# Слишком много Кощеев

Олан Красиков

В старых сказках часто упоминался Кощей Бессмертный. Не потому, что было много сказителей, говорящих об одном и том же Кощее. Вовсе нет. Просто самих Кощеев в старые времена было много. Со временем, конечно, они исчезли, извели их недоброжелатели и доброхоты. Да только опытные-то люди говорят, что если кто верил в детстве своем в сказку и даже повзрослев, продолжает в глубине души своей верить в нее, для того сказочные события могут стать реальностью. А где начинается сказка, там может появиться и Кощей Бессмертный. А что уж дальше будет и как станет сказка сказываться, это все зависит от того, кто в нее попал.

Слишком много Кощеев.

Глава 1

А причина всему – бабкины сказки. Если бы в детстве Ферапонт не наслушался бы разных сказок от своей бабки, по слухам, большой мастерицы сказки сказывать, да лапшу по ушам развешивать, так и не верил бы потом в разные небылицы, не придумывал бы и сам разных несуразиц и не встревал бы в разные тёмные истории. И, самое главное, не затаскивал бы в эти истории меня, беззастенчиво пользуясь нашими с ним приятельскими отношениями и моим вечным неистребимым любопытством, совмещённым с исключительной доверчивостью.

Значит, сидел я на брёвнышке как-то днём возле тихой и мелкой речушки с поэтичным названием Тараканиха и размышлял о странностях природной стихии. Спокойно так сидел, сох на солнце и даже не ругался ни разу на эту самую стихию. Хотя имел на это полное право. Право было, а настроения ругаться не было. За речкой все никак не мог успокоиться потревоженный стихией лес, время от времени с шумом падали на землю обломанные сучья деревьев. Прямо передо мной вдоль размытого бережка, заваленного всяким мусором, бежал мутный поток стремительно мелеющей Тараканихи.

Всего лишь пару часов назад на том самом месте, где я сидел, высились целые хоромы. Ну, может и не хоромы, но уж точно терем. Хотя может быть и не терем. В общем, баня здесь стояла. Да какая баня! Песня, а не баня, звонкая, душистая, с мыльной, с парилкой и предбанником, где стоял специальный тёсаный стол для освежающих напитков, а по стенам висели пучки душистых трав годных для запаривания что в чай, что в парную. Да что говорить. Не было ещё в наших краях таких справных бань, недаром заезжий купец Штрюхель давал за неё с правом самовывоза аж пятьсот рублев на ассигнации, что было, конечно, чистым оскорблением. Получивши решительный отказ, он в сердцах наговорил много разных слов, за что и был притоплен в реке Тараканихе. И лишь мелкость речушки спасла его от тяжких последствий. Так он с мокрой мордой и отбыл восвояси. Но все это уже как два часа ушло в прошлое. А два часа назад в разгар весёлого солнечного дня с запада наползла на голубое небо тёмная мрачная туча, поднялся ветер, и посыпались крупные капли дождя. Я как раз решил воспользоваться солнечной погодой и занялся хозяйственными делами. Вытащил из избы для проветривания постельное барахло, разложил его на солнышке, а тут сверху пошла мокрость. Только я успел затащить постели в избушку, как ветер завыл на немыслимой ноте, порыв ветра смел со стола посуду. И пришлось бежать под дождь, ловя разлетевшиеся миски. Миски я поймал, да только, взглянув вниз в сторону речки, так и застыл под секущим дождём. Вдоль реки Тараканихи двигался смерч. С треском выкорчёвывались кусты черёмухи, закручивались в спираль гибкие ивы, и ворох содранных листьев кружился в воздухе. Смерч поравнялся с баней и внезапно вильнул в её сторону. В середине смерча почудилось мне чьё-то злое ухмыляющееся лицо, смерч загудел огромным рассерженным шмелём, снёс крышу с бани и с хохотом полетел дальше. А следом за смерчем по внезапно вспухшей речке пришёл огромный водяной вал и, слизнув остов бани, унёс в грязной пене тщательно вышкуренные бревна.

И как только невесть откуда взявшаяся волна ушла вниз по течению, разбрасывая по пути измочаленные бревна сруба, так сразу и закончился дождь, туча убежала на восток, и снова засверкало солнце. Осталось от всей бани только одно сиротливое брёвнышко, вот на нем я и сидел, созерцая в печали окружающую меня помятую природу. И наблюдаемая мной картина как-то мне не занравилась, я даже немного взгрустнул. Но, как говорил в прошлую субботу поп Абакум : «И в минуту горшей скорбности и беспросветия, явится тебе добрый ангел, дабы словом своим осветить тебе душу твою, погрязшую в пагубности и неверии, но возвестит тебе он весть благую». Ангела в тот день я так и не дождался, он, на моё несчастье, наверное, то ли запил, то ли заблудился, и вместо него явился ко мне Ферапонт. Явление его было в тот день необычайно скромным, и совсем непохожим на его обычные шумные появления с громогласными цветистыми заявлениями, заразительным весельем и его всегдашним предложением: « А не пойти ли нам поразвеяться на все четыре стороны». И тут же предлагался целый набор разных способов этого самого развеянья. И все, как на подбор, весьма подозрительного, с точки зрения закона, свойства. Справиться с этим напором удавалось крайне редко, и приходилось соглашаться на самое, казалось, безобидное предложение, которое впоследствии на поверку оказывалось совсем даже не безобидным, а вовсе даже рискованным делом, после завершения которого, я, в очередной раз, зарекался иметь какие- либо общие дела с Ферапонтом. Как я уже говорил, появился он тихо, словно из ниоткуда, неторопливо прошёлся вдоль размытого берега, рассматривая растерзанный, растрёпанный лес, укоризненно покачал головой, поднял с земли обломанную ветку и молча сел рядом со мной на брёвнышко. Я тогда, глядя, как он сосредоточенно счищает веткой с сапога налипшую грязь, с благодарностью подумал, что вот мол, даже его проняло это неслыханное бедствие. Что вот он пришёл и сидит сочувственно вместе со мной без всяких вздорных мыслей и без лишних разговоров и разделяет со мной мою тихую печаль. Это уже много после я понял, что он тогда уже был до ушей наполнен бурлящим варевом из старых бабкиных сказок и странностей происходящего и просто боялся делать резкие движения, чтобы не расплескать ту мысль, что вызревала тогда внутри него. А молчал он потому, что моё мнение его совсем не интересовало, потому как сам я уже был использован в его мысленном супе на вроде то ли овоща, то ли какого фрукта, а у овощей, ведь как водится, никто никогда и не спрашивает, нравится ли им бултыхаться в супе или нет. Их дело покорно вариться и не булькать. А я, как впоследствии оказалось, и не булькал.

Закончив отскрёбывать грязь, Ферапонт повертел ногой, придирчиво оглядывая сапог, отбросил в сторону ветку и решительно поднялся с брёвнышка.

– Собирайся, Ваня. Пойдём-ка, догоним того гада, что сотворил тут такое, да поговорим с ним по душам.

И так он это весомо и убедительно сказал, и главное так точно, прямо в соответствии моим потаённым желаниям, что моё замороженное от горя сердце сразу потеплело и оттаяло. И я ему сразу и безоговорочно поверил. Ну и, понятно, не булькал.

Встал я с брёвнышка, да и пошёл к себе в избушку. Собрал в рюкзак одежонку покрепче, пропитание на три дня, топор, снасти, новомодный спальник с подстилкой, чтобы спать в тепле даже на сырой земле, складной дождевик, запас патронов, то да се и рюкзак плотно так заполнился. И ведь ничего вроде лишнего не берёшь, а он всегда заполняется, хоть на два дня рассчитываешь, хоть на две недели. Есть в этом какая-то специальная рюкзаковая тайна, неподвластная владельцу этого самого рюкзака. Вот сторонним людям, тем, почему-то все как раз ясно. Они почему-то все понимают и всегда готовы посоветовать, что лишнего из рюкзака следует вытащить, а что в него дополнительно крайне необходимого доложить. И ладно бы они были просто готовы советовать, но при этом гордо молчали, так ведь нет, обязательно тянет их разболтать все сокровенные рюкзаковые тайны, словно клещами за их длинный язык тянут. И такое вещают, что просто диву даёшься, и сразу хочется посоветовать тому мастеру, что клещами орудует, не тянуть за язык попусту, а разом-то его и вырвать, чтобы наступила, наконец, долгожданная тишина и посторонний знаток застыл бы таки в гордом молчании. Но сейчас посторонних в избе и её окрестностях не было, Ферапонт, понятно, не считался посторонним, да и по укладке рюкзака никогда с советами не лез, поэтому упаковался я в своё удовольствие, взяв все, что положено, но в меру. Мера, впрочем, оказалась достаточно увесистой, но, взвалив её на плечи, решил я, что мне она вполне впору. А потому, вышедши из избы, прикрыл дверь за собой и подпёр её палочкой, надел на голову картуз и снял с колышка, вбитого в стену, своё любимое ружьецо тульского производства.

Ферапонт, уже полностью снаряжённый в дорогу, одобрительно кивнул мне, с уважением поглядел на произведение тульских мастеровых оружейников и уверенно пошёл по тропинке протоптанной зверями и человеками вдоль реки Тараканихи. И ничего удивительного мне в том не показалось, ни уверенность его, ни уважительность. Как же ему было не уважать это ружьецо, коли, оно полгода назад дало ему целых пятнадцать минут чистого времени, пока палило, правда, при моем посредстве, в наседавших на нас купеческих охранников и подтянувшихся для их помощи полицейских чинов во главе с самим Иваном Порфирьевичем Шабалкиным. А это, я вам скажу, совсем даже не шутейное дело. Участковый пристав Иван Порфирьевич человек очень даже серьёзный и известный всем не только во вверенном ему участке, но и во всем стане. Пустой пальбой его, понятно, не испугать, но и на рожон при беглом обстреле, который я производил, он тоже не полез. А так, я пострелял, в меня постреляли. Патроны у меня закончились, я и отошёл на заранее подготовленные позиции. Убежал, короче говоря, прихватив с собой сумку, в которую предусмотрительно и сбрасывал стреляные гильзы. Пристально углядеть меня никто не смог, потому как порохового дыма там было достаточно много, одежда на мне была самая обыкновенная, лицо я замотал шарфом, а бегаю я быстро. Да и калоши с сапог я в удобном месте снял и прервал тем самым цепочку следов, по которым меня, кинулись, было искать. Искали, конечно, как не искать, да так и не нашли.

