ИГОРЬ Щербаков
По ту сторону Нави

Глава 1. Ночной ловец

Трасса М-4 «Дон» ночью – это не дорога, а черная река, текущая в никуда. Фары фур вырывают из темноты клочки разметки, асфальта, блеклой придорожной травы, и снова погружают их во мрак. Стоя на обочине в пяти километрах от поворота на Петропавловку, старший лейтенант ГИБДД Павел (Паша) Владимирович Соколов думал не о нарушителях, а о бессмысленности этого ночного дежурства. О том, что дома спит трехлетняя дочка, и о том, что печка в его старенькой «Приоре» еле дышит, а ноябрь в Воронежской области – не время для тонких курток.

Его кличка «Паша» была настолько очевидной, что даже не считалась кличкой. Так его звали все – от начальника районного отдела до местных мужиков, которых он штрафовал за отсутствие огнетушителя. Он был своим, местным, петропавловским. Знавшим каждую выбоину на райцентров ской улице и каждый заброшенный сад, где можно летом нарвать яблок.

Дежурство тянулось, как холодная тягучая смола. Паша потер руки, похлопал дубинкой о ладонь. Процедура простая: ловить «ночных бабочек» – тех, кто решит прокатиться пьяным или на убитых колесах. Обычная рутина. Но что-то сегодня было не так. Воздух звенел. Не физически, а на каком-то внутреннем, животном уровне. Даже собаки из дальнего подворья не лаяли – будто притаились.

И вдруг эта тишина была разорвана.

Не звуком. Его отсутствием. Рев мчавшейся вдалеке фуры вдруг исчез, будто кто-то выдернул штекер из розетки мира. Паша инстинктивно поднял голову. И увидел.

Примерно в ста метрах перед ним, в полосе движения, пространство *заморгало*. Как экран старого телевизора с плохой антенной. На секунду показалась какая-то другая дорога, залитая неестественно ярким, холодным светом, затем снова чернота и асфальт. И в этот момент из точки мерцания, словно пробка из бутылки, вылетела… машина.

Но какая!

Она была низкой, обтекаемой, словно выточенной из цельного куска матово-серого металла. Фар не было видно – просто светящиеся полосы там, где им положено быть. Она бесшумно скользнула по асфальту, совершила несколько плавных, почти жидких движений и замерла прямо перед его патрульной «Приорой», будто изучая ее.

У Паши отвисла челюсть. Дубинка в руке показалась вдруг беспомощной щепкой. Сработал не разум, а дрель инстинктов и лет муштры. Он грузно ступил на асфальт, подошел к невероятному аппарату. Окно со стороны водителя растворилось беззвучно, не опустилось, а исчезло.

За рулем сидел мужчина в странном комбинезоне без швов. Лицо бледное, глаза широко раскрыты от ужаса, который явно превосходил Пашин.

– Ваши документы, – хрипло произнес Паша, и его собственный голос прозвучал дико абсурдно в этой немой, давящей тишине.

Водитель что-то быстро пробормотал на непонятном языке, полном шипящих звуков. Его пальцы затрепетали над какой-то панелью на месте привычного торпедо. Внезапно внутри машины замигал голубоватый свет, и раздался механический, безэмоциональный голос, говоривший на ломаном, но понятном русском:

«Критический сбой. Навигационная петля. Локальный разрыв. Система стабилизации… отказывает.»

– Эй, ты что, не понимаешь? – Паша повысил голос, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. – Говори по-русски! Откуда машина? Гонит? – Он уже машинально искал признаки опьянения.

Незнакомец в панике ткнул в какую-то иконку. И мир снова перевернулся.

Не грохот, а чувство падения в лифте, умноженное на тысячу. Пашу отбросило к борту своего УАЗа. Свет фар его машины погас. А вокруг… вокруг не стало трассы.

Была середина дня. Яркое, но какое-то нежаркое солнце светило в чистую синеву. Под ногами вместо асфальта – утоптанная грунтовая дорога, идущая через поле. Впереди, в километре, виднелись деревянные избы, частокол, маковка небольшой деревянной церкви. В воздухе пахло дымом, навозом и прелой листвой – запахи, знакомые Паше с детства, но здесь они были *другими*. Первозданными. Густыми. Настоящими.

Страшная, ледяная тишина повисла на секунду. И ее разорвал крик. Не птицы. Человека. Где-то у деревни.

Машина из будущего стояла рядом, тихо шипя, как раненый зверь. Ее матовая поверхность теперь отражала солнце XV века.

Паша обернулся. Его «Приора» была тут же, покрытая дорожной пылью XXI века – последний кусочек дома в этом безумии. Он инстинктивно сунул руку в карман за рацией. Мертвый тишина в динамике. Ни эфира, ни шипения.

Механический голос из серой машины прошипел снова, уже тише, словно засыпая:

«Координаты: ошибка. Временной якорь: отсутствует. Рекомендация: выживание. Адаптация.»

Водитель будущего смотрел на Пашу через исчезнувшее окно глазами полного безумия. Он был здесь так же чужеродно, как и сам Паша.

А из деревни уже бежали люди. В серых и коричневых одеждах. С кольями и вилами. Их испуганные, орущие лица становились все ближе.

Паша Владимирович Соколов, старший лейтенант ГИБДД Петропавловского района, бессознательно сжал в потной ладони свою дубинку. Единственный знакомый предмет в сошедшем с ума мире. Ему нужно было решать. Сейчас.

И первым решением было – выжить.

Глава 2. Свой среди волков

Люди, бежавшие из деревни, замерли в двадцати шагах, образовав полукруг. Их было человек пятнадцать. Мужики с заскорузлыми, обветренными лицами, в грубых портах и лаптях. В руках – не просто колья. Паша, привыкший оценивать угрозу за секунду, увидел ржавые косы, тяжелый деревянный молот, похожий на кузнечный, и даже старый, но реальный бердыш у одного покрепче, видимо, старосты или вояки. Лица были искажены не злобой, а первобытным, животным страхом. Они смотрели не столько на людей, сколько на машины.

Серый «кит» из будущего шипел последними парами, а «Приора» с синими полосами и надписью «ДПС» была для них таким же чудом, как и первая, только иного, железного толка.

Паша опустил дубинку, дав ей свистнуть вдоль бера. Резкое движение заставило мужиков вздрогнуть и сжать оружие. Он медленно, очень медленно поднял пустые ладони. Жест «я безоружен» был универсален во все времена.

– Свои! – крикнул он хрипло, нарушая гнетущую тишину. – Не бойтесь! Попали в беду… дорогу потеряли!

Слова звучали глупо даже для него самого. «Дорогу потеряли» между XXI и XV веком. Но надо было заполнить тишину хоть чем-то.

Мужики переглянулись. Шепот пробежал по их ряду: «Бесы?… На колесницах адских…», «Андреич, глянь, одежда на них…», «Говорят… Говорят по-нашему, али это обман?»

Тот, что с бердышом – коренастый, с окладистой рыжей бородой и пронзительными голубыми глазами – сделал шаг вперед.

– Кто таковы? Отколе приехали на сих… колесницах? – голос у него был низкий, привыкший к повиновению. Глаза сканировали Пашу, его форму, затем перешли на бледное лицо беглеца, все еще сидящего в своей капсуле.

Паша почувствовал, как в голове щелкает переключатель. Режим «инспектор, разбирающий пьяного дебошира» отключился. Включился режим «выживание в экстремальной ситуации». Нужна легенда. Простая, правдоподобная и дающая преимущество.

– Из дальних земель, – сказал Паша, опуская руки, но оставаясь в открытой позе. – С запада. Мореходы мы. Корабль наш… потерпел крушение. А эти колесницы – наш последний скарб. Механизмы хитрые. – Он кивнул на машины. – Сломались.

– А одежа твоя? – не отступал рыжебородый. – И у того, в каменной хоромине (он кивнул на машину будущего), – не видать лика.

– Одежда специальная, – Паша потрогал куртку с шевронами. – От непогоды. А товарищ мой… болен. Лицо опалило порохом при взрыве. Боится света.

Ложь полилась удивительно гладко. Каждая работа с людьми учит импровизировать.

Рыжебородый – Андреич, как его назвали, – оценивающе смотрел. Страх в его глазах постепенно вытесняется любопытством и расчетом. Эти «колесницы», даже сломанные, – явно дело рук искусных мастеров. Металл, стекло… Это богатство. А двое чужаков – один выглядит как воин (форма, дубинка, осанка Паши), второй – как несчастный больной колдун.

– Земля тут государева, – произнес Андреич уже тверже. – И лес, и поле. Чужакам с диковинным добром без спроса на ней не место. Иль милости просим в острог, к старосте, на суд, иль… – Он не договорил, но его люди напряглись.

«Иль мы вас здесь и похороним», – дочитал про себя Паша. Конфликт назревал. Нужно было дать им то, что они хотели, но сохранить лицо и контроль.

– К старосте пойдем, – быстро согласился Паша. – Дело говорить надо. Да товарища моего не трогать. Он не опасен. А за гостеприимство… – Он обернулся, подошел к «Приоре», открыл багажник. Там лежал его неприкосновенный запас: ящик с инструментами, канистра с водой, аптечка, и… коробка с гостинцами для дочки – шоколадные конфеты в ярких обертках. Он взял горсть конфет. Блестящие фантики заиграли на солнце.

Подошел к Андреевичу и высыпал ему в грубую, мозолистую ладонь.

– Диковина заморская. Сласть. Попробуй.

