Вячеслав Гот
Инстинкт хамелеона

Глава 1. Безупречное алиби

Дождь стучал по крыше «Акватики» не как непрошеный гость, а как часть дорогой симфонии – приглушённо, через систему шумоподачи и трёхслойные стёкла. В этом месте даже непогоду делали элементом роскоши. Майя Сомова, шагая по каштановому паркету холла, ловила себя на мысли, что её промокшее за пределами автоматических дверей пальто здесь выглядело так же неуместно, как пятно крови на шёлковом халате.

Тело нашли в хаммаме «Сапфир». Не в номере, не на парковке – именно в хаммаме, в святая святых этого храма безмятежности. Уже это было сообщением. Чьим – Майя пока не понимала.

– Следователь Сомова? – К ней практически бесшумно подкатился менеджер в костюме, с лицом, выточенным из вежливого ужаса. – Я Дмитрий, сопровожу вас. Пожалуйста, сюда.

Он повёл её по коридору, где воздух пах лимоном и имбирём, а на стенах висели абстракции в тон природным камням. Ни криков, ни суеты. Убийство здесь было таким же дурным тоном, как и звонок на весь холл. Его изолировали, загерметизировали, как биологическую угрозу.

Дверь в хаммам была приоткрыта. Оттуда валил тёплый, тяжёлый пар, смешанный с химическим запахом – её коллеги уже работали.

– Жертва – Елена Ветрова, тридцать четыре года, – тихо доложил оперативник Коляшин, встретив её у входа. Лицо его было бледным, но не от вида тела – от бессилия. – Зарегистрировалась на два дня. Приехала одна. Нашли её в семь утра сотрудником, проверяющим температуру в помещениях.

Майя надела бахилы и шагнула внутрь.

Помещение было облицовано тёмно-синей мозаикой, подсвеченной изнутри так, что казалось, будто находишься на донебесной глубине. В центре, на мраморной платформе, лежало тело. Женщина. На ней был белый банный халат, распахнутый. Поза неестественно спокойна, руки сложены на груди. Если не смотреть на синеватый оттенок кожи и закатившиеся белки, можно было подумать, что она спит.

– Удушение? – спросила Майя, приседая рядом. Следов борьбы не было. Ни царапин, ни сломанных ногтей. Только тонкая, едва заметная полоска синяка на шее, больше похожая на след от тонкой верёвки или провода.

– Скорее, да. Точнее скажут. Но вот что странно, – Коляшин кашлянул. – Время смерти ориентировочно – между десятью вечера и полуночью. Система доступа по отпечатку пальца. С одиннадцати вечера до пяти утра хаммам «Сапфир» был забронирован для приватного использования. Бронь на имя… Артема Волкова.

Имя прозвучало в парной тишине как щелчок замка.

– Волков? Психолог? Тот, что по телевизору? – Майя подняла взгляд. Она видела его пару раз – молодой, харизматичный, специализировался на «кризисе смыслов у успешных людей». Говорил мягко, убедительно, с такой эмпатией в голосе, что даже у неё, закоренелого скептика, возникало мимолётное желание ему довериться.

– Он самый. Проживает здесь, в люксовом номере. Проводит трёхдневный ретрит «Тишина внутри» для двадцати участников. Бронь хаммама была частью пакета – сеанс медитации для него одного.

– И где он был в эти часы?

Коляшин сделал паузу, и Майя уже знала, что услышит дальше. По его лицу было видно – он сам не верит.

– Вот в этом вся и загвоздка. В десять вечера он начал прямой двухчасовой эфир на своём YouTube-канале. Из своего номера. На связи было больше тысячи человек. Он отвечал на вопросы в чате, демонстрировал техники дыхания. Эфир закончился в полночь. Запись есть. Его лицо в кадре всё время.

Железное алиби. Не просто «был в баре» или «спал», а на виду у тысячи свидетелей. Слишком идеально. Слишком… сценично.

– Осмотр номера? – спросила Майя, вставая. Глаза её уже выискивали детали, нестыковки. Хамам был идеален, стерилен. На мокрой мозаике у тела – ни одного отпечатка, кроме следов ботинок первой бригады. Пол вымыт.

– Идём, – кивнул Коляшин.

Номер Артема Волкова был не просто люксом. Это была двухуровневая квартира с панорамным видом на ночной, подёрнутый дождём лес. Всё было в оттенках сланцево-серого и древесного. Ничего лишнего. На огромном столе – открытый макбук, микрофон, кольцевая лампа, выключенная. Рядом лежала стопка книг по нейропсихологии и восточной философии. Порядок.

Сам Волков ждал их в гостиной, сидя в глубоком кресле у окна. Он был в простых тёмных штанах и сером джемпере, босиком. В его позе не было ни напряжения, ни раздражения, только сосредоточенная внимательность. Когда Майя вошла, он поднял на неё глаза – тёмные, очень живые.

– Следователь Сомова, – представилась она, показывая удостоверение. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Конечно, – его голос был таким же, как в эфире: тёплым, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. Он жестом пригласил её сесть в кресло напротив. – Ужасное происшествие. Я до сих пор не могу прийти в себя. Елена… она была участницей моего ретрита. Очень светлый, чуткий человек.

– Вы знали её лично? – Майя достала блокнот. Камеру включать не стала. Пока.

– Нет, не скажу, что знал. Мы обменивались парой фраз после групповой сессии. Она говорила, что ищет покоя. Что шум города не даёт ей слышать себя. – Он посмотрел в окно, его лицо отразилось в тёмном стекле – черты слегка расплылись, стали призрачными. – Ирония судьбы, не правда ли? Находит тишину в таком месте…

– Вы забронировали хаммам «Сапфир» с одиннадцати вечера до пяти утра. Зачем, если у вас был эфир?

Волков мягко улыбнулся, как взрослый, объясняющий ребёнку очевидное.

– После живого общения с людьми, даже онлайн, я всегда очень истощён. Эмпатия – это мышечное усилие. Мне нужна была полная тишина и тепло, чтобы восстановиться. Я планировал пойти туда сразу после эфира, около половины первого. Но, как выяснилось, заснул прямо здесь, в кресле. Проснулся уже от стука ваших коллег.