Не то произошло с Ферапонтом. Кануть в полную неизвестность ему никак не удалось. За те пятнадцать минут, что шла стрельба, он очень серьёзно и обстоятельно переговорил с глазу на глаз с купчиком Серебрянским, которому как-то отдал деньги на хранение и прирост. Отдать-то отдал под честное купеческое слово, да только внезапно отшибло память у Серебрянского про тот уговор. И никак он не мог вспомнить ни про деньги, ни про слово своё честное, да и вообще клялся при всякой встрече, что видит Ферапонта в первый раз. Что уж там с ним такое приключилось, неизвестно. Может, он головой ударился обо что-то твёрдое и избирательно потерял память, может, его укусил хищный клещ или собака бешеная какая, и через это он в памяти повредился. А то вот говорят, что память ухудшается сразу после родов от сильных переживаний, но тут этот случай никак не подходит, Серебрянский хоть и весьма солидного сложения, но рода все-таки мужского и родить не в состоянии. Одним словом, какая-то мутная история с этим Серебрянским приключилась. Непонятная. Но за пятнадцать минут разговора с Ферапонтом произошло чудесное восстановление, потерянной было, памяти или, как говорит поп Абакум: «Снизошла-таки небесная благодать на тварь земную греховную, но душу имеющую. А душа, уж коли, она есть, обязана ниспосланную благодать хранить с прилежанием и приумножать по мере сил своих, дабы отличаться от обычных неразумных тварей земных, по сути своей бездуховных, а, следовательно, и ничтожных».

В общем, снизошла благодать, признал-таки Серебрянский Ферапонта и про слово своё нерушимое купеческое вспомнил. И от радости такой, будучи в духовном просветлении, вернул он и деньги и оговорённые проценты. Порывался было в благодарность ещё и сверх того передать, да только Ферапонт этого не принял и наотрез отказался принять лишнее, с чем и ушёл от Серебрянского.

Все было бы хорошо, да вот только душа у Серебрянского оказалась шибко прогнившей и насквозь дырявой. Вся полученная им благодать ровно через пять минут после ухода Ферапонта без остатка вывалилась сквозь прорехи его греховной души и канула впустую в небытие. И такого всякого разного он наговорил участковому приставу Ивану Порфирьевичу про злого и страшного Ферапонта! И про перенесённые им бесчеловечные пытки калёным железом, и про жуткие пытки испанским сапогом, и про те неподьемные горы золота, которые он якобы вынужден был отдать Ферапонту, спасая свою жизнь, так что Иван Порфирьевич сильно усомнился в правдивости этих показаний, хотя по долгу службы и записал все в протокол. А, записавши, принялся за розыски Ферапонта. Только не судьба была им встретиться и переговорить за казённым столом при свете тусклого солнца, проходящего сквозь частые прутья решётки.

На этом месте моих размышлений Ферапонт бодро вступил в воды славной реки Тараканихи, перешёл её и, не останавливаясь, двинулся дальше. Да и чего тут останавливаться, если воды в той Тараканихе сейчас было разве что по щиколотку, никак не больше. Поэтому и я не менее смело прошлёпал по мелководью и пошёл следом за Ферапонтом.

Вот значит, Иван Порфирьевич ходил следом за Ферапонтом, ходил, да так его и не встретил. В общем, получилось у них как в той притче, которую рассказывал поп Абакум про ёжика и бегущую за ним лису. Дескать, бежит за ёжиком леса и бежит быстро, в десять раз быстрее, чем ёжик. Ну, бывает такое, может ёжик ленивый или лапка у него болит или, скажем, две лапки. Да только как быстро лиса следом за ёжиком не бежит, а догнать его никак не может. Только она добежит до него, а он за это время на десятую долю лисьего пути успеет уйти вперёд. Пробежит она этот путь, а ёж опять на десятую долю впереди, Она пробежит эту долю, но и ёж успеет продвинуться вперёд. Ну и так далее. В общем, не догнал Иван Порфирьевич Ферапонта.

Зато повстречался ему в его поисках Соломон Давидович Гольдман, адвокат. Соломон Давидович высказал недоумение беспочвенными поисками добропорядочного и законопослушного гражданина Ферапонта, который, как известно, никаких противоправных действий против Серебрянского не предпринимал, да и вообще, как многократно слышали многие свидетели от самого Серебрянского, не был с Серебрянским даже знаком. Возможно, Серебрянский и неосознанно пытается опорочить доброе имя Ферапонта, а просто заблуждается и путает его с кем-нибудь другим, что вовсе немудрено, ввиду плохого зрения Серебрянского в связи с некоторой отёчностью его глаз, в простонародье называемого фингалами под оба глаза. К тому же, совершенно случайно у Соломона Давидовича оказались свидетельские показания шестерых уважаемых граждан, которые в момент происходящих с Серебрянским прискорбных событий видели гражданина Ферапонта в трактире «У каменной чаши». И сидел там Ферапонт мирно за столом, благопристойно пил кефир и внимательно читал книжку местного автора Павла Петровича Бажова про непростую жизнь рудничных работных.


Иван Порфирьевич принял к сведению сказанное Соломоном Давидовичем, приобщил к делу свидетельские показания, но поиски Ферапонта не прекратил, хотя и бумаги для взятия Ферапонта под арест получить ему тоже не удалось. Уже и времени сколько прошло, уже и Серебрянский давно покинул наши края, но Иван Порфирьевич не оставил своего намерения осуществить допросные действия в отношении гражданина Ферапонта. Что же касается Серебрянского, то, как же ему было оставаться в этих местах с его-то больной памятливостью, с ним же никто дел никаких не стал больше вести. Местные купцы, конечно, из купеческой солидарности навестили его и высказали ему своё сочувствие горю. После их краткого визита, поблекшие было фингалы, вновь расцвели свежими красками, причём вообще во все его лицо. А, может, и во все тело, но его он на всеобщее обозрение предъявлять не стал, а вот морду свою, именно что морду, потому что какое ж это лицо, если оно столь цветасто, морду от каждого любопытствующего встречного не спрячешь. Как сказал тот же купец Штрюхель, зашедший после того достопамятного посещения выпить в заведении «У каменной чаши» рюмку освежительного, мол, нечего было этому стервецу поганить купеческое слово. Вот Серебрянский и отъехал.

Тут я очнулся от воспоминаний полугодичной давности, огляделся внимательным образом и понял-таки, куда мы направляемся. А направлялись мы к скале под названием Дыроватый Камень. Называлась так скала, потому что на вершине её было сквозное овальное отверстие, сквозь которое мог свободно пролезть взрослый мужчина даже и совсем не хилого сложения. Это я могу сказать со всей ответственностью, потому как я сложения вовсе не хилого и в отверстие это лазил. Просто из любопытства. С одной стороны горы есть к этому отверстию вполне себе пологий подход. А как вылезешь с другой стороны, то очутишься на узеньком таком карнизике, который круто обрывается вниз саженей на двадцать. И хоть место вроде диковинное, да только никто особенно туда и не ходит, разве только вот как я – один раз залез, посмотрел и больше не тянет снова туда залазить. Да и слушок какой то нехороший про место это как бы ходит. Вроде бы когда-то, с кем-то, что-то такое здесь приключилось, и с тех пор его, этого кого-то, никто никогда не видел, впрочем, ничего конкретного и никаких имён опять же никто и опять же никогда не называл. Но слушок ходит. Вид с карнизика, конечно, открывается красивый, но и только, больше ничего интересного там никогда не было. Хотя нет, малинник там неплохой между покосом на большой поляне перед скалой и самой скалой. Но Ферапонт особо ягодой, тем более малиной, вообще-то никогда не интересовался. Его в лесу всегда интересовало что-нибудь более существенное, то, что можно сварить или поджарить на костре, или запечь на угольях. Тут я вначале решил, что мне померещился запах кострового дымка на почве собственных размышлений и наступлением времени, когда добрые люди, как бы они не торопились, должны делать перерыв в делах и заниматься обедом. Но чем ближе подходили мы к Дыроватому Камню, тем сильнее припахивало дымком. И даже начал примешиваться запах ещё чего-то хорошего и приятного, пробуждающий детские воспоминания о горячих оладьях, сметане и кружке свежего молока. Но тут в животе у меня как-то уж слишком обличительно заурчало, и очарование воспоминаний сразу исчезло, осталось только желание чего-нибудь съесть. Тропинка, по которой мы шли, выскочила из леса и влилась в старую зарастающую кустарником дорогу. Вернее, это я помнил, что дорога должна была быть старой и зарастающей, а на деле дорога оказалась совершенно неожиданно наезженной и натоптанной, словно по ней прошлась целая армия с обозом. Ферапонта это, кстати, совершенно не смутило, он, как ни в чем не бывало, не снижая темпа, пошагал по дороге, уверенно обходя взбаламученные лужи, встречающиеся по пути. Ну, и я, ни о чем не спрашивая и не удивляясь, пошёл за ним следом. И минут так через пять мы уже выходили на поляну перед скалой Дыроватый Камень. И здесь я в очередной раз убедился, насколько я бываю прозорлив и дальновиден в своих суждениях. Именно, что армия, и притом с обозом. Понятно, что не сама армия поротно и повзводно, со знамёнами, барабаном, весёлыми маркитантками и генералом впереди на белом коне, а армия всякого разного народа. Вдоль дороги стояли разного рода телеги, волокуши и новомодные самодвижущиеся механизмы. На поляне стояли цветные шатры, палатки, шалаши, юрты, чумы и даже, как мне показалось, заморский вигвам. Дымили костры, где-то довольно мелодично звенела гитара, деловито ходили между времянками разномастно одетые люди. Кто-то только ставил свой шатёр, а кто-то уже сворачивался. В общем, никакого покоса не осталось, пропал покос, всю траву вытоптали или помяли. На ближнем к скале краю поляны на недавно вкопанном в землю столбе висел транспарант с надписью "Таможня". На противоположном краю поляны висели два указателя с буквами «М» и «Ж». Вообще-то, все это походило на ярмарку, которую обычно устраивают на праздник. Там тоже всегда много народу, стоят торговые и развлекательные шатры, играет музыка, ходят ряженые и пекут блины. Музыки здесь, правда, не было слышно, и не прогуливались женщины в праздничных нарядах, зато мужики, сидящие возле своих временных жилищ, вполне годились на роль ряженых из-за своей разномастной одежды. И ещё, здесь тоже пекли блины. И судя по запаху, это были хорошие, просто очень хорошие и правильные блины. Очень даже пригодные для обеденного поедания блины.