Андреич и мужики уставились на сверкающие обертки как на драгоценные камни. Один из молодых парней ахнул. Андреич с величайшей осторожностью развернул одну. Шоколад уже немного подтаял и почернел, но запах был сладким и неземным. Он кончиком языка лизнул. Глаза его округлились. Он отломил кусочек, дал самому смелому из своих людей. Тот, попробовав, закивал с таким благоговением, будто вкусил меда с райских цветов.

Сила сахара, шоколада и невиданной упаковки сработала лучше любой угрозы. Напряжение спало на треть. Андреич бережно завернул конфету обратно и сунул за пазуху.

– Ладно, – буркнул он. – Идем. Колесницы… оставьте тут. Ребят оставлю караулить. Не тронут.

Паша кивнул. Подошел к машине будущего. Окно снова материализовалось. Беглец смотрел на него глазами загнанного зверя.

– Выходи, – тихо, но твердо сказал Паша по-русски. – Игра началась. Молчи и делай, как я. Хочешь жить – доверься мне.

Незнакомец из будущего, этот «больной, опаленный порохом», медленно кивнул. Дверь открылась без звука, не распахнулась, а как бы сложилась. Он вылез – высокий, худой, в своем бесшовном комбинезоне. На ногах странные мягкие ботинки. Он инстинктивно прикрыл глаза от дневного света, и это идеально вписалось в легенду.

– Как звать? – шепотом спросил Паша, когда они двинулись к деревне под конвоем мужиков.

Тот выдохнул одно слово, похожее на шипение механического переводчика:

– Кей.

Кей. Хорошо. Беглец с именем.

Деревня встретила их полным молчанием. Из-за плетней и ворот выглядывали испуганные женские и детские лица. Собаки рычали, прижимаясь к земле. Воздух пах дымом, человеческим потом и вековой бедностью. Паша чувствовал каждый взгляд на своей спине как укол. Они были здесь зверями в клетке. Диковинными, опасными, но… полезными.

А в голове у старшего лейтенанта Соколова уже крутился план. Выжить – это первый этап. Второй – стать здесь нужными. Незаменимыми. А для этого у него была «Приора» с инструментами и остатками цивилизации в багажнике. И был Кей, загадочный беглец, чья «каменная хоромина» таила в себе секреты, которые в этом веке могли сойти за магию.

И он видел, как Андреич, идущий впереди, украдкой ощупывал за пазухой шуршащий фантик. Маленький кусочек будущего уже был в их мире. И он был сладким.

Это только начало. Суд у старосты будет другим испытанием. А там, глядишь, и до местного князя или воеводы недалеко. Паша сжал кулак. Здесь не было Устава ГИБДД. Здесь были законы леса. А он, Паша Владимирович, как ни крути, был хищником. Загнанным в далекое прошлое, но хищником.

И он начал осматриваться уже не как жертва, а как новый игрок на этой древней, суровой доске.

Глава 3. Суд и сделка

Избу старосты Терентия нельзя было назвать большой, но она была крепче других: толстые бревна, высокая крыша, крытая дранкой, и настоящая, хотя и маленькая, печь-каменка вместо открытого очага. В сенях пахло кожей, сушеными травами и влажным деревом.

Сам Терентий сидел на лавке у стола. Не старик, как ожидал Паша, а мужчина лет пятидесяти, сухой, жилистый, с седыми прожилками в чёрной бороде и холодными, как речная галька, глазами. Он не выглядел испуганным. Он выглядел оценивающим. Перед ним на столе лежала развернутая конфета, кусок скрученной проволоки от «Приоры» и странный, похожий на камень, предмет от Кея – вероятно, часть какого-то узла его машины.

Андреич оттарабанил свою версию, стоя у порога. Терентий слушал молча, не перебивая. Потом его взгляд упал на Пашу.

– Моряки, говоришь? – голос у него был тихий, но в тихой горнице он звучал как удар хлыста. – С какого моря? С Студеного? С Хвалынского? На каких судах ходите?

Паша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его знания географии XV века ограничивались школьным курсом. Но сдаваться было нельзя.

– С дальнего Запада, – сказал он, глядя Терентию прямо в глаза. – Море, что за многими землями. Корабли… большие, с парусами, которых ты не видел.

– А как зовут стольный град в твоей стороне? Имя князя твоего?

Тупик. Любая выдумка будет расколота за минуту. Паша решился на отчаянный шаг. Он усмехнулся – устало, беззлобно.

– Староста. Терентий. Вижу, ты человек не глупый. Видишь и ты, что мы – не моряки. И колесницы наши – не простые телеги. – Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. – Рассказать правду? Ту, что звучит как бред сумасшедшего? Или будем говорить о деле? О том, что мы здесь. И уходить не планируем. Потому что некуда.

Терентий не моргнул. Его пальцы постучали по странному камню Кея.

– Говори дело.

– У нас есть знания, – сказал Паша, переходя в наступление. – Знания, которых нет здесь. Я могу починить то, что у вас не чинится. Железо спаять. Механизм собрать. Мой товарищ… – он кивнул на молчащего Кея, – он знает тайны веществ. Может сделать свет без огня. Исцелить раны, которые у вас гноятся и убивают.

– Колдовство, – без интонации произнес Терентий.

– Не колдовство. Ремесло. Как кузнечное дело, только иное. Мы можем быть полезны. Очень полезны. А можем быть проблемой. – Паша обвел взглядом избу, будто представляя, как она горит от одной искры с его зажигалки.

Терентий долго смотрел на него. Тишину нарушал только треск поленьев в печи. Потом он медленно поднял конфету.

– Эта «сласть». Можешь сделать еще?

– Нет, – честно ответил Паша. – Но могу сделать другое. Лучше.

– Что?

– Сталь, которая не гнется. Средство от лихорадки. Способ хранить зерно так, чтобы жучок его не точил.

Ложь была упакована в правду. У него в аптечке был банальный антибиотик, который в этом веке был бы панацеей. В машине – набор инструментов, которым можно было впечатлить любого кузнеца. А Кей… Кей был тёмной лошадкой.

Терентий откинулся на лавке. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Зимовать будете в моей деревне. В этой избе. – Он ткнул пальцем в пол. – Андреич с мужиками будут сторожить ваши «колесницы». Ни к одной вы без моего слова не подойдете. Будете работать. На меня. На деревню. Исправите за месяц всё, что сломано у людей. Потом поговорим о «стали» и «лихорадке». Согласны?

Это был не просто суд. Это был контракт. Жесткий, но честный. Они получали кров, относительную безопасность и шанс. Взамен – становились крепостными мастерами.

– Согласны, – Паша кивнул, не глядя на Кея. Тому ничего не оставалось.

– И еще, – Терентий привстал, и его тень накрыла их с головой. – Завтра приедет сборщик. Княжеский человек. За данью. Он увидит ваши диковины. Он захочет их. И вас. Мне вы не нужны как враги. Но и как подарок князю – тоже. Поняли?

Паша понял. Идеально. Новый враг, более сильный и опасный. И их ценность как мастеров взлетела в глазах Терентия в разы. Староста будет их защищать не из доброты, а чтобы не отдавать свою новую «игрушку» и источник преимущества.

– Мы его не увидим, – сказал Паша. – Мы будем чинить плуг у кузницы. Или лечить твоего внука, у которого, как я видел по дороге, лицо в оспинах.

Впервые за весь разговор в глазах Терентия мелькнуло что-то, кроме расчета. Страх. Забота. Он кивнул, коротко и резко.

– Идите. Андреич покажет, где будете жить. И… – он взял конфету и протянул её обратно Паше, – это – тебе. Детишкам моим пока не надо такого. Смущает ум.

Паша взял конфету. Это был жест. Не доверия, но начала договора.

Ночью, в темной, пропахшей сыростью клети, которую им выделили под жильё, Паша и Кей сидели на грубых нартах.

– Ты что-нибудь понимаешь из того, что я говорю? – тихо спросил Паша.

Кей долго молчал. Потом кивнул. Он потрогал свой воротник, и тихий, механический голос прошипел, словно из его горла: «Базовый… синтез… языка… идет. Говори… медленнее.»

– Отлично, – Паша чуть не рассмеялся от абсурда. У него в напарниках был человек с встроенным переводчиком, но без знания эпохи. – Слушай. Завтра ты должен будешь сделать «чудо». Маленькое. Безопасное. Что у тебя есть? Что светится? Или греет?

Кей порылся в складках своего комбинезона. Из кармана он извлек плоский серебристый диск размером с монету. Он ткнул в него пальцем – диск засветился мягким, мерцающим белым светом, освещая его бледное, испуганное лицо.

– Хорошо, – Паша ухмыльнулся в темноте. – Завтра мы вылечим оспу светом. Скажем, что это священный огонь из твоего камня, который выжигает хворобу. Ты будешь молчать и светить. Я буду говорить.

Кей снова кивнул. В его глазах был не страх теперь, а что-то вроде азарта. Беглец, загнанный в угол, начинал понимать правила новой игры.

А снаружи, за стеной, Воронежская земля XV века спала под холодными звездами. И где-то на дороге, ведущей к деревне, уже тряслась в кибитке княжеская спесь – сборщик дани, для которого два странных мастера и их диковинные колесницы могли бы стать прекрасным подарком для повышения по службе. Или… проблемой, которую нужно устранить, чтобы не смущали народ.

Паша прислушался к ночи. Не было ни гула машин, ни радиопомех. Была полная, всепоглощающая тишина прошлого. И в ней так четко слышалось биение собственного сердца. Сердца человека, который только что заключил сделку с XV веком. И проиграть в ней было нельзя. Цена – жизнь.

