Антония Айрис
Дети теней. Торт или ботинки

ОФИЦИАЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

Данная история – скорее всего, невыдуманная.

Структура книги намеренно разбита на короткие, кинематографичные сцены-вспышки, чтобы отразить клиповую природу нашего сознания в эпоху соцсетей. Мы привыкли скроллить жизни, не вглядываясь в глубину. Эта книга предлагает сделать то же самое – но рискнуть заглянуть за фильтр.

Любые совпадения с реальными людьми неизбежны, так как мы все живем в одной ленте новостей. А если вы узнали себя в монстрах… возможно, стоит проверить свою тень.

Город, описанный в книге, вдохновлен архитектурой Праги, но не является ее географически точной копией. Законы физики, магии и социального устройства в данном мире вымышлены.

ОТ АВТОРА

Эта история – о зеркалах. Если, вглядываясь в Тень антагониста, вы увидели знакомые черты – не спешите обвинять автора. Возможно, это повод задуматься о том, почему ваше отражение совпало с портретом чудовища.

Если вы узнали себя в тех, кто носит маску, – знайте: вы не одни. И эту маску можно снять.

Посвящается всем, кто выбирал ботинки вместо торта. И тем, кто научился греть себя сам.

Моя Тень отговаривала меня. Она сказала, что это провал, что моя идея слишком личная и опасная. Она сказала, что магия не возникнет из воздуха, но я рискну. Потому что настоящая магия – в наших сердцах.

[ДОСТУП К СИСТЕМЕ ПРЕДОСТАВЛЕН] Некоторые вещи нельзя объяснить словами – их нужно прочувствовать. Вы входите в визуальный архив Теневых Краев. [НАШЛИ ДАННЫЕ С ОГРАНИЧЕННЫМ ДОСТУПОМ] Рейтинг засекречен. Чтобы обойти фильтры и получить доступ к полному визуальному досье, включая портреты персонажей, секретные локации и удаленные сцены эпохи V-Life, отсканируйте ссылку ниже. [ДОСТУП К АРХИВУ TELEGRAM…] [ЗАГРУЗКА ВИЗУАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ…]

ПРОЛОГ. ГОРОД, КОТОРЫЙ НЕ ВИДИТ

Лея падает.

Вокруг неё огонь – но холодный.

Языки пламени черные, как пустота.

Они лижут её руки, и кожа… исчезает.

Не горит. Исчезает.

Сначала пальцы – прозрачные, как стекло.

Потом ладони – размытые, как дым.

Потом запястья.

Лея пытается закричать, но звук проваливается

в ту же воронку, что тянет ее тело.

Внизу – ничего.

Не темнота. Не свет.

НИЧЕГО.

И в этом ничего – силуэт.

Огромный. Безликий.

С пустыми глазами, которые смотрят

прямо в неё.

Лея понимает:

Он не хочет её убить.

Он хочет, чтобы её никогда не было.

Чтобы никто не помнил её имени.

Чтобы даже мама забыла её лицо.

Лея исчезает.

—

Она просыпается в 6:30.

Серая комната. Пустая квартира.

Записка на столе: "Разогрей кашу. Люблю."

Сердце всё ещё бьётся так, будто падает.

Руки дрожат.

Она смотрит на пальцы – они здесь, целые, видимые.

Пока.

Жди.

Все исчезает.

Ноябрь в этом городе пах мокрым камнем и ржавым железом. Небо висело так низко, что шпили соборов царапали его серое брюхо, выпуская струйки дыма, похожие на выдох уставшего великана.

Лея плотнее натянула на уши старую вязаную шапку. Ей не было холодно. Наоборот.

Пока прохожие кутались в шерстяные пальто и прятали носы в шарфы, Лея чувствовала, как под ее кожей разгорается пламя. Это не было болезнью. Это был ритм. Её сердце стучало чуть быстрее, чем нужно, гоняя по венам горячую, злую энергию.

Она остановилась у витрины магазина электроники на Вацлавской площади.

За бронированным стеклом стена из сотни экранов транслировала одну и ту же картинку. Реклама социальной сети «V-Life».

На экране, в окружении идеальных детей и золотых ретриверов, сияла Она. Одна из «Золотой Сотни». Лея не знала её имени, но знала её место в пищевой цепи. На пальце женщины горело Кольцо. Настоящее. Оно пульсировало мягким, ровным золотым светом, от которого даже через стекло веяло сытостью и властью.

«Посмотри, как я сияю, – говорила улыбка женщины. – Смотри и желай быть мной».

Толпа на улице замедляла шаг. Люди поднимали свои телефоны, сканируя QR-код на экране, ловя крохи цифровой пыльцы. В их глазах, отражающихся в витрине, Лея видела голод. Они хотели быть там, в тепле и золоте.

Но Лея видела и другое.

Она перевела взгляд с экрана на своё отражение. Бледное, полупрозрачное лицо. Глаза, в которых плескалась тревога.

Мимо неё прошла девушка в дорогом бежевом тренче. Она что-то быстро печатала в телефоне, кусая губы. Над её головой не было золотого нимба. Там, невидимый ни для кого, кроме Леи, висел тяжёлый, бугристый Синий Камень. Он давил девушке на плечи, заставляя её сутулиться, пригибал к земле.

Девушка отправила сообщение, и Лея увидела, как Камень стал чуть тяжелее. Ещё грамм невысказанной грусти. Ещё сантиметр вниз.

Лея прижала ладонь к холодному стеклу витрины, прямо поверх лица золотой женщины из «Сотни». Стекло мгновенно запотело от жара её руки. Идеальная картинка поплыла, превращаясь в мутное пятно.

– Я вижу вас, – прошептала Лея.

Её голос утонул в шуме трамвая. Никто не обернулся. Для этого города её не существовало.

Она спрятала горячие руки в карманы и шагнула в тень переулка, где в асфальте змеилась трещина, из которой тянуло могильным холодом. Только там, в сырости и темноте, её пульс мог наконец успокоиться.

Завтра ей нужно было снова надеть маску. Но сегодня она была живой.

ЧАСТЬ I. ВИДИМОСТЬ

ГОРОД, ГДЕ УЛЫБАЮТСЯ ДАЖЕ СТЕНЫ

Будильник не звонил. В доме, где экономят каждый киловатт, телефоны ставят на вибрацию и кладут под подушку.

Лея открыла глаза за секунду до сигнала. В комнате висел серый, влажный сумрак – обычное утро ноября в Нижнем Городе. С потолка, прямо над шкафом, свисала капля конденсата. Она набухала медленно, тяжело, как невыплаканная слеза, и наконец сорвалась вниз. Плик.

Лея откинула колючее казенное одеяло. Холод комнаты мгновенно обжег кожу, но тут же отступил. Внутри неё, в груди, привычно разгорался реактор. 37.2°C. Её норма. Её проклятие.

Она провела ладонью по предплечью. Кожа была сухой и горячей. Если бы мама сейчас потрогала её лоб, она бы потянулась за градусником. Но мама спала в соседней комнате – тихо, беззвучно, как спят люди, которые боятся даже во сне занять лишнее пространство.

Лея встала. Пол был ледяным, но её ступни оставляли на линолеуме теплые, быстро исчезающие следы.

На кухне пахло сыростью и вчерашним чаем. Лея подошла к окну. Стекло было покрыто узорами инея, но стоило ей прижать палец, как лед мгновенно таял, превращаясь в воду. Она прочертила глазок в мир.

Снаружи, за окном, Город уже надевал лицо. На фасаде дома напротив, прямо на облупленной штукатурке, вспыхнула голографическая проекция. Огромный, трехметровый смайлик. «ДОБРОЕ УТРО, ГРАЖДАНИН! «Покажи, что ты сияешь!»

Лея зажмурилась. Золотой свет проекции бил по глазам, пытаясь перекричать серость неба. В этом городе улыбались даже стены. Особенно стены. Они улыбались, чтобы скрыть трещины в фундаменте.

Она оделась быстро. Черная водолазка (сэконд-хенд, 5 баллов), джинсы, которые стали коротки. И, наконец, они. В прихожей стояли Ботинки. Мама принесла их вчера вечером. Она не сказала, откуда они, но Лея видела. Она видела Цвет Поступка. Ботинки светились тусклым, но плотным серебром – цветом жертвы.

Они были уродливыми. Грубая резина, металлические носы, тракторная подошва. В таких ходят рабочие в промзоне, «Тени», которых не пускают в центр. Но когда Лея сунула в них ноги, она не почувствовала холода. – Спасибо, мам, – шепнула она в тишину квартиры.

Лея натянула шапку, взяла рюкзак и вышла в подъезд.

Спускаясь по лестнице, она старалась не шуметь. На втором этаже жила госпожа Циммер (V2, Теплая), которая любила писать доносы на «шумных соседей». Дверь госпожи Циммер была приоткрыта. Оттуда пахло жареным беконом и… страхом. Лея на секунду задержалась. Она увидела в щель, как госпожа Циммер стоит перед зеркалом в прихожей и тренирует улыбку. – Я счастлива, – говорила женщина своему отражению. Голос дрожал. – У нас всё хорошо. Муж не пьет. Сын учится. Над её головой висело Серое Облако, из которого шел мелкий, колючий дождь. Облако плакало за неё.

Лея сжала кулаки. Её ладони нагрелись в карманах. Ей хотелось крикнуть: «Хватит врать! Тебе же больно!» Но она промолчала. Бесцветные не кричат. Бесцветные наблюдают.

Она толкнула тяжелую подъездную дверь и шагнула на улицу. Ветер ударил в лицо мокрой тряпкой. Город гудел. Мимо проносились трамваи, набитые людьми, уткнувшимися в телефоны. Над каждым человеком в толпе светился его статус. 450… 620… 380… Цифры. Валюта. Жизнь.

Лея достала свой телефон – старый, с трещиной на экране. Она знала, что там увидит, но всё равно проверила. Приложение «V-Life» загрузилось. На месте её аватарки была пустая серая заглушка. СТАТУС: НЕ ОПРЕДЕЛЕН. РЕЙТИНГ: ОШИБКА ДАННЫХ.

Система её не видела. Для камер, для алгоритмов, для этого города её не существовало. Она была глюком. Битым пикселем.

Но её руки были горячими. – Я здесь, – сказала она ветру. Изо рта вырвался пар. Лея поправила рюкзак и пошла в сторону школы, где её ждал первый урок – «Основы Позитивного Мышления».

Школа номер 4 была похожа на старый завод, который перекрасили в бежевый цвет, но забыли выветрить запах копоти. Над входом висел плакат: «ТВОЯ УЛЫБКА – ТВОЙ ВКЛАД В ОБЩЕСТВО».

Улыбка на плакате была такой широкой, что казалась трещиной.

Лея втянула голову в плечи. Её ботинки – тяжелые, рабочие – стучали по асфальту слишком громко. Бум. Бум. Бум. Звук ошибки в идеальной программе.

У ворот тормозили машины. Из них выходили Блестящие. Их одежда была чистой, яркой, хрустящей. Их рюкзаки выглядели так, словно их купили пять минут назад.