– Ферапонт, смотри-ка, блины пекут. – Ненавязчиво намекнул я Ферапонту на обеденное время. – Блинная-то одна, уж там наверняка много чего знают о том, что же здесь творится.

– Верно мыслишь, Ваня, хотя и сдаётся мне, что думаешь ты сейчас не о том, что происходит вокруг, а о том, что происходит внутри тебя, но все равно, правильно.

И пошли мы прямо на середину поляны, туда, откуда доносился до нас запах подогретого масла и поджаренных блинов. За дощатым прилавком стояла румяная девица в белом поварском халате и с белой поварской шапкой на голове. Слева от неё виднелась переносная чугунная печка, на которой стояли две чугунные же сковородки.

За её спиной со скучающим видом стояли два здоровенных бородатых мужика, одинаково одетых, вроде как прислуга, только при таких разбойных рожах как у них, все желающие поесть блинов, имея определённую осмотрительность и приобретённую в жизни осторожность, должны были бы скоропостижно терять аппетит и обходить это заведение дальней стороной. Вполне возможно, что и обходят, иначе чего бы это у прилавка только мы с Ферапонтом и стоим?

Я, на всякий случай, внимательно так мужиков этих оглядел, особо отметив короткие, но увесистые дубинки у них на поясе, внимательно, но ненавязчиво осмотрел пригожую девицу за прилавком и тоскливо уставился на пустые сковороды.

– Что желают новоприбывшие странники? – Приветливо улыбнулась девица и тонким пальчиком с перстеньком, подоткнула под поварскую шапку вылезший было завиток светлых волос.

– Блинков бы поесть. – Вздохнул я и снова грустно посмотрел на незаполненные сковороды.

Ферапонт скинул рюкзак, снял картуз, основательно так взгромоздился на стоящую возле прилавка берёзовую чурку и улыбнулся девице своей особой улыбкой.

– Нам блинов и чаю с молоком.

– С вас рубль. – Озвучила девица несусветную цену и быстро разлила по сковородкам жидкое тесто. Сковородки дружно зашумели и распространили по округе манящий запах вкусности и радости. Ферапонт, не торгуясь, вынул из кармана блестящий серебряный рубль и катнул его по стойке к девице. Та почти незаметным движением подхватила монету и небрежно бросила куда-то под прилавок, где он издал приятный звон, столкнувшись со своими серебряными собратьями.

– Блины будете с маслом или сметаной?

– И с мёдом тоже, если можно, и мне молоко, но без чая. – Быстро уточнил я, усаживаясь на другой берёзовый чурбан. Рюкзак свой я успел пристроить вместе с Ферапонтовым, но тульское ружьецо прислонил к стойке, чтоб оно было рядом, под рукой. Девица выдала нам по простому влажному рушнику, и пока мы вытирали руки, перед каждым из нас возникла глиняная тарелка с парой горячих блинов, появились блюдца с растопленным сливочным маслом, со сметаной и с мёдом, деревянные ложки и кружки. У Ферапонта с забелённым горячим чаем, а у меня с прохладным молоком. Мы с Ферапонтом уважительно так поглядели на бойкую девицу и придвинули тарелки к себе поближе. Несколько минут шло тихое молчаливое соревнование между девицей и нами по готовке и поеданию блинов. Девица, не делая ни одного лишнего движения, разливала тесто, стремительно переворачивала блины и, сняв их со сковородок, ловко складывала пополам и перебрасывала на наши тарелки. Мы с Ферапонтом подхватывали горячие хрустящие блины, макали их в сметану или масло, а то и в тягучий мёд и быстро поедали, успевая при этом хлебнуть из кружек. Но как только был проглочен последний блинный кусочек, на наши тарелки тут же ложился новый горячий блин. Сложилось хрупкое равновесие, но тут я чуть-чуть ускорился, к тому же у меня кончилось молоко, и я со стуком поставил пустую кружку перед девицей. Пришлось ей немного отвлечься от выпечки блинов, чтобы достать из-под прилавка кувшин и наполнить мою кружку молоком. Кувшин после этого она, предусмотрительно убирать со стойки уже не стала. К тому же дрова в печке стали прогорать и девица, не оборачиваясь, взмахнула левой рукой и повелительно ткнула пальчиком в печку. Перстенёк задорно сверкнул на пальчике желтоватым огоньком, а мужики за её спиной, до этого с интересом глазевшие на наше соревнование, разом сорвались с места. Один быстро начал подносить мелко колотые дрова, а другой, опустившись на колени, принимал дрова и старательно заполнял ими печь. Печка довольно загудела, мужики заняли прежнее положение, а мы с Ферапонтом получили короткую передышку, которой я и решил воспользоваться, и кое-что уточнить для себя.

– И как это у тебя так ладно с блинами получается? Я вот, как ни пытался, так и не смог ни разу правильно приготовить блины, не получаются и все тут.

– Что ж тут сложного-то? Разливаешь тесто по сковороде ровненько и никаких сложностей.

Девица перекинула нам на тарелки по блину и наглядно продемонстрировала, как надо разливать тесто. Я свернул блин в трубочку, макнул его в сметану и согласно покивал головой.

– Это все правильно. Только у меня они при этом к сковороде липнут и нипочём не хотят целиком отлипать.

– Так сковороду надо ж смазывать маслом-то.

– Да как же, конечно, смазывал. И подсолнечным маслом, и сливочным и заморским оливковым. И салом пробовал, и топлёным жиром, ничего не помогает – прилипают и все.

Девица нахмурилась, ловко перевернула блины и с сомнением посмотрела на мою пустую тарелку.

– Может, сковородка у тебя неправильная была. Или ты её не чистил перед употреблением?

– Всякие сковородки пробовал, и чугунные, и стальные и со специальным покрытием. И с солью их прокаливал, и луковицей протирал, все одно прилипают.

– Так ты что, все тесто так впустую и изводишь?

Девица перекинула мне на тарелку оба блина, полностью проигнорировав тарелку Ферапонта.

Я с благодарностью улыбнулся и щедро полил блины маслом и мёдом.

– Нет, зачем впустую. Коли блины не идут, перевожу тесто в оладышное, а вот с оладьями у меня уже никаких проблем не бывает.

– Могу подтвердить, – быстро встрял в разговор Ферапонт.

– Оладьи у Вани всегда отличные. Его, кстати, зовут Иваном. А моё имя Ферро Понт.

Ферапонт со значением поглядел на девицу, а потом на свою пустую тарелку.

– Так вот, Иван большой знаток оладий. Он их или так печёт или с ягодой, черникой ли, брусникой и прочими ягодами. Может и с изюмом или кедровыми орешками. А жарит их, на чем придётся. Хоть на сковороде, хоть на лопате. И в солнечный день и под дождём, и на печке и на костре. А вот блины точно не жарит, не выходят они у него.

– Как интересно. А я никогда не пробовала оладьи с черникой. Меня, тоже кстати, зовут Василиной.

Девица перебросила нам новую порцию блинов, не обделив теперь и Ферапонта. Я тут же свернул блин и замешкался, выбирая, с чем бы его употребить, с маслом или сметаной. Хотя неплохо было бы и со свежей черникой. Я все же выбрал сметану и сделал пояснение для Василины.

– С черникой оладьи надо делать прямо в лесу, чтобы ягода была свежесобранная. И чтобы оладьи пахли лёгким дымком, надо их на костре делать.

– Это ты меня так приглашаешь с тобой пойти в лес на черничные оладьи? Как неожиданно. Я подумаю, – хитро улыбнулась девица Василина.

И я почувствовал, как на мне скрестились тяжёлые взгляды бородатых мужиков, словно в меня прицелились из двух крупнокалиберных стволов и пальцы уже тянут спусковые крючки. Я даже слегка вздрогнул, ненароком подтянул к себе своё ружьецо и подумал, что вроде бы никого никуда ещё не приглашал. Хотя, если Василина считает, что уже пригласил, то, может, и приглашал. Я схватил с тарелки новый блин и прищурился на мужиков, определяя, на что они могут быть способны. Выходило, что такие ушлые мужики могут быть способны на очень многое, да ведь только всегда есть разные варианты. Но тут меня в бок пихнул локтем Ферапонт и перебросил на мою тарелку блин со своей тарелки.

– Ваня, ты кушай, кушай блины, дорога-то у нас неблизкая. Видите ли, Василина, черника в лесу ещё не вызрела, за черникой надо немного попозже идти и, если таковое желание у вас появится, то мы всегда к вашим услугам, и готовы показать вам и, разумеется, вашим сопровождающим самые ягодные места.

– Ах, как это любезно с вашей стороны, что ж, при случае мы, конечно, воспользуемся вашим предложением.