Глава 4. Оспа и тени

На следующее утро деревня проснулась в странном состоянии – между страхом и надеждой. Слух о том, что новый чужеземец, «опаленный», будет лечить внука старосты священным камнем, который светится холодным огнём, облетел все дворы быстрее, чем утренний ветер.

Паша настоял на условии: только они, Терентий и мать больного мальчика, семилетнего Федьки. Изба была темной, душной, пропахшей болезнью и отчаянием. Федька лежал на полатях, покрытый корками, бредящий. Его дыхание было хриплым, прерывистым.

Кей, стоя в углу, казался призраком. Его комбинезон резко контрастировал с бревенчатыми стенами. Он смотрел на больного ребёнка с таким ужасом, что Паша испугался, что он откажется. Но нет. Кей медленно достал свой диск. Он нажал на него сложной комбинацией – свет из белого сменился на едва уловимое фиолетовое свечение.

«Бактерицидный спектр. Уровень низкий. Ограниченная эффективность», – прошипел механический голос из его воротника.

– Что он сказал? – резко спросил Терентий, сжимая рукоять ножа за поясом.

– Он сказал, что священный огонь готов выжечь нечистоту, – мгновенно соврал Паша. – Но нужно время. И тишина.

Он взял диск из дрожащих рук Кея и медленно, с театральной важностью, стал водить им над телом ребёнка, стараясь, чтобы свет падал на самые страшные язвы. Он не знал, сработает ли это. Но он знал силу веры и театра. А ещё он знал, что в его аптечке в «Приоре» лежат обычные антибиотики широкого спектра. Если этот «свет» не поможет, придётся рискнуть и колоть их, выдав за «заморское зелье».

Процедура длилась минут десять. Федька в бреду пытался отмахнуться от света. Потом Кей снова нажал на диск, и свет погас. Тишина стала оглушительной.

– Теперь жди, – сказал Паша, возвращая диск. – Священный огонь работает внутри. К вечеру жар должен спасть.

Терентий молча кивнул, его взгляд прилип к лицу сына. В его глазах была не мольба, а требование. Сработай.

И сработало. Не полностью и не мгновенно, но к полудню Федька перестал бредить и попросил пить. Жар пошёл на спад. Это могло быть совпадением, естественным течением болезни. Но для деревни это стало Чудом с большой буквы.

Именно в этот момент, когда Паша и Кей вышли подышать у колодца, в деревню въехала княжеская кибитка.

Её сопровождали трое всадников в простых, но крепких тегиляях, с саблями у пояса. Из кибитки вышел не мужчина, а женщина. Лет тридцати, в тёмно-синем кафтане, отороченном мехом, с холодным, острым лицом и внимательными серыми глазами. Она не была похожа на сборщика податей. Она была похожа на следователя.

– Где староста? – её голос был ровным, без эмоций. – Я – Марина, ключница князя Воронецкого. Прибыла за оброком и… для досмотра. Доложили о странностях.

Андреич, стоявший рядом, бросил тревожный взгляд на Пашу. Доложили. Значит, у князя здесь свои глаза и уши.

Терентий вышел из избы, уже собранный, с поклоном, но без раболепия.

– Ключница Марина, милости просим. Оброк готов. А странности… – он махнул рукой в сторону Паши и Кея, – так вот они, странности эти. Потерпевшие крушение мореходы. Остались у нас, отрабатывают хлеб.

Марина обвела их взглядом. Её взгляд скользнул по форме Паши, задержался на лице Кея, спрятанном в капюшоне (они договорились, что он будет прикрываться), и остановился на диске, который Кей не успел спрятать, он был просто зажат в его руке.

– Что у тебя в руке, моряк? – спросила она прямо.

Кей замер. Паша сделал шаг вперёд.

– Святыня его земли, ключница. Камень, дающий свет. Им мы и помогли старосте – жар у его сына сняли.

– Покажи, – приказала Марина, не обращая внимания на Пашу.

Кей медленно разжал ладонь. Диск лежал на ней, безжизненный кусок металла. Марина протянула руку, чтобы взять его.

И в этот момент диск ожил. Не просто засветился. На его поверхности заплясали хаотичные всполохи цвета гниющей меди и больного зелёного. Механический голос Кея выдохнул что-то на своём языке, полное статики.

«Обнаружено… временное эхо. Следы… Навь-проявления. Близко.»

Паша не понял слов, но по тону понял – что-то не так. Страшно не так.

Марина отдернула руку, как от огня. Но не со страху. С… узнаванием? Нет, с отвращением.

– Колдовство, – прошептала она, но не так, как Терентий. В её голосе был не суеверный страх, а практическая ненависть. – Чёрное навье. Я чувствовала. От вас обоих тянет смутой. Не простые вы потерпевшие.

Она отступила на шаг, её глаза стали ледяными.

– Староста! Оброк прими. А этих двоих – под стражу. До выяснения. Князь о таких «дарах» знать должен. И решить, что с ними делать. Сжечь как еретиков или использовать.

Всадники двинулись вперёд. Андреич и его мужики замешкались – противостоять княжеской ключнице было выше их сил.

Паша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё рушится. Их план, их договор с Терентием… Всё летит в тартарары из-за какого-то «временного эха».

И тут Кей сделал неожиданное. Он резко поднял голову. Его капюшон свалился, открыв бледное, лишенное волос лицо с огромными глазами. Он не смотрел на всадников. Он смотрел сквозь избу, в сторону леса, туда, где когда-то была трасса М-4.

«Оно здесь», – прошипел его переводчик, и в его голосе прозвучал чистый, неметаллический ужас.

Все обернулись.

На опушке леса, в сотне саженей от околицы, воздух снова заморгал. Но не так, как в ту ночь. Он не просто мерцал. Он кишел. Там, в искаженном свете, мелькали обрывки видений: куски асфальта, наезжающие на древний мох, фары, смешанные с отблесками костров, и тени… Тени, которые были не совсем тенями. Они двигались. Нерешительно, рывками, вытягиваясь из разрыва, как слизь.

Одна из теней отделилась, сделала шаг в сторону деревни. Она была высокой, бесформенной, но в её очертаниях угадывалось что-то современное: подобие длинного пальто, шляпы… И всё это – из тьмы и мерцающего хаоса.

Кричать начали женщины в деревне. Лошади всадников заржали и встали на дыбы.

– Навье! – завопил кто-то из мужиков. – Навье прорвалось! Охраняй избы!

Марина, бледная как смерть, выхватила из складок кафтана небольшой крест, но не простой – он был сделан из какого-то темного металла, с intricate узором.

– Я так и думала, – сказала она, и её голос вновь обрел сталь. – Вы не просто колдуны. Вы – дыра. Вы впустили это в наш мир. – Она повернулась к всадникам. – Не трогать их! Они теперь – приманка. И щит. Всем в избы! А вы… – она ткнула пальцем в Пашу и Кея, – вы будете стоять тут. И молиться, чтобы эти тени взяли вас, а не моих людей. Или чтобы ваша магия сможет их обратно загнать.

Она загнала их в угол страшнее любого сборщика. Теперь они были между молотом и наковальней: с одной стороны – княжеская ключница, видевшая в них источник зла, с другой – порождения искаженного времени, Навь-тени, выползающие из разрыва, который, видимо, они сами и создали.

Паша посмотрел на Кея. Тот смотрел на свой диск, где бегали тревожные символы.

– Что это? – спросил Паша тихо.

Кей перевёл на него свой безумный взгляд.

«Побочный… эффект. Разрыв… не закрылся. Он… кормится. Временной дисбаланс… материализуется. Это… призраки возможных будущих. Или прошлых… Они… голодные.»

Голодные призраки из разломанного времени. И деревня решила, что это навье – тёмные духи из славянского фольклора. И в каком-то смысле они были правы.

Паша сжал свою дубинку. Она была бесполезна против этого. Но он был не просто инспектором ГИБДД. Он был человеком, который только что заключил сделку с XV веком. И сделки надо выполнять.

– Терентий! – крикнул он старосте, который замер у порога своей избы. – Нам нужна смола! Много! И огонь! И ткань! Если это навье, его надо жечь! А мы знаем, как!

Он не знал. Но он должен был сделать вид. Потому что если эти тени возьмут деревню – им всем конец. А если они с Кеем смогут их остановить… их статус изменится навсегда. Из колдунов-изгоев они станут защитниками.

Или станут первыми жертвами.

Тени на опушке зашевелились, сделав ещё один неуверенный шаг вперёд.

Глава 5. Огненный рубеж

Первой мыслью Паши было – бежать к «Приоре». Там огнетушитель. Там может быть что-то ещё. Но между ними и машинами стояли всадники Марины, а тени с опушки двигались уже увереннее, словно почувствовав страх, исходящий от живых, как теплую кровь.

– Смолу и огонь, Терентий, чёрт возьми! – рявкнул Паша, срываясь на крик. В его голосе прозвучала такая не допускающая возражений хватка, что староста, уже скрывшийся в сенях, резко высунулся обратно и заорал своё распоряжение мужикам.

Кей стоял, уставившись на свой диск. Его пальцы летали по невидимым кнопкам.

«Энергетическая сигнатура… нестабильна. Уязвимость к кинетическому воздействию… и высоким температурам. Они – как сгущенный туман с памятью формы.»

– Значит, огонь сработает! – Паша схватил первую попавшуюся под руку деревянную колотушку для белья. – Марина! Ваши люди могут помочь или будут стоять как истуканы? Если эти тени пройдут через нас, следующая на очереди – ваша кибитка и ваши кони!

Ключница сжала в руке свой странный крест. Её лицо было каменным, но в глазах бушевала внутренняя борьба. Она ненавидела колдовство, но тени Нави были врагом известным, из страшных сказок её детства и строгих наказов ее князя.

