Лора Джек, Джонни Лейн
Лингвомодели Иных Миров / Вызовы

Оф

Звонок. «Мама». Сбросил.

Звонок. «Мама». Сбросил. Ну да, сильно задержался, но ведь уже предупредил!

Звонок. «Мама». Сбросил – и споткнулся. Чуть ли не ряшкой в землю! А ведь ему нельзя. Не то чтобы кому-то другому такое было рекомендовано и очень полезно, но вот конкретно ему – просто никак.

Подсветил смартфоном. Из протоптанной в газоне тропинки торчала невысокая металлическая дуга. Для ротозеев – настоящая петля.

– Ну и откуда ты вылефла?

Матово-чёрная железяка, как ей и положено, молчала.

– Фёртова дуга, фёртовы рога, – пробормотал Гоша и дёрнул железяку на себя.

Она выскочила на удивление легко. И это была не дуга, а обруч. Что-то наподобие хулахупа или велосипедного колеса.

Отчего-то стало досадно. Он выбросил находку и уселся на траву. И только теперь вдруг заметил, как тихо. Ни одна собака не тявкнет, ни одна машина не проедет. И даже мать перестала названивать. Пахло травой, землёй, пыльными камнями. Досада сменилась сонливой слабостью, как будто и эта тишина, и эти запахи только и нужны для того, чтобы полежать. Гоша поддался и откинулся на спину. На него беззастенчиво уставились луна и две ярких звёздочки.

– Нафол Георгий колефо. Но вряд ли это хорофо… – Гоша хмыкнул и закрыл глаза. Вечно кто-то уставится!

Рифмованные строчки он выдавал частенько, и всегда такие вот незамысловатые. С его дикцией бы, конечно, помолчать, но другой-то не предвиделось. Фэканье – из-за отёка губ, ещё одного проявления врождённой болячки с неожиданно благородным названием «гемангиома». Она раскинулась на всю правую половину лица, сверху, как с мороза, красную, а снизу сильно отёкшую. Патология сосудов, операция не показана.

На Гошу таращились сколько он себя помнит. С самого раннего детства он свыкся с тем, что в любой момент может подскочить кто-нибудь любопытный – а что? а как? а почему? Особенно инициативные сыпали не только вопросами, но и советами. Если успевали. Обычно мать давала отпор быстро и с таким остервенением, какого он побаивался и сам. «Тупые свои мозги парафином прогрей!», «Я тебя самого в бодяге замочу!». На Гошины «мама, не крифи» она махала рукой, приговаривая, что без сопливых разберётся, что она не какая-нибудь там проститутка, одного подняла, поднимет и второго, что… и так далее, как говорится, по списку. У Гоши действительно был взрослый брат. Он жил с отцом «на северах» и, конечно, не слышал всех этих воплей и не видел всех этих сцен. Иногда Гоша мечтал, что когда-нибудь тоже будет «северный». Вокруг будут сугробы и тюлени, а не всяческие клиники, «волшебные» целительницы и коррекционные детские сады. И ещё будет тихо. Без крика.

А в школе он понял, что мамины вопли вперемешку с чьими-то советами это ещё цветочки. Здесь тоже таращились, но сыпали совсем уже не советами. Его сосудистая патология стала называться «рожу перекосило», а сам он стал не Гошей, а Рожей. Или Красноглазым – из-за сетки капилляров на правом глазу. И ещё Кровавой соплёй – один удар, и вот вам «кровопад». Особенно если вдарит Юра Кабанков. Лосяра. «Я этому Лосяре устрою хорошую жизнь, он у меня кровавыми слезами умоется!» – грозила мать, закатывала скандалы до потолка, разбиралась с учителями и родителями, но «умывался» по-прежнему Гоша, его положение не улучшалось.

В пятом классе, прямо над стиркой окровавленных рубашек, мать вдруг объявила, что заведёт кота, назовёт Лосярой и открутит ему башку, а потом – что «всё, с меня хватит». На следующий день она отнесла заявление на домашнее обучение. Шёл жуткий снег, но мороза не было. Мама вернулась мокрая с головы до ног, и должно было достаться всем – февралю, куртке, шапке, сапогам, синоптикам, Гоше в конце концов (может, даже и не в конце, а в начале) – но она молчала. Промолчала до самого вечера, пока не вызвонила тётю Аврору, свою двоюродную сестру. Единственного человека, который иногда к ним заходил. Гоша сидел в своей комнате и, что называется, грел уши. Грелись они отлично, капризничало у Гоши зрение, а не слух.

– Вот проститутки! Завучиха мне (да нагло так!): правильное решение, видите, как ему тяжело, он у вас впечатлительный, он у вас гуманитарий. А я ей: вы о чём вообще? Он урод, а не дурачок!

– А в чём тут наглость? – не поняла тётя Ава. – Что гуманитарий, так это она скорее всего про Гошины экспромты.

– Ой. Мутотень всякую собирает.

– Экспромт не высокая поэзия, Валь. Тут важна сиюминутность.

– Во-во. Сиюминутно и строчит как из пулемёта. Эй, гуманитарий! Иди сюда. Иди-иди. Давай-ка, сочиняй.

– Про фто?

– «Про фто»! Про что хочешь. Про школу давай.

– Про фколу будет добрый фтих. Я не обиделфя на них! – не ударил он в грязь лицом. Думал, что не ударил.

– Ты чего несёшь, идиотина? – опешила мать. – Ты на кого там не обиделся?

– На фколу…

– Тебя ж там чуть не пришибли! Я ношусь, голову ломаю, как его доучивать, а он – не обиделся!

– Давайте, ребятки, так, – вмещалась Аврора. – Никаких «идиотин», все молодцы. А школа… Может, для начала перевестись в другую? Переведётся, доучится, а они потом ещё мемориальную доску прикрутят. И напишут… что напишут?

– Ай да Гофа, ай да фукин фын, – нашёлся он.

– Он у меня и так доучится. Папаша его хоть и скотина, а переводы шлёт как по часам.

– Что ж… Аз да буки избавят от скуки. – Ава улыбнулась, но совсем-совсем не весело.

– Ещё ты мне мозги будешь компостировать. Какие ещё бубуки? Вечно тащишь всякую хероту из этих своих театров! – огрызнулась мать. А вид у неё был такой, что и укусит. Она работала в ТРЦ контролёром-кассиром, в театре работали одни проститутки.

Скучать и в самом деле не пришлось, доучивание давалось нелегко. Репетиторы появлялись, чтобы исчезать, мамин напор не выдерживали даже самые стойкие; какое-то время помогала Ава, но эта практика быстро прекратилась, потому что «нечего тут умничать»; интернет в помощь, но там есть всё, а из всего ещё надо уметь выбирать. На аттестациях Гошу жалели, и он худо-бедно перекатывался из класса в класс, однако ЕГЭ не потянул и со второго раза. Мать обещала, что убьёт, но вместо этого устроила в «Товары для вашего праздника». Для профилактики обленивания. Жар-птицей.

– Сильно там не привыкай.

– К фему?

– Ни к «фему»! Через год пересдашь всё как миленький!