Василина легонько помахала ручкой, и мужики за её спиной расслабились и перестали вертеть взглядами дырки в моем теле. Ну и я, соответственно, тоже перестал делать своим взглядом из них решето и мирно переключился на блины, тем более что это занятие мне нравилось значительно больше.

– А не подскажете ли, очаровательная Василина, какому событию должны мы с Иваном быть благодарны, что нам довелось познакомиться с вами и вашим несравненным искусством изготовления столь великолепных блинов?

– А вы льстец, Ферро Понт, хотя и не скрою, что приятный льстец. А событие обычное, хоть и нечастое, но постоянное. Раз в сто лет проводится испытание, и выбираются те, кто сможет пройти из этого места обитания в другое место обитания, ну а там, в новом то месте, уже как кому повезёт. Да вот, смотрите сами, сейчас как раз начинается очередное испытание.

Василина показала на вершину Дыроватого Камня, и мы с Ферапонтом повернулись к скале. В сквозном отверстии появился какой-то человек, вылез на карниз и замер, подняв руки над головой. Следом за ним вылез второй. Оба оказались связаны между собой верёвкой, закреплённой у них на поясах. Первый шевелил в воздухе руками, шевелил, шевелил, да вдруг замер и подпрыгнул вверх. Подпрыгнул и прямо завис в воздухе на секунду, а может на две. Не успел я удивиться, как он рухнул вниз, а следом за ним с криком ухнул с карниза и привязанный к нему второй испытуемый.

– Вот, блин! – я вскочил с чурбака. Надо было бы побежать, поглядеть, может можно ещё чем-нибудь помочь, хотя я ясно понимал, что помочь там уже ничем нельзя. Это ж двадцать саженей, а внизу острые камни.

– Да ничего им не сделается, там внизу нынче сетку натянули, – спокойно прояснила ситуацию Василина, – и вот тебе Ваня, твой блин, коли, ты так просишь.

И на мою тарелку упал горячий блин.

– А раньше, говорят, никаких сеток не было, поэтому и проходили многие. А сейчас один за другим падают. Вместо того, чтобы вверх ползти, они все стараются вниз оборваться, никакого желания попасть в дведевятое царство в них нету, симулянты какие-то.

– Куда попасть, в какое такое царство? – глупо переспросил я.

– В дведевятое, – как-то хором ответили мне Василина вместе с Ферапонтом. Хором, но по-разному. Сторонняя мне Василина, та ответила благожелательно, я бы даже сказал душевно, а вот мой друг Ферапонт произнёс это холодно, отстранённо, как бы, между прочим.

Я же скорее по инерции, чем по потребности сгрёб блин с тарелки, измазал его мёдом и сжевал. И в процессе жевания, то ли от активных жевательных движений, то ли от избытка мёда, а оба эти фактора, я вам скажу, сильно способствуют умственной работе, а, возможно, от чего-нибудь ещё, но возникло у меня нехорошее предчувствие.

– Скажи, Василина, а не видела ли ты здесь одного чернявого, неприятного типа. Лицо у него вытянутое, глаза навыкате, чёрные, брови густые, изогнутые, нос длинный с горбинкой, губы тонкие, злые, усы щёточкой, борода клинышком, на правой щеке шрамик, как от ожога. Предположительно прибыл сюда вместе со смерчем незадолго до нас.

– Ох, Иван, как ты это интересно сказал, я даже боюсь спросить, твоего отца, случайно, не Порфирием ли зовут, уж больно ловко ты описал мне Шарапута колдуна. Но предупреждаю сразу, свидетельствовать против него не буду, вот к этому даже не призывай.

– Даже и не буду, таких намерений у меня и не было. И отчество у меня вовсе не Порфирьевич. Просто встретиться тут должны были, поговорить.

– Опоздал ты Ваня, – Василина всплеснула руками, что совсем не помешало ей ровно разлить тесто по сковородкам.

– Он тут, как только появился, так сразу сговорился с каким-то мужичком и они на пару и отправились судьбу испытывать. Мужичок такой из себя довольно плотный, среднего роста, круглолицый, сероглазый, курносый, губы улыбчивые, подбородок твёрдый, особых примет не имеет, прибыл сюда в одиночку, пешим ходом.

Я посмотрел на напрягшегося Ферапонта и покачал головой.

– Нет, это, конечно, не он, не может такого просто быть.

Ферапонт внимательно оглядел округу и кивнул мне, соглашаясь с моим мнением.

– Такого быть точно не может, просто похож, не более. А скажите нам, любезная Василина, чем у них это испытание судьбы то закончилось?

– А у них все сладилось, они, поди, сейчас уже в этом самом дведевятом царстве. Да и то сказать, Шарапут хоть и неприятен на вид, но колдун-то он сильный.

– А если он такой сильный, то зачем он с незнакомым ему мужичком сговаривался на пару в это царство идти, чего один-то не пошёл?

Вопрос я задал вроде правильный, а только по взглядам и Василины и Ферапонта понял, что опять спросил то, что и так всем понятно, ну, кроме разве что меня одного, непонятливого.

– А в дведевятое царство, Ваня, можно только вдвоём войти, никак иначе. Одиночке-то туда, сказывают, путь заказан. Да и выйти оттуда можно тоже только вдвоём.

Я, из вежливости, съел ещё пару горячих блинов и окончательно осознал, что попал. И попал не я один. Коли уж я собрался разобраться с этим самым Шарапутом, то обратного хода у меня нету, а колдун он там или не колдун, это меня волновать не должно. Придётся мне теперь в это их царство идти, да только даже не мне, а нам. Ферапонт, он меня при таких обстоятельствах одного не бросит, и придётся мне обременять его этим походом неизвестно куда.

– Мы что же, прямо сейчас может забраться на Камень и попытаться куда-то пролезть?

– Нет, конечно, – Засмеялась Василина и раскинула нам блины по тарелкам.

– Когда бы так все легко было, я бы здесь ничего не наторговала. Тут все посложнее будет. Сначала все идут к таможне. Там дведевятые таможенники предлагают вытащить из специального мешка номер очереди по прохождению испытания. А как номер вытащите, сразу станет ясно, сколько вам ждать очереди. Вон их сколько, ожидающих- то, целая поляна. А проход один и открывается он, говорят, не слишком часто, да и ненадолго. Так что гляди, Ваня, может быть, придётся тебе просидеть на этой поляне как раз до того времени, как черника созреет.

Я с укоризной посмотрел на насмешницу, доел очередной блин и осторожно сполз с чурбака. Ферапонт уже подхватил свой рюкзак и взваливал его себе на спину.

– Благодарствуем тебе, прелестная Василина, и накормила нас, и напоила, и советом одарила. Пойдём теперь и мы судьбу пытать.

– Спасибо, Василина, рад был знакомству. Блины у тебя уж очень хороши.

Я с усилием застегнул защёлку пояса рюкзака на своём животе и закинул за правое плечо тульское ружьецо.

– Приходите ещё, я к вечеру блинов с творогом напеку или ещё с чем. Да, Ваня, тут давеча неудачники, что испытание не прошли, сказывали, что надо все время лезть вверх, даже если тебе кажется, что ты падаешь вниз. Мне это непонятно, но тебе, может, и пригодится.

– Может и пригодится, там видно будет. И Василина, на всякий случай, должен сказать, я блины любые приветствую, только не с капустой. Ну, бывайте, мужики.

Я чуть приподнял картуз и удостоился лёгких кивков мужичков, стоящих за спиной Василины.

Под вывеской «Таможня» нас встретили двое служивых в синих мундирах без погон, но при портупеях и саблях с чернёными рукоятками в вычерненных ножнах. Торжественно так смотрелись, солидно. Чёрная кокарда на синих фуражках придавала таможенникам своеобразную строгость и суровость. Вот только, что изображено на кокарде, я так и не разобрал, то ли зверь какой, то ли птица звероподобная. Одно понятно, что у нас таких существ не водится. Третий таможенник сидел за массивным столом, сколоченным из толстых струганых досок. На столе стоял объёмистый, наполовину наполненный стеклянный графин, три керамических кружки, керосиновая лампа, капитанский рупор и канцелярские принадлежности. При нашем приближении таможенник открыл толстую книгу в кожаном переплёте и придвинул к себе письменный прибор с чернильницей, перьевыми ручками и промокательным валиком.

– Кто такие будете и по каким делам направляетесь в дведевятое царство? – ровным равнодушным голосом вопросил таможенник и открыл чернильницу.

– Ферро Понт, негоциант, со товарищем Иваном. Направляемся по торговым делам. Изучение рынка недвижимости.

Из присутствующих удивился только я. Таможенник даже не моргнул глазом, окунул ручку в чернильницу и аккуратно записал: Ферро Понт, негоциант, товарищ Иван, торговля.

– Номер какой?

Один из таможенников протянул Ферапонту синий замшевый мешок. Ферапонт сунул в мешок руку, пошебуршал, чего-то там перебирая, и вытащил лотошный кубик.

– Номер семь, – торжественно произнёс Феррапонт и положил кубик на стол перед таможенником.

Таможенник записал номер в книгу, повёл пальцем по записям, перелистнул страницу назад, опять провёл пальцем по записям и выдал своё заключение.

– Они следующие. Снаряжайте их.

Нам тут же выдали два широких пояса, верёвку с карабинами, чтобы пристёгивать её к поясам и зачитали короткую инструкцию по технике безопасности на высоте. Пока Ферапонт с умным видом её выслушивал, я быстро разобрал свою тулку, разложив её прямо на столе таможенника. Достал из рюкзака чехол, уложил в него разобранное ружье и надёжно упаковал в рюкзак. И сделал все это предельно быстро, и, как оказалось, совсем не зря. Едва я надел рюкзак и затянул последний ремешок, как лампа на столе начала светиться, постепенно разгораясь. Таможенник взял рупор, повернулся к поляне и оповестил всю округу.

–Номер семь. Ферро Понт и товарищ Иван.

Потом повернулся к нам и ткнул рупором в сторону лампы.

–Чего стоим, чего ждём? Проход надолго не открывается. Поторопитесь.