– Двое – с ними! – бросила она всадникам, указывая на Пашу и Кея. – Остальной – ко мне, готовить факелы!

Всадники, выглядящие не менее испуганными, чем мужчины, спешились. Двое, с саблями наголо, нерешительно встали рядом с Пашей. Их звали, кажется, Гридя и Лют. Гридя был молод и зелен, Лют – старше, с шрамом через щеку, и смотрел на тени с молчаливой, привычной злобой.

Из деревни неслись смоляные вёдра, факелы, связки просмоленной пакли. Мужики, ведомые Андреевичем, строили нечто вроде баррикады из телег, но Паша понимал – это бесполезно. Тени пройдут сквозь дерево.

Тени. Их было уже пять. Они вытягивались из мерцающего разрыва, как черные, липкие щупальца, и обретали форму. Вот одна приняла облик чего-то длинного, на четырёх неясных конечностях – пародия на машину или зверя. Другая вытянулась в человеческий силуэт, но с неестественно длинными руками и головой, увенчанной не то шляпой, не то антенной. Они двигались беззвучно, оставляя за собой на траве следы выжженной, почерневшей земли. Воздух вокруг них дрожал, искажая, как над раскаленным камнем.

– Они идут, – прошептал Лют, сжимая рукоять сабли.

– Не подпускай ближе трех шагов! – скомандовал Паша. – Кей! Горит?

Кей вытащил из другого кармана что-то похожее на тонкую палочку. Он щелкнул ею – на конце вспыхнуло не пламя, а сфера ослепительно белого света, жар от которой чувствовался за несколько шагов. Паяльная лампа из будущего.

– Огонь дай! – крикнул Паша одному из мужиков, который нёс пылающий факел.

Тот, пересилив страх, подбежал и сунул факел в белую сферу. Дерево и смола вспыхнули с яростным треском. Теперь у Паши было настоящее, древнее пламя в одной руке и дубинка – в другой.

Первая тень – та, что похожа на зверя – ринулась вперёд. Она двигалась скачками, не касаясь земли. Паша отступил на шаг, замахнулся и швырнул факел прямо в ее середину.

Пламя встретилось с искаженной материей.

Раздался звук, от которого заложило уши – не грохот, а высокий, визжащий вой, будто рвали металл. Тень вспыхнула синеватым, противным огнём, закружилась на месте, рассыпаясь на клубы черного дыма с запахом озона и горелой пластмассы. Но не исчезла полностью. Осталось нечто маленькое, тлеющее, ползущее по земле.

– Огонь работает! – завопил Гридя, и в его голосе появилась надежда.

– Факелы! Кругом! – скомандовал Андреич, и мужики, воодушевленные первой маленькой победой, выстроились в линию, подняв пылающие головни.

Но тени учились. Они не бросились в лоб. Они начали растекаться, пытаясь обойти цепь огня с флангов. Одна из них, высокая, антенноголовая, резко сменила направление и устремилась к беззащитной стороне – туда, где стояли, обнявшись, женщины и дети у крайней избы.

– Не дать! – закричала Марина и сама бросилась туда, выхватив из ножен у одного из всадников саблю. Она замахнулась не на тень, а на горящую телегу рядом, отсекая горящее полено. Подняла его левой рукой, не боясь ожогов, и швырнула под ноги тени.

Тень отпрянула, зашипела. Марина стояла перед ней, с саблей и своим темным крестом, как маленькая, но несгибаемая преграда.

– Назад, нежить! К свету не подступишься! – кричала она, и в её голосе была не магия, а чистая, простая ярость защитницы.

Этот момент что-то переломил. Кей, наблюдавший за всем, вдруг ткнул пальцем в свой диск и направил его не на тени, а на мерцающий разрыв на опушке. Бело-фиолетовый луч ударил в эпицентр искажения.

«Попытка стабилизации… Подавление эхо-сигнала…»

Разрыв затрепетал. Тени на мгновение замерли, стали прозрачнее. Это был их шанс.

– Все! Вперёд! Жги их! – заревел Паша, понимая, что промедление смерти подобно.

Цепь из мужиков, всадников, его самого и Кея с его паяльной лампой двинулась на тени, выжигая их, оттесняя назад к опушке. Это был хаотичный, страшный бой. Один из мужиков, обжегшись, уронил факел, и тень тут же обвилась вокруг его ноги. Мужик закричал – не от боли, а от леденящего, высасывающего все тепло холода. Паша и Лют вдвоём выжгли тень с него, оттащили его назад. Нога была цела, но покрыта синими, мертвенными пятнами, как обморожение.

Кей, бледный, с кровью, идущей из носа от напряжения, продолжал удерживать луч на разрыве. Разрыв сжимался, но сопротивлялся, как живая рана.

И вдруг из его глубины, будто в ответ на вмешательство, вырвалась новая, огромная тень. Она не пыталась принять форму. Она была просто сгустком тьмы, с двумя угольными точками-глазами. И она двигалась прямо на Кея.

– Кей! Отойди! – закричал Паша.

Но было поздно. Тень-сгусток обрушилась на него. Кей успел вскрикнуть и поднять руку с диском как щит. Произошёл ослепительный разряд. Диск треснул с звуком разбитого стекла. Кей отлетел назад, как тряпичная кукла, и ударился о колесо телеги. Паяльная лампа выпала из его руки и покатилась по земле.

Сгусток, пошатнувшись от удара, обратил свои «глаза» на Пашу.

В этот момент раздался новый звук – низкий, мощный рев, которого не должно было быть в XV веке.

Из-за изб, с другого конца деревни, выкатила… «Приора». За рулём сидел молодой парень, сын кузнеца, которого Паша видел утром. Он таращился на педали и руль в диком ужасе, но машина двигалась. Он, видимо, из любопытства залез в неё и что-то нажал.

Свет фар «Приоры» ударил в сгусток.

Это был не огонь, не магия. Это был просто яркий, холодный, чужой свет. Но для существа из искаженного времени, для призрака, помнящего, возможно, тысячи таких огней на ночных трассах, это стало последним толчком.

Сгусток взвыл, затрепетал и начал неистово рассыпаться, всасываясь обратно в разрыв, будто его отозвали.

Кей лежал без движения. Его диск был разбит. Разрыв на опушке, лишенный подпитки, сжался до размеров окна и с глухим хлопком исчез, оставив после себя только пятно выжженной, стерильной земли и тишину.

Наступила оглушительная тишина. Пахло гарью, смолой и чем-то едким, химическим. Мужики, обожжённые, испачканные сажей, стояли, опираясь на факелы, и смотрели туда, где только что была война с нечистью.

Паша первым пришёл в себя. Он бросился к Кею. Тот дышал, но пульс был слабым, нитевидным. На его виске горел странный узор – как будто внутренняя схема его гаджетов на мгновение проступила на коже и теперь медленно гасла.

Марина подошла, тяжко дыша. Она смотрела на Кея, затем на Пашу, затем на «Приору», которая теперь тихо стояла с работающим на холостых двигателем.

– Он жив? – спросила она без прежней ненависти. Только усталость.

– Пока да, – хрипло ответил Паша.

– Твоя «колесница»… она криком кричала, как тысяча демонов. И свет её… он не от мира сего.

– Он от нашего мира, – сказал Паша, поднимаясь. – И этот свет только что спас вам всем задницы. Как и мы.

Марина долго смотрела на него. Потом кивнула, коротко, почти незаметно.

– Лечите своего. Потом придёте ко мне. Надо говорить. Не как ключница с колдунами. Как… люди, у которых появился общий враг.

Она повернулась и пошла к своей кибитке, отдавая приказы всадникам помочь раненым и собрать остатки оброка.

Паша обернулся. На него смотрели Терентий, Андреич, все мужики. В их глазах был уже не просто страх или расчёт. Было уважение. И вопрос. Глубокий, немой вопрос: «Кто вы, чёрт возьми, такие?»

Он посмотрел на Кея, на сломанный диск, на «Приору», и на пятно от разрыва. Враг был отброшен, но не побеждён. Разрыв мог открыться снова. А ещё теперь у них была княжеская ключница, которая знала о Нави больше, чем показывала. И их статус в деревне изменился навсегда.

Они перестали быть пленниками или странными мастерами. Они стали защитниками. И это было куда опаснее.

Глава 6. Пепел и слова

Тишина после битвы была гулкой, как в склепе. Только потрескивали горящие факелы да стонал тот мужик, у которого нога была в синих пятнах. Воздух стал, наполняясь пред зимним холодом, но никто не расходился. Все смотрели на Пашу, на неподвижного Кея, на пятно выжженной земли там, где был разрыв.

Первым очнулся Терентий.

– В избу их! Ключницу – в мою. Остальным – разойтись! Караул усилить на околице! Андреич, отведи народ!

Приказы старосты, звучащие привычно и твёрдо, вернули людей к действию. Мужики, шатаясь от усталости и испуга, поплелись по дворам. Женщины увели детей. Но в их взглядах, брошенных на Пашу, уже не было прежнего страха. Было потрясение. И вопрос. Вопрос, на который он сам не знал ответа.

Кей бережно, на снятой с петель двери, внесли в их клеть. Паша приказал принести чистой воды, тряпок и меда – самого сильного известного им антисептика. Пока он осматривал Кея, пытаясь понять, жив ли тот вообще, в дверях возникла тень.

Марина. Без своей свиты. Она смотрела, как Паша моет пыль и копоть с лица Кея. На виске у того странный узор поблек, но не исчез – тонкая сеточка, словно вплавленная в кожу.