Не привыкал, но и не жаловался. Нелепость костюма окупалась возможностью в нём спрятаться, а «фэ-фэ-фэ» воспринималось большинством как часть образа. Конечно, пределом мечтаний это не было, но Гоша такими пределами и не мыслил. Хорошо – это когда не хуже. Вот так оно и шло – не самым худшим образом. Недавно даже с девушкой заобщался. Инструктор ЛФК в Сосудистом центре. На это ЛФК Гошу, конечно, для отвода глаз отправили, «на отцепись». Но ему такое «отцепись» понравилось. Миниатюрное, светловолосое, сероглазое. И от его физиономии не шарахающееся. И может быть, когда-нибудь…

– Гоша…

– А? – вздрогнул он и распахнул глаза.

Голос был странный – шепчущий, а в тоже время не скажешь, что тихий. И непонятно, мужской или женский.

– Гоша…

Повернул голову – и аж подпрыгнул. Сам не понял, как оказался на ногах!

Над газоном – невысоко, в полуметре от земли – висел обруч. Только теперь это было нечто чудесное. Из чего? Пожалуй что из золота. И золото это сияло огненно-золотящимся светом, таким слепящим, что у Гоши выступили слёзы. Но взгляда он не отвёл. И через несколько секунд смог рассмотреть, что взгляды обращены и на него – обруч был сплошь усыпан глазами на недлинных полупрозрачных стебельках. Глаза были чуть крупнее человеческих. Огненно-золотисто-карие. И ещё, пожалуй… умные? Но ведь умным может быть только всё существо, а не одни глаза, сколько бы их ни было. Ведь так? Или…

– Я и есть всё существо. – Когда «всё существо» зашептало, глаза заколыхались, а бесчисленные золотящиеся ресницы начали заметно подрагивать. Казалось, что именно это подталкивает шелестящие слова, помогает им лететь в Гошину сторону.

– Яфно… – впал в некоторое замешательство Гоша. Получалось, что отвечают на его невысказанные мысли, а это не слишком-то приятно. Да и то, что на него так множественно смотрят, приятным не назовёшь.

– Тебе не нужно ни о чём волноваться. Ты помог мне, о славный Георгий.

– А кто ты?

– Не догадываешься?

– Я думаю, фто… фто… – напрягся Гоша, как будто опасаясь, что его не аттестуют.

– Не думай. Скажи!

– Огненный люк, огненный глюк…

Существо зашумело. Смех часто сравнивают со звоном колокольчиков, так вот: это были гигантские, необъятные колокола, но – мягкие. Бумажные. И этот шум был их звоном, таким же гигантским и необъятным. Бумажным. Если, конечно, такое вообще можно себе представить. Гоша представил. Сразу.

– Не фмефно, – оскорбился он.

– Ты прав. Но кто говорил, что смешно? Мне понравилось. Ты чист душой. Искренен. Но я не глюк. Меня зовут Оф.

– Офф? Выклюфено?

И снова «колокольный шум». Но теперь усмехнулся и Гоша – на этот раз он пошутил.

– Я ангел, – сказало существо. В его громком шёпоте слышалась гордость. – Вижу насквозь. Свободно перемещаюсь по всем видам пространств, прохожу сквозь любую материю. Но случилось непредвиденное. Иногда такое случается и с нами, ангелами. Меня поймала ваша материя. Схватила и почти победила. Но ты – ты меня освободил.

– Хорофо. – отозвался Гоша. Другого ничего не придумалось.

– Несомненно хорошо. Но не в полной мере.

– Пофему?

– Я свободен, но меня словно бы разрывает на части.

– Надо ефё помогать?

– Меня разрывает оттого, что я хотел бы тебя отблагодарить, хотел бы – но мне нечем, – немного помолчав, объяснил ангел. – Поскольку я ни в чём не нуждаюсь, у меня ничего и нет, – сказал он с сожалением, так, как будто бы развёл при этом руками.

– На нет и фуда нет, – выскочила у Гоши единственная поговорка, которую признавала мать.

– Предлагаешь мне вечно разрываться?

– Ну… Фто делать, ефли …

– Если у меня только глаза, – поникшим голосом договорил за него ангел. – Их много. Их больше, чем ты можешь узреть. Бесчисленное множество. Но у тебя ведь есть свои…

– Ну, как, – замялся Гоша. – Один хорофый. А второй не офобо. Пофтепенно флепнет.

– Так возьми любой из моих, – прошелестел Оф. Как будто это было самым обычным, не подразумевающим никаких сложностей делом!

Гоша замолчал. Что конкретно имеется в виду под этим «возьми»? Подойди и вытащи? А потом? Себе поставь? А что тогда делать со своим собственным? А как…

– И снова ты прав. Мне следует выражаться яснее, – покачался, словно кивая, сияющий обруч. – Я предлагаю, о славный Георгий, обменяться с тобою глазами. Твой, который слепнет, – на мой, который не слепнет никогда. Тебе ничего не нужно делать. Ты не почувствуешь боли. Глаз будет видеть. Он будет выглядеть как твой собственный.

– Ну да. У меня тофэ карие.

– Что? – Ангел снова пошумел-посмеялся. – Я жду твоего ответа. Выбор не так и сложен. К тому же тебе не обязательно решать окончательно. Если ты передумаешь, захочешь вернуть прежнее положение вещей, ты всегда можешь меня позвать.

– Ффегда? А как?

– По имени.

– Профто скафать «Оф»?

– Просто позвать – Оф!

– Я фоглафен.

Снова стало тихо. Совсем тихо, как в те недавние минуты, когда ни собак, ни машин.

– И… фто теперь? – спросил Гоша.

Правый глаз что-то легонько толкнуло…

…Гоша лежал на газоне. Сверху – всё та же толстенькая луна, а вот звёзд уже не две, а намного больше.

Он поднялся, не ощущая ни тени прежней сонливой слабости. Скорее даже прилив сил. А какие чудеса ему снились!

– А где…

Обруча не было. Никакого. Ни в золотой ипостаси – что понятно, – ни в «чугуниевой», – что понятно куда меньше. Прямо скажем, совсем не понятно. Значит, сон начался раньше, чем… Впрочем, какая разница? Удивительным он был в любом случае. Видимо, под его впечатлением Гоше и теперь, всю дорогу до дома, мерещились странные вещи. Странные – но приятные. Откуда-то из глубины его правого глаза, из толщи, с глазного дна, илом поднималась мягкая прохлада, потоками уходила в щёку, разливалась по правой, многострадальной стороне лица…

Подходя к дому, глянул на окна – тёмные. Как можно тише открыл дверь. Начал развязывать второй кроссовок и…

– Пришёл? – Мать включила голубое надкроватное бра.

– Ага.

– Загулял? Сильно взрослым стал?

– Я же говорил. В подсобке затопило, попросили воду пособирать… – Гоша замер. Он не только не «фэкал». Его голос стал чище, пропала всегдашняя гнусоватость.

Шорох из комнаты. Ещё шорох.

– Кто? Кто это?! – выглянула мать из комнаты. – Включи свет. Включай в коридоре свет! Не подходи!

– Я не подхожу, – пожал плечами Гоша.

Щёлк.

– Не подходи!!! – взвизгнула мать.

Зеркало висит как раз рядом с Гошей.