Ну, мы и пошли на вершину Дыроватого Камня. Я шёл следом за Ферапонтом и никак не мог понять, что я собственно здесь делаю, куда это меня несёт, и на что все это похоже. Ну, похоже это все на ярмарку, это то я сразу понял, и, главное, все действия проходят как на ярмарке. Пришли, поели, посмотрели, поговорили, поспорили и при всем стечении честного народа полезли наверх. Все как на ярмарке. Там всегда вкапывают гладкие столбы и на них на разной высоте вешают всякие призы. Петуха в клетке, сапоги, балалайку или связку баранок. И вот желающие лезут на этот столб на потеху окружающей публики. Но долезают не все. Все как здесь. Ладно, я там, на ярмарке в прошлый раз снял со столба хорошие хромовые сапоги и что, самое приятное, они мне подошли впору, как на меня стачали. Здесь же даже низки бубликов не предвидится, разве что дырки от этих самых бубликов можно будет добыть. И ладно бы я один пёрся к черту на кулички, это-то как бы ничего, но ведь я ещё и Ферапонта за собой тащу, а это уже совсем другое дело. Хотя, с другой стороны, Ферапонт так часто втягивал меня в свои аферы, что будет справедливым хоть раз использовать его в своих интересах, тем более, что он как бы сам вызвался мне помочь в этом деле.

Так я себя накручивал, пока шёл по тропинке, хотя и понимал, что когда дойдёт до дела, все эти мысли сами уйдут и останется только любопытство, что же это за царство такое, куда все рвутся, да не все попадают.

Дошли мы до вершины, пролезли один за другим через дырку, что дало название этой скале, и очутились на том самом узеньком карнизе, который обрывался в глубокую пропасть, на дне которой должна была быть привязана страховочная сетка. Вот только её там не было. Нет, не то чтобы сетки не было, а пропасти не было. Вообще. Зато была новая скала, возвышающаяся над нами. Крутая, но не отвесная. И как я понял, на неё-то нам и надо забраться. Задачка, в общем-то, не сложная, начать и кончить. Только лезть куда-то мне почему-то ну совсем не хотелось. Блинами с творогом меня там вряд ли кто накормит. И если бы я так от души не заправился у Василины блинами, хотя и без творога, то может быть, я бы и не стал продолжать этот странный подъем неизвестно куда. Я на всякий случай пошлёпал ладошкой по скале, убедился, что это не виденье, а самая настоящая твёрдая скальная порода, вроде как габбро диорит, переглянулся с Ферапонтом да и полез наверх. Хорошо так полез, напористо, да только быстро понял, что что-то здесь все-таки не правильно, не так, как должно быть. Рюкзак почему-то начал съезжать мне на загривок, а картуз, если бы я его предусмотрительно не прицепил ремешком под подбородок, легко улетел бы наверх. И вот что удивительно, картуз стремился упасть наверх, а сапоги при этом стремились упасть вниз.

– Фер, – заорал я, – закрепись и держи меня, я, кажется, вверх падаю.

Вот что мне всегда нравилось в Ферапонте, так это то, что он обычно не задаёт глупых вопросов. Сначала он делает то, что надо, а уже потом уточняет. Вот и тут он сразу как-бы соединился со скалой в единое целое так, что ни его от скалы, ни скалу от него оторвать было бы невозможно. Я быстро развернулся и полез наверх задом наперёд. Потом закрепился, как смог, и стал страховать Ферапонта. Тот быстро сообразил, что к чему, и уверенно спустился или может правильнее, поднялся ко мне. Я полез дальше, но верх с низом опять поменялся местами, и пошло-поехало. Менялись верх с низом, право с левым. Цепляясь за камень, никак не угадаешь, куда же он будет падать, а куда будешь падать ты сам. Намаялись мы с этой скалой, не знаю, как, и уж точно поняли, что в одиночку там пройти невозможно. Но мы прошли. Не быстро, но прошли. Забрались на вершину и распластались на ней, намертво вцепившись в камни. Отлежались, обсудили ситуацию и решили, что передвигаться по-пластунски, конечно, надёжно, но не совсем красиво и очень неудобно. Ферапонт закрепился и руками и ногами, а я с трудом разжал вцепившиеся в камни пальцы, с опаской поднялся и сделал несколько шагов, насколько хватило страховочной верёвки. И ничего не произошло. Тогда поднялся и Ферапонт. Постояли, поозирались. Скала как скала. Только совсем не вершина, а подножье скалы. А сама скала возвышалась над нами, с той самой стороны, с которой мы сюда влезли. Или, наоборот, спустились. А вот туда ли, куда надо, мы влезли или спустились, этого мы пока понять не смогли. Никаких указателей, никаких надписей нет. Хорошо хоть, что место натоптанное, мы по натоптанному и пошли потихоньку. Все вокруг все то же, что и у Дыроватого Камня, мшистые валуны, розовеет зацветающий иван-чай, кустятся весёлые ромашки. Дальше натоптанная тропа углубилась в сосновый лесок, и под ногами замелькали невысокие кустики черники с поспевающей ягодой. Шли недолго, меньше часа. Потом тропа вышла из леса. Ну, как вышла? Мы по тропе вышли из леса на свободную от леса вершину холма. Здесь был установлен тёмный от времени дощатый стол, две скамьи вдоль стола, чуть дальше организовано кострище.

Тропинка ушла вниз по склону холма к наезженной дороге, а с холма открывался вольный вид на местную окрестность, недаром тут и место такое оборудованное. Можно, не утомляя ног, сидеть и рассматривать виды. Хотя по мне, так вид был не то чтобы шикарный и пышный, нормальный, в общем-то, обычный такой вид с возвышенности. Под холмом пролегала дорога, проходящая через нескошенные ещё поляны и упирающаяся через полверсты в высокое серое строение, окружённое каменным забором. Мы, не сговариваясь, прошли к столу и сели напротив друг друга. Как я и полагал, информация о месте нашего нахождения сразу же обнаружилась прямо на столешнице. Старая надпись «Hier war Gans» довольно аккуратно была вырезана на досках стола. Сразу же под ней несколько небрежно нацарапано «А здесь был Ваня». Коротко и ясно. Остальные вырезки на столешнице были той же направленности. Всякий, из оставивших автографы, явно старался показать, что вот проходил тут не кто-нибудь, а человек серьёзный, знающий буквы и даже умеющий написать своё собственное имя. И ничего с этим поделать нельзя. Это своего рода такая традиция. Стоит только обиходить в лесу удобное место для краткого отдыха, навес какой, или вот как тут стол со скамейками, так сразу сбегаются этому месту шибко грамотные люди с вострыми ножиками и не жалея своего времени начинают покрывать затейливой резьбой все ровные поверхности. Ну а те, кто не очень уверен в своей грамотности, те, обычно, пытаются изобразить свой собственный лик. Правда, если судить по изображениям, эти люди, как правило, имеют ярко выраженное жуткое уродство лица. Возможно, именно поэтому они и скрываются в лесах, где при всяком удобном случае оставляют свои автопортреты, как вопль своей страдающей души, угнетённой сознанием крайней непрезентабельности собственной физиономии. Когда же свободного места для вырезания не остаётся, для творческого самовыражения в ход идут плоские камни и окружающие скалы. Каждый уважающий себя лесной интеллигент кроме острого ножика всегда носит с собой ещё малярную кисть и пару банок трудносмываемой разноцветной краски. Вот этой краской они и вписывают свои имена на скальную поверхность и, возможно, считают, что этим вносят свой вклад в историю освоения этого мира, одновременно украшая окружающую природу. Хотя по мне, так смотрится все это корявое художество, как исполненные впопыхах могильные плиты.

– Ты, Ваня, не туда смотришь, ты лучше вот сюда посмотри.

Ферапонт отвлёк меня от моих глубоких раздумий о странностях человеческой натуры и постучал пальцем по столешнице. Я перегнулся через стол и, хотя надпись была перевёрнута, все же прочитал: «Шарапут». И надпись была не вырезана, а выжжена, будто по дереву водили раскалённой добела стальной спицей. Я потёр пальцем по надписи и поднёс ладонь к носу. Пахло горелой древесиной.

– Свежак. Тут он, голубчик. И куда же он теперь направился?

– А куда ещё он в дведевятом царстве пойти то сможет? Тут, Ваня, для всех одна дорога, в замок Кощея.

– Какого такого Кощея?

– Бессмертного, Ваня, какого же ещё. Вон он. Замок Кощея Бессмертного.

Феррапонт достал свой полевой бинокль, приложил его к глазам и ткнул пальцем поверх бинокля в сторону серого сооружения в конце дороги. Я, понятно, тоже повнимательнее поглядел на это странное здание и, оно мне почему-то не понравилось. Какая-то перевёрнутая призма с множеством выступов и впадин, ярусы закруглённых вверху стрельчатых окон, каменные зубцы, обрамляющие все горизонтальные поверхности. На входе возведён греческий портик из мрамора. И над всем зданием высится башня, похожая на минарет, но увенчанная золочёной маковкой, как на православных храмах. Все это нисколько не походило ни на военное укрепление, ни на человеческое жилье.

– Это, по-моему, не замок, это просто архитектурный винегрет.

– Это называется не винегрет, а эклектика. Каждый Кощей под себя строил, вот и получилось некоторое смешение разных стилей и форм.

– Один мужик, по имени Вильям, помнится, говорил, мол, в словах важно не их значение, а суть. Ты как все это не называй, хоть эклектикой, хоть винегретом, а все одно выходит винегрет. Да и причём тут каждый Кощей, если он один и к тому же бессмертный?

– Во-первых, этот твой Вильям рассуждал не о винегрете, а о розах. А во-вторых, Кощей Бессмертный это, Ваня, не имя с фамилией. Кощей это должность владетеля дведевятого царства. А имя у Кощея может быть любое, например Кощей Иван Палыч или ещё лучше Кощей Ферра Понт. Тут у них, в дведевятом, понимаешь ли, традиция такая, раз в сто лет выбирать нового Кощея и, представляешь, как раз вот нынче и наступила эта знаменательная дата. Приглашают буквально всех желающих, без ограничений. Видишь, на воротах замка об этом прямо так и написано.