Он говорил спокойно, логично. Каждое слово ложилось ровно, как кирпичик в стену его невиновности.

– Можете подтвердить, что не выходили из номера с десяти вечера до утра?

– Камера в коридоре, я полагаю, это подтвердит. И, как вам наверняка уже сказали, тысяча человек в интернете. – Он слегка наклонил голову. – Вы думаете, я мог бы быть в двух местах одновременно, Майя? Можно я буду так вас называть? «Следователь Сомова» звучит так… отстранённо.

Он переходил на личное. Мастерски. Не нагло, а как будто предлагая союз, понимание. Майя почувствовала лёгкий щелчок внутри – профессиональная настороженность.

– Пока что – нет. Вы не пользовались хаммамом, но ваша бронь заблокировала доступ для других. Кто, кроме вас, знал код от двери?

– Никто. Его генерирует система и присылает в мессенджер. Уборщицы заходят днём по своим картам доступа.

– А Елена Ветрова могла его узнать? Угадать?

– Нет. Это случайный шестизначный цифробуквенный набор. – Он вздохнул, провёл рукой по волосам. Усталый жест, очень человечный. – Вы ищете логику там, где её, возможно, нет. Может, это был несчастный случай? Или… она пустила кого-то вслед за собой? Сердце сломленная женщина, в дорогом отеле… Мотивы могут быть банальными.

Он подсказывал ей направление. Аккуратно, ненавязчиво отводил подозрения от себя, да ещё и делал вид, что помогает следствию. Слишком умно. Слишком гладко.

– Мы проверим все варианты, – сухо сказала Майя, закрывая блокнот. – Вам придётся оставаться в отеле. Возможно, потребуется повторная беседа.

– Я никуда не собираюсь, – он поднялся с кресла. Ростом он был чуть выше её, но не давил. Его присутствие было не физическим, а каким-то атмосферным, как запах дождя в комнате. – И, Майя? – Он снова перешёл на «ты», но так естественно, будто они старые знакомые. – Будьте осторожны. Иногда, погружаясь в чужую тьму, можно принять её за свою. Ваша работа… она требует невероятных душевных затрат. Выглядите вы уставшей.

Это был не комплимент и не заигрывание. Это была констатация, обёрнутая в сочувствие. И от этого стало ещё неприятнее. Он смотрел на неё не как на следователя, а как на пациента. Видел её.

– Моё душевное состояние не входит в рамки этого расследования, господин Волков. Спокойной ночи. Хотя какая уж тут ночь, – она кивнула и вышла в коридор, чувствуя его взгляд у себя в спине.

Коляшин ждал её у лифта.

– Ну что? Как он?

– Как телеведущий на аудиенции у королевы, – буркнула Майя, нажимая кнопку. – Слишком хорош, чтобы быть правдой. Проверь всё: камеры в коридорах, логи доступа к хаммаму, нет ли какого-нибудь технического глюка, дублирования карт. И разберись с этим эфиром. Всю запись, до кадра. Мог ли он её заранее записать и симулировать живое общение?

– Ты думаешь, он мог это провернуть?

Лифт поехал вниз. В зеркальной стенке Майя увидела своё отражение – осунувшееся лицо, тени под глазами. «Выглядите вы уставшей».

– Не знаю, Коляшин. Но если он и правда не выходил из номера…, то либо у нас гениальный убийца с фантастическим алиби, либо мы что-то упускаем. Что-то очень важное.

В холле её догнал менеджер Дмитрий.

– Следователь Сомова, ещё один момент… Это, наверное, ерунда…

– Говорите.

– Вчера вечером, около девяти, я видел господина Волкова у винного погреба. Он разговаривал с кем-то по телефону. И… я слышал, как он сказал: «Всё будет чисто. Как всегда». Мне показалось, он говорил о вине. Но сейчас… Может, это имеет значение?

Майя остановилась и посмотрела на него.

– Почему «как всегда»?

Дмитрий пожал плечами, смущённый.

– Не знаю. Просто фраза. Он часто здесь бывает, проводит ретриты. Все его обожают. Он всегда такой… безупречный.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и глянцевое, как капля ртути.

Безупречный.

Майя вышла на улицу. Дождь уже стих, оставив после себя влажную, пронизывающую сырость. Она закурила, глядя на освещённые окна «Акватики». В одном из них, на верхнем этаже, угадывался силуэт человека у стекла. Стоял и смотрел в темноту. Или наблюдал за ней.

Она бросила окурок в лужу, где он погас с коротким шипением. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как зубная боль: самое страшное в хамелеоне – не его умение сливаться с окружением. А то, что ты никогда не знаешь, какой его цвет настоящий. И есть ли у него вообще свой цвет.

Расследование только началось, а она уже чувствовала, как почва уходит из-под ног. Потому что ловить того, кто не оставляет следов, – всё равно что пытаться удержать воду в решете. А ловить того, кого все считают святым… это уже игра на территории, где правила пишет он.

Она села в машину, но не завела мотор. Просто сидела, глядя в темноту. Где-то там, в идеальной тишине своего номера, сидел человек с безупречным алиби. И, возможно, улыбался.

Глава 2. Узор на стекле

Утро ворвалось в кабинет Майи Сомовой не солнечным лучом, а унылым серым светом, заливавшим разложенные по столу фотографии. Снимки с места происшествия лежали перед ней в строгом порядке: общий план хаммама, тело крупнее, снимки шеи, кистей рук, ног. Стерильная, почти медитативная картина насилия.

Коляшин, стоя у окна с бумажным стаканчиком кофе, устало потирал переносицу.

– Предварительное заключение: смерть от механической асфиксии. Что-то вроде тонкого троса или гибкой струны. Никаких следов под ногтями, никаких защитных повреждений. Как будто она даже не поняла, что происходит. Или не сопротивлялась.