Лея увидела девочку из параллельного класса. На той была розовая куртка, такая яркая, что резало глаза. Вокруг головы девочки порхала Золотая Птица. Маленькая, размером с колибри. Она чирикала, но звук был механическим.

Лея прищурилась. Птица была привязана к уху девочки тонкой леской.

Фальшивка.

Девочка не радовалась. Она транслировала радость. Внутри её груди пульсировал маленький, холодный Серый Камешек – страх опоздать. Но кого волнует камень, если снаружи золото?

Лея прошла мимо. Никто не посмотрел на неё. Охранник на входе скользнул взглядом по её фигуре и отвернулся к монитору. Для него она была пустым местом. Провалом в пикселях.

В коридоре пахло хлоркой и лавандовым освежителем. Стены были увешаны экранами. На каждом крутилась лента «V-Life». Лайки, сердечки, фейерверки. Шум стоял такой, будто ты засунул голову в улей.

Лея пробиралась вдоль стены. Её температура поднялась. 36.9. Ладони вспотели. Ей казалось, что воздух здесь плотнее, чем на улице. Он давил на виски.

Она вошла в класс за секунду до звонка.

Урок «Основы Позитивного Мышления» вела госпожа Краус.

Госпожа Краус была женщиной неопределенного возраста с прической, похожей на застывший сахарный шлем. Она улыбалась так, будто у неё свело челюсть три года назад, и с тех пор она не могла её расслабить.

– Доброе утро, будущие лидеры! – пропела она. Её голос был высоким, звенящим, как битое стекло. – Надеюсь, вы все обновили свой статус сегодня утром?

Класс зашуршал телефонами. Лея положила руки на парту. Пустые.

Госпожа Краус прошла между рядами. Она шла, не касаясь пола каблуками, словно летела на облаке собственного самодовольства.

Но Лея видела.

Над головой учительницы висело Грозовое Облако. Оно было черным, налитым электричеством. Из него в идеальную прическу госпожи Краус били крошечные молнии раздражения. Каждый раз, когда молния била, глаз учительницы едва заметно дергался.

– Сегодня мы говорим о Визуализации Успеха, – госпожа Краус остановилась у доски. – Кто скажет мне, почему грусть – это неэффективно?

Руку поднял мальчик с первой парты. Марк. Сын чиновника. Его аура (Лея видела отблеск) была накачана искусственным золотом, как воздушный шар гелием.

– Потому что грусть снижает продуктивность, – отчеканил Марк. – Она портит цвет лица и снижает рейтинг семьи. Грустные люди не покупают товары.

– Блестяще! – Облако над головой учительницы метнуло молнию ей в затылок, но улыбка стала еще шире. – Пять баллов, Марк.

Лея смотрела в окно. Там, за стеклом, серый голубь клевал корку хлеба в грязи. Он был самым честным существом в этом здании.

… – А теперь, – голос госпожи Краус стал приторным, как переслащенный чай, – практическое задание. Достаньте свои зеркала.

Класс зашевелился. У каждого (кроме Леи) было маленькое карманное зеркальце. Это было обязательно. Школьный стандарт.

– Посмотрите на себя. Найдите в своем лице признаки усталости или сомнения. И сотрите их. Натяните мышцы. Глаза должны сиять. Губы – в улыбке.

Она подошла к доске и нарисовала схему лица.

– Запомните: ваша Большая Скуловая Мышца – это главный рычаг успеха. Она тянет уголки рта вверх. Если она расслаблена – вы теряете рейтинг. Если она напряжена – вы управляете миром. Тяните её! Выше! Ещё выше! Чтобы было видно зубы, но не десны. Десны – это вульгарно.

Госпожа Краус заметила. Она подплыла к парте Леи.

Запахло дорогими духами и старым потом. Грозовое Облако над учителем забурлило.

– Лея, – сказала она. – Где твой инструмент?

– Забыла, – тихо сказала Лея.

– Забыла? – Госпожа Краус наклонилась. Её идеальное лицо было похоже на маску из папье-маше. Лея видела, как под слоем тонального крема бегут тонкие красные Трещины. – Ты не можешь забыть лицо, деточка. Если ты не работаешь над фасадом, ты разрушаешь фундамент.

Она постучала наманикюренным пальцем по парте.

– Посмотри на Марка. Он сияет. А ты? Ты выглядишь как… пятно.

Класс захихикал. Смех был не злым. Он был пустым. Они смеялись, потому что это повышало их синхронизацию с учителем.

Лея почувствовала, как внутри неё, в животе, ворочается горячий, тяжелый шар. Это был не страх. Это была злость.

Она подняла глаза. Прямо на госпожу Краус.

Она не стала включать «фильтр». Она посмотрела по-настоящему.

И увидела.

Внутри Грозового Облака, прямо в центре черной тучи, сидела крошечная, сморщенная фигурка. Она дрожала и закрывала голову руками, прячась от молний. Это была настоящая госпожа Краус. Испуганная. Одинокая. Ненавидящая свою работу.

Лея моргнула.

– У вас тушь потекла, – сказала она.

Госпожа Краус отшатнулась, как от удара. Рука метнулась к лицу. Идеальная маска треснула. На секунду, всего на долю секунды, Лея увидела в её глазах панику.

– Вон из класса! – визгнула учительница. Молния ударила её прямо в висок.

Лея встала. Она взяла свой рюкзак.

– Спасибо, – сказала она.

И вышла.

В коридоре было тихо. Урок шел во всех классах. Тысячи детей прямо сейчас учились натягивать улыбки, чтобы понравиться алгоритму.

КОРИДОР ЛЖИ

Лея прислонилась спиной к прохладной стене коридора. Её руки дрожали. Температура внутри скакнула до 37.1°C. Это был не жар болезни, а жар невысказанных слов.

Она сунула руку в карман и нащупала там что-то холодное и твердое. Осколок зеркала. Она не забыла его. Она его разбила. Утром.

Звонок не зазвенел. Он взорвался басами. Из динамиков под потолком ударил припев «Сияй громче» – трек, который держался в топе «V-Life» уже вторую неделю.

Лея криво усмехнулась. Если хочешь узнать, что сейчас в тренде, просто дождись перемены в школе номер 4. Школа не учила жизни. Школа учила алгоритмам.

Воздух здесь был плотным, как сироп. Пахло лаком для волос, дешевой синтетикой и перегретыми смартфонами.

Двери классов распахнулись одновременно.

Если бы это была обычная школа из старых книг, которые мама прятала под кроватью, коридор наполнился бы криками, беготней и смехом. Но школа номер 4 не была обычной. Она была фабрикой.

В коридор выплеснулась толпа, но никто не бежал. Все доставали телефоны.

Коридор превратился в съемочную площадку. Воздух мгновенно стал душным от запаха лака для волос, дешевой синтетики и электричества.

Лея вжалась в стену, стараясь стать еще тоньше. Ей было двенадцать лет, но в своих старых, купленных на развале черных вещах она казалась маленькой старушкой. Свитер на два размера больше висел мешком, скрывая худобу. Ботинки – тяжелые, с грубой шнуровкой, – делали её ступни огромными.

Она посмотрела на свое отражение в темном экране чужого планшета. Светлые, пепельного цвета волосы выбились из-под шапки. Лицо бледное, почти прозрачное. И глаза. Серо-зеленые, цвета штормовой воды. Зрачки были расширены, как у кошки в темноте. Они всегда были такими. Врачи говорили – особенность зрения. Мама говорила – просто красивые. Для остальных-странные.

Лея знала правду: чтобы видеть то, что скрыто, нужно открыть глаза шире, чем позволяет природа.

Её серо-зеленые глаза смотрели под ноги. Она знала: если поднять глаза, мир обрушится на неё лавиной чужой лжи. Никакого эмоционального контакта. Можно сгореть.

Прямо перед ней две пятиклассницы в одинаковых бежевых юбках репетировали «случайную встречу».

– Нет, не так! – скомандовала та, что повыше. Голос ледяной, режиссерский. – Ты выглядишь испуганной. А нам нужно «Удивление и Восторг». Давай еще раз. Свет падает оттуда. Поверни голову на три градуса влево.

Она подняла телефон.

– Три, два, один… Мотор!

Вторая девочка мгновенно натянула на лицо маску абсолютного счастья.

– О боже! Привет! Я так рада тебя видеть!

Они обнялись. Объятие длилось ровно три секунды – пока горела красная точка записи. Как только телефон опустился, они отпрянули друг от друга, как чужие. Лея видела, что за спиной «счастливой подруги» висит тяжелый, мокрый мешок Свинцовой Усталости. Девочка хотела спать, а не обниматься. Но кого это волнует? Усталость не монетизируется.

Лея двинулась дальше, лавируя между потоками «счастливых» людей. Её тяжелые ботинки – на размер больше, с грубой шнуровкой – стучали по линолеуму, как молотки.

Вдруг кто-то толкнул её в плечо.

– Смотри, куда прешь, Пустое Место.

Перед ней стоял Марк. Тот самый, с первой парты. Он держал телефон горизонтально – снимал влог.

– Друзья, вы только посмотрите! – завопил он на камеру, тыча объективом Лее в лицо. – Вот что бывает, если не работать над личным брендом! Серая моль в естественной среде обитания!

Он засмеялся. Смех был наигранным, «для контента».

Лея посмотрела в черный глазок камеры. Она увидела там свое отражение: бледное пятно в черном. Никакого сияния. Никакой ауры.

– Убери камеру, – тихо сказала она.

– Что? – Марк приблизил телефон. – Я не слышу! Говори громче! Или ты экономишь энергию?

Лея почувствовала, как температура внутри скакнула. 37.5. Жар ударил в щеки. Воздух вокруг неё задрожал, как над асфальтом в зной. Она увидела, что Марк не злой. Он пустой. А за его спиной висит жирная Пиявка Скуки, которая сосет его шею. Ему просто скучно жить.

– Убери.

Её шепот резанул по ушам, как помеха в радиоэфире. Экран телефона Марка мигнул и погас.

– Эй! – он тряхнул гаджетом. – Ты что сделала? Он завис!

Лея не стала ждать. Она нырнула в толпу, подальше от камер.

Но в центре коридора было еще хуже. Там стояла Эрика.

Эрике было четырнадцать, но выглядела она на все двадцать. Идеальная укладка, которая не двигалась даже при ходьбе. На пальце – кольцо с ярко-красным камнем (скорее всего, подделка, но дорогая).

Она стояла в кругу младших девочек и вещала, как пророк новой веры.

– Нищета отвратительна, – говорила Эрика, поправляя безупречный воротник. – Никто не лайкает бедных. Даже если у вас нет денег на обед, вы должны купить стаканчик дорогого кофе. Пусть пустой. Главное – логотип в кадре.

Одна из девочек, маленькая, в заштопанных колготках, робко подняла руку: – А если… если хочется плакать?

Эрика посмотрела на неё с брезгливостью. Лея видела, как аура Эрики – гладкое, непробиваемое зеркало – на секунду потемнела. – Тогда ты идешь в туалет, – отчеканила Эрика. – Запираешься. Включаешь воду. И плачешь. А потом умываешься, наносишь консилер и выходишь. Потому что твои слезы никому не нужны. Слёзы снижают рейтинг класса. Эрика достала из сумочки тяжелый флакон матового стекла. Золотая крышка холодила пальцы. Один пшик – и воздух наполнился ароматом дорогой жизни: ваниль, сандал и полное отсутствие проблем. – Запах нищеты не делает тебя дороже, – сказала она девочкам, которые внимательно ее слушали, и убрала флакон, который стоил как год аренды комнаты Леи.

