Джордж Хэроу
Холодный вдох

Введение

Говорят, у каждого народа своя правда. Это ложь.Правда одна — Пустота ждёт.

Но у каждого народа есть своя ложь, за которую он цепляется, как утопающий — за соломинку.

Салахийцы с юга возвели свою ложь в ранг божественной геометрии. Их империя — не государство, а идея, высеченная в камне и пропитаная кровью легионов. Они верят, что их боги-Триумвиры даровали им миссию нести Порядок. Они не знают, что несут лишь обломки тюремной системы, которую сами боги покинули. Их золотые динарии — идеальная валюта для мира, который вот-вот перестанет существовать.

Драугры с севера сплели свою ложь из песен о славе и ярости предков. Их драккары бороздят моря не ради открытий, а ради следующей трапезы. Их конунги — не вожди, а самые удачливые разбойники. Их доблесть — способ не смотреть в глаза пустоте за краем фьорда. Они поют о подвигах, потому что боятся услышать, что за спиной шепчет прилив.

Аурены на равнинах верят в ложь Закона. Их короли правят по праву крови, их межевые камни священны, их клятвы — нерушимы. Они думают, что мир держится на словах. Но как заключить договор с ветром, который уносит не только листья, но и память о дереве? Их правда в том, что всё можно записать. Но чернила бледнеют, когда бумага начинает растворяться.

Веледы из срединных лесов выбрали самую мудрую ложь — ложь Забвения. Они делают вид, что их нет. Пока салахиец скрипит пером по свитку, а драугр точит топор, лесовик сажает репу. Его боги — не в заоблачных чертогах, а в треске печи и шелесте спелой ржи. Он не ведёт летописей, ибо знает: всё, что действительно важно, в летопись не внести.

И всё это — легионы и драккары, межевые камни и песни, громкие договоры и молчаливые леса — лишь рябь на поверхности.Лишь узор на ковре, который кто-то начал выдергивать из-под ног.Сначала незаметно.Потом — неотвратимо.

Потому что настоящая карта этого мира — не земля, не моря и не границы.Это немигающий взгляд Пустоты.Взгляд, от которого нет спасения ни в боге, ни в стали, ни в земле.Взгляд, перед которым все замирают.

И в этой абсолютной тишине происходит нечто новое.Не смерть.Рождение.Рождение новой эры. Нового мира. Новой реальности, где единственный закон — холод.

Вот щелчок замка.Или это сломался засов на невидимых запорах бытия?

И, как новорождённый, вступающий в незнакомый мир,всё человечество — от надушенных вельмож в златоглавых чертогах до последнего нищего в залитой дождём землянке —делают свой первый вдох.

Холодный вдох.

Пролог

Свинцовые воды фьорда.

Стена щитов — это не просто строй. Это живое существо из дуба, стали и ярости. Каждый щит, прошитый железом, в замке с соседним. Плечо к плечу, дыхание в такт. Перед стеной — частокол копий. За стеной — молодые, с топорами наготове. Среди них — Эйвинд.

Хравн, в первом ряду, чувствовал каждый удар вражеских секир о свой щит. Древесина гудела, отдавая в кость. Веледы не строили стен. Они накатывали из леса молчаливой, яростной лавиной, пытаясь разорвать строй ценой своих жизней.

— ДЕРЖИ! — прорывался сквозь грохот голос конунга.

Стена подалась на шаг назад, сжалась, но не сломалась. Хравн, не отрывая плеча от щита, рубил в проёмы. Его топор находил плоть — короткий, влажный хруст. Рёв, нечеловеческий вопль. Горячая кровь брызгала на лицо, смешиваясь с потом и дождём.

— Смена! — крикнул он через плечо, голос хриплый от напряжения.

Из-за спины молодой бонд рванулся вперёд, заняв место павшего. На мгновение Хравн встретился взглядом с Эйвиндом. Брат. Младший на три зимы. Его глаза горели тем же огнём, что и у всех — страхом, переплавленным в ярость. Хравн кивнул ему — коротко, по-боевому. *Держись.*

И в этот миг мир переломился.

Не громче шепота. Не ярче вспышки. Всё — грохот, крики, хлёсткий дождь — исчезло.

Не стихло. Именно исчезло.