– Не сопротивлялась, – повторила Майя, не отрывая взгляда от снимка синеватого лица Елены Ветровой. Пустые глаза, приоткрытый рот. Ни ужаса, ни даже удивления. Какое-то пустое изумление. – Значит, либо её оглушили, либо она знала убийцу и доверяла ему настолько, что подпустила вплотную.

– Или он был профессионалом. Молниеносный захват сзади. Но тогда хоть какой-то след на спине, на халате… а нет. Мягкая ткань, и ничего.

Майя отложила фотографии и потянулась к стопке распечаток – расшифровка логинов доступа в хаммам за последние три дня. Единственное имя после одиннадцати вечера – Артем Волков. Код был использован ровно в 23:02 – за минуту до начала его эфира.

– Он активировал код дистанционно? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– Нет. Датчик сработал на физический ввод цифр на панели у двери. Значит, он или кто-то другой был там в 23:02.

– И ушёл, не пользуясь помещением? Или… остался.

– И провёл там больше часа, убил Ветрову, вышел, не попав в поле зрения камер, и успел к началу эфира в 22:00? – Коляшин фыркнул. – Не сходится. Разве что у него есть двойник. Или он научился телепортироваться.

Майя закрыла глаза, пытаясь представить. Тёмный хаммам, подсвеченный синим. Тишина, нарушаемая только журчанием воды. Женщина приходит сюда одна… или её кто-то ждёт? Она раздевается, надевает халат, расслабляется. И тут из пара появляется он. Нет, не так. Он уже здесь. Он часть этой тишины. Подходит сзади, тонкая струна в руках…

Она встряхнула головой, гоня прочь образ. Нужны факты. А факты упрямо твердили: Волков не мог этого сделать. Запись эфира уже просмотрели технари. Никаких монтажных склеек, никаких признаков записи. Он реально отвечал на вопросы из чата, которые невозможно было предугадать. Он шутил, поправлял волосы, пил воду из своей фирменной стеклянной бутылки. И всё это время – с 22:00 до 00:00 – его лицо было в кадре. На фоне книжной полки его номера в «Акватике». Полка была узнаваема, на ней стояла странная статуэтка – японский нэцкэ в виде обезьяны, закрывающей глаза.

– Камеры в коридоре? – спросила Майя, уже зная, что услышит.

– Чистые. Волков вошёл в номер в 21:45 с сумкой (вероятно, с оборудованием для эфира) и не выходил до самого утра, когда мы к нему постучали. Никаких технических люков, потайных ходов в номере нет. Стены – монолит.

Тупик. Классический детективный тупик. Убийца-призрак.

– Покажи мне ещё раз фото интерьера хаммама, – сказала Майя. – Все. Даже те, что делали для обстановки.

Коляшин протянул ей планшет. Она начала листать. Синяя мозаика, мрамор, пар, конденсат на стенах… Она увеличила снимок дальней стены, противоположной двери. Там было большое, во всю стену, зеркало, слегка подёрнутое испариной. Обычная деталь для бани. На зеркале – разводы, случайные узоры, которые оставляет конденсат.

И тут её взгляд зацепился за что-то. В правом нижнем углу зеркала, почти у самой рамы. Не просто развод. Чёткий, почти геометрический отпечаток. Она увеличила ещё сильнее, пока пиксели не поплыли.

– Что это? – прошептала она.

Коляшин наклонился.

– Конденсат. Рукой, наверное, кто-то облокотился.

– Нет. Смотри. Это не ладонь.

Отпечаток был двойным, симметричным. Два мягких, плавных полуовала, разделённой в центре едва заметной вертикальной линией. И над ними – ещё одна, более размытая дуга.

– Это губы, – вдруг осенило Майю. – Кто-то прислонился к зеркалу губами. Смотри – верхняя губа, вот ямочка под носом, нижняя губа… И эта дуга сверху – может, кончик носа?

Коляшин присвистнул.

– Может быть. Но это могло появиться в любое время. Уборщицы протирают зеркала, но не насухо. Потом помещение наполняется паром, и старые отпечатки проявляются, как невидимые чернила.

– А ты не находишь, что это слишком… ровно? – Майя провела пальцем по экрану. – Это не размазанный след. Это аккуратный отпечаток. Как будто кто-то намеренно приложился к зеркалу. И посмотри на его положение. Он не на уровне лица стоящего человека. Он ниже. Значит…

– Значит, человек сидел на полу. Или наклонился. И смотрел в зеркало. Но что он мог там видеть? Своё отражение?

Майя медленно подняла глаза на Коляшина.

– Он видел отражение комнаты. И тела, которое лежало на платформе как раз в зоне видимости этого зеркала. Кто-то сидел здесь, на полу, смотрел в зеркало на труп. И приложился губами к стеклу.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом системного блока.

– Это бред, – наконец выдавил Коляшин. – Садистский бред.

– Или послание, – возразила Майя. Она уже чувствовала холодок вдоль позвоночника. Этот отпечаток не был следствием борьбы или неосторожности. Он был намеренным. Ритуальным. Как поцелуй через стекло. Прощальный? Торжествующий? – Криминалисты на месте это заметили?

– Не сказали. Но они фокусировались на теле и непосредственной области вокруг. Зеркало в трёх метрах.

– Нам нужно туда. Сейчас.

Дорога до «Акватики» заняла сорок минут. По пути Майя молчала, глядя на проплывающие за окном серые дачи. В голове крутилась одна мысль: «Всё будет чисто. Как всегда». Чисто. Без следов. А этот отпечаток… он был не следом. Он был подписью. Художник, оставляющий автограф на готовой работе.

Хаммам «Сапфир» был уже открыт, его не стали опечатывать насовсем – отель давил. Но охрану у двери оставили. Внутри было прохладно и пусто. Воду отключили, пар не шёл. Мозаика тускло блестела в свете фонариков. Призрачная, стерильная тишина.

Майя прошла прямо к зеркалу. Теперь, без пара, оно было идеально чистым. Следов не было видно.

– Конденсат сошёл, – констатировал Коляшин. – Отпечаток исчез.

– Но его можно восстановить, – сказала Майя. – Если обработать поверхность парами цианоакрилата. Любой потожировой след проявится.