Он поворачивает голову и видит то, что мечтал увидеть всю свою жизнь.

Гемангиомы – нет.

Нет отёка, нет красноты, нет глянцевой капиллярной сетки на глазу. Глаз как глаз. Ничем не обезображенное лицо. Обычное. И это так необычно!

– Ого, – проводит он кончиками пальцев по щеке. – Мам…

– Не подходи, – шепчет мать.

– Ну ты чего? – улыбается Гоша. Улыбка получается неописуемо лёгкой – больше она не упирается в «подушку» щеки!

– ВОН!

– Ты серьёзно? Ты правда меня не узнаёшь? Ну… Ну я не знаю… Спроси меня что-нибудь, что знает только Гоша.

– Как… как я назову кота? – Часто, шумно дышит. Как бы её какой-нибудь удар не хватил…

– Какого кота? Ты хочешь завести кота? Не знаю… Васька? Барсик? Что там ещё… Борис?

– Убирайся…

– Почему сразу «убирайся»? Спроси что-нибудь другое.

Мать молчит и шуршит чем-то за спиной. Наверняка газовый баллончик прямо в пакете ухватила.

– Ну… ладно, – Гоше немного обидно, но чудо есть чудо. Вот такая реакция. Первая. Можно надеяться, что вторая будет другой.

Возясь со шнурками, он намеренно тянет время. А вдруг мать передумает?

Но никакого такого «вдруга» не случается.

– Утром приду, – обещает Гоша, выскальзывая за дверь.

В подъезде он разглядывает себя во фронталку, ощупывает лицо. Закрывает левый глаз, снова и снова убеждаясь, как хорошо видит правый.

Выходит во двор. Бредёт на детскую площадку.

Качели-карусели залиты мягкой сепией фонарей. Виден каждый листик на деревьях.

– Стало еЩё краСивее, – сообщает он себе, наслаждаясь чистым произношением и тем, как чисто, как чётко он видит. Теперь правый глаз лучше левого!

Гоша садится в кораблик на двух гигантских пружинах, потом на такую же утку, потом на карусели…

Ночь и правда прекрасна. Луна стала ярче, теплее, и совсем не кажется, что она «уставилась». Просто смотрит. Нет, не просто, а очень даже дружелюбно!

Спать неохота. Но идти совершенно некуда.

Не всякую карту или узор так разглядывают, как Даля разглядывала чистое и симметричное Гошино лицо. Она напоминала озадаченного гусёнка – маленькая, с вытянутой шеей, в светло-сером костюме и на красных лапках… то есть в красных кроссовках.

– Ты сейчас загогочешь.

– В смысле – засмеюсь? А вот знаешь… не буду. Засмеялась бы, если бы мне что-то такое рассказали. Но я же вижу сама. Всё чисто… Чем-то всё это меня пугает.

– А меня радует! – Он полез на шведскую стенку и лихо повис вниз головой.

– Что ты как маленький?

– Я занимаюсь. Я на занятия пришёл!.. Ни за что не брошу ЛФК, ЛФК со мною на века!

– Хочешь заниматься – жди остальных. Слезай, говорю! Вниз головой тебе нельзя.

– Это раньше было нельзя. А теперь я здоров. Здоров как бык. Как вот этот козлик! – Он перебрался на козла и достал смартфон. – Так. Здоровым людям… Вот, смотри – виси сколько угодно!

– Десять минут вообще-то, не знаю, что ты там смотришь… Мы не знаем, насколько ты здоров. Тебе нужна ангиография. Заключение профильного специалиста.

– Вот так. Слышишь, козлик? – похлопал он по кожзамовой «спине». – Друзья за нас не радуются.

– Гоша, прекрати. Мы никакие не друзья. Просто хорошие знакомые. И я радуюсь за тебя, можешь не сомневаться. Да, естественно, всё это удивительно и феноменально… Но нет, неестественно! Так не бывает, понимаешь? Люди выздоравливают, я сама сто раз это видела – но не за одну же ночь! Ещё и галлюцинации… Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Не хорошо.

– Всё-таки не хорошо, да?

– Не хорошо, а отлично! Так отлично не было ещё никогда.

– Хм. И совсем не спал… Что делал?

– На кораблике плавал.

– На кораблике?

– Ага. Пока не пересел на утку.

– Вот прямо так сильно рехнулся? Пора бригаду вызывать?

– Шутка, шутка. Ходил, гулял… А потом позвал его снова.

– Погоди-погоди. Не поняла. Кого ты позвал снова?

– Офа.

– То есть… тебе снова что-то привиделось? Во второй раз?

– Мне вообще-то ни в какой раз не виделось.

– Считаешь, всё-таки снилось?

– Сначала считал.

– А теперь?

– Мне повезло. Я спас ангела, – улыбнулся Гоша широко и простодушно.

– Настоящего, да? Круглого такого?

– Это Офаним, я загуглил. Смотри, – заскользил он пальцем по экрану.

– Русалок не искал? Там есть и феи. И драконы… Гош, я вот что думаю. Рехнулся ты не совсем. Всё это пройдёт, это у тебя от радости наверно… Но всё-таки тебе нужна помощь.

– Так я об этом и говорю! Я ходил, гулял, думал – и всё понял. Ангел мне помог, но только наполовину. Если только один ангельский глаз так сильно всё улучшил, то…

– То?

– То мне нужен второй!

– Ну, это не ко мне.

– Не факт. Понимаешь, Оф со мной согласен. И он объяснил, как всё устроено. Ну, там… правила, законы. Он поменяется со мной ещё одним глазом, только это должно быть как в прошлый раз – в благодарность.

– В благодарность за что?

– За жизнь.

– О господи…

– Не за мою. Зачем мне глаз, если не будет жизни, – засмеялся Гоша как хорошей шутке.

– А… за чью? – осторожно спросила Даля, как бы между прочим на пару шагов отступая.

– Даль, ты испугалась, что ли? Ты подумала, что я… А говоришь, хорошие знакомые! И вообще. Ты не поняла. Оф – ангел, а не… ну не знаю, не нечисть там какая-нибудь. Он забирает никчёмную жизнь. Собирает никчёмников, чтобы дать им новый шанс, освободить их души!

– Освободить от чего?

– От… от никчёмности. Я не могу так хорошо объяснять, как он. Но потом смогу! Я потом много чего ещё смогу. Два ангельских глаза сделают меня идеальным! И это мне – не кажется. Это Оф так сказал. Хочешь сюрприз?

– Нет. Сюрпризов мне достаточно.

Гоша спрыгнул с козла…

– Нет, говорю. Не хочу. Ты меня слышишь?

…приподнял массажный коврик и вытянул из-под него широкий чёрный обруч.

– Та-да-ам!

– О господи… Ты притащил это сюда? Железку, которую нашёл в траве? И что ты сказал охраннику?

– Ничего. И он мне – тоже. Это ведь не животное. И не оружие. Хотя… В общем, Даль, это – Оф. Ну, то есть такое его воплощение.

– Другого воплощения, я так понимаю, не будет? Тебе же достаточно просто позвать. Да или нет?

– Ну, да.

– Зови.