Лею замутило. Физически. Желудок скрутило.

И тут толпа расступилась.

По коридору шла Она.

Далия Кристина Вейн.

Ей тоже было двенадцать, но выглядела она так, словно уже поняла этот мир и победила его. Она была высокой, на голову выше Леи, угловатой, как молодой олененок, который еще не знает своей силы.

Далия была похожа на Лею. Пугающе похожа. Тот же блонд, но более теплый, те же острые скулы, та же худоба. Если бы их поставили рядом, люди могли бы спросить: «Вы сёстры?».

Но они были из разных вселенных.

На Далии горел ярко-красный шарф, небрежно намотанный на шею. В волосах сияла желтая заколка-звезда. На запястьях звенела целая стопка синих, зеленых и золотых браслетов. Она была цветной вспышкой в сером коридоре. Она кричала своим видом: «Смотрите на меня!».

Лея отвела взгляд. Смотреть на Блестящих было больно. Это как смотреть на солнце – слезятся глаза.

Далия смеялась. Вокруг неё крутилась свита – девочки и мальчики с рейтингом пониже, которые хотели погреться в её лучах.

– А я ему говорю, – голос Далии был звонким, но чуть выше, чем нужно, – если ты не лайкнешь, я удалю коммент!

Свита захихикала. Смех был сухим, как осенние листья.

Лея прищурилась. Она не хотела смотреть, но дар работал сам по себе. Зрачки расширились еще сильнее.

Вокруг головы Далии не было Золотых Птиц радости.

Там, в воздухе, прямо над идеальной укладкой, висели крошечные, светящиеся, как раскаленные угольки, Красные Искры.

Искры раздражения. Искры гнева, которому не дали выхода. Они потрескивали, как статика, готовые поджечь этот фальшивый воздух.

Далия резко остановилась. Её рука метнулась к шее, поправляя шарф. Движение было нервным. Она оглянулась, словно почувствовала на спине чей-то тяжелый взгляд.

Её карие глаза встретились с серо-зелеными глазами Леи.

На секунду шум коридора стих.

Лея не успела опустить голову. Она стояла у стены, в своих огромных ботинках, сжимая в кармане осколок. Бесцветная. Невидимка с рейтингом «ошибка данных».

Далия – Яркая, окруженная свитой.

Между ними было три метра линолеума и три тысячи баллов социального рейтинга. Им нельзя было дружить. Им нельзя было даже стоять рядом – телефон Далии мог завибрировать предупреждением о «социальной гигиене».

Далия нахмурилась. Красные Искры вокруг её головы вспыхнули ярче. Одна искра упала ей на плечо и прожгла невидимую дырку в ауре. Далия дернула плечом, словно от укуса комара.

– Чего уставилась? – бросила она.

Голос был резким. Но Лея видела: за этой резкостью нет злости на неё. Там был страх. Далия боялась. Она чувствовала, что Лея видит то, что скрыто за браслетами и смехом.

– У тебя… – Лея хотела сказать «искры», но осеклась. Говорить правду Ярким опасно. – Шарф развязался.

Это была ложь. Шарф был завязан идеально.

Далия моргнула. Она ожидала чего угодно – зависти, просьбы сфотографироваться, молчания. Но не бытового замечания от «пустого места».

Она схватилась за узел шарфа.

– Ничего не развязалось, – фыркнула она, но её пальцы судорожно перебирали шерсть. – Тебе показалось. У тебя зрение плохое.

Она отвернулась к своей свите.

– Пошли. Тут душно.

Она сделала шаг, и её браслеты звякнули. Но Лея услышала в этом звоне не музыку, а лязг цепей.

Далия уходила быстро, слишком широко шагая своими длинными ногами. Красные Искры сыпались с неё, как пепел с горящей бумаги. Она горела. Она сжигала себя, чтобы светить другим.

Лея выдохнула. Температура внутри упала до 36.9. Жар отступил, оставив после себя холодную испарину на спине.

– Яркая Тень, – прошептала Лея.

Она знала: Далия сомневается. Система затягивает её, требует быть идеальной, но внутри этой девочки живет пожар, который однажды сожжет этот фасад.

Или сожжет саму Далию.

Лея поправила лямку рюкзака и двинулась в другую сторону – к черному ходу, где не было камер и где можно было дышать. Ей нужно было остыть.

Впереди был долгий день. И ей нужно было сохранить достаточно холода, чтобы не исчезнуть.

Библиотека.

Она свернула в коридор цокольного этажа, где пахло пылью и старой бумагой. Дверь библиотеки была приоткрыта. Здесь было темно. И тихо. Только ряды старых стеллажей уходили в полумрак. Сюда никто не ходил, потому что книги нельзя лайкнуть.

Лея выдохнула. Температура начала падать.

Но она была не одна.

В дальнем углу, в пятне света от единственной лампы, кто-то сидел на полу.

Это была Далия.

Та самая «золотая девочка», которая только что смеялась в коридоре.

Сейчас она сидела, обхватив колени руками. Красный шарф валялся на пыльном полу. Её плечи тряслись. Вокруг неё больше не было золота.

Вокруг неё бушевал пожар. Красные Искры гнева и раздражения висели в воздухе густым облаком, потрескивая, как электричество.

Лея замерла. Она сделала шаг назад, ботинки скрипнули.

Далия резко подняла голову.

Её лицо было красным. Тушь размазалась черными потеками. В глазах стояли не слезы, а злая, сухая ярость.

Она увидела Лею.

Обычно в такой момент Яркие надевают маску. Улыбаются. Говорят: «Всё окей».

Но Далия не улыбнулась. Она посмотрела на Лею – прямо в глаза. И в этом взгляде был ужас.

– Ты видишь их? – спросила Далия. Голос был хриплым, сорванным. – Эти красные штуки?

Лея перестала дышать.

– Ты… тоже их видишь? – прошептала она.

Далия шмыгнула носом и сжала кулаки так, что побелели костяшки.

– Нет, – сказала она зло. – Я их не вижу. Я их чувствую. Они меня жгут.

Это был момент, когда мир треснул.

Ледяная королева.

Далия потерла грудь, там, где под идеально отглаженной блузкой билось сердце. Движение было резким, будто она пыталась смахнуть невидимый пепел.

– Это как кипяток, – прошептала она, глядя в пол. – Внутри.

Лея стояла неподвижно. Её температура держалась на отметке 37.0. Пограничное состояние. Не жар, но и не холод. Она видела, как Красные Искры – колючие, злые – медленно оседают на плечи Далии, прожигая невидимые дыры в её золотой ауре.

– Это гнев, – сказала Лея. Тихо. Как врач ставит диагноз. – Ты злишься.

Далия вскинула голову. Её карие глаза, обычно теплые и сияющие, сейчас были темными, влажными провалами.

– Я не злюсь! – выплюнула она. – Яркие не злятся. Злость – это низкая вибрация. Это портит кожу и карму. Мне просто… жарко.

Она врала. И знала, что врет. И знала, что Лея знает.

Далия судорожно вздохнула и потянулась к своему красному шарфу, валявшемуся на пыльном полу. Шарф был из дорогой шерсти, яркий, как флаг. Символ статуса. Сейчас он выглядел как тряпка.

Она схватила его, брезгливо отряхнула и начала наматывать на шею. Слой за слоем. Словно пыталась наложить жгут на открытую рану.

– Ты никому не скажешь, – это был не вопрос. Это был приказ. Голос Далии снова обрел те звенящие, командные нотки, которые Лея слышала в коридоре. – Если кто-то узнает, что я здесь… с тобой… в таком виде…

– Кому я скажу? – Лея чуть склонила голову. Её светлые, пепельные волосы упали на лицо, скрывая насмешку в серо-зеленых глазах. – Меня никто не слышит. У меня нет голоса в твоем мире.

Далия замерла с концом шарфа в руке. Она посмотрела на Лею – на её старый, растянутый свитер, на грубые ботинки не по размеру, на бледную кожу, сквозь которую, казалось, можно увидеть стену позади.

Бесцветная. Пятно на идеальной картине школы.

– Да, – медленно произнесла Далия. В её голосе скользнуло облегчение, смешанное с презрением. – Ты никто. Ты – глюк.

Она достала из кармана зеркальце – круглое, в золотой оправе, усыпанной стразами. Щелкнула крышкой.

Лея увидела, как меняется лицо Далии.

Секунду назад это была испуганная, "сожженная" девочка. Сейчас мышцы лица дрогнули и натянулись. Уголки губ поползли вверх, повинуясь годами отработанному рефлексу. Глаза расширились, имитируя блеск.

Далия стирала следы реальности ватным диском и консилером.

– У меня всё отлично, – пробормотала она своему отражению. – Я сияю. Я магнит для успеха.

Красные Искры вокруг её головы не исчезли. Они просто побледнели, спрятались за слоем тонального крема. Они затаились, чтобы вспыхнуть позже.

Далия захлопнула зеркальце. Спрятала его в сумку. Выпрямила спину. Теперь перед Леей снова стояла Королева Коридора.

– Отойди от двери, – бросила она холодно. – Ты загораживаешь выход.

Лея отступила в тень стеллажа.

Далия прошла мимо. От неё пахло дорогими духами «Золотая Пыль» и… гарью. Запахом сгоревших нервов.

У самой двери Далия на секунду остановилась. Она не обернулась, но её плечи напряглись.

– Этот трек… на звонке, – сказала она тихо, глядя в темноту коридора. – «Сияй громче». Я ненавижу эту песню.

И вышла.

Тяжелая дверь хлопнула, отрезая библиотечную тишину от шума большой перемены.

Лея осталась одна. В пятне света, где только что сидела Далия, в воздухе всё еще висела одна крошечная, угасающая красная искра.

Лея протянула руку. Искра коснулась её пальца и ужалила. Больно. По-настоящему.

Лея сунула палец в рот, остужая ожог.

– Ты не ненавидишь песню, – прошептала она пустоте. – Ты ненавидишь то, что обязана под неё танцевать.

Она поправила лямку рюкзака. Температура внутри выровнялась до привычных, рабочих 37.0.

Пора было возвращаться. Урок «Социальной Эффективности» начинался через три минуты, и учителю не понравится, если пустое место на задней парте будет пустовать слишком демонстративно.

Урок «Социальной Эффективности»

Лея вышла из библиотеки, когда коридор уже начал пустеть.

Она знала эту школу лучше, чем собственную ладонь. Школа номер 4 открылась двенадцать лет назад – в тот самый год, когда родилась Лея. Мама шутила (когда еще умела шутить), что Лея научилась ходить между рядами в актовом зале, а читать – по расписанию уроков в учительской.

Лея знала, что третья ступенька на парадной лестнице скрипит, если наступить на левый край. Она знала, что в вентиляции на втором этаже живет семья летучих мышей, которых уборщики считают "просто сквозняком". Она знала, где прятаться, когда мир становится слишком громким.