Она вызвала эксперта-криминалиста, который, кряхтя, разложил свой чемоданчик. Процедура заняла время. В маленьком помещении запахло суперклеем. Майя стояла в стороне, наблюдая, как на зеркале постепенно, как призраки из ничего, начали проявляться узоры – случайные отпечатки пальцев, размазанные полосы от протирки… И вот, в правом нижнем углу, чётко и ясно, проступил тот самый отпечаток.

Эксперт присвистнул.

– Да, это губы. И часть носа. Хорошо сохранились. Видите – даже мелкие морщинки, характерный рельеф. Это не случайность.

– Можно снять на плёнку? «Сделать слепок?» —спросила Майя, сердце её учащённо забилось.

– Можно. Но для идентификации… губы – не отпечатки пальцев. Хотя индивидуальные особенности есть. Но базы данных такой нет.

– Мне не нужна идентификация, – тихо сказала Майя. – Мне нужно понять форму. Улыбался он или нет?

Они все втроём наклонились над зеркалом. Отпечаток был странно спокойным. Верхняя губа была ровной, почти горизонтальной. Нижняя – чуть полнее, но тоже без напряжения.

– Уголки губ не приподняты, – заметил эксперт. – Скорее, нейтральное выражение. Но есть одна деталь… Видите, как нижняя губа чуть оттопырена в центре? Как будто человек слегка выпятил её, дул на стекло или… целовал его. Но без сильного давления.

Майя представила это снова. Человек сидит на холодном мраморном полу, в парной тишине, рядом – охладевающее тело. Он смотрит в зеркало, наблюдает за отражением своей работы. И подносит губы к стеклу. Не в порыве страсти, а с холодным, расчётливым любопытством. Или с удовлетворением. «Смотрите», —словно говорил этот след. Я был здесь. Я видел это. И мне понравилось.

– Снимите всё, что можно, – приказала Майя. – И проверьте всю поверхность зеркала. Может, есть ещё что-то.

Пока эксперт работал, она обошла хаммам, стараясь увидеть то, что не увидела в первый раз. Убийство здесь было актом глубокого интимного насилия, но без признаков обычной ярости. Это был холодный, методичный акт. Как хирургическая операция. Или художественное высказывание.

Её телефон вибрировал. Незнакомый номер.

– Сомова, – ответила она, отойдя в угол.

– Майя. Это Артем Волков. – Голос был таким же тёплым, каким она его запомнила, но с лёгкой ноткой озабоченности. – Я не хотел вас беспокоить, но… мне стало не по себе от нашей вчерашней беседы.

– В каком смысле? – Майя насторожилась.

– В том, что я, возможно, показался вам чересчур отстранённым. Эта трагедия… она меня потрясла. Но я привык справляться с чужими эмоциями, пропуская их через профессиональный фильтр. Иногда это выглядит как равнодушие. Я хотел извиниться, если произвёл такое впечатление.

Он читал её. Читал на расстоянии. Как будто знал, что она только что разглядывала след поцелуя на зеркале и думала о его холодности.

– Впечатления – не доказательства, господин Волков. Меня интересуют факты. Кстати, вопрос: вы вчера, активируя код в 23:02, заходили в хаммам?

Короткая пауза. Настолько короткая, что можно было принять за помехи в связи.

– Нет. Я сгенерировал код и… признаюсь, я хотел зайти, чтобы проверить обстановку перед медитацией. Подошёл к двери, ввёл цифры. Но потом вспомнил, что забыл в номере специальное полотенце. И решил, что вернусь позже. Так и не зашёл. Это было глупо с моей стороны, я создал ненужную запись в логе.

Объяснение было гладким, как зеркало после полировки. Слишком удобным.

– И вы никого не видели у хаммама в тот момент?

– Ни души. Было очень тихо. Вы же понимаете, в такое время гости либо в номерах, либо на процедурах, которые заканчиваются к десяти.

– Поняла. Спасибо. У меня работа, – она собиралась положить трубку.

– Майя, – он произнёс её имя так, словно осторожно брал хрупкую вещь. – Будьте осторожнее с тенями. Иногда, пытаясь разглядеть в них чудовище, можно не заметить, как сам становишься его частью.

Он положил трубку. Майя медленно опустила телефон, чувствуя, как неприятный холодок пополз по коже. Это была не забота. Это был намёк. Или предупреждение.

– Сомова! Иди сюда! – позвал её Коляшин у зеркала. Голос его был взволнованным.

Она подошла. Эксперт указывал фонариком на участок зеркала выше отпечатка губ.

– Смотри. Мы обработали ещё раз, с другим углом освещения.

Майя присмотрелась. Рядом с отпечатком, чуть левее и выше, проступил ещё один контур. Смутный, размытый. Как будто кто-то провёл по запотевшему стеклу кончиком пальца. Но не просто так. Это были линии. Буквы.

Они наклонились, пытаясь разобрать.

– Это… цифры? – предположил Коляшин.

– Нет, буквы. «Славянские», —прошептал эксперт. – Вроде бы… «Ѣ».

Майя моргнула. Буква, вышедшая из употребления. Ять.

– А рядом? Ещё?

– Ещё одна. «Ѧ». Юс малый.

Они молча смотрели на призрачные, почти мистические символы, проступившие на стекле, как письмо из прошлого.

– Что это значит? – спросил Коляшин, ошеломлённый.

Майя не знала. Но она чувствовала всем нутром, что это – ключ. Ключ не к тому, как совершено убийство, а к тому, почему. К внутреннему миру того, кто сидел здесь на полу, целовал зеркало и выводил на нём древние, забытые буквы.

Это был не просто убийца. Это был человек с посланием. С историей. С какой-то страшной, тщательно скрываемой эрудицией.

И самое пугающее было в том, что эти буквы, этот «поцелуй» – они не были предназначены для следствия. Их не должны были найти. Они были для него самого. Ритуал. Церемония завершения.

«Всё будет чисто. Как всегда».

Но чистота эта была обманчива. Под ней скрывался узор. Сложный, изощрённый и очень, очень опасный узор.