Гоша набрал полные лёгкие воздуха, как будто собрался горланить на весь центр, но позвал только раз и совсем негромко:

– Оф!

По внутренней стороне обруча пронеслась малюсенькая искра.

– Видела?

– Что конкретно я должна была увидеть?

– Не хочет он перевоплощаться. Понимаешь, сейчас ему нужно быть именно таким. Просто обручем. Это в любой момент может понадобиться. Я ведь ищу. Оф заберёт того, кто накинет обруч на себя. Ну, или я на кого-нибудь накину, не важно.

– Ужас какой… Больше похоже не на «ищу», а на «охочусь». Держи это «воплощение» от меня подальше!

– Ты же во всё это не верила.

– Я и сейчас не верю. Но даже представлять неприятно.

– Неприятно? – удивился Гоша. – А что ты представляешь?

– Что чёрная штуковина виснет у кого-нибудь на шее, и этот несчастный валится замертво.

– Вообще-то, несчастный просто исчезнет. И почему несчастный? Всем хорошо, все довольны: мне – глаз, Офу – никчёмник, никчёмнику – свобода! Я тут подумал… У тебя же одни инсультники. Некоторые и сами говорят, что… Как та старуха в растянутой кофте.

– Не помню я никаких растянутых кофт.

– Ну о-очень старая. Самая-самая.

– Маргарита Игнатьевна? И что она говорит?

– Что зажилась, что пора ей на покой. Даль, я серьёзно! Твоё «и раз – и два» она повторяет как «ни жива и ни мертва». Ты – «и три – и четыре», а она – «лечь бы мне уже в могиле»! Корячится, а сама всё время только об этом!

– Корячится – значит, есть зачем корячиться. Её внук приводит, беспокоится и… Да и какая разница, кто её приводит! Всё, хватит об этом, – одёрнула Даля разом и себя, и Гошу.

Но он не унимался:

– Можно попробовать предложить обруч ей. На ЛФК это логично! Ну, там, до ЛФК, после ЛФК….

– За-мол-чи. Попробовать – НЕ можно. Слышишь меня? Нельзя. Знаешь, как нам в колледже говорили? Тренируйтесь на кошках!.. Боже, что я такое вообще несу… Я что, спорю? – Она отвела взгляд и воззрилась в какие-то далёкие дали в окне, как делала всегда, когда задумывалась посреди разговора.

Гоша несколько приободрился. Кто думает, тот придумает!

– Значит, так, ангелов собеседник. Слушай меня внимательно. Психиатра у нас нет, но психолог с тобой поговорит. Если повезёт, прямо сейчас. Не совсем тот специалист, но лучше так, чем никак. Надо же с чего-то начинать. Жди.

– Ты вот о чём… – сник встрепенувшийся было Гоша.

– А ты как думал? Побежим с тобой за старушками охотиться? Я сразу сказала, тебе нужна помощь. А теперь в этом просто уверена. Не уходи никуда, ладно? Или знаешь что… Пойдём-ка со мной.

– Боишься, что я козлика украду?

– Боюсь, что придут инсультники-никчёмники, и ты начнёшь им свой обруч подсовывать. Пойдём. – Даля моментально преобразилась в занятую неотложными, очень медицинскими делами сотрудницу центра и замелькала красными кроссовками по узкому коридору. Оглянулась она только на лестнице. Гоша прилично отстал. – Ну что такое? Мы уже пришли! – Она вернулась, жестом показала отвести от неё обруч как можно дальше, взяла Гошу за руку и завела на этаж. – Посиди. Я договорюсь. Сиди – и не уходи!

– Мне особо и некуда, – буркнул он, бухаясь на нечто среднее между скамейкой и кушеткой.

Даля окинула его оценивающим взглядом, кивнула, как будто бы в чём-то удостоверилась, и постучалась в кабинет.

Гоша принялся разглядывать своих соседей по скамейке – крупного пластмассового козла и маленькую деревянную рыбку.

– И там козёл, и тут козёл – куда бы Гоша ни пришёл, – посокрушался он в любимом формате.

Звонок. «Мама».

– Алло…

Гоша понёсся домой как на пожар – мама извиняется, бывает и такое?! – и на выходе столкнулся с «зажившейся» старухой. Столкнулся в прямом смысле, хорошо, что под локоть её поддерживал моложавый лысоватый мужчина. Видимо, внук. И он, конечно же, моментально вздыбился:

– Осторожнее можно?

– Извините. Маргарита Игнатьевна, доброе утро!

– Утро очень доброе, – бодро согласилась старуха и продолжила ковылять буквально в десяти сантиметрах от обруча.

– Маргарита Игнатьевна, – сам не зная зачем, окликнул её Гоша. Просто не смог промолчать.

– Да?

– Что бы вы сделали, если бы встретили ангела?

Старушка ничуть не удивилась и не растерялась.

– Нахер бы послала, – всё так же бодро ответила она. – Я атеистка, сынок. – И она одарила обалдевшего Гошу лучезарной улыбкой во все тридцать два белоснежных искусственных.

Внук издал что-то вроде смешка, перехватил старушкин локоть покрепче и они продолжили покорять пространство. Как, собственно, и Гоша. Не будет же он бросаться на людей… при людях. Тем более на таких бодрых и улыбчивых.

На улице состояние обалдения не прошло. При людях не будет – а как тогда? И где. И на кого.

Простая задача, поставленная Офом, больше не казалась такой уж простой. Гоша ни на йоту не приблизился к цели. Рассмешил старуху. Озадачил Далю. Она там с психологом договаривается, а он просто взял и соскочил… Когда-нибудь – может, завтра, будет же у него завтра? – он всё ей объяснит. А пока… Звонок. «Даля»… А пока надо отключить звонки!

Идти не так и далеко, две остановки. Первоначальный «пожарный» импульс как-то притупился, и Гоша передумал ехать, пошёл пешком, надеясь дошагать не только до дома, но и хоть до какого-то равновесия.

Получалось так себе.

Поглядывая на обруч в ясном свете летнего утра, он начал вязнуть в сомнениях. Да, он всё видел своими глазами, слышал своими ушами, и да, его всегдашняя проблема решена. Но… неужели это чёрное «колефо» летало? Сияло, золотилось, смотрело? Неужели оно способно кого-то «исчезнуть»? Вспомнилось Далино «Тренируйтесь на кошках!»…

Кошек ещё поищи, но вот голубей было предостаточно – он как раз пересекал площадь перед Театром Молодёжи, в народе Голубиную. Пернатые наглецы в буквальном смысле бросались под ноги. Не попрошайки – вымогатели! Несколько раз он махнул на них обручем – сначала без далеко идущих планов, намереваясь просто распугать. Но распугиваться они упорно не желали, только недовольно курлыкали да нехотя расправляли крылья. А вот когда он начал примеряться, не набросить ли обруч – и ведь аккуратно примерялся, никаких резких движений – они раз за разом дружно взмывали. Гоша заметил, что на него косятся прохожие. Стоило уйти на задворки.