Лея свернула к кабинету литературы. Ей не нужно было туда, но ноги сами вели. Это был её ритуал – убедиться, что единственный реальный человек в этом здании всё еще существует.

Дверь была приоткрыта.

У доски стояла Эмилия.

Мама была маленькой, хрупкой, с резким каре темных волос, которые она подстригала сама, стоя перед зеркалом в ванной. Её карие глаза, обычно уставшие дома, сейчас горели холодным, суровым огнем.

Она была совсем не похожа на Лею. Лея была высокой для своего возраста, светлой, «прозрачной» – копия отца, Виктора. Того самого Виктора, чьи старые письма Лея иногда доставала из коробки под кроватью, пытаясь найти в них доказательства любви. Там было написано «Люблю», но почерк был чужим.

Лея знала правду, которую боялась произнести даже мысленно: она была не плодом любви, а побочным продуктом выживания. Мама не любила отца. И, глядя на Лею, она каждый день видела его черты.

Перед Эмилией стоял высокий парень из выпускного класса. Сын застройщика.

– Это несправедливо, – гудел он. – У меня «C»? Серьезно? Мой отец – спонсор нового спортзала!

– Ваш отец может построить хоть космодром, Карл, – голос Эмилии был тихим, но твердым. Она выпрямилась, и, несмотря на свой маленький рост, казалась выше этого верзилы. – Но литература существует не для того, чтобы вас развлекать. А для того, чтобы вы научились думать. Думать больно. Но полезно. Оценка остается прежней.

Лея смотрела на неё с восхищением. Мама была воином. Она боролась за мозги чужих детей, вытаскивая их из болота «V-Life». Она была великой.

Но не для Леи.

Дома этот огонь гас. Дома мама превращалась в тень, которая молча готовила ужин и проверяла тетради до полуночи. Лея помнила, как однажды, года два назад, попыталась обнять её, уткнуться носом в этот колючий серый кардиган. Мама тогда мягко, но решительно отстранила её.

«Лея, пожалуйста. Без лишней сентиментальности. Это отнимает силы».

Сентиментальность. Так она называла любовь.

Парень выскочил из класса, хлопнув дверью. Он прошел мимо Леи, даже не заметив её.

Лея осталась стоять в проеме. Ей хотелось войти. Сказать: «Я здесь. Я твоя дочь. Посмотри на меня так же, как ты смотришь на них – с интересом, с требовательностью».

Но она знала: у мамы нет на неё ресурса. Весь ресурс уходил на Карлов, Марков и Эрик. Лея не имела права просить. Она и на жизнь-то права не имела, просто так получилось.

Эмилия вдруг потерла виски, словно у неё заболела голова, и бросила быстрый взгляд на дверь. Её темные глаза скользнули по фигуре Леи… и вернулись к тетрадям. Не увидела. Или не захотела увидеть.

Лея стояла. Ей хотелось войти. Подойти к маме, обнять её, растопить этот серый туман. Сказать: «Ты права. Ты самая крутая».

Но она знала правила. На работе мама – не мама. Она – «Госпожа Нордстрем». Учитель с низким рейтингом, на которую и так косо смотрят коллеги. Если увидят, что её дочь (потенциально бесцветная, странная) околачивается рядом, это снимет с мамы еще баллы.

«Не мешай, – сказала себе Лея. – Просто смотри».

Она послала маме мысленный луч тепла. Эмилия вдруг вздрогнула, потерла плечи, словно почувствовала сквозняк, и на секунду обернулась к двери. Её взгляд скользнул по Лее… и прошел мимо.

Лея вздохнула. 37.0. Стабильно.

Она поправила рюкзак и побежала на третий этаж. Урок «Социальной Эффективности» нельзя было пропускать.

Кабинет 303 выглядел не как класс, а как телестудия. Вместо парт – мягкие пуфы. Вместо доски – огромный сенсорный экран. Окна были зашторены, чтобы свет был «контролируемым».

Учитель, мистер Вэнс (V2, Теплый), уже стоял в центре круга света.

Он был молодым, энергичным и носил очки без диоптрий, просто для имиджа «интеллектуала». Лея видела, что за его спиной сидит маленькая, юркая Обезьянка Суеты, которая постоянно чесалась.

– Итак, контент-мейкеры! – хлопнул в ладоши мистер Вэнс. – Тема урока: «Искусство Крючка». Или как заставить их остановиться, когда они скроллят ленту.

Он щелкнул кликером. На экране загорелась надпись: ВНИМАНИЕ = ВАЛЮТА.

Лея села на самый дальний пуф, в тень фикуса. Она достала блокнот. Она любила учиться, даже если предмет был чушью. Знание – это оружие. Нужно знать, как враг строит свои капканы.

– Вы думаете, люди читают ваши посты, потому что вы интересные? – мистер Вэнс улыбнулся. Улыбка была отрепетирована на 100%. – Нет. Вы скучные. Люди читают, потому что вы нажимаете на их болевые точки.

Он вывел на экран схему.

– Техника №1: «Эмоциональные Качели».

– Записываем, – скомандовал он. – Никогда не давайте ровную эмоцию. Это смерть охвата. Сначала дайте Боль, потом Надежду.

Пример: «Я думала, что это конец… (Пауза, фото с одной слезой). Но потом я нашла ЭТО…»

Лея скривилась. Она видела эту схему каждый день. Это был механизм, по которому работали Стражи: сначала пугали исчезновением, потом давали надежду через рейтинг.

– Техника №2: «Уязвимость на продажу».

Мистер Вэнс понизил голос, сделал «доверительное» лицо.

– Сейчас в тренде искренность. Но не настоящая искренность, боже упаси! Настоящая искренность – это сопли, грязь и скука. Нам нужна Стерильная Уязвимость.

Он подошел к девочке в первом ряду.

– Покажи нам, как ты грустишь, Кэт.

Кэт (пухленькая, с розовыми волосами) надула губы и опустила глаза.

– Нет! – рявкнул Вэнс. – Это не грусть, это обиженный хомяк. Грусть должна быть красивой! Свет должен падать под углом 45 градусов, чтобы слеза блестела, но нос не краснел. Красный нос не лайкают!

Класс засмеялся. Лея записала в блокнот: «Искренность = товар. Если есть изъян – это брак».

– И наконец, – Вэнс поднял палец, – Техника №3: «Открытая Петля».

– Никогда не говорите всё сразу. Оборвите историю на самом интересном месте. Заставьте их мучиться. Заставьте их ждать. Человеческий мозг не выносит незавершенности. Он будет возвращаться к вам, как собака за костью.

Лея посмотрела на класс. Тридцать детей сидели, открыв рты. Они впитывали эти правила, как святое писание. Они учились быть не людьми, а машинами по производству дофамина.

Рядом с Леей сидел мальчик, Томас. Он был тихим, из «Тусклых». Он пытался записать схему «Идеальной Слёзы», но у него дрожали руки. Его телефон упал.

Мистер Вэнс заметил.

– Томас, – вздохнул он. – Ты уронил свой инструмент. Это минус 10 баллов к карме класса. Ты никогда не станешь Ярким, если будешь таким неуклюжим.

Томас покраснел так сильно, что казалось, у него пойдет кровь носом. Над его головой сгустилось Фиолетовое Облако Стыда.

Класс захихикал.

Лея почувствовала укол в сердце. Она знала это чувство. Когда ты хочешь исчезнуть, провалиться сквозь пол.

Она не могла говорить громко. Она не могла встать и защитить его – это привлекло бы внимание. Но она могла сделать кое-что другое.

Лея незаметно пнула свой рюкзак. Он с грохотом упал на пол, рассыпав ручки.

Звук был громким, неожиданным. Все, включая мистера Вэнса, обернулись на Лею. Точнее, на звук в углу.

Вэнс поморщился.

– Кто там шумит? А, пустое место… – он махнул рукой, теряя интерес к Томасу. – Ладно, вернемся к алгоритмам.

Томас поднял телефон. Он бросил быстрый взгляд в сторону Леи. Он не видел её четко, но он видел, что кто-то отвлек огонь на себя.

Лея поймала его взгляд. Она чуть заметно кивнула.

Над головой Томаса Фиолетовое Облако стало чуть светлее. Там, в глубине стыда, зажглась крошечная, едва заметная Зеленая Искра. Благодарность.

Лея почувствовала, как её собственные руки потеплели. 37.0.

«Я невидимая, – подумала она, поднимая ручки. – Но я могу менять вещи. Даже если никто не знает, что это сделала я».

– Итак, домашнее задание! – объявил мистер Вэнс. – Снять сториз с использованием техники «Эмоциональные Качели». Тема: «Как я преодолел трудности». Придумайте трудность, если у вас её нет. Главное – чтобы в конце был продукт или призыв к подписке.

Звонок.

Класс рванул к выходу, уже на ходу снимая «преодоление трудностей».

Лея вышла последней.

В её голове крутилась фраза Вэнса: «Человеческий мозг не выносит незавершенности».

– Открытая петля, – прошептала Лея.

Стражи тоже оставили открытую петлю. Они не сказали людям, куда на самом деле деваются те, кто исчез.

Все забывали их. Учителя стирали имена из журналов, соседи забывали лица. Даже Эрика забыла того мальчика из своего класса, который пропал неделю назад.

Но Лея помнила.

Она помнила их всех. И она собиралась эту петлю закрыть.

РЫНОЧНЫЕ ЦВЕТА

Ноябрьское солнце ударило в глаза, как вспышка фотоаппарата. Оно было ярким, белым и совершенно ледяным.

Лея сощурилась. Обычно город прятался за вуалью смога и дождя, но сегодня погода решила сыграть злую шутку. Свет заливал улицы, безжалостно подчеркивая каждую деталь, которую люди старались скрыть.

Лея поправила лямку рюкзака. Температура внутри неё держалась на отметке 37.1. В такую погоду, когда воздух прозрачен и резок, её внутренний жар ощущался особенно остро. Она была ходячей печкой в мире холодильников.

Рыночная площадь гудела.

Это было сердце Среднего Города – нейтральная зона, где Блестящие (V1) спускались со своих небес, чтобы купить «аутентичные» продукты, а Тени (V4) пытались продать хоть что-то, чтобы выжить.

Пахло жареными каштанами, дорогим кофе и канализацией.

Лея шла сквозь толпу, привычно скользя между телами.

– Свежие эмоции! – кричал торговец в полосатом фартуке. На его прилавке лежали яблоки. Обычные, красные, натертые воском до пластикового блеска. – Яблоки с фермы «Счастье»! Одно яблоко – плюс пять минут к хорошему настроению! Всего 30 баллов!

Женщина в меховой накидке (Яркая, но с мутной аурой) остановилась. Она взяла яблоко, повертела его.

– Они точно без ГМО? – спросила она капризно. – Я имею в виду Грусть, Меланхолию и Одиночество.

– Чистый позитив, мадам! – оскалился торговец.

Лея видела правду. Яблоки были гнилыми внутри. В их сердцевине пульсировала Серая Гниль. Тот, кто их выращивал, ненавидел свою работу. Но воск сиял великолепно.

Лея прошла мимо. Ей не нужны были яблоки. Ей нужно было просто пройти этот лабиринт лжи, чтобы попасть домой.