– Консервируйте это, – тихо приказала Майя. – И никому ни слова. Абсолютно никому.

Она вышла из хаммама, чувствуя, что игровое поле только что радикально изменилось. Они больше не искали убийцу. Они пытались прочесть книгу, написанную невидимыми чернилами на стенах морга. И первый символ в этой книге был улыбкой, отлитой в холодном стекле. Улыбкой хамелеона, который уже начал менять окраску, подстраиваясь под новый фон – фон расследования, в которое он, казалось, был втянут против своей воли.

Но Майя всё больше убеждалась: он был здесь не против своей воли. Он был здесь, потому что это была его сцена. А они все – лишь зрители в первом ряду.

Глава 3. Игра в цвета

Решение встретиться с Волковым на его территории было тактическим, но Майя тут же начала его проклинать. Его кабинет находился не в стеклянной высотке, а в старом, реконструированном особнячке в тихом переулке. Это место дышало не деньгами, а вкусом. Сдержанная вывеска, просто «Артем Волков. Психотерапия. Консультирование». Никаких кричащих «Доктор» или «Профессор». Самоуверенная скромность.

Майя нажала кнопку домофона, и дверь бесшумно отъехала в сторону. Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то едва уловимым – сандалом, может быть, или сушёной лавандой. Приёмная была пуста. Ни секретаря, ни навязчивой музыки. Только мягкий свет от торшера и глубокая, давящая тишина.

– Майя, я рад. Проходите, пожалуйста.

Он появился в дверях своего кабинета так же бесшумно, как открылась входная дверь. Сегодня на нём был не джемпер, а светло-серая рубашка с открытым воротом и тёмные брюки. Одежда, стирающая социальные сигналы: не строгий костюм врача, но и не расслабленный домашний вид. Золотая середина. Нейтральная территория.

– Спасибо, что нашли время, – сухо сказала Майя, проходя мимо него в кабинет.

Комната была просторной, но не пустой. Книги от пола до потолка, не только по психологии, но и по философии, искусству, даже астрономии. Большой дубовый стол, на котором царил образцовый порядок: ноутбук, блокнот, пара ручек. И два кресла у низкого столика у окна – не напротив друг друга, как в классической терапевтической схеме, а под углом, чтобы сидящие могли смотреть в одном направлении. Техника «мы с тобой против проблемы».

– Присаживайтесь, где вам удобно, – сказал Волков, жестом указывая на оба кресла. Он не сел первым, давая ей выбор. Маленькая уступка контроля, чтобы завоевать доверие.

Майя выбрала кресло, из которого лучше был виден выход. Он заметил этот взгляд и едва заметно улыбнулся уголком губ – не насмешка, а понимание. Да, я знаю, ты настороже. Это разумно. Он сел в соседнее кресло, откинувшись спокойно, но не развалившись.

– Прежде всего, хочу выразить искренние соболезнования вашей работе, – начал он, складывая руки на коленях. – Расследование убийства – это колоссальная психологическая нагрузка. Особенно такого… безупречного, если можно так выразиться.

Он произнёс последнее слово без иронии, как констатацию факта. Но Майя поймала его. Он использовал её же мысли.

– Вы считаете это убийство безупречным? – спросила она, доставая диктофон. – Можно?

– Конечно. Я – за прозрачность. – Он кивнул на диктофон. – И да, с технической точки зрения – да. Ни свидетелей, ни очевидных мотивов, у главного подозреваемого алиби, высеченное из цифрового камня. Это пугает. Это выходит за рамки обычной криминальной страсти. Здесь чувствуется… интеллект.

Он говорил с ней как коллега. Не как подозреваемый со следователем, а как два аналитика, разбирающие сложный случай. Он сразу создал альянс. Мы с тобой против этой загадки.

– Интеллект предполагает цель, – парировала Майя, включая диктофон. – Какую цель, на ваш взгляд, мог преследовать убийца?

Волков задумался, его взгляд ушёл куда-то в пространство за окном, где качались голые ветви клёна.

– Цель может быть не внешней, а внутренней. Не «получить что-то», а «почувствовать что-то». Доказать себе свою исключительность. Свою способность обойти систему. Для некоторых умов самый сильный наркотик – это ощущение собственного превосходства. И безнаказанности.

Он говорил о преступнике в третьем лице. Уверенно, отстранённо. Но в его словах была та самая «внутренняя» логика, которая так беспокоила Майю.

– Вы как психолог могли бы составить портрет такого человека?

Он повернул к ней голову, и его глаза стали чуть острее, профессиональнее. Оттенок сменился. Из эмпатичного собеседника он превращался в строгого аналитика.

– Сложно без данных. Но гипотетически… Это человек с высоким IQ, вероятно, прекрасный имитатор. Он умеет читать людей и подстраиваться под их ожидания. Возможно, у него есть профессия, где этот навык ценится – актёр, адвокат, психолог. – Он сделал паузу, давая ей впитать. – Он не социопат в классическом понимании. Социопат не нуждается в таком изяществе. Ему нужен контроль, да, но также и… признание. Даже если признаёт его только он сам.

– Признание чего?

– Своей уникальности. Того, что он выше правил. Что он – художник, а мир – его холст. Убийство для него – не акт насилия, а высказывание. Шедевр.

В кабинете стало тихо. Майя чувствовала, как её собственные формулировки, её ночные догадки, облекаются в его спокойные, умные слова и возвращаются к ней, выглядя ещё более убедительными.

– А эмоции? Гнев, месть, страх?

– Скорее, их полное отсутствие в момент действия. Холодная, чистая практичность. Но после… после может наступать фаза своеобразной эйфории. Ритуала. Закрепления успеха.

Ритуал. Отпечаток на зеркале. Буквы. Майя едва не дрогнула, но удержала лицо каменной маской.

– Вы говорите так, будто знаете такого человека.

Волков улыбнулся – печально, устало.

– Я знаю человеческую психику. И её тёмные стороны. В своей практике я сталкивался с людьми, обладающими подобными… наклонностями. Они редко становятся убийцами. Чаще – манипуляторами, токсичными партнёрами, гуру сект. Но потенциал схож.