Здесь голубей было раз в десять меньше, всего-то восемь штук, зато сидели они кучненько. Половина деловито барахталась в луже, а другая не менее деловито чистилась рядышком. Вероятно, эта голубиная баня не пересыхала никогда – она разместилась там, куда солнечный свет почти не заглядывал, между стеной с нависшим над ней широким карнизом и высокой каменной кладкой старинного колодца. Гоша вдруг вспомнил весь этот пейзаж. Лет десять назад они были здесь с матерью, когда приходили к Авроре.

На задворки можно выйти с другой стороны, через парк, извилистая дорожка выныривала где-то за колодцем. А вон там, за сиреневыми кустами, были протянуты верёвки, где висела мелочёвка от костюмов – перчатки, воротнички… Вот они, верёвки. И даже парочка неказистых, желтоватых, наверняка сказочных воротников. На Гошу нахлынуло острое чувство узнавания и неузнавания того, что видел давно, очень давно, в детстве…

Вывела его из этого ностальгического ступора сама природа и, надо сказать, весьма радикальным образом. Один из голубей – прямиком из лужи! – сел ему на макушку.

– Пошёл, пошёл!

Но тот взлетал и снова садился – на голову, на плечи, на руки. Остальные птицы громко закурлыкали и захлопали крыльями. Это было похоже на аплодисменты! После очередной атаки он издал победный «курлык» и присоединился, в конце концов, к своим сородичам. Ликование продолжилось. – Ах вы так?! – И Гоша в сердцах швырнул обруч на этот аплодирующий птичник.

И хорошо, что в сердцах. Произошедшее сразу вслед за этим очень ему не понравилось. Настолько, что не хотелось бы записывать себя в соучастники.

Обруч не упал. Он завис в воздухе.

А голуби не разлетелись. Они застыли, словно застряли в одном-единственном моменте.

Обруч взметнулся ввысь – выше театральной крыши – и начал вращаться. Сначала неравномерно – резкие, судорожные «кивки» чередовались с медленными и как бы нерешительными оборотами. Однако вскоре он рассекал воздух на оборотах такой бешеной скорости, что уже не опознавался как окружность, выглядел тёмно-серым шаром, а двор наполнился его напряжённым жужжанием.

– Не понял… Оф!

Вместо ответа «жужжалка» рухнула вниз.

Гоша отскочил насколько успел и всё-таки почувствовал на себе тёплые… ошмётки?

Так и есть. Ошмётки, кровь, вода из лужи. Джинсы, футболка, лицо, руки…

В воздухе стоял запах жжёных перьев и почему-то курятины. Варёной. Гошу стошнило какой-то горькой водой.

– Оф!.. Мы так не договаривались!

«Падший ангел» лежал не подавая никаких признаков жизни. Ни искры. Большая его часть свесилась в сильно расплескавшуюся лужу. Кругом валялись бесформенные кусочки самых разных размеров и не слишком разных, «мясных» цветов. Целые и располовиненные крупные перья. Мелкие пёрышки всё ещё продолжали оседать.

– Ёк-макарёк… – На Гошу ошалелыми глазами смотрел коренастый мужичок в рабочем комбезе. – Э, парень. Это чё такое было? Ты сатанист, что ли, какой?

– Я… Нет, я… – Гоша начал вытирать губы и понял, что размазывает по лицу голубиную кровь. Тошнота подкатила снова.

– Смотри. Пропадает… Смотри, чё делается!

Остатки птиц исчезали. Таяли прямо на глазах, как будто всё это было не мясом и перьями, а снегом. Мокрым, уязвимым, сдуру выпавшим, например, в апреле снегом. Не прошло и минуты, как всё растаяло. Ни кусочка, ни пушинки – чистенько.

Но чистенько только на земле. Гоша же был по-прежнему изгвазданным, да ещё, сверх того, и в полнейшей растерянности. Он легонько пнул «спящий» обруч, как будто пытаясь его разбудить. Безучастность этой железяки могла сбить с толку кого угодно.

– Что это за хреновина такая? – кивнул мужичок на обруч.

– Ангел…

– Шутник, да? – Он цыкнул и сплюнул. – Здесь тебе не цирк, понял? Здесь тебе… театр! Ты чего тут потерял? Чё шаришься по территории, спрашиваю?

– Я вообще-то к Авроре Михалне иду, – сориентировался Гоша. Уже договаривая, он осознал, что сказал чистую правду. Не выходить же в город в таком виде!

– А голубей кто порубал?

– Каких голубей?

Мужичок окинул подозрительным взглядом территорию, а потом, ещё более подозрительным, вперился в водящего его за нос «сатаниста».

– А, типа их и не было, да? Ну понятно. Тогда в чём это ты весь?

– Я весь… в образе.

Мужичок потоптался, присел на корточки, разглядывая «эту хреновину», потянул было руку – но отдёрнул. Закурил и как будто потерял интерес ко всему кроме глубоких затяжек…

– Так я пойду, – поднял Гоша обруч.

– Так иди. – Самодовольная ухмылка. Перехват обруча снизу.

Гоша постоял ещё немного, чтобы не так уж сходу сдаваться, и быстрым шагом направился к торцовому входу. Один. Без Офа. Вразумить такого, как этот самодовольный типчик, могло получиться разве что у Авроры. Главное, чтобы он не успел наделать глупостей, пока…

– Ёк!.. – И тяжёлый чугунный «звяк».

Гоша обернулся. Мужичка не было.

– Серьёзно? – хлопал Гоша глазами, а ноги как будто приросли к крыльцу. Пришлось буквально заставить себя вернуться за обручем.

– Вот так… сразу? Просто был и нету? Оф!

Оф молчал. Но по его матовой поверхности пробежала красная искорка, и на этот раз – довольная.

– Не знаю, никчёмник ли он. Я вообще ничего о нём не знаю. Он случайник…

На этот раз Оф не снизошёл даже до искры.

– Так и будешь молчать? Ты отзовёшься или нет?

Ноль ответов. Оф и сам выглядел как чёрный ноль на серых островках старого асфальта. Спрашивать про обещанный глаз не имело смысла, да и – почему-то – не хотелось.

В костюмерную к Авроре Гоша плёлся озадаченным и каким-то отяжелевшим. Он не думал, что будет так. Он ведь, собственно, ничего и не сделал – ничего такого, от чего на душе должно было стать так тяжело. И это жуткое исчезновение, оно ведь и жутким-то не было, где-то там, за спиной, парой звуков… Но одно дело представлять – о, как всё было легко и просто в представлениях! – и совсем другое даже не увидеть, а хотя бы услышать. Услышать – а потом недосчитаться…

Гоша и не заметил, как миновал сумрачную лестницу, где не был десять лет. Ничего похожего на ностальгическую волну, настигшую его во дворе, больше не пришло, только где-то на краешке сознания мигнуло удивление, как хорошо он помнит, куда идти.

… – Так и звали… то есть зовёте? Макарёк?

– Он часто повторяет «ёк-макарёк», вот и прицепилось. Где это вы с ним пересеклись?

– Во дворе… Блин! – Гоша снёс с гладильной доски тарелку с печеньем.

– С мышами поделился, – улыбнулась Ава.