– Он умрёт? – спросила ключница без предисловий.

– Не знаю, – честно ответил Паша. – Он не такой, как мы. Его раны… другие.

– Он не человек, – констатировала Марина. Не как обвинение. Как факт.

– Он человек, – огрызнулся Паша. – Просто из очень далекой страны. Дальше, чем ты можешь представить.

Марина молча достала свой тёмный крест, протянула его к Кею. Ничего не произошло. Ни свечения, ни шипения.

– Он не от навья. Это хорошо. Но он притянул их, как мёд – мух. Ты тоже.

Паша обернулся к ней, отложив тряпку.

– А ты, выходит, знаешь, что это такое. Эти… тени.

Марина тяжело вздохнула, опустилась на лавку у стены. Впервые она выглядела не княжеской ключницей, а усталой женщиной, несущей тяжёлое знание.

– Навье. Тьма межмировая. Бабки в деревнях сказки сказывают, чтобы детей пугать. Но для таких, как мой князь… и для таких, как я… это – реальность. Редкая, как падение звезды, но реальная. Иногда мир трескается. И оттуда лезет… что-то. Иногда – просто тени, бредовые, как этот. Иногда – хуже. Вещи. Существа. Они голодны до нашего мира. До его прочности.

– Твой князь изучает это? – уточнил Паша, начиная понимать.

– Он собирает знания. И артефакты, что могут против навья стоять. – Она кивнула на свой крест. – Этот – не для молитвы. Он из камня, что гасит их силу. У князя таких… и других вещей, накоплено. Он знает, что мир хрупок. И хочет его укрепить. Или… подчинить себе то, что из трещин выходит.

В голове у Паши сложилась картина. Князь Воронецкий – не просто феодал. Он что-то вроде коллекционера аномалий, ученого-мистик в латах. Опасно и интересно.

– И что теперь? Ты отвезёшь нас к нему? Как диковинку?

Марина посмотрела на него пристально.

– Я должна была. Сейчас, сию минуту, в оковах. Вы – ходячая трещина. Вы привлекаете навье. Вы опасны для всего княжества. – Она сделала паузу. – Но вы сегодня встали в строй. Вы сражались. И ваша «колесница»… её крик и свет… они навье победили, где наш огонь лишь отгонял. Князю нужно такое оружие. Ему нужны… понимающие. А не просто пленники для темницы.

Она предлагала сделку. Более сложную, чем с Терентием.

– Ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой добровольно? Стали… чем? Придворными колдунами?

– Советниками, – поправила Марина. – Специалистами. Вы знаете природу этой напасти. Вы из неё, по сути, явились. Князь даст вам кров, пищу, защиту. Взамен – ваши знания. И ваша помощь, когда трещины будут открываться вновь.

Паша взглянул на Кея. Тот по-прежнему не приходил в себя. Без него любая сделка – пустой звук. Кей – ключ ко всему: к пониманию разрыва, к технологиям.

– Мой товарищ должен поправиться. И нам нужны наши вещи. Всё, что в наших… колесницах.

– Это можно устроить, – кивнула Марина. – Мы отбываем через три дня. Если он не очнется… придётся везти его таким.

Она встала, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

– И ещё. Та тень, что на него напала… она была сильнее других. И целенаправленнее. Как будто… его узнала.

Она вышла, оставив Пашу с ледяным комом в животе. Узнала. Значит, Навье – не просто хаос. В нём может быть нечто, обладающее памятью. Или интеллектом.

Ночь опустилась на деревню, черная и беспросветная. Паша дежурил у Кея, меняя ему на лбу тряпки, смоченные водой. Снаружи доносился лай собак, да изредка – перекличка караульных. Но ближе к полуночи природа нарушилась.

Сначала собаки разом замолчали. Потом Паша услышал его. Сначала смутно, приняв за шум в ушах от усталости. Потом отчетливее. Где-то далеко, за лесом, в стороне от большой реки – низкий, нарастающий рев. Не зверя. Механический. Прерывистый, то затихающий, то взвивается до визга. И под него – приглушённые, но ритмичные удары. Музыка. Громкая, чуждая, электронная музыка, прорезает тишину веков, как ножовка по кости.

Он подбежал к маленькому волоковому окошку, втиснул лицо в щель. На horizon, за лесом, мелькнул и пропал луч света, слишком яркий и белый для факела или луны. Фара. Автомобильная фара.

Кто-то ещё, – промелькнуло у него с одновременно надеждой и ужасом. Кто-то из его времени. И судя по реву мотора и музыке – не учёный и не военный. Лихач. Нарушитель. Проблема.

Рёв длился минуты три, потом оборвался вместе с музыкой. Наступила мертвая тишина, еще более зловещая, чем раньше. Паша прислушался. Ничего. Только сердце колотится о ребра.

Он посмотрел на Кея. Тот лежал с закрытыми глазами, но его веки дергались, как в быстром сне. Его губы шевельнулись, прошептав одно слово на своём языке, которое переводчик не озвучил. Но Паша уловил сходство с тем, что слышал раньше. «Дисбаланс».

Аномалия не закрылась. Она выплескивала в их новую реальность новых свидетелей. И следующий мог оказаться куда опаснее безобидного, хоть и раненого, беглеца Кея.

Утром нужно будет поговорить с Мариной. И, возможно, отправить разведку. Потому что если в лесу бродит еще один «гость» из будущего с железной колесницей и горячей головой – это могло взорвать и без того шаткое равновесие.

Паша сел на лавку, схватился за голову. Он был старшим лейтенантом ДПС. Он умел разбирать ДТП, успокаивать пьяных, заполнять протоколы. А теперь он должен был вести переговоры с княжеской ключницей о природе реальности, ухаживать за раненым путешественником во времени и, возможно, спасать какого-то идиота на тачке от самого себя и от всего XV века.

Он тихо, но отчётливо выругался. Деревянные стены клети не ответили. Мир прошлого был безжалостно нем.

А где-то в чёрной чаще, за несколько вёрст, Шамиль Гаджиев бил кулаком по рулю своей заглохшей «Тойоты», матерился на всё свет и в панике пытался поймать в телефоне хоть одну палочку сети, не понимая, что сети здесь не будет уже пятьсот лет.

Глава 7. Чужой в ночи

Трасса М-4 под Воронежем для Шамиля Гаджиева была не дорогой, а личной гоночной трассой. Его серебристый «Субару Импреза», прокачанная до скрипа в сварных швах, ревела двухлитровым турбодвигателем, выплевывая в чёрное небо ноябрьскую годовщину его прав. Музыка из колонок глушила всё: и мысли о завтрашней смене на отцовской ферме, и ворчание отца Гаджи о «беспутной жизни», и тихий голос матери, молящейся Аллаха о его безопасности. Было только «сейчас»: скорость, залитый неоновым светом салон, вибрация руля в ладонях и ощущение, что весь мир – это длинная прямая, где он король.

Радар-детектор молчал. Встречных фар не было видно уже минут десять. Идеально. Шамиль вжал газ в пол. Стрелка тахометра поползла за красную зону.

И в этот момент мир сломался.

Не взрыв. Не удар. Это было похоже на то, как если бы огромная, невидимая рука схватила машину за капот и резко дернула в сторону. Вперёд. Куда-то. Прямо перед «Субару» асфальт не исчез – он заморгал. На микросекунду Шамиль увидел вместо дороги звёздное небо, сухую траву, чьи-то испуганные лица при свете факелов, и снова асфальт. Звук двигателя и музыки исказился в невыносимый металлический визг. Датчики на панели приборов взбесились. Руление стало ватным, будто колеса катились не по твердому, а по желе.

Он успел вырулить, сорвавшись в жуткий, почти на месте, занос. Резина взвыла. Машину выбросило с дороги. Он мельком увидел, как проносится мимо знак «Петропавловский район 5 км», но знак был какой-то… другой. Потом – удар. Не лобовой. Боковой. «Субару» с размаху угодила передним крылом в ствол огромного, старого дуба, которого, как клялся Шамиль, тут вчера не было.

Подушка безопасности шлепнула его по лицу, ослепив и оглушив. На секунду всё пропало.

Очнулся он от тишины. Глухой, абсолютной. Не было привычного тихого гула двигателя на холостых, не было шипения масла. Не было музыки. В салоне пахло гарью, пылью от подушки и… сыростью. Лесной сыростью.

«Отбойник… снесло на отбойник, в лесополосу», – прошептал он себе, пытаясь унять дрожь в руках. Он потянулся к ключу зажигания. Стартер скрипел, жалобно, но мотор не схватывал. Аккумулятор был жив – на панели горели лампочки, но что-то было не так. Не те лампочки. И за стеклом – не та тьма.

Он открыл дверь. Холодный, промозглый воздух ударил в лицо. Не городской смог с примесью выхлопа. Воздух пах мокрой землёй, гниющими листьями, дымом (далеким, древесным дымом) и чем-то животным. Он вышел. Под ногами хрустели не осколки пластика и стекла, а ветки и прошлогодняя листва. Его фары, одна разбитая, вторая криво вывернутая, били в чащу, освещая стволы вековых деревьев. Никакой трассы. Никаких огней вдалеке. Никакого шума машин. Только вой. Далёкий, тоскливый волчий вой.

Паника, холодная и липкая, поползла из желудка к горлу. Шамиль выхватил из джинсов телефон. Ноль палочек. Полный ноль. Вообще. Даже надпись «Нет сети» казалась теперь насмешкой. Он попытался включить фонарик – телефон, почти полностью заряженный, разрядился за секунду, экран погас и больше не включался. Как будто что-то высосало всю энергию.