Он снова сменил регистр. Теперь он был не просто аналитиком, а опытным практиком, уставшим воином на поле битвы с человеческим безумием. Он позволил ей заглянуть за кулисы своей профессии, показал свою уязвимость – усталость от постоянного столкновения с тьмой.

– Это должно тяжело даваться, – сказала Майя, меняя тактику. Если он играет в откровенность, она сделает вид, что клюнула. – Видеть всё это.

Он вздохнул, и это был не наигранный, а самый что ни на есть настоящий, глубокий вздох.

– Иногда кажется, что я коллекционирую чужие демонов. И по ночам они шепчутся в моей голове. – Он посмотрел на неё прямо. – Вы, наверное, понимаете. У вас, наверное, бывает то же самое. Тени жертв. Взгляды с фотографий.

Он попал в точку. Мёртвые глаза Елены Ветровой преследовали её последние ночи. Он угадал. Или прочитал по едва заметным теням под её глазами, по манере слишком крепко сжимать ручку.

– Бывает, – коротко признала она, не желая углубляться.

– Поэтому мы и сгораем на работе, – мягко сказал он. – Потому что берём на себя боль, которая нам не принадлежит. Вы выглядите истощённой, Майя. Простите за прямоту.

Это было уже второе замечание о её состоянии. Не как комплимент, не как жалость, а как диагноз коллеги. Это раздражало. И… трогало. Потому что это была правда.

– Давайте вернёмся к делу, – отрезала она. – Елена Ветрова была участницей вашего ретрита. Что вы можете сказать о ней? О её состоянии?

Волков на мгновение задумался, его лицо стало сосредоточенным.

– Тревожная. Умная. Ищущая. Она пришла на ретрит с запросом на «тишину», но сама была полна внутреннего шума. Очень контролирующая себя женщина. Даже в расслабленном состоянии её плечи были чуть подняты, как будто в ожидании удара.

– У неё были конфликты с кем-то? Может, она что-то знала? О ком-то?

– Нечто компрометирующее? – Он покачал головой. – На групповых сессиях она говорила мало. Скорее, наблюдала. Если бы у неё был такой секрет, она бы не стала его афишировать. Но… – он сделал паузу, будто колеблясь, стоит ли говорить. – На одной из сессий, когда мы говорили о доверии, она сказала странную фразу. «Самые опасные люди – это те, кто носит твоё лицо». Все подумали, что это метафора про внутренних критиков. Но сейчас…

Он позволил фразе повиснуть в воздухе. «Носит твоё лицо». Майя вспомнила хамелеона. Имитатора.

– Вы думаете, она могла кого-то подозревать? Видела чьё-то истинное лицо под маской?

– Возможно. Но если и так, то она никому об этом не сказала. Во всяком случае, мне.

Майя почувствовала лёгкое головокружение. Он вплетал в разговор её собственные метафоры, делая их общими. Он был не просто подозреваемым – он был зеркалом, которое отражало её самые глубокие страхи и подозрения, придавая им форму и вес.

– Артем, – впервые назвала она его по имени, чтобы посмотреть на реакцию. Он не дрогнул, только его взгляд стал чуть внимательнее, теплее. – Откровенно. Вы верите, что убийца мог быть среди участников ретрита? Или… кто-то из персонала?

Он откинулся в кресле, и его поза стала ещё более открытой, уязвимой.

– Майя, я хочу помочь. И я буду говорить то, что думаю, даже если это неприятно. Да, мог. Любой из них. И любой из нас способен на ужасные вещи при определённых условиях. Я как психолог в это верю. Но чтобы спланировать такое… Это требует не условий, а природы. И такой человек в моём близком окружении… – он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была искренняя усталость, даже отвращение. – Это заставляет меня сомневаться в собственном профессионализме. В своей способности видеть людей.

Он ударил по её слабому месту – по профессиональной гордости. И тут же показал, что разделяет её боль. Мы оба терпим неудачу. Мы оба не видим чего-то важного.

Майя ловила себя на мысли, что ей нравится с ним говорить. Он был умным, проницательным, и в его словах не было ни капли снисхождения или мужского покровительства. Он видел в ней равную. Более того – он нуждался в её взгляде, её оценке. Он делал её соучастником своего собственного расследования.

И это было опасно. Её мозг, натренированный годами, кричал: «Манипуляция! Он ведёт тебя!» Но её усталая, измученная душа цеплялась за это чувство понимания, за эту иллюзию союза.

– Убийца оставил на месте преступления… некий след, – осторожно начала Майя, наблюдая за его лицом. – Не материальный, а скорее, символический. Как будто подпись.

Лицо Волкова выразило живой, неподдельный интерес. Не тревогу, а чистый, почти академический интерес.

– Серьёзно? Что именно?

Она не сказала про губы и древние буквы. Сказала обобщённо.

– Нечто, указывающее на ритуальность. На то, что это было для него важно не как акт, а как… процесс.

Волков медленно кивнул, его глаза загорелись.

– Это подтверждает гипотезу о художнике. Он подписывает свою работу. Не для публики, а для себя. Чтобы отделить её от обыденности, возвести в ранг искусства. Это его способ присвоить себе контроль над хаосом смерти. Очень архаично, очень… глубоко лично.

Он говорил с таким увлечением, что на секунду Майя забыла, что он может описывать самого себя. Или он был настолько гениальным актёром, что мог разделять себя на аналитика и субъекта анализа?

– Вы могли бы помочь? – спросила она, уже почти зная ответ. – Проанализировать символ? Дать возможные трактовки?

Он помолчал, глядя на свои сложенные руки.

– Это будет нарушением всех возможных этических норм моей профессии, – сказал он тихо. – Но учитывая, что речь идёт о поимке маньяка… Да. Я помогу. При одном условии.

– Каком?

– Вы будете держать меня в курсе. Не как подозреваемого, а как консультанта. И… вы будете осторожны. Если этот человек так умён, как мы думаем, он уже знает, что вы ищете эти символы. Он может захотеть… продолжить диалог.