Вдруг толпа впереди дрогнула. Ритм движения сбился.

Люди начали останавливаться. Они не убегали. Они доставали телефоны.

В центре площади, у подножия старой чумной колонны, стояла женщина.

Она была одета в лохмотья – слои старых свитеров, пальто с чужого плеча, рваные колготки. Её седые волосы стояли дыбом, словно наэлектризованные.

Это была Старая Марта. Местная сумасшедшая. Обычно она сидела у метро и бормотала что-то про голубей. Но сегодня она стояла во весь рост.

Она кричала.

Не словами. Она издавала звук, похожий на скрежет металла по стеклу.

Лея почувствовала, как волоски на её руках встали дыбом. Температура скакнула до 37.4.

Марта не просто кричала. Она отбивалась.

Она махала руками, отгоняя что-то невидимое.

– Уйдите! – взвизгнула она, царапая воздух грязными ногтями. – Хватит жрать! Хватит! Вы же лопнете!

Толпа вокруг неё образовала идеальный круг. Люди держали дистанцию – ту самую, которая нужна для хорошего кадра. Десятки камер смотрели на Марту.

– Контент, – прошептал парень слева от Леи, наводя зум. – #ГородскиеСумасшедшие #Трэш. Это залетит.

Лея протиснулась вперед.

Она посмотрела туда, куда смотрела Марта. И её дыхание перехватило.

Марта не была сумасшедшей.

Вокруг старухи, прямо в солнечном морозном воздухе, висели три Студенистых Сгустка. Они были похожи на медуз, только сотканы из грязного, жирного дыма.

Это были Паразиты. Низшие сущности Теневого мира. Они присосались к ауре Марты и пили её страх.

Марта видела их. Но её мозг не мог обработать эту картинку. Она видела монстров, демонов, чертей – и сходила с ума от ужаса.

– Они лезут в рот! – закричала Марта, раздирая себе воротник. – Они лезут в уши! Они шепчут!

– Полицию! – крикнул кто-то из Блестящих. – Она портит мне аппетит!

– Нет, погоди, дай доснять, – шикнула на него подруга.

Лея стояла в первом ряду. Ей хотелось закрыть глаза. Но она не могла.

Взгляд Марты метался по толпе. Безумный, загнанный. И вдруг он зацепился за Лею.

Старуха замерла.

Паразиты на секунду перестали пульсировать.

Марта увидела Лею. По-настоящему.

– Ты… – прохрипела она. Слюна текла по её подбородку. – Ты горячая.

Толпа затихла. Камеры повернулись к Лее. Но Лея знала – они не видят её. Они видят просто фигуру в черном.

А Марта видела Жар.

– Ты горишь! – заорала старуха, тыча в Лею скрюченным пальцем. – Почему они не едят тебя?! Почему ты их не кормишь?!

Она сделала шаг к Лее. Один из Паразитов, висевший у Марты на плече, зашипел и потянулся щупальцем в сторону Леи. Но, не долетев полметра, щупальце дернулось и втянулось обратно, словно обожглось.

Лея поняла: её температура – это не просто побочный эффект. Это защита. Огонь отпугивает паразитов.

– Уходи, – одними губами сказала Лея. – Спрячься.

Но Марта не слышала.

– Они придут за всеми! – завыла она, падая на колени. – Тени удлиняются! Солнце врёт! Я видела, как они забрали мальчика! Вчера! У фонтана! Они стерли его, как мел с доски!

Толпа захихикала.

– Какого мальчика? Вчера никто не пропадал. Новости бы сказали.

Лея похолодела. Она помнила. Вчера у фонтана играл мальчик в синей куртке. Сегодня его там не было. И никто не искал его.

Вдруг толпа расступилась.

Появились Санитары.

Это не была полиция. Это была Служба Социальной Гармонии. Двое мужчин в белоснежных комбинезонах. На их лицах были зеркальные забрала. Они не бежали. Они шли спокойно, эффективно, как уборщики мусора.

– Нарушение визуального порядка, – произнес один из них механическим голосом.

Они подошли к Марте. Один достал короткий серебристый жезл.

– Нет! – закричала Марта. – Не выключайте меня! Я вижу! Я всё виж…

Санитар коснулся жезлом её плеча.

Раздался сухой треск.

Марта обмякла. Она не упала – второй Санитар подхватил её профессиональным движением. Она просто… выключилась. Её глаза остались открытыми, но из них исчез ужас. Исчезла жизнь. Осталась только пустая, стеклянная оболочка.

Паразиты, лишившись пищи (страха), недовольно зашипели и растворились в воздухе, втянувшись обратно в невидимые щели реальности.

– Инцидент исчерпан, – объявил Санитар, обращаясь к толпе. – Гражданка отправлена на реабилитацию. Пожалуйста, удалите видео с негативным содержанием. Это снижает рейтинг района.

Он сказал это вежливо. Но Лея видела, как он нажал кнопку на поясе.

У десятка людей в первом ряду телефоны пискнули.

– Эй! – возмутился парень-блогер. – Файл поврежден! Вы стерли моё видео!

– Сбой сети, – равнодушно бросил Санитар, утаскивая обмякшее тело Марты к белому фургону без окон.

Толпа начала расходиться. Люди были разочарованы. Шоу закончилось слишком быстро. Никто не думал о Марте. Все думали о потерянном контенте.

Лея осталась стоять. Солнце всё так же ярко светило, отражаясь в лужах.

Она посмотрела на то место, где стояла Марта. На брусчатке осталась царапина от её ботинка.

И еще кое-что.

Лея присела, делая вид, что завязывает шнурок.

В трещине между камнями, там, где только что билась в истерике безумная, что-то блестело.

Это был не мусор.

Это была маленькая,немного больше грецкого ореха, Стеклянная Сфера. Точно такая же, как те, о которых Лея читала в запрещенных сказках. Сфера памяти.

Она выкатилась из кармана Марты, когда ту тащили.

Лея быстро, пока Санитары не вернулись, накрыла сферу ладонью. Стекло обожгло кожу холодом.

Она сжала находку в кулаке, сунула в карман и быстро, не поднимая головы, пошла прочь.

Её сердце стучало. Марта была сумасшедшей. Но она видела исчезнувшего мальчика. И она оставила доказательство.

В кармане, рядом с разбитым зеркалом, теперь лежал чей-то украденный голос.

КАМЕНЬ, КОТОРЫЙ ПЬЕТ

Лея отошла в тень арки. Её пальцы все еще сжимали ледяную сферу в кармане.

Толпа на площади меняла настроение. Только что они были напуганы, теперь – возбуждены.

– Ты снял? – шептал парень-блогер своему другу. – Заливай в ТГ. В «Яркую» такое нельзя, забанят за негатив. А в «Гранях» за такой трэш накидают теневых баллов. Куплю себе новый скин.

Лея знала про Теневые Грани. Подпольная соцсеть. Мусорное ведро города. Туда сливали всё, что не блестело: драки, истерики, аварии и вот таких вот «сумасшедших» пророков, как Марта. Люди смотрели это тайком, под одеялом, получая удовольствие от чужого падения.

Это была вторая валюта. Грязная, но ходовая.

Лея отвернулась. Ей нужно было пройти через центр площади, чтобы попасть на трамвай. Но путь преграждала очередь.

Люди стояли к Монолиту.

В центре площади, возвышаясь над лотками с овощами, стояла черная мраморная стела. В её центр был впаян необработанный кусок кристалла размером с человеческую голову.

Люмосит.

Минерал, на котором держался этот мир.

Он не был красивым. Он был похож на застывший кусок мутного льда или на окаменевшую медузу. Внутри него что-то медленно двигалось – тягучее, белесое.

Лея остановилась. Её температура скакнула до 37.2. Внутренний жар среагировал на холод камня даже с десяти метров.

Люмосит был голоден. Лея это чувствовала. Он фонил пустотой, как открытый люк в космос.

К камню подошел мужчина в дорогом пальто (V2, Тёплый). Он выглядел уверенным, но Лея видела, как дрожат его пальцы. Над его головой висело Серое Облако тревоги.

– Проверка статуса, – механически произнес мужчина.

Он положил ладонь на кристалл.

На секунду ничего не происходило. Площадь затихла. Это был момент истины. Камень не мог соврать. Он читал биохимию, читал гормоны, читал душу.

Вдруг внутри мутного льда вспыхнула искра.

Свет разлился по прожилкам камня. Сначала он был бледным, но потом налился густым, насыщенным Синим цветом. Цветом стабильности и спокойствия.

Мужчина выдохнул. Его плечи опустились. Серое Облако над головой растворилось.

– Подтвержден уровень V2, – пропищал динамик на стеле. – Ваш социальный капитал стабилен. Спасибо за вклад в Гармонию.

Мужчина улыбнулся. На этот раз искренне. Он получил свою дозу одобрения. Он существует. Он правильный.

– Следующий! – рявкнул охранник у стелы.

Лея попятилась. Ей нельзя было касаться камня.

Она знала, что произойдет. Она видела это в своих кошмарах.

Если она положит руку на Люмосит, свет не загорится. Камень останется мутным, мертвым куском льда. Или, что еще хуже, он начнет мигать, выдавая ошибку: СУБЪЕКТ НЕ ОПРЕДЕЛЕН.

Потому что она – Бесцветная. Пустое место. Ошибка в коде.

– Эй, ты! – Охранник заметил её. – Девочка! Чего стоишь? Хочешь проверить ауру? Сегодня скидка для школьников.

Лея мотнула головой.

– Нет, – тихо сказала она. – Я… я уже проверяла.

– Да ладно, – усмехнулся охранник. – Перед завтрашним днем не помешает убедиться.

Лея замерла.

– Каким днем?

Охранник посмотрел на неё как на умалишенную.

– Ты что, с луны свалилась? Завтра День Великой Оценки. Все проходят обязательное тестирование в школах.

У Леи подкосились ноги.

Она знала, что это скоро. Но она не знала, что это завтра.

Завтра в школу привезут сертифицированные Камни. Завтра каждого поставят перед классом. Завтра нужно будет положить руку на лед.

И завтра все увидят, что внутри неё – тьма.

– Не опоздай, – подмигнул охранник. – Если не получишь цвет, тебя даже в дворники не возьмут. Отправят в Промзону, сортировать мусор до конца дней.

Лея развернулась и побежала.

Она бежала мимо витрин, мимо улыбающихся плакатов, мимо людей, которые продавали свои лица за лайки.

Сфера в кармане била её по бедру. Осколок зеркала резал подкладку.

Завтра.

У неё осталась одна ночь, чтобы придумать, как обмануть камень, который невозможно обмануть.

Или завтра она исчезнет официально.

ГОЛОДНЫЕ СТЕНЫ.

Дом не спал. Он ворочался, скрипел половицами и кашлял водопроводными трубами.

В комнате было темно, но не черно. Желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески, расчерчивая пол тюремной решеткой теней.

Лея лежала под колючим казенным одеялом. Она не могла уснуть.

Желудок сводило судорогой. Ужин был скудным – кусок серого хлеба и чай без сахара. Мама отдала ей свою порцию, сказав, что «пообедала в учительской», но Лея видела, как дрожали мамины руки, когда она резала хлеб.