– Это всё рукава. – На Гоше был костюм-двойка. Это эксцентричное произведение костюмерного искусства и впрямь трудно было назвать удобным. Даже после Жар-птичьего – смешного, но мягкого и в самый раз. А здесь – жёсткая, словно картонная, ткань, широченные рукава, гигантские квадратные подплечники… С другой стороны, выбирать не приходилось. Что угодно удобнее, чем то, во что превратилась Гошина одежда. Грязный «оперённый» ком, торчащий из пакета, оставалось только выбросить.

– Ты только кофе на себя не опрокинь. Я потом эту заразу не отстираю.

Себе Аврора не налила ни «заразы», ни чая. Она расположилась на полу и возилась с бутафорией – нанизывала бусины, приклеивала зеркальные кусочки, вставляла прозрачные кристаллы. – Кстати, эту корону нам сделал Макарёк. Не спрашивай как – просто руки у человека откуда надо. Он вообще у нас молодец. Ещё и отец-герой – три дочки у человека, представляешь?

– Представляю…

– Гош, что опять такое? Ты прямо позеленел.

– Как лягушка? – вымученно улыбнулся Гоша. – Ничего я не позеленел, просто вам так кажется. Просто раньше я всё время был красным как рак.

– Мда, всё время… Ты ведь понимаешь, что нам надо поговорить?

– О чём? – Он уже решил, как с этим быть, пока мылся и переодевался. Глупо наступать на одни и те же грабли. Не будет он ничего рассказывать Авроре, хватило с него Дали с её взвешиванием за и против психиатрической бригады.

– Что такое с тобой происходит? Ты кого-то боишься?

Гоша отрицательно помотал головой.

– Может быть, чего-то?

– Все чего-то боятся.

– Хочешь сказать, всё у тебя хорошо?

– Я выздоровел. Тёть Ав, ну что за вопросы! – возмутился он самым искренним образом, который почему-то случается как раз тогда, когда ловят с поличным.

Аврора отложила корону.

– Так. Хорошо. Давай посчитаем, – сказала она.

– Что посчитаем?

– Раз, – загнула она мизинец, – ты являешься ко мне весь в крови и ещё бог знает в чём. Два, – безымянный палец, – ты молчишь почище рыбки, что за чудесное исцеление с тобой приключилось. Три, – средний, – Гош… ты нервничаешь. Ты странно себя ведёшь.

– Роняю тарелки?

– Таскаешь за собой это серсо. И жесточайшим образом пресекаешь мои попытки к нему хотя бы приблизиться.

– Серсо?

– Обруч. И это уже четыре. Будем считать дальше? Или этого достаточно, чтобы задавать тебе вопросы, что скажешь?

– Вам скажи, – скептически хмыкнул Гоша.

– У тебя когда–нибудь были проблемы оттого, что ты мне что-то рассказал?

– А вдруг они будут не у меня, а у вас? – ляпнул он скорее, чем подумал.

– Однако, – усмехнулась Аврора. – Это ты меня так приструняешь? Много знать – мало спать?

– Просто шутка. И я не конкретно о вас. Я вообще. Вам расскажи, а потом вы начинаете… – Гоша осёкся и замолчал.

– Та-ак. А поподробнее? Что мы начинаем? Надо же мне знать, что начинать.

– Ну, как. Психовать начинаете. А сами про меня – псих, псих, галлюцинации, галлюцинации…

– Ты столкнулся с чем-то необъяснимым?

– Наверно. – Гошу вдруг заинтересовала костюмерная стойка, как будто он только что её обнаружил. – Похоже на скелет шкафа… А это костюм Снежной Королевы?

– Папы Римского, – вздохнула Ава и вернулась к украшению короны.

– А на мне чей костюм?

– Дядьки Ничея.

– Дядьки… кого?

– Дядька Ничей, не знаешь такого?.

– Шутите, а я серьёзно.

– И я серьёзно. Комедийный мужской образ. Гош. Ты зачем мне зубы заговариваешь?

– Вы всё равно мне не поверите. Вы же эта… этот, на «А»… Ни во что не верите, потому что ничего не знаете. Вы сами так говорили. Или не так… В общем, знаете, что ничего не знаете.

– Тогда я этот на «С». Сократ! – развеселилась Ава.

– Не смешно. Там ещё рифма «хвостик».

– Агностик? Допустим. Но это ведь не значит, что со мной нельзя поговорить. Познание ограничено, но предполагать-то я могу? Вполне могу предположить, что существует нечто большее, чем мы, что оно может быть прекрасным, а может… может и совсем даже нет.

– Не все они прекрасны, какие-то опасны, – скороговоркой подхватил Гоша. – Только вот…

– Что «только вот»?

– Да нет, ничего… А вдруг и прекрасные опасны?

Он закинул в рот обломок печенья и поднялся из-за импровизированного столика.

– Гоша, подожди. Послушай меня… Если ты встретился с чем-то, что пугает или отталкивает, не связывайся с ним.

– А если уже связался?

– Тогда развяжись!

– Вы так говорите, – удивлённо заметил Гоша, – как будто не предполагаете, а верите.

– Верю. Я верю, что с тобой происходит что-то не очень хорошее. Поэтому предполагаю, что ты делаешь что-то не то. Поэтому думаю, что тебе лучше прекратить. Логика понятна?

– Вроде бы да…

Он уже стоял в дверях, когда Аврора вдруг вскочила. Корона слетела на пол, откололся крупный зеркальный кусок, но она на всё это не глянула даже мельком.

– Не иди ни у кого на поводу, ты меня слышишь? Не давай ни в чём себя убедить!

– Да, тёть Ав, я понял, я всё понял.

– Ты сейчас домой?

– Ну, да.

– Может, мне пойти с тобой?

– Зачем?

– Ну, может, ты стесняешься идти в таком наряде, а если мне…

– Я? Стесняюсь? – перебил Гоша. – После того, как я по четыре часа в день Жар-птица? И вообще… Вы же на работе.

Чем больше он видел, что Аврора не хочет его отпускать, тем скорее ему хотелось убраться восвояси. Он и не помнил её такой навязчивой и взвинченной, а главное, не уловил, отчего она так «взвинтилась». И это было странно. А от странного он устал. Хотелось уже понятного. Спроси его сейчас про обещанные Офом замечательности, и он сказал бы, что передумал. Что слишком высокой оказывается их цена. Хватит и имеющегося. Просто – хватит.

– Развяжись-развяжись… А как? – возмущался он, выкидывая пакет с одеждой в полупустой мусорный бак с гордой надписью мелом – «театр». Обруч вот следом не выбросишь. Это сейчас на задворках никого, но потом-то его непременно кто-нибудь обнаружит. И по закону подлости потащит на себя – прямо как будто шёл и мечтал о хулахупе!

Гошин взгляд споткнулся о колодец.

Во дворе по-прежнему никого. Даже голуби до сих пор сюда не вернулись.

Гоша перегнулся через широкую колодезную кладку. Метрах в двух жирно поблёскивала грязь, на вид очень жидкая, почти чёрная. Из грязи торчала парочка сухих веток.

Если не сюда, то куда?

Бульк!

Прежней дорожки через парк не обнаружилось, да и вообще это место оказалось довольно запущенным, сильно проигрывая себе же десятилетней давности. Издали, снаружи, всё выглядело куда симпатичнее – зелёный массив есть зелёный массив, – внутри же Гошу ждали кучи мусора и беспорядочно разросшийся подлесок. Впереди, метрах в двухстах, белела ещё советская мозаика. В памяти всплыло: что-то там про урожай.