И Ферапонт эдак, со значением, глянул на меня и улыбнулся своей располагающей улыбкой, то есть улыбкой, обозначающей, что он вот прямо сейчас расположен влезть в очередную аферу. Я ему про его улыбку ничего говорить не стал. Забрал у него его бинокль, через который он рассматривал этот как бы замок Кощея, и поглядел на это сомнительное здание уже вооружённым глазом. И точно. Действительно, прямо над воротами растянуто белое полотнище и на нем крупными буквами написано: «добро пожаловать».

Вот тут в мою простую и бесхитростную душу и закралось сомнение в правильности моего восприятия происходящих событий и моей роли в этих событиях. Ведь, что получается, никто нам про Кощея ни у нас, ни в этой дведевятой местности ничего не говорил, а Ферапонт мне тут, со знанием дела, рассказывает о местных владетелях, о традициях и обычаях, действующих здесь, как если бы он тут всю жизнь прожил. Или как если бы он давно и серьёзно готовился сюда попасть с целью захвата местной власти.

– Что-то, возможный Кощей Ферра Понт, нестыковочка у тебя с имечком твоим новым выходит. Для соответствия имени тебе надо или море железа или этакое суровое, железное море, а моря здесь, поди, и нет.

– Совершенно напрасно изволишь сомневаться. Здесь мир особый, здесь, в дведевятом, если чего-то нет, то оно всегда появиться может. А хоть бы и море. И, сказывают, в былые времена было тут неподалёку море и вовсе даже не суровое, тёплое, но стального, с синевой цвета.

– Это кто же такое сказывает-то? Вроде мы ещё ни с кем из местных не разговаривали.

– Так ведь по соседству, считай, живём с этим миром. Они к нам попадают, мы к ним попадаем. Ты-то вот сам про Кощея Бессмертного ведь тоже слышал, сказки, наверное, читал. Только это все сказки, хотя и в них есть много правды. А вот моя бабка рассказывала про Кощея Бессмертного совсем другие истории.

Как я услышал про Ферапонтову бабку, так сразу снизошло на меня озарение. Про озарение поп Абакум, кстати, тоже, много чего говорил, и говорил интересно, но я даже не стал вспоминать, что именно он говорил, потому что не до того мне тогда было. А озарение на меня снизошло про то, что попал я в компот и вовсе не по собственному хотению. И вроде самое время было бы поразиться Ферапонтову вероломству и изощрённому коварству, с которым он меня наивного завлёк в зловещее царство Кощея на мою несомненную погибель. Да ведь только никто меня не завлекал, я сам пошёл, по своей охоте. Да и коварства-то никакого не было, Ферапонт ведь меня ни в чем не обманывал, если что и говорил мне, так только правду. А что он просто воспользовался удобным случаем, так ведь мне ли не знать Ферапонта, сам должен был бы думать, куда иду. Ну а про зловещесть этого мира тут вообще никаких сомнений у меня не возникало. Обычный мир и никакой не зловещий. Лес как лес, поле как поле, а то, что здание странное, так мало ли на свете странных зданий, всех и не сосчитать.

Вернул я бинокль Ферапонту, и направились мы прямиком в замок Кощея Бессмертного, дорога к нему одна, не заблудишься. Да и ведёт та дорога прямо к воротам. Ворота перед нами, правда, широко распахивать не стали, да и ковровую дорожку торжественного красного цвета нам под ноги тоже не раскатывали, а пустили нас в замок по-скромному, через калиточку, что открылась рядом с воротами. Зато и не стали спрашивать, мол, кто такие, чего вам здесь понадобилось, давайте-ка проходите мимо подобру-поздорову. А, судя по обличию двух бородатых стражников суровой наружности при броне и мечах на боку, именно такие вопросы и должны были бы ими нам адресованы. Но нет, стражники стояли молча, а вот сидящий за столом серый невзрачный человечек в легкомысленных цветных одеждах вежливо спросил номер нашей очереди для прохода через Дыроватый Камень. Получив ответ, он открыл книгу, лежащую у него на столе, провёл пальцем по странице сверху вниз, нашёл нужную строку и вежливо уточнил.

– Имеем удовольствие видеть перед собой уважаемого господина Ферра Понта и уважаемого господина Товарища Ивана?

– Я товарищ уважаемого господина Ферра Понта, а вот зовут меня Иван.

Человечек снова посмотрел в книгу и развёл руками.

– Извините, но здесь именно так написано, а это документ, его изменять никак нельзя.

– Нельзя, так нельзя, тогда уж просто товарищ Иван, без господина, а то как-то несуразно выходит.

– Как пожелаете, – человечек взял со стола крупную раковину и поднёс её ко рту.

– Господин Ферра Понт и товарищ Иван!

Звук его голоса разнёсся по всему замку и начал эхом повторяться, постепенно ослабевая.

Вышло очень красиво, я даже заслушался. Но тут к нам подбежали два молодых парня в одинаковых серых костюмах и начали предлагать свои услуги по переносу наших вещей до места нашего отдыха. Мы, понятно, отказались. У меня же в рюкзаке ружье лежит. И чтобы я отдал его кому-то там в чужие руки, да никогда.

На прощанье застольный человечек предупредил нас, что через три часа состоится большой приём гостей в Большой зале замка, где господином Кощеем Бессмертным и будут озвучены условия конкурса. Это мне показалось странным.

– А почему приём через три часа? Ведь по ту сторону, ну, там, за бугром, осталось ещё множество народа, и все они желали попасть к вам.

– О, не беспокойтесь, товарищ Иван. Те, кто там ждут своей очереди, они не способны пройти через переход. По нашим многовековым наблюдениям, проходят номера только из первых трёх десятков. Собственно мы ждали только Вас, ваш номер. Если трёх часов вам недостаточно для полноценного отдыха, и нужен более длительный срок, то по вашему желанию мы, разумеется, передвинем время приёма.

Ферапонт за серебряную цепочку извлёк кругляш часов из грудного кармашка куртки, открыл крышку, посмотрел на циферблат, защёлкнул крышку часов и важно кивнул.

– Что ж, трёх часов, я считаю, вполне достаточно.

И мы двинулись вслед за сопровождающими.

Глава 2

Когда истекли одобренные нами три часа мы вошли в Большой зал замка господина Кощея. Ничего особенного в зале не было, обычный банкетный зал. Со столами, со сценой в глубине зала. Деревянные столы, правда, располагались вдоль стен, и на них ничего не было. А на сцене одиноко стояло массивное кресло с высокой спинкой. Тоже деревянное. Стрельчатые окна были зашторены, а зал ярко освещался тремя огромными люстрами, созданными из бронзы, хрусталя и крупных светящихся шариков. В просторном зале толпилось около полусотни разномастно одетых мужчин. Да ещё и в зал следом за нами все входили и входили все новые гости. Никто не оповещал зал о новоприбывших, все происходило вполне демократично. Слуги замка довели тебя до дверей, а дальше уже входи сам, устраивайся у пустого стола и глазей на окружающих и пустую сцену. Ну, или в большие квадратные зеркала в резных рамах, развешанные по стенам. Если раньше мне казалось, что я попал на ярмарку, то теперь возникло ощущение, что я нахожусь на каком-то костюмированном празднике, на который устроители забыли пригласить музыкантов и женщин. Одни мужики, и кто в чем. Чёрные смокинги, восточные халаты, строгие пиджачные тройки, кожаные костюмы, расшитые бисером, синие джинсы и рубашки апаш, чёрные бурнусы, разноцветные военные мундиры. Сразу видно, что люди старались, готовились, тащили с собой парадную одежду, знали, куда идут, один я, как вахлак, в чем в этот мир пришёл, в том и ввалился на этот карнавал.

Ферапонт, между прочим, переоделся в лёгкий темно-серый костюм и даже галстук надел соответствующего тона, а я как был в камуфляже «дубок», так в нем и остался, только рубашку сменил, да поверх жилета не стал надевать куртку. Для торжественного приёма это вроде бы не очень хорошо подходит, а для карнавала может и сойти. И, кстати, не я один оказывается такой. Где-то в толпе промелькнули ещё одни одежды камуфляжной расцветки «тайга». И я как-то успокоился. Не люблю быть белой вороной. А если ворон две, так это уже почти стая. Я ещё раз внимательно посмотрел на окружающих, но никого, кого бы ещё можно было бы зачислить в нашу стаю, не обнаружил. Зато рядом с парнем в камуфляже обнаружилась основная цель и причина моего появления в царстве Кощея, зловредный колдун Шарапут. Меня так сразу к нему неудержимо и потянуло. Но ненадолго. Потому что стоящий рядом с ним мой сотоварищ по стилю одежды, стоящий к нам спиной и разговаривавший с колдуном Шарапутом, повернулся, и его я тоже узнал. Среднего роста, круглолицый, курносый, губы улыбчивые, подбородок волевой, все в соответствии с описанием Василины. Но узнал я его не по описанию, а потому что имел с ним ранее кое-какое знакомство. Я тут же притормозил своё движение, пихнул локтем Ферапонта и постарался ненавязчиво укрыться за спинами других гостей. Но поздно. Участковый пристав Иван Порфирьевич Шабалкин с вежливой улыбкой на губах мгновенно меня срисовал и тут же зацепил взглядом опешившего от неожиданности Ферапонта. И улыбка господина Шабалкина из вежливой преобразилась в весьма довольную. Ферапонт, надо сказать, быстро пришёл в себя, принял вольную позу и тоже ласково улыбнулся Ивану Порфирьевичу. Поулыбались они так друг другу на расстоянии, покивали друг другу, да и только. Сближаться друг с другом не стали, попросту не успели. Свет в зале внезапно погас, на долю секунды оставив всех в полной темноте. А когда освещение зала восстановилось, кресло на возвышении оказалось уже занятым. Кощей Бессмертный явился на большой приём.