«Не может этого быть… Это сон. Контузило».

Он обошел машину. Переднее правое крыло было смято вокруг колеса. Ехать нельзя. Он потянулся в салон, выключил фары, чтобы не сажать аккумулятор. Свет погас, и тьма нахлынула, почти физическая, давящая. Вдали волки выли снова. Ближе.

Шамиль Гаджиев, который в свои двадцать два года не боялся ни мигалок ДПС, ни разборок с соседскими пацанами, ни даже гнева отца, почувствовал первобытный, детский страх. Страх темноты. Страх неизвестности. Он был абсолютно один. И он был не там, где должен был быть.

Он залез обратно в машину, захлопнул дверь. Это был его единственный островок знакомого мира. Он сидел, обхватив голову руками, и пытался не сойти с ума.

Прошло maybe час. Волки, к счастью, не приближались. Шамиль начал соображать. Нужно искать людей. Любое жилье. Любой свет. Он вспомнил про аварийку. Кнопка. Он нажал на неё.

Оранжевый свет мигалок «Субару» разорвал тьму, осветив лес в такт мерзкому, сухому щелканью. Это было неестественно громко в этой тишине. Но это был свет. И сигнал.

И сигнал услышали.

Сначала он услышал лай собак. Не волчий, а именно собачий, домашний. Потом – голоса. Мужские. Грубые. На непонятном, но вроде бы славянском наречии. И шаги. Много шагов.

Из темноты вышли люди. Их было человек шесть. Они не были похожи на сотрудников МЧС или даже на местных мужиков. Они были в каких-то тряпках, в шкурах, с дубинами и ржавыми ножами на поясах. Их лица, освещенные мигалками, были изумленными и злыми. Один, повыше, с пропуском вместо передних зубов, ткнул дубинкой в сторону машины и что-то гаркнул.

Шамиль замер. Это были не спасатели. Это были… какие-то дикари. Реконструкторы? Махнувшие на всю голову деревенские?

– Эй, братаны! – крикнул Шамиль, приоткрыв окно. – Помогите, а? Машина заглохла. Где тут, блин, трасса? Связь есть?

Его слова, его голос, его лицо – всё, видимо, показалось им еще большей диковиной, чем мигающая повозка без лошадей. Мужики переглянулись. Тот, что повыше, сказал что-то вроде: «Бес. В железной хоромине сидит. Голос человеческий имеет».

Их тон не предвещал ничего хорошего. Шамиль почувствовал это нутром. Это был тот же тон, каким смотрели на него менты, когда он нарывался. Только здесь не было правил. Не было УК РФ. Тут были дубины и ножи.

Один из них, помоложе, с горящими от любопытства глазами, подошёл ближе и ткнул пальцем в мигалку. Тот отпрянул, обжегшись о тёплый пластик, и зашипел что-то злое.

– Отвалите! – рявкнул Шамиль, пытаясь звучать грозно, но в голосе прозвучала трещина. Он потянулся под сиденье, где всегда лежал разводной ключ – его «убедитель».

Движение поняли неправильно. Высокий с дубиной решил, что иностранец достаёт оружие. Он взмахнул дубиной и со всей дури рубанул по зеркалу бокового вида. Пластик и стекло разлетелись вдребезги.

В Шамиле что-то сорвало тормоз. Весь его страх, вся ярость от непонимания, вся накопленная злость вырвались наружу. Он вышиб дверь, вывалился наружу с ключом в руке.

– А ну пошел нах.й, урод! – заорал он и, не целясь, с размаху запустил тяжёлым ключом в голову обидчика.

Тот не ожидал такой скорости и свирепости. Ключ пришелся по касательной, но сбил его с ног. Остальные на секунду опешили. Этой секунды Шамилю хватило. Он вскочил на ноги, схватил с земли обломок толстой ветки и встал спиной к своей машине, к своему последнему клочку дома.

– Кто следующий, суки? Подходи!

Он был силён от работы на ферме, ловок от драк и отчаянно зол. Он не думал о последствиях. Он бил. Ветка со свистом рассекала воздух, один из нападавших получил по руке, другой отскочил. Но их было шестеро. Они поняли, что это не дух, а плоть и кровь, и разозлились по-настоящему. Они окружили его.

И тут из леса, со стороны, откуда их пришло, раздался новый голос. Женский. Жестокий и властный.

– Стой! Не трогать его!

К Шамилю и его новым «друзьям» подошли ещё люди. Впереди шла женщина в кафтане, с лицом, застывшим в ледяной маске. За ней – несколько человек в более крепких одеждах, с саблями. И… ещё двое. Один – в синей, странной форме с шевронами. Другой – бледный, худой, с синяками под глазами, опирающийся на палку. Они смотрели на Шамиля, на его «Субару», и их лица выражали не страх, а нечто гораздо более сложное: шок, узнавание и… усталую досаду.

Женщина с ледяным лицом (это была Марина) окинула взглядом дерущихся.

– Разбойники с речки, – бросила она своим людям. – Разогнать.

Её спутники, воины, двинулись вперёд. Вид оружия и доспехов охладил пыл «дикарей». Те, поохав и покосившись на Шамиля и его диковинную колесницу, быстро растворились в лесу.

Шамиль, тяжко дыша, всё ещё сжимал в руке окровавленную ветку. Он смотрел на подошедших. На женщину. На воинов. И на того, в синей форме. Форма… Форма ГИБДД. Мент. Здесь. В этом кошмаре.

Паша Владимирович Соколов сделал шаг вперёд. Он видел перед собой не историческую диковинку, а знакомый до боли тип: молодой, взъерошенный, агрессивный парень с Кавказа, явно из его времени. И рядом – убитый «субарик». Всё сошлось.

– Бросай дубину, – тихо, но чётко сказал Паша. – Всё, отбой. Ты уже влип по самое не балуйся.

Шамиль уставился на него.

– Ты… ты кто? Мент? Это что, учения какие, блять? Где я?

– Там же, где и я, пацан, – устало ответил Паша. – В глубокой жопе. Только я тут уже несколько дней, а ты только приехал. Вылезай из своего тазика. Пока он цел и пока тебя самого не порезали эти ребята. – Он кивнул на скрывшихся в лесу разбойников.

– Не подойди! – Шамиль взмахнул веткой. – Я никуда не пойду! Говори, где мы!

Марина, наблюдая за сценой, холодно произнесла:

– Твоя железная птица ранена. Твоя одежда смешна. А твои манеры опасны для тебя же. Ты можешь остаться тут. Ночью волки, которых ты слышал, придут по запаху крови. – Она кивнула на поцарапанную руку Шамиля. – Или ты идешь с нами. И молчишь. Выбор за тобой.

Шамиль посмотрел на свою разбитую машину, на тёмный лес, на этих странных, но серьёзных людей. Его бравада лопнула как мыльный пузырь. Остался только холодный ужас и понимание, что у него нет выбора.

Он выронил ветку. Она с глухим стуком упала на землю.

– Как звать? – спросил Паша.

– Шамиль, – прохрипел парень.

– Ну, Шамиль, – Паша вздохнул. – Добро пожаловать в пятнадцатый век. Правил тут пока нет. Но появиться они могут в любую минуту. И обычно – с острой стороны. Идём. Пока можешь.

Он повернулся и пошёл обратно в сторону деревни, поддерживая Кея. Марина с воинами двинулась за ними. Шамиль, бросив последний взгляд на свою «Субару» – одинокий, яркий артефакт будущего в древнем лесу, – поплелся следом. Его мир, состоявший из скорости, музыки и уверенности, рассыпался в прах. Впереди была только тьма неизвестности и странные люди, которые, кажется, знали, что происходит.

Но знали ли они, как из этого выбраться?

Глава 8. Три сапога – не пара

Деревня встретила возвращение отряда молчанием, но молчанием иного рода. Не страх, а тяжёлое, оценивающее наблюдение. Увидев нового чужака – молодого, дикого, в странных узких штанах и куртке с капюшоном, – люди замерли в своих дворах. Шамиль шёл, опустив голову, но чувствовал на себе каждый взгляд. Как на зверя в клетке.

Его отвели не в клеть к Паше и Кею, а в пустующую баню на краю деревни. Марина приказала поставить у дверей караул из двух своих всадников.

– Пусть остынет. И подумает. Утром решим, – сказала она Паше, кивнув в сторону бани. – Твой земляк?

– Из одного времени, – мрачно подтвердил Паша. – Но не друг. Скорее, головная боль.

– Тогда тем более. Пусть побудет отдельно.

Кей, еле державшийся на ногах, молча наблюдал за Шамилем, пока того уводили. Его взгляд, обычно потухший, был пристальным, аналитическим. Когда дверь бани захлопнулась, он обернулся к Паше и хрипло произнёс, с трудом подбирая русские слова:

– Он… ключ. Или… пробка.

– Что? – Паша нахмурился.

– Разрыв… был для двух. Для меня. Для тебя. Он… третий. Лишний. Баланс… нарушен сильнее. Его машина… большая энергия. Она как… громоотвод. Или… магнит.

Паша почувствовал, как у него похолодело в груди.

– Ты хочешь сказать, из-за него эти тени могут вернуться? Или что-то хуже?

Кей покачал головой, давая понять, что не знает. Он просто чувствовал. Его сломанные внутренние приборы, видимо, всё ещё что-то улавливали.

Ночь прошла тревожно. Шамиль в бане сначала бил кулаком в стену, потом умолк. Паша не спал, прислушиваясь к тишине. Он думал о том, что теперь у них есть ещё один свидетель конца света. Свидетель, который не умеет молчать и подчиняться.