Лея перевернулась на бок.

Из вентиляции, с верхних этажей (от Тусклых, V3), тянуло запахом жареной курицы с чесноком.

Этот запах был густым, жирным, почти осязаемым. Он дразнил. Он был наглым. Он просачивался в ноздри и заставлял рот наполняться голодной слюной. Лея натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от запаха чужой сытости. Не помогло.

Рядом, на узкой кушетке, спала Эмилия.

Она дышала тихо. Слишком тихо.

Сердце Леи пропустило удар. Страх – холодный и липкий – коснулся затылка. А вдруг она исчезла? Прямо сейчас? Вдруг Пожиратель пришел за ней, потому что она слишком устала бороться?

Лея откинула одеяло. Холод пола обжег босые ступни.

Она подошла к кровати матери.

Эмилия спала, свернувшись в клубок, как подросток. Её лицо во сне разгладилось, строгая складка между бровей исчезла. Она выглядела маленькой и беззащитной. Рука свисала с кровати, пальцы всё еще сжимали красную ручку, словно оружие. На полу валялась стопка непроверенных тетрадей.

Лея наклонилась. Она замерла, прислушиваясь.

Секунда. Две.

Тихий, ровный выдох.

Лея выдохнула сама. Жива. Она здесь. Теплая.

Лее захотелось поправить одеяло, укрыть мамину руку. Но она замерла. Мама не любила «телячьих нежностей». Даже во сне она могла почувствовать прикосновение и отстраниться.

«Не буди, – приказала себе Лея. – Ей нужны силы».

Она отошла к окну.

Стекло было ледяным. Она подышала на него, протапливая маленький глазок в инее.

Город внизу сиял. Окна Блестящих в Верхнем Городе горели золотом. Рекламные щиты «V-Life» пульсировали, как вены, перекачивая свет в темноту. Этот искусственный свет заливал небо, превращая его в мутную оранжевую кашу.

Лея подняла глаза выше. Она искала звёзды.

В книгах писали, что звёзды – это далекие солнца. Что они светят всем одинаково.

Но в Лонглайне звёзд почти не было видно. Световой шум города глушил их. Лея с трудом нашла одну – тусклую, бледную точку, которая дрожала, словно собиралась погаснуть.

– Ты тоже бесцветная? – прошептала Лея звезде. – Тебя тоже не видят из-за этих фонарей?

Звезда не ответила.

Завтра.

Слово ударило в голове, как гонг. Завтра Тест. Завтра она должна положить руку на ледяной камень перед всем классом. Перед Эрикой. Перед мамой.

И камень останется пустым.

Лея прижалась лбом к стеклу. Ей было страшно. Не того, что её выгонят. А того, что она увидит в глазах мамы. Разочарование. Подтверждение того, что все жертвы были зря.

«Я должна что-то придумать, – метались мысли. – Нагреть руку? Уколоть палец? Может, если будет кровь, камень среагирует?»

Она вернулась в постель. Голод снова скрутил живот, но усталость была сильнее.

Лея провалилась в сон, как в колодец.

Ей снилось, что она стоит на сцене школьного актового зала.

Зал огромен. В темноте светятся тысячи глаз – экраны телефонов. Все снимают.

Посреди сцены стоит Люмосит. Он вырос. Теперь это не камень, а ледяная гора.

– Лея Нордстрем! – гремит голос директора. – Подойди и покажи свою суть!

Она идет. Ноги ватные. Она знает, что голая, хотя на ней одежда. Маска не работает.

Она кладет руку на камень.

Холод. Абсолютный ноль. Камень начинает чернеть. Чернота ползет от него к её руке, как чернила по промокашке.

– Ошибка! – визжит сирена. – Пустота обнаружена!

Зал смеется. Смех звучит как скрежет металла. Лея ищет глазами маму. Эмилия сидит в первом ряду.

Но у Эмилии нет лица. Вместо лица – гладкое, белое яйцо. Она не видит.

– Мама! – кричит Лея.

Чернила ползут выше. Рука растворяется. Плечо исчезает. Лея смотрит на свои ноги – они превращаются в дым.

– Я здесь! – кричит она. – Я живая!

Но голос пропадает. Она открывает рот, а оттуда вылетает не звук, а серая пыль.

Она исчезает. И последнее, что она видит – как Эрика наводит на пустое место телефон и ставит фильтр «Клоун».

Лея проснулась от собственного крика.

Но крика не было. Она кричала внутри. В комнате было тихо, только с кухни доносился звон посуды.

Утро наступило. День Оценки пришел.

ДЕНЬ ОЦЕНКИ ИЛИ КАТАСТРОФЫ

Актовый зал пах валерьянкой, дорогим парфюмом и металлом.

Окна были плотно зашторены. Единственным источником света был Он.

В центре сцены, на бархатном постаменте, возвышался Люмосит. Это был не тот уличный, мутный терминал с площади. Это был Чистый Кристалл. Он был прозрачным, как слеза, и острым, как осколок льда.

Рядом с ним стоял серебряный поднос с одноразовыми иглами.

– Процедура стандартная, – голос Директора гулким эхом разносился под сводами. – Подходите. Прокол. Капля на грань. Контакт ладони. Фиксация результата.

Лея стояла в середине шеренги класса. Её сердце билось где-то в горле.

Кровь. Им нужна была кровь.

Официально это объясняли «биологической синхронизацией». Но Лея знала: камню нужно попробовать их на вкус. Он искал в крови гормоны стресса, маркеры покорности, химию страха.

Впереди стояла Эрика.

Она была безупречна. Белая блузка накрахмалена так, что могла порезать палец. Волосы уложены волосок к волоску. Но Лея видела: за спиной Эрики, вцепившись ей в плечи, сидела Зеленая Жаба Зависти. Она душила Эрику, заставляя её выпрямлять спину до хруста позвонков.

Эрика оглянулась. Её взгляд упал на Лею. В глазах Эрики мелькнуло что-то злое и веселое. Ей было скучно. Ей нужен был контент.

– Ой, – громко сказала Эрика.

Она сделала вид, что поправляет туфлю, и резко, но незаметно выставила ногу назад.

Лея, которая в этот момент делала шаг вперед (очередь двигалась), споткнулась.

Она полетела вперед. Пытаясь удержать равновесие, она взмахнула руками и задела столик с рекламными буклетами «V-Life», стоявший у стены.

ГРОХОТ.

Сотни глянцевых брошюр с улыбающимися лицами веером разлетелись по полу. Штатив с камерой, снимавшей церемонию для школьного блога, пошатнулся и рухнул.

Зал ахнул. Тишина разбилась.

Эрика тут же отпрыгнула, прижав руки к груди. На её лице мгновенно нарисовался испуг святой мученицы.

– Лея! – воскликнула она звенящим голосом. – Ты зачем меня толкнула? Я же просто стояла!

Все смотрели на Лею.

Она лежала на полу, среди рассыпанных бумажек. Её щеки пылали. Температура – 37.5.

К ней подбежала госпожа Краус.

– Это возмутительно! – прошипела учительница. – Нордстрем! Ты не просто неуклюжая. Ты – Дисонанс. Ты разрушаешь атмосферу торжества!

– Я не… она подставила… – начала Лея, но голос предал её, превратившись в хрип.

– Молчать! – Директор смотрел со сцены. Его Кольцо светилось раздраженным бурым цветом. – Эрика Подр – лучшая ученица потока. Зачем ей тебя трогать? Встать.

Лея встала. Колени дрожали.

– В конец очереди, – приказал Директор. – И минус 50 баллов из будущего рейтинга за нарушение порядка. Если ты вообще пройдешь тест.

Эрика послала Лее воздушный поцелуй, который никто, кроме них, не увидел. Жаба на плече Эрики довольно квакнула.

Лея поплелась в конец зала, в самую тень, под нависающий балкон. Там было темно и пахло пылью.

Она прислонилась к стене, пытаясь не заплакать. Плакать нельзя. Слезы – это вода. Вода на мельницу их презрения.

Вдруг тяжелые двери зала снова скрипнули.

В образовавшуюся щель проскользнула фигура.

Это была Далия.

Она выглядела… неправильно.

Всегда идеальная Далия Вейн была растрепана. На её колготках была стрелка. Под глазами, несмотря на слой консилера, залегли глубокие тени. Она тяжело дышала, словно бежала марафон.

– Опоздание, – констатировал Директор, даже не глядя на часы. – Вейн. Я ожидал большего от кандидата в Золотую Сотню.

– Простите, – пробормотала Далия. Её голос дрожал. – Будильник… сбой сети…

– Оправдания – удел бедных, – отрезал Директор. – В конец очереди. К Нордстрем.

По залу прошел шепоток. Далия Вейн – в зоне неудачников? Это был скандал.

Далия, опустив голову, прошла через весь зал. Она встала рядом с Леей.

От неё пахло не духами, а холодным потом и кошмаром.

Несколько минут они стояли молча. Очередь двигалась медленно. На сцене очередной ученик вскрикивал от укола, а потом зал аплодировал вспышке цвета.

– Тебе тоже снилось? – вдруг спросила Далия. Она не смотрела на Лею, она смотрела на свои руки.

Лея вздрогнула.

– Что?

– Камень, – шепнула Далия. – Что он… пустой. Что ты кладешь руку, а он черный. И все смеются.

Лея посмотрела на неё.

– Да, – сказала она. – Мне снилось, что у меня рука растворяется.

Далия передернула плечами.

– Мне снилось, что меня забыла мама. Она смотрела на меня и спрашивала: «Девочка, ты кто?».

В её голосе было столько ужаса, что Лея невольно сделала шаг ближе.

– Это просто сон, – сказала Лея. – Страх перед экзаменом.

– Нет, – Далия подняла глаза. В них лопнули капилляры. – Это не экзамен. Это мясорубка. Посмотри на них.

Она кивнула на сцену.

Там стоял Марк. Он только что прошел тест. Над камнем сияло Оранжевое свечение (Амбиции, Энергия). Марк сиял. Он прыгал, махал руками, делал селфи с камнем.

– Смотри, – тихо сказала Далия. – Он выглядит так, будто выиграл миллион. А знаешь, что он делал пять минут назад? Его тошнило в туалете. Я слышала. Он блевал от страха. А сейчас он – Король Лев.

Лея фыркнула.

– Король Лев с Пиявкой на шее, – поправила она.

Далия повернулась к ней.

– С чем?

– С Пиявкой. Я вижу её. Она жирная, серая. Сосет его самодовольство.

Далия прищурилась, глядя на сцену.

– Я не вижу пиявку, – сказала она. – Но я чувствую… запах. От него пахнет кислым. Как от прокисшего молока.

Лея улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но настоящей.

– Это запах лжи, – сказала она. – Он всегда кислый.

Далия вдруг хихикнула. Это был нервный, сдавленный смешок, но он был живым.

– А посмотри на Эрику, – шепнула Далия, кивая на первый ряд. – Стоит такая прямая, будто лом проглотила. Спорим, она сейчас думает, какой фильтр наложить на фото с камнем? «Винтаж» или «Нуар»?

– «Нуар», – подхватила Лея. – Чтобы скрыть, что у неё душа цвета болотной тины.