Лёгкий шум в зале сразу затих, и все собравшиеся повернулись к эффектно появившемуся Кощею. Мы с Ферапонтом оказались далеко не в первых рядах, поэтому разглядывать сидящего на троне Кощея поверх голов впередистоящих было очень неудобно. Хотя разглядывать-то, в общем, было нечего. Фигура Кощея была закутана в какую-то тёмную хламиду с капюшоном. И капюшон откинут не был. Так что, несмотря на то, что Кощей явился, являть свой светлый, или несветлый лик собравшимся он не собирался. Зато появился он не один, а в компании с худенькой брюнеткой в длинном синем платье, перетянутом в талии серебристым поясом. На шее у неё красовалось широкое серебряное ожерелье. На мой взгляд, смотрелась она вполне стильно, хотя и не очень радостно. Может, просто скромная девушка и не привыкла находиться на сцене под взглядами полусотни мужиков. Да и то сказать, а куда им ещё смотреть то, на Кощея? Так там и смотреть не на что, одно тёмное пятно. А тут такая яркая девушка! Нам с Ферапонтом, правда, из задних рядов не слишком хорошо было видно, но то, что девушка рядом с Кощеем вполне симпатичная, хотя и худенькая, это мы все-таки заметили. Девушка словно услышала мои мысли, подняла руку вверх и щёлкнула пальцами. Зеркала на стенах засветились, и на них появилось отображение сцены. Теперь можно было не стараться смотреть поверх голов, достаточно смотреть на ближайшее зеркало, чтобы видеть все, что происходит на возвышении. И сразу стала понятна грусть девушки. Серебряное ожерелье на её шее оказалось серебряным ошейником, и от него к правой руке Кощея тянулась серебряная цепочка. Рука Кощея, затянутая в тёмную перчатку, сделала короткое движение, цепочка звякнула, и девушка склонила голову.

– Я, девица Василиса, служанка Кощея Бессмертного, передаю вам, собравшимся здесь, его волю. Завтра поутру вы должны отправиться в Гиблый Лес. Провожатые доведут вас до его границы, дальше вы пойдёте самостоятельно. Вы пройдёте через Гиблый Лес и дойдёте до Чёрных скал. Там, в горах, вы должны найти драгоценный кристалл, Яйцо Кощея. Тот, кто в течение трёх дней доставит Яйцо Кощея во дворец Кощея, тот и будет новым Кощеем Бессмертным. Если будет доставлено несколько кристаллов, то при обоюдном согласии новым Кощеем Бессмертным становится тот, у кого кристалл будет больше. Если согласие не будет достигнуто, то все решается в бою между претендентами. Выживший в этом бою, становится новым Кощеем Бессмертным. Если никто в течение трёх дней не найдёт Яйцо Кощея, то Кощей Бессмертный продолжает царствовать следующие сто лет. Неудачники, вернувшиеся из Гиблого леса, могут вернуться в мир, из которого прибыли или могут остаться в дведевятом царстве и устраивать свою жизнь по его законам. С законами дведевятого царства всех, кто пожелает в нем остаться, ознакомят. Сейчас вам следует знать и соблюдать основной для вас всех закон дведевятого царства. Выяснение отношений между собой с применением силы в царстве Кощея вам запрещены. Нарушители этого закона будут уничтожены. Гиблый лес и Чёрные скалы не входят в дведевятое царство, поэтому в Гиблом лесу и в Чёрных скалах этот закон теряет силу.

– О, как. Это получается, что найти этот кристалл может один, а принести его может совершенно другой, – шепнул я Ферапонту.

– По закону дведевятого царства неважно как добыт кристалл. Владельцем считается тот, кто пересечёт с Яйцом Кощея границу Гиблого Леса, – ответила мне Василиса из зеркала за Ферапонта .

– Ещё бы знать, как это Яйцо Кощея выглядит, – тихо пробурчал я себе под нос и выжидательно так посмотрел на девицу в зеркале.

– Если кто-то не знает, как выглядит кристалл Яйцо Кощея, пусть посмотрит вверх на люстры. Именно эти кристаллы и освещают сейчас зал.

Я посмотрел на люстры и с сомнением покачал головой. Природных кристаллов в форме идеального шара видеть мне ещё как-то не приходилось.

«А что, интересно знать, будет с теми, кто не уложится в срок и придёт позже? Об этой возможности девица Василиса почему то не упомянула».

Этого я вслух говорить не стал, а просто придал своему лицу явно вопросительное выражение.

– А если у кого-то ещё есть вопросы, можете мне их задавать. Мысли я читать не умею, а ваше любительское гримасничанье и прочие формы невербального общения я за вопрос не принимаю.

« Вот ведь тощая стерва», – подумал я, но спрашивать ничего не стал, а поднял к лицу кулак, отогнул три пальца и стал их задумчиво рассматривать, время от времени дополнительно разгибая и сгибая четвёртый палец. А что, пальцы у меня чистые и даже ногти вполне аккуратно подстрижены, ну, для мужского пола, конечно, так что придраться не к чему.

– Для особо непонятливых, ещё раз повторяю, свои вопросы следует озвучивать. А для товарища Ивана, отдельно, поясняю, что за всю историю дведевятого царства из людей, ушедших в Гиблый лес и Чёрные скалы, никто через три дня обратно уже не возвращался. Очень редко, уже после срока были попытки возвращения из Гиблого леса опоздавших, но только это уже были совсем не люди, и жить эти существа вне Гиблого леса уже не могли.

«Хоть и стерва, но умная», – взглянул я по-новому на Василису. Взглянул я, значит, на Василису и вдруг понял, что вовсе она и не очень-то и худая. Стройная, да, но уж точно не тощая. И это показалось мне удивительным. И только я начал удивляться, как до меня дошёл смысл того, что она мне сказала. Бывает со мной такое, вот не сразу могу сообразить, не мгновенно, зато и анализ событий потом строю не на отдельных событиях, а на их совокупности, а значит, и решения принимаю более взвешенные и более правильные. Ну, это я так утешительно для себя считаю, и где-то, даже правильно считаю. Другие-то может считают по-другому, дескать тугодум и прочее, только многие и просчитываются при этом. Так вот, дошло до меня, что все, о чем она сейчас говорила, это всерьёз и взаправду. Тут меня и пробрало. Крупные такие мурашки пробежали прямо от шеи вниз по спине и дальше, ажник до самых пяток. И очень захотелось поговорить о наших дальнейших планах с Ферапонтом, потому как в моих планах не было записано «идти на чёрную Кудыкину гору, воровать круглые помидоры», а именно туда, похоже, Ферапонт и намылился идти. Поэтому дальнейшие вопросы я прекратил, хотя вопросы эти у меня, конечно, были. Василиса постояла немного, подождала новых вопросов, но не дождалась ни от меня, что понятно, ни от других, что немного странно, но, видимо празднично одетая публика уже заранее все знала и ничего спрашивать не хотела. И не дождавшись вопросов, Василиса развернулась и пошла к Кощею, небрежно наматывая на руку серебряную цепочку. Дойдя до трона, она, как мне показалось, дёрнула цепочку, и свет в зале снова мигнул. А когда освещение появилось, на возвышении никого уже не было. Кощей Бессмертный покинул почтенное собрание, так и не произнеся ни одного слова. Столы у стен, кстати, так и остались совершенно пустыми, скатерти, которыми столы были накрыты так и остались обычными скатертями, а вовсе не самобранками, как я в глубине души надеялся, да и слуги не побежали подавать разносолы на столы, в общем, чуда не произошло, попировать за счёт Кощея не получилось. И не надо думать, что я проглот какой-нибудь, желающий нахаляву набить себе живот, просто есть же правила гостеприимства, не нами придуманы, вроде как если пригласил, то накорми, спать уложи. Ну и, кроме того, у меня продуктов в рюкзаке припасено в аккурат на три дня и не хотелось бы потратить их сейчас, а потом, если что случится, одну мурцовку хлебать. Но на нет, как говорится, и спросу нет.

– Иван Павлович, какая встреча, никак не ожидал вас здесь увидеть. Смотрю, вы и здесь имеете известность.

Пришлось повернуться к подошедшему к нам участковому приставу, господину Шабалкину. Участковый пристав радушно мне улыбался, вот только смотрел он не на меня, а на Ферапонта.

– Иван Порфирьевич, рад встречи с вами. Не менее удивлён вашему присутствию на этом собрании. Как здоровье вашей супруги, Александры Саввишны? Вы здесь как, по делам службы или просто заглянули проведать знакомых?

Я тоже широко улыбался, но при этом самым внимательным образом рассматривал стоящего рядом с Шабалкиным колдуна Шарапута. В чёрном смокинге, при чалме и с многочисленными перстнями на тонких пальцах. Один в один фокусник из цирка шапито, что приезжал как-то к нам на ярмарку прошлым летом. Он, помнится, очень ловко доставал из своей шляпы голубей, красиво тасовал карты, показывал разные карточные фокусы и даже достал у приглашённого на сцену Филимона Никанорыча Сичкина из-за воротника и рукавов его рубахи аж восемь тузов. Впрочем, это-то особо никого не удивило, все и так знали, что Филька Сичкин шельма, и жульничает при игре в карты.

– А не представите ли мне вашего спутника?

– А не представите ли мне вашего спутника?

Мы с Шабалкиным одновременно задали один и тот же вопрос и, наконец, посмотрели друг на друга. Я первым как бы спохватился и протянул руку к Ферапонту.

– Господин Ферро Понт. Греческоподданый гражданин, негоциант и путешественник.

– Господин Альфонсо Шарапт. Знаменитый мистик и экстрасенс.

– А, скажите, Иван Павлович, этот греческоподобный господин и путешественник, они хоть по-русски то говорят?