Утром его вызвал Терентий. В избе старосты уже сидела Марина. Лицо её было суровым.

– Твой новый дикарь. Он нам нужен?

– Он силён, – сказал Паша, выбирая слова. – Отчаян. Может драться. Но он не знает ваших порядков. Он… как необъезженный жеребец. Сломает шею себе и другим.

– Его железная птица, – вступила Марина. – Она ценнее. Металл, стекло, диковинные механизмы. Её можно разобрать. Изучить. Создать оружие.

Паша едва сдержал протест. Разобрать «Субару»? Это было как предложение распилить на сувениры единственную спасательную шлюпку.

– В ней есть сила, – осторожно сказал он. – Та же, что в моей колеснице. Та сила, что отпугнула тень. Если её разобрать – сила уйдёт. Она работает только целой.

Марина прищурилась.

– Ты защищаешь имущество своего земляка?

– Я защищаю ресурс, – жестко парировал Паша. – У нас с Кеем одна колесница. Его – вторая. Это запас. Страховка. Если с нашей что-то случится…

– У князя будут вопросы, – оборвала его Марина. – Две диковинные колесницы – это богатство. Он захочет обе. И трёх диковинных мужчин при них. Я не могу скрыть такое.

В этот момент дверь избы распахнулась. На пороге стоял Шамиль. Его караульные вели его, но выглядели скорее ведомыми – у парня был вид загнанного волка, готового рвать глотку.

– Где моя тачка? – хрипло спросил он, игнорируя Марину и Терентия, глядя только на Паша.

– Стоит в лесу, – ответил Паша. – Цела, пока.

– Я поеду, – заявил Шамиль. – Сейчас. Вы мне горючее, я уеду отсюда к чёртовой матери.

В избе повисла напряженная тишина. Марина медленно подняла глаза на него.

– Уедешь? Куда?

– В город! В Воронеж! На трассу!

– Здесь нет твоего города, – холодно сказала Марина. – Здесь нет твоей трассы. Здесь есть лес, поле, река и владения моего князя. Ты – на его земле. Твоя «тачка» – на его земле. Ты ничего никуда не поедешь.

Шамиль задохнулся от ярости. Он сделал шаг вперёд, но один из всадников положил руку на рукоять сабли. Паша встал между ними.

– Шамиль, замолчи и послушай. Ты не в Воронежской области. Ты не в России. Ты не в 2025 году. Ты провалился во времени. Сейчас здесь конец XV века. Понимаешь? Пятнадцатый. Средневековье.

Лицо Шамиля исказилось. Сначала в нём было недоверие, потом насмешка, потом – медленное, ледяное понимание. Он оглядел избу: бревенчатые стены, глиняную посуду, одежду Марины и Терентия, лицо Паши, в котором не было и тени шутки.

– Брешешь… – прошептал он. – Это пранк…

– Это не пранк, пацан, – устало сказал Паша. – Меня зовут Павел Владимирович Соколов, старший лейтенант ДПС Петропавловского района. Я стоял на дежурстве на трассе М-4, когда меня сюда засосало. У меня там дочка трех лет осталась. Поверь, мне этот пранк нужен меньше всего.

Имя, звание, деталь про дочь – всё звучало мертвой, страшной правдой. Шамиль отступил на шаг, уперся взглядом в грязный пол. Его плечи затряслись.

– Мама… – вырвалось у него совсем по-детски. – Папа…

– Вот и мы договорились, – сказала Марина, не смягчаясь. – Теперь слушай. У тебя есть выбор. Либо ты становишься обузой, и мы сдадим тебя князю как диковинного раба. Либо ты становишься полезным. Работаешь. Подчиняешься. И получаешь еду, кров и защиту. Выбирай.

Шамиль молчал, сжав кулаки. Он боролся с собой. Гордость, ярость, страх – всё кипело в нём.

– А машина? – наконец выдохнул он.

– Машина останется там, где есть, – сказал Паша. – Мы попробуем её скрыть, замаскировать. Она – наш козырь. Наш чёрный ход. Понял? Если ты начнёшь бузить – её либо разберут на гвозди, либо сожгут как дьявольщину.

Угроза подействовала. Для Шамиля «Субару» была не просто железом. Она была частью его личности. Единственным оставшимся куском его мира.

– Ладно, – проскрежетал он. – Ладно! Что делать-то?

– Для начала – есть, – сказал Паша. – Потом – работать. Терентий, куда его можно?

Староста, молча наблюдавший за сценой, мотнул головой.

– В кузницу. Сила есть – пусть меха дует. Или в лес, дрова рубить. Лишь бы не без дела.

Так Шамиль Гаджиев, любитель скорости и громкой музыки, стал подручным у хромого деревенского кузнеца Кузьмы. Первый день был адом. Он не умел обращаться с мехами, ронял тяжеленную наковальню едва не себе на ногу, и к вечеру его руки были в волдырях, а спина горела. Кузьма, человек неразговорчивый и суровый, лишь покряхтывал: «Легко, далече… Легко, далече…»

Вечером, у колодца, Шамиль столкнулся с Пашей.

– Доволен, мент? – проворчал он, зачерпывает воду деревянным ковшом.

– Не до удовольствий, – отрезал Паша. – Выживаем. Завтра будет хуже. Послезавтра – ещё хуже. Привыкай.

– А как назад? – тихо, уже без вызова, спросил Шамиль. – Ты думал?

– Думал. Пока один вариант – через того, кто знает, как это работает. – Паша кивнул в сторону их клети, где Кей что-то тихо ковырял в обломках своего диска. – Он наш билет. Поврежденный, но билет. А твоя тачка – может, топливо для этого билета. Так что береги её, даже если она в лесу. И береги себя. Ты теперь не просто пацан с фермы. Ты – артефакт.

Шамиль ничего не ответил. Он смотрел на закат – тот же самый, что видел сотни раз над полями у Фоменково. Но теперь этот закат был другим. Чужим. И страшным.

А ночью Кей разбудил Пашу. Его глаза в темноте горели лихорадочным блеском.

– Слушай, – прошептал он. – Новый… Шамиль… он не случайно. Машина его… она не просто «здесь». Она… звенит. Фоном. Постоянно. Как… маяк.

– Маяк для чего? – спросил Паша, instantly проснувшись.

– Для… системы. Для баланса. Или для того… кто ищет разрывы. – Кей схватил Пашу за руку. Его пальцы были ледяными. – Надо найти… того, кто здесь шьёт. Кто чинит дыры. Я чувствовал… когда тень была. Чувствовал… нить. Чужую. Старую. Она здесь. Рядом.

Паша вспомнил странные истории, которые Марина обронила о «знающих». О князе, собирающем артефакты. И о чём-то ещё. О чём-то, что было до князя.

– Кто шьёт? – переспросил он.

– Не знаю. Но… без него… нас всех разорвёт. Нас и эту деревню. Найти его надо. До того… как найдет князь. Или… как найдёт то, что за нами охотится.

Паша выглянул в окошко. Ночь была тихой. Слишком тихой. Даже собаки не лаяли. Будто весь мир затаился в ожидании следующего удара. И где-то на краю этой темноты, в селе с простым названием Фоменково, в доме 43 по улице Мира, мужчина по имени Игорь Щербаков, возможно, в эту самую минуту водил грифелем по жёлтой бумаге, чувствуя, как в ткани его мира появились три новые, рваные, непонятные дырки. И пытался понять – латать их… или разорвать окончательно, чтобы спасти то, что осталось.

Глава 9. Княжеский глаз

Весть пришла с утренним туманом. Всадник, весь в пыли и поту, прискакал от переправы. Он передал свиток Марине, и её лицо, всегда каменное, на миг дрогнуло. Не страх, а холодная, собранная готовность.

– Завтра к полудню будет здесь. Воевода Ратмир. С двумя десятками бойцов. Князь прислал его для… осмотра новых приобретений и усмирения смуты, – она бросила взгляд на Пашу, который пришел узнать о переполохе. – Готовьтесь. Или прячьтесь.

Паша понял. «Усмирение смуты» – это про тени, про битву, которую не скроешь. А «приобретения» – это они с Кеем, а теперь ещё и Шамиль с его машиной. Князь перешёл от сбора слухов к прямой реквизиции.

– Что он за человек? – спросил Паша.

– Рука князя, – коротко ответила Марина. – Жестокая, но не глупая. Видел виды. Он не поверит в сказки про мореходов. Он будет задавать вопросы. И если ответы не понравятся… – Она не договорила. Не нужно было. – Ваш дикарь. Он под контролем?

Паша кивнул. Шамиль после того разговора словно сдулся. Работал молча, ел молча, по ночам сидел у окна в бане и смотрел в темноту. Шок был глубже, чем ярость.

– Он не проблема. Пока.

– Сделайте так, чтобы и завтра он не стал ею, – приказала Марина и ушла отдавать распоряжения по деревне: чистить, мыть, готовить лучшую еду, резать овцу.

Паша собрал своих – если двух человек и одного подавленного дагестанца можно было назвать «своими» – в клети. Кей сидел на лавке, собрав обломки своего диска в кучку. Шамиль стоял у порога, будто не решаясь войти полностью.

– Ситуация хуже некуда, – начал Паша без предисловий. – Завтра приезжает местный силовой блок. Воевода. Цель – забрать нас, наши машины и, возможно, разобраться с «нечистью» раз и навсегда. Марине нас не отстоять, если мы ей не докажем свою ценность. Не как диковинки, а как единственное решение проблемы.

– Какое решение? – хрипло спросил Шамиль. – Ты же сказал, назад дороги нет.