Хравн замер с занесённым топором. Его мускулы онемели. Он не слышал, не видел, не чувствовал. Он существовал в абсолютном вакууме. И в этой тишине, родившейся не от отсутствия звука, а от его отрицания, он ощутил Взгляд.

Он шёл не сверху и не извне. Он исходил из самой сердцевины бытия. Немигающий, безразличный, холоднее льда в сердце фьорда. Это был взгляд на мир, который уже перестал быть нужным. Взгляд на черновик, который пора сдать в огонь.

Это длилось микросекунду.

Звуки мира обрушились обратно с оглушительной силой. И первым, что он услышал, был не боевой клич, а сдавленный, обрывающийся хрип.

Хравн рванул головой налево.

Щит Эйвинда был вырван из единого тела стены, и теперь на его месте зияла брешь, как выбитый зуб. Сам Эйвинд, выброшенный из строя мощью удара, стоял на коленях, судорожно вцепившись рукой в горло. Между пальцев хлестала алая струя. Прямо перед ним, уже отпрыгнув назад, метался велед-подросток, не старше его самого. В его руке, сжимавшей окровавленный нож для потрошения рыбы, читалась отчаянная решимость, а в широко раскрытых глазах — животный ужас. Он был тем клином, что вонзился в строй, и теперь его собственная удача пугала его больше вражеских копий.

Что-то в Хравне оборвалось. Не мысль. Не чувство. Что-то более глубокое, первобытное. Цепь, сдерживавшая зверя.

Он не закричал. Он зарычал. Низко, по-звериному.

Он забыл про стену. Забыл про строй. Он увидел только кровь брата и того, кто её пролил.

Его топор взмыл вверх, оставляя в морозном воздухе паутину дымных алых капель, и обрушился на голову веледа. Удар был с плеча, с яростью, не оставляющей шансов. Не человек — мясо.

Но этого было мало.

Ярость, холодная и слепая, выжгла всё внутри. Он рванулся вперёд, в гущу веледов. Его щит теперь был не защитой, а тараном, сносящим всё на своём пути. Топор свистел, описывая кровавые дуги. Он не парировал, не уворачивался. Он рубил. Рука, плечо, голова. Он мёл перед собой смерть, атакуемый ударами, которые не чувствовал.

— ХРАВН! НАЗАД! В СТРОЙ! — кто-то кричал ему.

Но строй больше не существовал. Существовал только он, топор и враги, которых нужно уничтожить. Всех. До последнего.

Он не видел, как веледы, дрогнув перед этой внезапной, безумной яростью, начали отступать. Не видел, как драугры, воспользовавшись моментом, перешли в контратаку.

Он рубил, пока перед ним не осталась только пустота. И мокрые, изуродованные тела.

Только тогда он остановился, тяжело дыша. Пар от его дыхания клубился в холодном воздухе. Он обернулся.

Эйвинд лежал на спине. Его глаза, синие, как летнее небо над фьордом, были открыты и смотрели в серое небо. Губы шевельнулись, пытаясь сделать вдох. Из них вырвался белый, густой пар. Последний выдох.

И этот пар не стал вдохом.

Он повис в промозглом воздухе на миг — неестественно долгий, не рассеивающийся клубок — и затем растворился без следа, будто его и не было.

Хравн упал на колени рядом с братом. Он не обнимал его. Он сжал окровавленную шерстяную рубаху на его груди, впиваясь пальцами в мокрую ткань. В горле стоял ком. Но рёва не было. Была тишина. Та самая тишина, что только что забрала брата.

Он поднял голову, и дождь хлёстко ударил ему в лицо. Победа? Какая победа? Они отстояли клочок грязи.

Но Хравн знал теперь другую правду. Единственную.

Что все их боги, их слава, их доблесть — лишь ложь, за которую они цепляются.

Что настоящая правда — это Пустота, что перечёркивает ненужное.

И что она уже здесь. Она только что смотрела на него. И забрала его брата не как воина, павшего в бою, а как небытие, не оставляющее следов.

Этот дождь был не просто дождём. Это была первая, едва слышная капля из того океана Холода, что ждал своего часа. А в его груди, где раньше билось сердце воина, теперь зияла та же пустота. И она требовала ответов.

Глава 1 Лисья нора

Дождь в Кабирите не обр

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.