Они переглянулись. И вдруг рассмеялись.

Тихо, в кулак, чтобы не услышал Директор. Но это был смех сообщников. Смех двух людей, которые видят голого короля, пока остальные хвалят его наряд.

В этом темном углу, в зоне позора, Лее вдруг стало… тепло. Не жарко, как от лихорадки, а уютно.

Далия перестала дрожать. Её аура, которая до этого была рваной и тусклой, вдруг выровнялась. Она больше не сияла слепящим золотом. Она светилась мягким, теплым янтарным светом.

– Знаешь, – сказала Далия, вытирая выступившую от смеха слезинку. – Здесь, в конце… как-то спокойнее. Никто не смотрит. Не надо втягивать живот.

Она посмотрела на Лею. Впервые – без оценки. Без сканера «свой-чужой».

– У тебя шнурок развязался, – сказала она. – На этот раз правда.

Лея посмотрела вниз. И правда.

– Спасибо, – сказала она.

– Вейн! Нордстрем! – рявкнул Директор со сцены. – Хватит шептаться! Вы следующие. Подойдите и примите свою судьбу.

Далия напряглась. Её плечи снова окаменели. Маска начала возвращаться.

Но перед тем, как отойти, она на секунду коснулась руки Леи.

– Удачи, – шепнула она. – Пусть камень подавится.

И Лея почувствовала, как от этого прикосновения – легкого, мимолетного – её температура стала идеальной. 36.6.

Впервые за много лет.

ПЕРЕГРУЗКА

– На сцену! – Директор не приглашал. Он конвоировал взглядом.

Лея и Далия поднялись по скрипучим ступеням.

Сцена была похожа на эшафот, обитый пыльным бархатом. Здесь было жарко от софитов и холодно от присутствия Камня. Люмосит на подставке гудел. Это был звук, который слышат не уши, а зубы – тонкий, комариный визг голода.

– Вейн, первая, – скомандовал Директор. Он стоял рядом с Камнем, держа наготове иглу. Его лицо было скучающим. Он видел тысячи детей. Тысячи капель крови.

Далия шагнула вперед.

Лея видела её спину. Позвоночник Далии, обтянутый тонкой тканью блузки, был натянут, как струна. Красные Искры вокруг неё утихли, сменившись Мутной Серой Пеленой страха.

Далия протянула руку.

Укол.

Капля крови – яркая, живая – упала на грань кристалла. Камень жадно впитал её, даже не оставив следа.

Далия положила ладонь на ледяную поверхность.

Зал затаил дыхание. Все ждали Золота. Все ждали триумфа.

Но Люмосит молчал.

Секунда. Две. Три.

Внутри кристалла что-то зашевелилось. Это был не чистый свет. Это была буря. Цвета смешивались, боролись друг с другом.

Вспышка Красного (Гнев). Тут же – пятно Серого (Страх). И лишь тонкая, дрожащая прожилка Золота (Амбиции).

Камень замигал, как неисправная лампа.

Вспых-гас. Вспых-гас.

– Нестабильность, – холодно констатировал Директор. – Слишком много хаоса, Вейн. Система не любит хаос.

По залу пронесся шепоток. Эрика в первом ряду прикрыла рот ладонью, скрывая торжествующую улыбку.

Далия отдернула руку, словно обожглась. Её лицо побледнело. Она получила не статус. Она получила диагноз.

– Встань в сторону, – бросил Директор. – Будем решать вопрос о снижении категории. Следующая! Нордстрем!

Далия отошла, шатаясь. Она встала у края кулисы, обхватив себя руками. Лея видела, как Серая Пелена вокруг неё густеет, превращаясь в кокон отчаяния.

Лея подошла к Камню.

Теперь это было неизбежно.

Она посмотрела на Люмосит. Вблизи он был страшнее. В глубине прозрачного кристалла плавали белесые нити, похожие на нервные окончания. Он ждал.

– Руку, – Директор уже держал новую иглу.

Лея протянула руку.

Укол был резким, злым. Капля крови набухла на пальце. Она была темной, густой. Кровь человека, который привык терпеть.

Капля упала на камень.

Шссс.

Раздался звук, похожий на шипение воды на раскаленной сковороде. Камень вздрогнул.

Лея положила ладонь на грань.

И мир исчез.

Холод.

Это был не просто холод. Это был Абсолютный Ноль. Он рванулся из камня вверх по её руке, замораживая вены, останавливая сердце.

Лея не видела зала. Она видела Изнанку.

Она увидела, что Камень – это не дно. Это воронка. Гигантская, черная глотка, которая уходила глубоко под землю, под школу, под город. И в этой глотке выли тысячи голосов.

«Мне больно…» «Мама…» «Я здесь…»

Это были голоса тех, кого съели. Топливо.

Камень понял, кто перед ним. Он почувствовал не обычную детскую зависть или страх. Он почувствовал Океан Боли, запертый в худом теле двенадцатилетней девочки.

И он пожадничал.

Он рванул на себя со страшной силой. Лея почувствовала, как её Тень – та самая, которую она так старательно прятала – начала отрываться от пяток.

– Нет! – крикнула она.

Но звука не было.

Камень начал чернеть.

Не серый цвет неудачников. Не прозрачность бесцветных.

Это была Чернота. Густая, нефтяная, живая тьма. Она начала заполнять кристалл снизу вверх, пожирая свет софитов.

Зал ахнул. Кто-то закричал.

Директор отшатнулся.

– Ошибка! – заорал он, стуча по панели управления. – Сбой протокола! Убрать руку!

Лея хотела убрать. Но она не могла. Камень присосался к ней. Он пил её.

Температура Леи скакнула до критических 38.5. Её кожа начала светиться изнутри лихорадочным, белым жаром.

В этот момент Далия, стоявшая у кулисы, подняла голову.

Она увидела не ошибку. Она увидела, что Лею убивают.

И её дар сработал. Инстинктивно. Бесконтрольно.

Далия была Усилителем. Резонатором.

Её страх за Лею, её гнев на Директора, её отчаяние – всё это ударило в Лею невидимой волной.

Это было как плеснуть бензин в костер.

Внутренний жар Леи, усиленный даром Далии, встретился с ледяным вакуумом Камня.

БАМ.

Звук был похож на лопнувшую струну рояля, только усиленную в сто раз.

Люмосит не выдержал.

По безупречной грани кристалла побежала трещина.

Яркая, ослепительная вспышка света – не золотого, а Белого, яростного, чистого – ударила из камня в потолок.

Софиты взорвались дождем искр. Окна, закрытые шторами, вылетели наружу вместе с рамами.

Сирена взвыла и тут же захлебнулась.

Лею отбросило назад. Она упала на пыльный пол сцены. Связь прервалась.

В зале наступила полная, звенящая темнота.

Только в центре сцены, на бархатном постаменте, дымился Камень. Он больше не светился. Он был мутным, покрытым сетью трещин.

И мертвым.

Тишина длилась секунду. А потом началась паника.

Дети визжали. Кто-то включил фонарик на телефоне, луч заметался по задымленному залу.

– Теракт! – визжал кто-то из учителей. – Эвакуация! Рейтинг безопасности падает!

Директор бегал вокруг постамента, хватаясь за голову.

– Вы… вы сломали его! – сипел он. – Это государственное имущество! Это стоит миллионы баллов!

Лея лежала на спине. В ушах звенело.

Над ней склонилась тень. Далия.

– Ты жива? – голос Далии дрожал, но руки были сильными. Она хватала Лею за плечи, поднимая.

– Жива, – прохрипела Лея. Её трясло. Температура падала. 36.0. 35.5…

– Бежим, – шепнула Далия. – Пока они не поняли, что это сделали мы.

Они рванули к пожарному выходу. Мимо мечущихся Блестящих, которые в панике забыли про фильтры и выглядели просто испуганными детьми. Мимо Эрики, которая сидела на полу, закрыв голову руками, и её идеальная прическа была испорчена штукатуркой.

Они вывалились на задний двор школы. В холодный, ноябрьский воздух.

Лея упала на колени, жадно глотая кислород.

Далия прислонилась к кирпичной стене, сползая вниз. Она смеялась. Это был истерический, лающий смех, пополам со всхлипами.

– Ты видела? – давилась она смехом. – Ты видела лицо Директора? Он… он пытался прикрыть камень пиджаком! Как будто это поможет!

Лея посмотрела на свои руки. На ладони остался красный след от ожога холодом. В форме кристалла.

– Мы сломали его, – сказала она. – Мы сломали школьный Люмосит.

Далия подняла на неё глаза. В темноте двора они блестели диким, шальным восторгом.

– Нет, Лея. Мы не сломали его. Мы его выключили.

Она протянула руку и коснулась плеча Леи.

– Ты не бесцветная, – сказала Далия серьезно. – Бесцветное не взрывается. Ты – бомба. Нам нужно бежать отсюда.

И где-то вдалеке, со стороны центра города, завыли сирены Службы Социальной Гармонии.

ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД И ПОЗА СУПЕРГЕРОЯ

Они остановились только через три квартала.

Задний двор старой пекарни пах ванилью, мокрым кирпичом и жареным миндалем. Здесь не было камер. Только рыжий кот, сидевший на мусорном баке, смотрел на них с философским безразличием.

Лея прижалась спиной к стене и сползла вниз. Ноги были ватными. Рука, которой она касалась Камня, все еще горела фантомным холодом.

Далия стояла, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Её идеальная укладка превратилась в воронье гнездо.

– Мы… – выдохнула Далия. – Мы просто…

– Уничтожили школьное имущество на миллион баллов, – закончила Лея.

Они переглянулись.

И снова рассмеялись.

Это был не тот истеричный смех, что на школьном дворе. Это был смех облегчения. Смех двух сообщников, которые только что ограбили банк и поняли, что в мешках не деньги, а конфетти.

– Я думала, меня вывернет, – призналась Далия, вытирая лоб рукавом дорогой блузки (мама бы убила за такое). – Когда он начал чернеть… Я думала, всё. Финита. Нас сотрут.

– Нас не стерли, – сказала Лея. Она посмотрела на свои ладони. Они были розовыми. Живыми. Температура – 36.8. Идеально. – Мы… перегрузили сеть.

Далия фыркнула и плюхнулась рядом с Леей, прямо на грязный асфальт. Она не подстелила платок. Она даже не проверила, чисто ли там. Для Блестящей это было немыслимо.

– Слушай, – Далия похлопала себя по карманам. – Я есть хочу. Я сейчас слона съем. Вместе с хоботом.

Лея почувствовала, как её собственный желудок скрутило спазмом. Она не ела с утра. Вчерашний кусок хлеба давно растворился.

– У меня нет баллов, – тихо сказала Лея. Она привыкла говорить это. Это была её мантра.

Далия закатила глаза.

– Зато у меня есть. Папа скинул мне «бонус за стресс» перед экзаменом. Пошли.

Она схватила Лею за рукав и потащила к окошку выдачи.

Через пять минут они сидели на скамейке в сквере, держа в руках бумажные стаканы.

Это был не просто какао. Это был Густой Горячий Шоколад со взбитыми сливками и корицей. Сверху плавали маленькие маршмеллоу. К шоколаду прилагались Трдельники – горячие витые булочки, обсыпанные сахаром и орехами.