Холодок пробежал по спине. Продолжить диалог. Через новое убийство? Через новую «подпись»?

– Вы думаете, он не остановится?

Волков посмотрел на неё, и в его тёмных глазах отразилось что-то древнее и очень печальное.

– Художник, нашедший свою музу, редко бросает её после одного эскиза, Майя.

Он проводил её до двери. В прихожей он вдруг остановился.

– Кстати, у вас упала вот это, – он наклонился и поднял с пола перо от её ручки, которое она не заметила. Его пальцы слегка коснулись её ладони, когда он передавал его. Прикосновение было тёплым, быстрым, ничего не значащим. Но Майя почувствовала внезапный, иррациональный трепет.

– Спасибо.

– Всего доброго, Майя. И помните про тени, – он улыбнулся своей мягкой, понимающей улыбкой. – Иногда лучший способ их разглядеть – не смотреть прямо, а увидеть боковым зрением.

Она вышла на холодный воздух, и он показался ей спасением. Она сделала несколько шагов по переулку, потом обернулась. Он стоял в освещённом окне своего кабинета на втором этаже, наблюдая за ней. Не скрываясь. Просто стоял. И махнул ей рукой на прощание.

Майя быстро отвернулась и зашагала к своей машине. Её руки дрожали. Она села за руль, закрыла глаза и глухо выругалась.

Он был идеален. Идеальный подозреваемый, потому что ни одно подозрение не прилипало к нему. Идеальный консультант, потому что он читал её мысли. Идеальный… почти что союзник.

Он играл в цвета. Сначала был нейтральным серым – профессионалом. Потом стал тёмно-синим – усталым знатоком тьмы. Затем примерил цвет понимания, сочувствия. И каждый оттенок ложился на неё, как идеально подобранный грим, маскирующий её собственную настороженность.

Хамелеон.

И самое страшное было не в том, что он менял окраску. А в том, что она, Майя Сомова, следователь с десятилетним стажем, хотела верить в тот цвет, который он показывал прямо сейчас. Хотела видеть в нём умного, уставшего, красивого мужчину, который понимает её бремя лучше, чем кто-либо.

Её телефон завибрировал. Сообщение от Коляшина.

«Майя, срочно вернись. Нашли кое-что в биографии Ветровой. Она пять лет назад проходила курс терапии. Угадай у кого».

Майя медленно опустила телефон на пассажирское сиденье. Она даже не нуждалась в ответе. Она уже знала его. Знать его – значило чувствовать, как земля окончательно уходит из-под ног, оставляя только тонкий, хрупкий лёд иллюзии, под которым плавала улыбка, отлитая в холодном стекле.

Он не просто знал жертву.

Он её лечил.

И теперь лечил – или заражал – следователя, который её расследовал.

Игра в цвета только начиналась. И её фигуры расставлял он.

Глава 4. Первая линька

Пыль танцевала в луче света, пробивавшегося сквозь щель в потёртых шторах. Комната была маленькой, заставленной книжными полками до самого потолка. Запах старости, пыльной бумаги и сладковатый, неприятный аромат перезрелого яблока, забытого на подоконнике.

Мальчик сидел на полу, поджав под себя ноги. Ему было четырнадцать, но выглядел он на одиннадцать – худой, бледный, с большими, слишком внимательными глазами. В руках он держал книгу – не школьный учебник, а старый, в потёртом кожаном переплёте, том о мимикрии в животном мире. Страницы были пожелтевшими, шершавыми.

Но его взгляд был прикован не к книге. Перед ним, на низком столике, стоял террариум. Небольшой, аквариумного типа. Внутри – несколько веток, искусственный лист, миска с водой. И Он.

Хамелеон.

Его звали Гектор. Не мальчик – ящерица. Мальчика звали… неважно. Имя было просто ярлыком, который носили другие. Оно не описывало сути. А суть была вот здесь, за стеклом.

Гектор был спокоен. Его выпуклые, независимо вращающиеся глаза смотрели в никуда и одновременно видели всё. Он был грязно-зелёного цвета, под цвет искусственной листвы. Совершенно неотличим. Мальчик затаил дыхание, наблюдая за чудом.

Это не было чудом природы для него. Это было откровением.

Он медленно поднял руку и приложил ладонь к стеклу с внешней стороны. Хамелеон не дрогнул. Он был частью пейзажа. Невидимкой.

– Чтобы стать невидимым, – шептал мальчик, губы его едва шевелились, – нужно перестать быть собой. Всего на секунду. Это и есть свобода.

Он повторял эту фразу как мантру, вычитанную в одной из дедушкиных книг по восточной философии. Но там говорилось о просветлении, об отказе от эго. Для него это означало нечто более практическое, более осязаемое. Спасение.

За дверью послышались шаги – тяжёлые, неуверенные. Деда. Мальчик не пошевелился. Шаги прошли мимо, скрипнула дверь в ванную, послышался кашель. Потом – запах дешёвого табака. Дедушка курил, сидя на унитазе, с открытой дверью. Он всегда так делал. Говорил, что иначе «задохнётся в этой конуре».

Конура. Так он называл трёхкомнатную квартиру в старом доме, где пахло капустой и отчаянием. Мальчик ненавидел этот запах. Он въедался в одежду, в волосы. В школе над ним смеялись. «От тебя пахнет, как от бомжа!» – кричал Витёк, сын участкового, здоровый, розовощёкий бычок.

Первая линька произошла именно после этого. Не физическая – ментальная.

Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. Оно было старым, с потёками ртути, искажало лицо, делая его то длиннее, то шире. Он смотрел на своё отражение: большие испуганные глаза, тонкие губы, веснушки. Лицо жертвы. Лицо того, над кем смеются.

«Перестать быть собой».

Он закрыл глаза. Вспомнил Витька. Его развязную ухмылку, манеру раскачиваться на стуле, закладывая большие пальцы за ремень джинсов. Его голос – громкий, с хрипотцой от раннего курения. Его словечки: «чё», «гонишь», «норм».

Мальчик открыл глаза. И начал меняться.