Слегка придя в себя – неужели получилось? неужели «развязался»? – Гоша перешёл на более или менее размеренный шаг. Он вдруг представил, как нелепо может выглядеть со стороны его продирание сквозь подлесок в этой комедийной «картонке» в чёрно-белую шотландскую клетку. Хорошо, что никто его не видит…

– Тебя вижу я, о славный Георгий!

Гоша оторопел. Он поднял голову и увидел Офа. Сияющее колесо на фоне полуосыпавшихся мозаичных нив.

– Чёрт тебя дери, Оф, почему ты не отзывался? Ведь ты обещал!

– Я отозвался. Сразу. Сразу, как только устранил всё ошибочное и лишнее…

Аврора закрыла за Гошей дверь и в ту же минуту снова её открыла. Она кинулась в малый репетиционный зал напротив – оттуда задворки просматривались как на ладони.

Ей очень не понравилось состояние Гоши, а потом, под конец разговора – уже и своё. Тревога. Тревога с ясно читаемым налётом какой-то инфернальной неотвратимости. Аве вдруг померещился сладковато-горьковатый, гнущий к земле запах смерти. Это всё, конечно, нервы, а она… она агностик, поджавший хвостик. Поддавшийся панике, пусть и не на пустом месте. С Гощей что-то не так, это очевидно. Что-то ему грозит. Возможно, прямо сейчас.

Паника заставила её с ним засобираться, паника заставила её ринуться к окну, а едва он пропал из виду – выскочить во двор.

Какой смысл кидать в колодец то, что пять минут назад так усердно охранял?

Как она собиралась разглядеть этот самый смысл, у неё не было ни малейшего понятия. Ну, утонул в старом колодце округлый кусок металла… Что она хотела там увидеть?

Но она увидела.

Из тёмной жижи на неё смотрели глаза. Множество глаз, сияющих золотым светом тёплого, красноватого оттенка. Но выражали они отнюдь не тепло. Каждый из них и все они вместе выражали презрение и насмешку. Они покачивались на тонких стебельках, презирая и насмешничая, презирая и насмешничая… И всё равно от них невозможно было отвести взгляд. Вернее – от него. Аврора поняла, что это и есть Гошино серсо. Она поняла и ещё что-то – что-то совсем уже страшное – и, наверное, надо было оттуда бежать, бежать куда глаза глядят, но… её глаза глядели вниз.

– Что ты такое? – спросила она.

– Может быть, имя мне – легион, – прошелестело из колодца. – А может быть, меня зовут Офтальмус. Демон, который видит насквозь. – Этот шелест был похож на шёпот – но такой, от которого всё сотрясалось внутри и, казалось, трясётся сама каменная кладка, сама земля. – Не связывайся? Не давай себя убедить? Развяжись? Ты мешаешь мне, глупая женщина!

Пока Офтальмус говорил, его глаза медленно стягивались к центру, прижимаясь друг к другу, и теперь представляли собой гораздо более сплочённый, даже слипшийся «хоровод». Аврорины же глаза набухли слезами. Ей было жаль себя, было обидно, что всё происходит именно сейчас, она всегда считала, что время у неё ещё есть. Много времени. Так вот чья смерть ей мерещилась!.. Слёзы срывались и летели по странной, дуговой траектории, падая строго в середину этого «хоровода». Она словно смотрела сон, смотрела и понимала, что уже не проснётся.

– Мешаю? А чем ты занят?

– О, многим. Играю. Смотрю. Искушаю простодушного. Резвлюсь на ваших пажитях, на коих ты, глупая женщина с глупым рассветным именем, больше не росток!

Множество глаз Офтальмуса соединилось, слиплось в сияющее золотое пятно. И оно моргнуло. Глаз. Это был глаз. Один-единственный, огромный.

Новая сорвавшаяся слеза, как на невидимой привязи, потянула Аврору за собой, с непреодолимой силой перетаскивая её через край колодца. Авроре не казалось, что она падает. Казалось, что это глаз всё увеличивается и увеличивается, пока он не стал вообще всем, полностью вытеснив кайму жижи. Полностью вытеснив кайму жизни. Не осталось ни верха, ни низа, ни сторон. Ни времени, ни пространства. Осталось только сияние. Из золотого – зелёное. Из зелёного – голубое. Из голубого – синее. И, наконец, чёрное. Аврора никогда не думала, что сияние может быть чёрным.

– Но я не глупая, – сказала она напоследок.

– Конечно, глупая. Ты даже про последнее желание не вспомнила, – зашелестел, смеясь, Офтальмус.

– Но ты напомнил.

– Но уже поздно.

– Но ты напомнил, – упорствовала Ава. – Не смей убивать Гошу.

– Уже поздно. – И Офтальмус хихикнул. Без всяких шелестов, высоким, тонким, мелким голоском.

Чёрное сияние погасло. Осталось ничего.

– Красивущий-то какой! Нет, ну разве не красавец? Иди я тебя ещё на фоне штор… Вот здесь, да… Я вот знаешь, думаю: зря ты переоделся, ты в костюмчике такой солидный! Давай-ка, одевай обратно.

– Ну мам. В нём неудобно. И я его уляпаю.

– Ничего, постирает…. Гошенька, боже ж ты мой! Это же я тебя первый раз – первый раз, а! – с удовольствием фоткаю!

Гоша неохотно, но и без особого протеста начал облачаться в необъятный костюм.

Мать всплакнула.

– Будешь оранжевенького? – спросила она, вытирая салфеткой слёзы, а потом мандарин. – На нет и суда нет. А я вот съем. – Она грузно осела на диван и занялась очисткой «оранжевенького»».

Гоша и сам уже несколько раз чуть не заплакал. Сбывалось такое, о чём он даже не мечтал, просто как-то даже мыслями не дотягивался. Мать восхищается им. Хвалит. Фотографирует. Слёзы радости не может унять.

Она была слегка подшофе – взяла отгул, устроила в зале застолье, как это бывало на праздники, открыла припасённую «на всякий» бутылочку Шардоне. Гоша тоже выпил немного, но ему не понравилось. Видимо, просто не привык.

Он, собственно, ни к чему ещё не привык. Ему только предстояло привыкать к свалившейся на него удаче – можно то, можно это… И будет только лучше!

Он понял. Если чего-нибудь очень хотеть, обязательно получишь. Он хотел здоровья – и он его получил. Хотел, чтобы его жизнь вернулась в понятое русло – и туман непонятности рассеялся, тяжесть ушла. Какая всё-таки интересная штука – жизнь! Иногда мы теряемся в догадках, тогда как отгадки где-то совсем-совсем рядом. Просто кто-то должен прийти – и рассказать. Гоше всё рассказал вновь явивший себя ангел. Сиятельный Оф.

Оказывается, Оф возвратил Макарька обратно. «Ты можешь вернуться, о славный Георгий, и убедиться в этом сам!». Живы даже голуби. Они пострадали ради благого дела – дабы отбить у Гоши охотку накидывать обруч на что попало, – но теперь с ними всё хорошо, сидят в своей лужице, вся восьмёрка. Желает ли Гоша вернуться и убедиться? «Оф, я не буду никуда возвращаться. Ты смеёшься? Как я их узнаю, они все на одно… на один клюв!».