– Они не только говорят, но и выражаются, – ответил недовольный Ферапонт, – но говорят то, что интересует их, а не кого-то другого, и отвечают они строго в соответствии с законами дведевятого царства, в котором мы сейчас все и находимся.

– Так ведь дведевятое царство, господин Ферра Понт, это ж не Дон, откуда, говорят, выдачи нет. Вот уважаемый господин Альфонсо утверждает, что это так называемое дведевятое царство является как бы карманом нашего мира. А он человек учёный, с опытом, и я ему верю. Вход в этот карман находится на территории вверенного мне участка, а значит и карманное царство тоже формально входит в мой участок. Следовательно, я и здесь имею право исполнять свои служебные обязанности, не так ли, уважаемый Альфонсо?

– Да, и это есть правильно. Никто не может уклоняться от ответственности, где бы он ни находился.

Колдун Шарапут с важностью покивал головой и ухмыльнулся Ферапонту своей мерзкой улыбочкой. На меня он не соизволил обратить своё внимание. И напрасно. Я же, не стал дожидаться, пока Ферапонт разнесёт в пух и прах это сомнительное утверждение господина Шабалкина о его правах и обязанностях, а просто воспользовался столь удачно сложившейся ситуацией.

– Как это правильно вы, господин Альфонсо, сказали про ответственность. Очень учёно и верно. Именно, что должен быть ответственен, где бы ты ни находился. Рад за вас, что вы так искренне осознаете свою ответственность за содеянное. И, стало быть, в соответствии со сказанным вами, искренне готовы искупить зло, вами совершённое.

Шарапут развернулся ко мне, снисходительно оглядел и презрительно скривил свои тонкие губы.

– Какое зло? Кем совершённое? Что ты тут мелешь?

После того, как он ко мне повернулся, сложилась просто идеальная позиция. Вот не хочешь, а пнёшь, и, главное, попадёшь куда надо.

– Так тобой же совершённое, тобой. Это же ты сегодня утром уничтожил моё ценное недвижимое имущество, разрушил построенную мной баню на реке Тараканихе. И ты же утверждаешь, что безответственно уклоняться от ответственности. Что же, джентльмен, если он джентльмен, всегда держит слово. С тебя за произведённые тобой безобразия пятьсот рублей серебром. Свидетель разрушения бани – присутствующий здесь господин Ферро Понт.

– Подтверждаю, разрушил,– тут же среагировал Ферапонт и вернул колдуну Шарапуту его усмешку.

– А подтвердить, что предъявленная оценка стоимости строения вообще минимальна, может присутствующий здесь участковый пристав господин Шабалкин Иван Порфирьевич. Он, кстати, обязан подтвердить законность моего требования, если он, по его словам, исполняет здесь свои служебные обязанности.

Иван Порфирьевич растерянно поглядел на меня, на Шарапута и, помедлив, кивнул.

– Пятьсот рублей, это та цена, которую давал за это строение купец Штрюхель, но присутствующий здесь Иван Павлович, по-местному названный товарищем Иваном, за эту цену данное строение не продал. Правда, с инцидентами, как я знаю, но жалобу купец Штрюхель официально не подавал.

Пока мы спокойно и деловито обсуждали этот, в общем-то, простой и житейский вопрос, Шарапут медленно менялся в лице, улыбчивость его полностью пропала и осталась только злоба, ну, ещё и цвет лица поменялся, оно стало каким-то нездорово багровым, а человеческая речь превратилась в какое-то змеиное шипение.

– Это вы кому чего тут смеете предъявлять? Мне? Альфонсо Шарапту? Никаких денег вы не получите, а вот неприятности я вам обеспечить могу. Я же вас всех в порошок сотру и по ветру развею вместе с вашими гнилыми предъявами!

– Вот как, так ты Шарапут вовсе и не джентльмен. Слово не держишь, хамишь, вообще-то, за базар надо отвечать.

И я сделал лёгкий шажок к Шарапуту. Но тут между мной и Шарапутом возникло неожиданное препятствие.

– Никакого членовредительства, разборки с применением силы запрещены!

– Да нет никакого членовредительства, – с досадой пояснил я препятствию в виде молоденькой рыжеватой девчушки, – я ж его ещё не пнул, вот если бы пнул, тогда да, тогда было бы совершенно полное членовредительство.

И опять у Шарапута изменилось лицо. Оно даже стало больше походить на человеческое, только на очень бледное человеческое лицо. И взирая на такие скорые его изменения, я даже предположил, что моё вмешательство может особо и не понадобится, потому как при таких цветовых переходах, непривычного человека того и гляди Кондратий может хватить.

Но Шарапут был либо привычен к смене окраски, либо был не совсем человеком, а каким-то хамелионистым человекоподобным. Он как-то быстро порозовел, и крабьим способом, бочком, юркнул за Ивана Порфирьевича, где начал что-то шептать и быстро переплетать пальцы. Окруживший нас любопытствующий народ разом шарахнулся от нас в разные стороны, а рыжая девчонка развернулась к Шарапуту и нацелила на него свой тонкий указательный пальчик, украшенный тоненьким перстеньком с оранжевым камешком.

– Тебя, Шарапут, это тоже касается. Больше повторять про запрет на применение силы никому не буду. Кощей все видит и следующий, недопонявший, уже будет уничтожен на месте.

Девчонка с сердитым видом обвела взглядом притихший зал. Шарапут перестал шептаться, расплёл свои пальцы и обиженно надулся.

– Ах, как жалко, такое интересное зрелище прервали.

К нам из толпы, отпрянувшей от нас метра на три, отделились и подошли двое прибывших на торжество гостей.

«Ну вот, – все ещё сердито подумал я, – это уже не карнавал, это уже просто цирк, в первом отделении выступил фокусник, а сейчас на арене клоуны Рыжий Бом и Чёрный Бим. Рыжий Бом, правда, был не совсем рыжим, вернее вообще не рыжим, а с шевелюрой цвета соломы, там где эта шевелюра ещё сохранилась, потому что приличную часть головы занимала залысина. Зато все остальное было при нем. Курносый нос, весёлые глаза, радостная улыбка, малиновый пиджак, белая рубаха и алый платок на шее с гранатовой заколкой, светлые брюки с красным лампасом и мягкие светлые щегольские туфли. Вот Чёрный Бим тот был полностью в стиле, весь в чёрном. Чёрный камзол с золотой вышивкой, чёрные брюки тоже с вышивкой и тоже золотой, чёрные сапоги, прямо какой-то чёрный гусар, только без шпор, сабли и лихо закрученных усов, зато при бороде, тоже чёрной. Вот только проседь в бороде была не золотая, а обычная, серебристая.

– Что же вы, милая девушка, лишили нас такого увлекательного развлечения, – весело продолжал сетовать Рыжий Бом.

– Васёна, уважаемый господин Ник Форте, Васёна, слуга Василисы.

– Вот я и говорю, Васёна, подруга Василисы, зачем же останавливать эти невиннейшие забавы. Всем же жутко любопытно, во что это ввязался наш старинный приятель Шарапут, и все жутко желают насладиться видом его очередной заслуженной трёпки. Если не дают хлеба, так дайте нам хотя бы зрелищ!

– Зрелища будут потом, в Гиблом лесу. – Высунулся из-за спины Ивана Порфирьевича и злобно зашипел колдун Шарапут. – Только наслаждаться этим зрелищем я буду один, без зрителей, в своё полное удовольствие.

– Как, что я слышу, – весело изумился Рыжий Бом с именем Ник Форте, – я просто жутко поражён твоим откровением. Ты при всей уважаемой компании утверждаешь, что пойдёшь в Гиблый лес, чтобы заниматься этим своим обычным непристойным делом? Как мило с твоей стороны, что этого никто не увидит. Это, наверное, действительно, жутко отвратительное зрелище. Ты этим хочешь запугать Гиблый лес или просто желаешь справить свою ущербную потребность?

– Когда ты, Никифор, войдёшь в Гиблый лес, охота хохмить у тебя сильно поубавится. Ты и в прошлый раз кое-как из Гиблого леса вылез, вылезешь ли в этот? – Шарапут, не отрывая злобного взгляда от Ника Форте с именем Никифор, провёл пальцем по шраму на своей правой щеке. – А удача, удача она переменчива.

И Шарапут, гордо задрав голову, вышел из зала.

– Добренький нынче Кощей, слишком добренький, не к добру это, – вступил в разговор, молчащий до этого Чёрный Бим, – по мне, так обоих забияк надо было сразу показательно сжечь в пепел. Тогда и другие были бы покладистей. А то слишком много болтают. Хлеба им не дали. И не давать. Кощей им ничем не обязан, это они обязаны выполнить испытание Кощея.

А вот голос у Чёрного Бима оказался совсем не клоунским. Слишком холодным, спокойным, почти равнодушным. Таким голосом шутить нельзя, таким голосом можно только детей пугать. Девица Васёна, впрочем, как и все присутствующие, уже вышла из детского возраста, поэтому не выглядела испуганной, а скорее рассерженной. Она вежливо наклонила голову в сторону Чёрного Бима и вновь выпрямилась.

– У каждого Кощея, уважаемый Константин, свои правила, но пришлые из других миров обязаны не обсуждать эти правила, а следовать им. Если вы, уважаемый бывший Кощей Константин снова станете Кощеем, то введёте свои правила. Но не раньше. Что касается ужина, то он будет доставлен отдельно каждому в комнату. Одинаковый для всех.

И, покосившись на бывшего Кощея Константина, добавила.

– Но без излишеств.

Услышав про ужин, народ в зале оживился и начал бодро покидать Большой зал.

К Константину подошёл пожилой мужичок, тоже при бороде и тоже одетый в такую же, как у экс-Кощея униформу, только шитья на его форме было поменьше и шитье было не золотое, а серебряное. Золотым было только кольцо с красным авантюрином у него на пальце. Он пристально оглядел нас с Ферапонтом, о чем-то пошептался с Константином, и они отошли в сторону.