Он расправил плечи, вобрав в себя весь воздух вокруг. Подбородок приподнял. Уголки губ сами собой потянулись вниз, в пренебрежительную гримасу. Он посмотрел в зеркало уже не своими, а Витькиными глазами – тупыми, самоуверенными, с вызовом.

– Чё уставился? – произнёс он вслух. Голос. Здесь было сложнее. Его собственный был тихим, высоким. Он сглотнул, представил, как звук рождается не в горле, а где-то в грудной клетке, идёт через носовую полость. – Гонишь, – пробормотал он снова. Уже лучше. Была та самая хрипотца, тот самый грубый тембр.

Он проделал это несколько раз. Сначала неуклюже, потом всё лучше и лучше. Он копировал не просто слова, а мимику, взгляд, напряжение в мышцах шеи. Он становился Витьком. На несколько секунд его страх, его ненависть, его собственное «я» растворились. Он был пустым сосудом, который наполнился чужим характером, как хамелеон наполняется цветом фона.

Это было головокружительно. Это была власть.

На следующий день в школе он применил свой навык. Урок литературы. Учительница, Анна Петровна, вечная жертва Витька и его компании, пыталась провести опрос. Витёк, как обычно, сидел с разваленной позой, кидал в неё комочки бумаги.

– Виктор, может, ты всё-таки расскажешь нам про образ Татьяны? – с безнадёжной ноткой в голосе спросила Анна Петровна.

– А чё рассказывать? – отмахнулся Витёк. – Заскокушка. Письма мужикам пишет.

Класс загоготал. Учительница покраснела, её губы задрожали.

И тут мальчик, сидевший всегда на задней парте тихо, поднял руку.

– Анна Петровна, можно я?

Все обернулись к нему с удивлением. Он никогда не вызывался. Анна Петровна с надеждой кивнула.

Он встал. Но встал не так, как обычно – сгорбившись, съёжившись. Он встал, как Витёк. С той же расслабленной, чуть развязной манерой. Руки в карманы. Голова слегка набок.

– Образ Татьяны, – начал он, и его голос прозвучал странно. Не его. Громче, глубже. – Это, типа, не заскокушка. Это… душа народная. Которая в оковах светских условностей.

В классе повисла тишина. Все смотрели на него, широко раскрыв глаза. Анна Петровна замерла с мелом в руке.

– Она чиста, – продолжал мальчик, всё больше входя в роль. Он не просто говорил слова из учебника. Он говорил их с интонациями Витька, с его грубоватыми акцентами, но смысл был точным, литературным. – А Онегин – пустышка. Модный франт. Она его любила, а он… – он сделал характерный жест Витька – щёлк пальцами. – Пофиг. Потом осознал, да поздно. Классика.

Последнее слово он произнёс с той самой витькинской снисходительной ухмылкой, которая означала: «Ну, вы же понимаете, о чём я».

Витёк смотрел на него, и на его тупом лице медленно проползало понимание, смешанное с яростью. Его передразнивали. Но не просто передразнивали – его использовали. Его оболочку наполнили чем-то умным, что было для Витька недоступно. Это было оскорблением на каком-то глубинном уровне.

Анна Петровна смотрела на мальчика, и в её глазах стояли слёзы. Но не от жалости. От изумления. От благодарности.

– Спасибо, – прошептала она. – Очень… неординарная трактовка.

После звонка Витёк подошёл к нему, упираясь грудью.

– Ты что, урод, ко мне прикалываешься?

Мальчик посмотрел на него. Но посмотрел не своими прежними, испуганными глазами. Он посмотрел на Витька глазами Анны Петровны – усталыми, полными жалости и превосходства.

– Отстань, Виктор, – тихо сказал он, но так, словно это был приговор. – Ты же даже не понял, в чём прикол.

И он развернулся и ушёл, чувствуя, как Витьк замер у него за спиной, обезоруженный. Не физическим превосходством, которого не было, а чем-то другим. Неуязвимостью.

Это была первая настоящая линька. Он сбросил кожу жертвы. Он понял, что сила – не в кулаках, а в умении быть другим. В умении надевать чужие жизни, как костюмы. Каждый костюм давал новые возможности, новую защиту.

Он вернулся домой, в свою комнату, к террариуму. Гектор сегодня был коричневым, под цвет ветки, на которой сидел. Он снова менялся. Безупречно.

– Ты понимаешь, – шептал мальчик, прильнув лбом к прохладному стеклу. – Ты понимаешь, что быть никем – это и есть быть всем.

Следующие месяцы стали для него лабораторией. Он изучал людей, как учёный изучает виды под микроскопом. Учитель физики – резкие, отрывистые движения, специфические словечки «так-с», «следовательно», сухой юмор. Одноклассница-отличница – лёгкая сутулость от тяжести рюкзака, привычка теребить кончик волос, когда думает, застенчивая улыбка. Директор школы – важная, неторопливая походка, низкий, «благородный» голос, паузы в речи.

Он тренировался дома, перед зеркалом. Сначала – отдельные черты. Потом – целые образы. Он обнаружил, что у него феноменальная память на детали и пластичное лицо. Он мог изменять не только голос и манеры, но и, казалось, саму структуру своего лица – за счёт напряжения разных групп мышц.

Однажды дед застал его за этим занятием. Старик стоял в дверях, наблюдая, как внук, сгорбившись и перебирая невидимые бусы, бормочет что-то тонким, писклявым голосом старушки из соседней квартиры.

– Что ты делаешь? – хрипло спросил дед.

Мальчик обернулся, и его лицо за секунду стало обычным, пустым.

– Ничего. Учусь.

Дед покачал головой, мутные глаза его выражали непонимание и смутную тревогу.

– Бесы в тебе водятся. Как в твоей матери.

Мать. Эту тему не поднимали никогда. Она ушла, когда ему было пять. Сказали – «не выдержала». Он почти не помнил её лица. Только запах духов – резкий, цветочный, и чувство, как что-то тёплое и живое навсегда отрывается от него. Может, дед был прав. Может, бесы – это и есть эта пустота внутри, которую можно заполнить только чужими лицами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.