Глазастый ангел говорил и говорил, и одно было приятнее другого. Нельзя не восхититься Гошиными сомнениями, Гошиной щепетильностью, его чётким внутренний ориентиром… и много ещё чем. «А как же та твоя довольная искра?» – спросил захваленный Гоша, и Оф похвалил его ещё раз. За наблюдательность. Попутно объяснив, что такое неразвитые навыки интерпретации. Главное же, что Гоша узнал – что его шанс получить повторную ангельскую благодарность никуда не делся. Всё было в силе!

– А зря ты мандаринчик не хочешь. Съешь пока салатику. Долго ты добирался, я тут всё на салаты почикала… Ох, – тяжело вздохнула мать, помолчала и, зачем-то перейдя на заговорщицкий тон, спросила: – Когда расскажешь-то?

– Ну… дообедаем. – И Гоша демонстративно налёг на салатики. Он просто ещё не придумал, что и как говорить. И ещё ему нравилось нравиться. Хотелось длить эти минуты. Потом она привыкнет, всё будет как-нибудь по-другому, но сейчас…

– О-хо-хо… – поёрзала мать. В тишине ей не сиделось. – А ночью-то – не поверишь, Гош – какой-то страх на меня нашёл. Прямо не знаю, что такое. Тут вон как всё хорошо, а я давай тебя выгонять. И, главное, ты ведь ушёл, а я всё равно до самого утра из-под одеяла не вылазила. Выгляну – страшно. Телефон взять – страшно! Чего боялась? Радоваться надо… – Она залпом допила остававшееся в бокале вино. – Вот знаешь, Гошенька, ничего мне в жизни не было надо. Только чтобы ты здоровый. А ты… Ты же на человека не был похож. Как не человек, как не знаю… скотина какая, стыдно на людях показаться. Да ещё и сдачи дать не мог. Я вот, помню, смотрела на этого Лосяру, а сама всё думала: у кого-то ж сын как сын, весь класс вот так вот держит! – Мать подняла кулак. Быстрыми каплями заструился мандариновый сок. – Вся школа знает – мужик растёт, не то что вот это, моё… идолище поганое… даже не идолище, а так… одно слово: РОЖА. Били тебя, да? Мало тебя били. Иногда уже думала – прости меня, господи! – убили бы, к чёртовой матери, чтоб не мучился и меня не мучил. Ты когда ЕГЭ это ихнее не сдал, я поняла: всё. Всё, не могу. И вот я реву, значит, не могу, а сама иду к той экстрасенше – с чёрными такими локонами, помнишь? Зоя Здоровье. Не можешь, говорю, вылечить, так позови уже какого-нибудь беса, пускай он его приберёт, сил моих нет!

– Беса? – еле слышно переспросил Гоша.

– Да не бойся ты. Вот же бояка. – Мать пьяненько хохотнула. – Отказалась она, конечно. Я, говорит, таким не занимаюсь, да и не получится ничего, бесы, говорит, на болезных слепы. А я ей своё: так пускай самый глазастый придёт! Она тогда давай меня пугать: мол, нельзя такое говорить, а то и правда придёт, сами не обрадуетесь. А я ей: ты меня не учи!.. Вот так вот, Гоша. Чего только на свете не бывает. Ох… что-то развезло меня как не знаю что. Двенадцать градусов, а… ух! Ладно. Что было, то прошло. Зато теперь-то как! Давай-ка я щёлкну тебя в костюме, да ещё и с этой твоей… С кругом твоим! А потом уже всё. Будешь рассказывать. Что ты так смотришь? Не до вечера же обедать. Бери круг, ну. Да что такое, ты реветь, что ли, намылился? Ну и что это будут за фотки?

Мать начала подниматься, упираясь рукой в диванный подлокотник.

Гоша взял обруч и молча на неё надел.

– Ну прям как хомут, – снова хохотнула она. – То прикасаться нельзя, то на шею навесил!

Обруч вдруг утратил жёсткость, обмяк словно резиновый – и резко перекрутился восьмёркой под самым её подбородком.

– Кх-х… К-ко… ша… – впивалась она пальцами в чёрную резину, пытаясь ослабить хватку.

И ещё оборот. И ещё, и ещё. Мать повалилась на диван и захрипела.

Гоша закрыл руками уши. Склонив голову, он смотрел на хитрые волны на ковровом покрытии. Какая всё-таки интересная штука… Иногда мы теряемся в догадках, тогда как…

Гоша присел на краешек дивана. Мать как будто бы застыла в пиковый момент некоего сложного для неё упражнения. Обруч оставался резиновым. Его безучастность могла сбить с толку кого угодно.

Правый Гошин глаз ощутимо, но не больно дёрнуло. Видимая картинка потускнела, потеряла чёткость. Глаз залило сухим, быстро расползающимся теплом.

– Я буду феверный… Я не нервнифяю. Я понервнифял и перефтал. Я перенервнифял… Я перенервнифял… Я перенервнифял…

Всегда четверг

Окна были открыты настежь. Июльская ночь уже набрала силу – душная, бархатная, глубокая, – но в спальне принцессы было светло как днём, горели все четыре светильника. От Каусё падало сразу четыре тени, и некоторое время он, от нечего делать, с ними играл, по-разному разворачивая крылышки. Силуэт приобретал самые причудливые формы, однажды получился даже дракон… Но пауза затянулась, а потом ещё и эти всхлипы послышались!

– Хозяйка плакать? – испугался он.

Соскочив с коврика, Каусё не смел заглянуть в альков хозяйки и топтался у самых штор. Принцесса не прекратила всхлипывать, а вскоре к этому добавились ещё и звуки возни, шороха накрахмаленных юбок – неужели одевается?

– Я обидеть хозяйку? Хозяйка больше не хотеть?

– Хочу, но позже…

Наконец, из-за многослойной занавеси тончайшего белоснежного кружева показалось розовое заплаканное личико Лорены.

– Партнёр Каусё, второй раз засчитан. Я видела свет истины, – произнесла она положенные слова, и у Каусё отлегло от сердца.

Но стоило принцессе выбраться, как его сердце опять дрогнуло и упало – она была полностью одета, даже на пояске бантик, даже на крылышке та бриллиантовая клипса (не потерялась значит, слава Тебе, Всеобъемлющий), только волосы ещё не собрала!

– Я обидеть хозяйку… – опустив голову, выдохнул он.

– Партнёр Каусё, я приказываю тебе: одевайся.

– Я… – начал он опять, но Лорена его прервала.

– Оденься, – чуть мягче повторила она. – Третий раз будет, будет, успокойся.

– Нет, нет! Четыре раза, четыре! – снова испугался Каусё, прижав большой палец к ладони и лихорадочно сотрясая четырьмя оставшимися.

– Ах да. Четверг. Да, четыре… И давай, давай, одевай эти свои… штанишки, – искоса глянула она на скромную горку одежды Каусё (летом партнёры носили только лёгкие шорты и грубые короткие безрукавки).