– Нет пути назад. Но может быть путь вперед, – сказал Паша. – Кей говорит, что есть человек, который знает, как работают эти дыры. Который их… чинит. Нам нужно найти его. До того, как это сделает воевода. И предложить ему сделку.

– Какой человек? Где? – Шамиль нахмурился.

– Не знаю. Но Кей чувствует что-то. Какую-то… нить. И твоя машина, Шамиль, – Паша посмотрел на него, – она, по его словам, звенит. Как колокол. Может, этот человек тоже её слышит. Или то, что за ней охотится.

Кей поднял голову. На ладони у него лежала тонкая пластинка, вынутая из разбитого диска. Она слабо светилась тусклым, болезненным зелёным.

– Село… Фоменково, – с трудом выдавил он. – Там… тишина. Слишком ровная. Как… дыра в шуме. Там… шов.

Фоменково. Пашино сердце ёкнуло. Это же соседнее село. От Петропавловки – рукой подать. Там живут его люди. Вернее, жили. В его времени.

– Ты уверен? – спросил он.

Кей кивнул, тыча пальцем в пластинку, где пульсировала еле видная точка.

– Что мы можем предложить этому… швецу? – спросил Шамиль с неожиданной практичностью. В его глазах мелькнул огонёк – не ярости, а азарта. Дело. План. Это было лучше, чем дуть меха.

– Защиту, – сказал Паша. – Если князь охотится за такими, как он, то мы – его единственный шанс остаться свободным. Или живым. Мы можем быть его щитом. А он… он может быть нашим проводником. Может, даже научить латать дыры так, чтобы нас не разорвало.

План был дерзкий, почти безумный. Уйти из-под носа у воеводы, найти мифического «сшивателя реальности» и заключить с ним союз. Но другого выхода не было.

– Как уйдём? – Шамиль указал пальцем в сторону окна, за которым мелькали фигуры караульных Марины.

– Через тебя, – сказал Паша. – Твоя машина в лесу. Мы скажем Марине, что нужно срочно её проверить, скрыть лучше – перед приездом воеводы. Она разрешит нам с Кеем выйти под охраной. А ты… ты должен бузу устроить. Здесь. В деревне. Такую, чтобы всю стражу на себя оттянуть.

Шамиль усмехнулся. Первый раз за два дня. Усмешка была злая, но живая.

– Бузу? Это я могу. А вы?

– Мы уйдём в лес к твоей тачке. А оттуда – в Фоменково. Быстро, пока темно. Тебя же после бузы запрут в бане, но живым. А когда воевода приедет и начнется разборка, мы уже будем далеко с нашим новым союзником.

Риск был чудовищный. Их могли поймать по дороге. «Сшиватель» мог оказаться сумасшедшим или враждебным. А Шамиля за «бузу» могли и прикончить на месте.

Но Шамиль кивнул.

– По рукам. Только смотри, мент, не подведи. Мою тачку не тронь без меня.

Вечером Паша пошёл к Марине. Он сказал ровно то, что планировал: машина в лесу – это риск. Воевода её найдёт. Надо срочно переместить или замаскировать. Ему и Кею нужно несколько часов. Марина, обложенная со всех сторон подготовкой к визиту, раздраженно махнула рукой.

– Бери Гридю и Лютa. И будьте назад к полуночи. Не позже.

Темнота спустилась быстро, густая и непроглядная. Паша и Кей с двумя воинами Марины скрылись за околицей. Как только они растворились в лесной мгле, в деревне началось.

Сначала Шамиль просто отказался возвращаться в баню после ужина. Потом, когда к нему подошли двое караульных, он внезапно бросился на одного, сбив с ног, выхватил у того нож и заорал что-то бессвязное по-лезгински. Он не бил по людям – он бил по ведрам, по заборам, крушил телегу с сеном. Он бегал по деревне как угорелый, крича и размахивая ножом, привлекая всё больше внимания. Сбежалась вся стража, мужики с дубинами. Его загнали в угол у кузницы, но он отчаянно отбивался, пока его всё же не скрутили и не поволокли обратно в баню. Шум стоял на всю деревню.

Этот шум и был нужным прикрытием. Паша, услышав отдаленный гул, сделал знак Гриде и Луту остановиться.

– Что это? – насторожился Лют.

– Похоже, мой земляк опять не в себе, – с наигранной досадой сказал Паша. – Вернитесь, помогите. Мы тут сами справимся. Машина в двух шагах.

Воины переглянулись. Приказ Марины был – охранять. Но шум в деревне звучал серьёзно.

– Быстро, – приказал Лют. – Мы вернёмся.

Они побежали назад. Паша и Кей не стали ждать. Они резко свернули с тропы и пустились бежать в другую сторону – не к «Субару», а в обход, к старой дороге на Фоменково.

Бежали, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный ночной воздух. Кей быстро выдыхался, его раны давали о себе знать, но он молчал и бежал. Они знали, что у них есть от силы два-три часа, пока в деревне всё не уляжется и Марина не хватится их.

Фоменково в XV веке было не селом, а крошечным починком – десяток изб у небольшой речушки. Ни частокола, ни церкви. Полная тьма. Но Кей, держа в руке свою светящуюся пластинку, вёл их уверенно, словно компас. Пластинка светилась чуть ярче, и лёгкое, едва уловимое жужжание исходило от неё.

– Здесь, – прошептал Кей, остановившись перед последней избой на краю. Она ничем не отличалась от других – такая же покосившаяся, с потухшим очагом. Но почему-то собаки не лаяли. Вообще. Ни одна.

Паша подошёл к двери. Не успел постучать – дверь сама приоткрылась. В щели виднелась темнота и фигура человека. Невысокого, плотного. Лица не разглядеть.

– Кто? – спросил хриплый, усталый голос.

– Ищущие, – сказал Паша, не зная, что сказать. – Ищущие того, кто шьёт.

Наступила долгая пауза. Потом дверь открылась шире.

– Заходи. Быстро.

Они вошли в тесную, пропахшую дымом и травами избу. Хозяин закрыл дверь, повернулся к ним. При свете лучины, которую он зажёг, Паша увидел лицо мужчины лет сорока с лишним – усталое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз и густой, начавшей седеть бородой. Глаза были не крестьянские – в них была усталая мудрость и тяжёлая, знающая печаль. Это был Игорь Щербаков.

Он посмотрел на Пашу, на его форму, на Кея с его светящейся пластинкой. В его взгляде не было удивления. Было… ожидание.

– Наконец-то, – тихо сказал он. – Я чувствовал три удара. Три разрыва. Два маленьких, один большой. Это вы.

– Вы знали о нас? – спросил Паша, остолбенев.

– Чувствовал. Как плотник чувствует треск в балке. – Щербаков подошёл к столу, на котором лежал толстый блокнот из грубой бумаги и несколько заостренных палочек. – Вы принесли с собой бурю. И вы притянули к себе Ратмира. Он будет здесь с рассветом. Искать вас. И найдёт.

– Мы пришли за помощью, – сказал Паша. – Научите нас, как закрыть эти дыры. Как вернуться.

Щербаков горько усмехнулся.

– Вернуться? Ты сломал ступеньку на лестнице между этажами. Ты хочешь, чтобы я её починил, стоя на ней? Невозможно. Можно только… стабилизировать. Укрепить пол вокруг, чтобы не провалиться дальше. – Он ткнул пальцем в блокнот. – И это будет стоить. Дорого.

– Чем? – спросил Кей вдруг, его переводчик шипяще произнёс слово.

Щербаков посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

– Памятью. Частью реальности вокруг. Чьей-то судьбой. За каждую заплатку что-то должно исчезнуть, исказиться или забыться. Закон равновесия. – Он вздохнул. – Вы хотите, чтобы я начал платить эту цену за вас?

В этот момент снаружи, со стороны Петропавловки, донёсся отдалённый, но ясный звук – рог. Длинный, низкий, властный. Не деревенский.

Щербаков вздрогнул.

– Он здесь. Ранее, чем я думал. – Он посмотрел на них. – Выбор за вами. Бегите сейчас – и вас поймают, как зверей. Оставайтесь – и я, может быть, смогу вас спрятать. Но тогда ваша судьба будет связана с моей. И вы будете должны. Всегда.

Паша посмотрел на Кея. Тот кивнул, один раз, резко.

– Прячьте, – сказал Паша.

Щербаков кивнул, подошел к глухой стене, за занавесью из овчины. Он что-то начертил на стене пальцем, шепча под нос. Бревна словно разошлись, открыв чёрный проём в землю – вход в подполье, которого по логике здесь быть не могло.

– Вниз. Не шуметь, что бы ни было слышно.

Паша и Кей протиснулись в чёрную дыру. Щербаков задвинул занавески. Через мгновение в его дверь постучали. Не прося, а требуя.

– Открывай! Во имя князя Воронецкого!

Щербаков глубоко вздохнул, стёр с лица все следы напряжения и пошёл открывать. Его рука непроизвольно потянулась к лежащему на столе грифелю.

Игра началась. Самая опасная.

Глава 10. Цена тишины

Темнота в подполье была абсолютной, густой, словно физической субстанцией. Паша слышал собственное сердцебиение и прерывистое, старающееся быть тихим дыхание Кея где-то рядом. Они сидели на земляном полу, прижавшись спинами к прохладным, неровным бревнам стены. Сверху, через щели в полу, пробивались тонкие полоски света от лучины и доносились голоса.

Дверь скрипнула.

– Воевода Ратмир, – прозвучал тот же властный голос, что стучал. – Ты хозяин?

– Я, – ответил спокойный, усталый голос Щербакова. – Игорь. Чем служить могу?