Лея держала стакан обеими руками. Тепло просачивалось сквозь картон, согревая замерзшие пальцы.

Она вдохнула запах. Корица. Шоколад. Счастье.

– Ешь, – скомандовала Далия, откусывая огромный кусок от своей булки. Сахар посыпался на её шарф. – Не тормози. Сахар – это глюкоза. Глюкоза – это мозги. А нам сейчас нужны мозги, чтобы придумать алиби.

Лея сделала глоток.

Сладкая, густая жидкость обожгла язык и потекла внутрь, заполняя пустоту в животе.

Лея зажмурилась.

Она вспомнила правило мамы: «Мы едим, чтобы жить. Еда – это топливо». Мама никогда не покупала сладости. Сладости – это «сентиментальность».

Но это… это было не топливо. Это было объятие изнутри.

– Вкусно? – спросила Далия.

Лея кивнула. Она не могла говорить. В горле стоял ком, но не от слез, а от благодарности.

Она посмотрела на Далию.

Вокруг головы Далии больше не было красных искр гнева. И золотого пафоса тоже не было. Сейчас аура Далии была мягкой, теплой, Персикового Цвета. Цвета сытости и покоя.

И еще кое-что.

Лея увидела, как от сердца Далии к её, Леиному сердцу, потянулась тонкая, едва заметная Розовая Нить.

Она была хрупкой, как паутинка. Одно резкое слово – и она порвется. Но она была.

Связь.

Лея никогда не имела связей. Она была наблюдателем. Призраком, который смотрит в окна.

– Знаешь, – Далия облизала палец, испачканный в шоколаде. – Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок. Тебе надо собраться.

– Я пытаюсь, – прошептала Лея. – Просто… у меня до сих пор колени трясутся.

Далия поставила стакан на скамейку. Встала.

– Вставай, – скомандовала она.

– Зачем?

– Вставай, говорю. Сейчас будет урок от топ-блогерши. Бесплатно.

Лея неохотно поднялась.

– Смотри, – Далия расставила ноги на ширину плеч. Уперла руки в бока, как Чудо-Женщина. Подняла подбородок. – Делай так.

– Зачем? – Лея чувствовала себя идиоткой.

– Это Поза Силы, – объяснила Далия менторским тоном. – Нам про это Вэнс рассказывал, но он идиот, он говорил про это как про позу для фото. А это – биохимия.

Далия шмыгнула носом.

– Когда ты стоишь вот так, как супергерой, две минуты… твой мозг думает, что ты главная. Тестостерон вверх, кортизол вниз. Страх уходит.

– Это глупо, – сказала Лея.

– Глупо – это дрожать, как чихуахуа, – парировала Далия. – Делай. Я не отстану.

Лея вздохнула. Она оглянулась – в сквере никого не было.

Она расставила ноги. Уперла руки в бока. Подняла подбородок, глядя на верхушки голых кленов.

– Грудь вперед, – скомандовала Далия. – Дыши животом. Вдох – я крутая. Выдох – все остальные просто массовка.

Лея сделала вдох.

Холодный ноябрьский воздух наполнил легкие.

Она стояла в нелепой позе, в старой куртке, с шоколадом на губе. Но…

Странно.

Дрожь в коленях унялась. Сердце перестало колотиться как пойманная птица и забилось ровно, сильно.

Бум-бум. Я здесь. Бум-бум. Я занимаю место. Бум-бум. Я имею право.

Лея посмотрела на Далию. Та стояла в такой же позе рядом. Две маленькие фигурки против огромного, холодного города.

– Работает? – спросила Далия.

– Кажется, да, – удивилась Лея.

– Еще бы, – хмыкнула Далия. – Я так перед каждым выходом к доске стою в туалете. Иначе бы меня стошнило от страха.

Лея посмотрела на неё с новым чувством. Не завистью. Не восхищением.

Уважением.

Далия боялась. Она боялась каждый день. Но она нашла способ справляться. Она не просто носила маску – она ковала из себя воина, пусть и гламурного.

– Спасибо, – сказала Лея. – За шоколад. И за… позу.

Далия махнула рукой, но Лея увидела, как её щеки слегка порозовели. Не от холода.

– Ерунда. Нам нужно держаться вместе. Директор теперь с нас не слезет. Мы теперь… – она замялась, подбирая слово.

– Сообщницы? – предложила Лея.

– Хуже, – усмехнулась Далия. – Мы теперь "Глюк Системы". А глюки обычно удаляют.

Она снова села на скамейку и взяла свой стакан.

Лея села рядом. Теперь она сидела чуть ближе.

Она закрыла глаза и впервые за двенадцать лет посмотрела не наружу, а внутрь себя.

Раньше там была черная дыра, куда она скидывала боль. Пустота, которую она боялась трогать.

Но сейчас там было тепло. Там плескалось озеро горячего шоколада. И на берегу этого озера сидела маленькая, светящаяся фигурка – её Внутренний Ребенок. Она больше не сжималась в комок. Она стояла в Позе Силы, уперев руки в бока, и улыбалась.

«Я есть, – подумала Лея. – Я съела булку. Я сломала камень. Я стою как герой. Значит, я существую».

– Знаешь, – сказала Далия, глядя на пустой стакан. – А ведь это был самый вкусный обед в моей жизни. Хотя это просто булка.

– Ага, – согласилась Лея. – Потому что мы её не сфоткали. Мы её просто съели.

Далия замерла. Потом рассмеялась – звонко, по-настоящему.

– Точно! – воскликнула она. – Мы хакнули систему! Мы получили удовольствие мимо кассы!

Над их головами, сквозь серые тучи, на секунду пробился луч солнца. Он был слабым, но он осветил их – Блестящую и Бесцветную, сидящих на одной скамейке и доедающих крошки сахарной пудры.

И в этот момент Лея поняла: магия – это не камни. Магия – это когда кто-то делится с тобой теплом, не требуя баллов взамен.

НЕПРАВИЛЬНОЕ ОТРАЖЕНИЕ

Они шли по брусчатке Златой Улочки. Это была нейтральная территория – узкая, извилистая, заставленная крошечными лавками, где торговали не рейтингом, а вещами.

Далия остановилась у витрины с антиквариатом. Стекло отразило их вдвоем.

Они были странной парой.

Далия – высокая, с золотистой, тронутой южным солнцем кожей (папа возил их на Острова, +1000 баллов к семейному рейтингу). Её карие глаза горели живым, теплым огнем.

Лея – на полголовы ниже, бледная, как зимнее небо. Её серо-зеленые глаза казались прозрачными.

Но в стекле, где их силуэты наложились друг на друга, они выглядели как негатив и позитив одного снимка. Тот же овал лица. Те же острые, упрямые подбородки. Те же светлые волосы, только у Далии они блестящие и пшеничные, а у Леи были пепельные.

– Стой, – скомандовала Далия. Она выхватила свой телефон. – Свет падает идеально. «Золотой час». Надо зафиксировать.

Она навела камеру на Лею.

Лея привычно отвернулась, натягивая шапку на глаза.

– Не надо. Я плохо получаюсь. Камера меня… размывает.

– Это потому что ты не умеешь работать со светом, – фыркнула Далия. – Смотри. Лайфхак номер один: Никогда не стой лицом к тени.

Она подошла к Лее, взяла её за плечи и развернула.

– Тень подчеркивает морщины, которых у нас нет, и делает лицо плоским. Встань так, чтобы свет бил в скулу. Вот так. А теперь – не улыбайся.

– Что? – удивилась Лея. В школе учили только улыбаться.

– Улыбка делает щеки шире, – авторитетно заявила Далия. – Просто приоткрой рот. Как будто хочешь сказать букву «О», но передумала. Это расслабляет лицо. И смотри не в камеру, а чуть выше. Как будто там… ну не знаю… единорог летит.

Лея послушно приоткрыла рот. Посмотрела на крышу дома.

Далия щелкнула затвором.

– Смотри.

Лея взглянула на экран.

С фото на неё смотрела не «серая моль». На неё смотрела загадочная девочка с сияющими глазами. Свет очертил её скулу, превратив бледность в благородный фарфор.

– Это… я? – прошептала Лея.

– Это физика, – подмигнула Далия. – Ты красивая, Лея. Просто у тебя пиар-менеджер плохой. То есть ты сама.

Она убрала телефон.

– А твой где?

Лея неохотно достала свой старый, потертый смартфон. Экран был разбит в паутину.

– Оу, – сказала Далия. – Винтаж.

– Он работает, – защищаясь, сказала Лея. – Просто… камера треснула. Снимки получаются мутными.

– Дай сюда.

Далия взяла телефон Леи. Она не поморщилась, не стала вытирать руки влажной салфеткой (как сделала бы Эрика). Она просто включила камеру.

– Смотри. Трещина идет прямо по центру. Если навести её на источник света… – Далия покрутила телефоном, ловя блик от витрины. – Видишь? Свет преломляется. Получается радуга.

Она сделала фото.

На снимке витрина выглядела волшебно. Трещина превратила обычный блик в сияющую звезду, перечеркивающую кадр. Это выглядело не как дефект. Это выглядело как искусство.

– Лайфхак номер два, – улыбнулась Далия, возвращая телефон. – Превращай баг в фичу. Твоя камера не сломана. Она просто видит мир через призму. Как и ты.

Лея сжала теплый корпус телефона. 37.0.

Они подошли к лотку с украшениями.

Старик-продавец (V4, Тень) раскладывал товар. Здесь не было Люмосита. Здесь были простые вещи: деревянные бусы, плетеные фенечки, кольца из меди.

– Добрый день, леди, – проскрипел старик. Он не смотрел на их рейтинг. Он смотрел на них.

Далия сразу же включила вежливость. Не ту, холодную, для учителей. А настоящую.

– Здравствуйте! – сказала она. – У вас очень красивые браслеты.

– Выбирайте, – старик улыбнулся щербатым ртом. – Для такой яркой барышни… и для её сестренки.

Лея замерла. Далия тоже.

Они переглянулись.

– Мы не… – начала Лея.

– Похожи, правда? – перебил старик, кивая. – Глаза разные, да. У одной – шоколад, у другой – море. Но порода одна. Видно же. Упрямые обе. Подбородки-то вон как вздернули. Точно сестры.

Далия вдруг рассмеялась.

– Вы нас раскусили, – сказала она, подмигивая Лее. – Она моя младшая. Вечно теряется.

Лея почувствовала, как краска заливает щеки. Но это был не стыд. Это было тепло.

«Сестра».

Слово было странным, непривычным, но оно легло на сердце мягко, как тот самый шоколад.

– Мы возьмем вот эти, – Далия ткнула пальцем в пару плетеных браслетов. Простых, из красной нити. Никакого золота. Никаких камней.

– С вас 20 баллов, – сказал старик.

Далия достала свой телефон и приложила к старому, потертому терминалу.

Терминал пискнул. Экран телефона Далии загорелся красным предупреждением:

«ВНИМАНИЕ! Вы совершаете транзакцию в зоне низкого рейтинга. Это может негативно повлиять на ваш Социальный Капитал. Подтвердить?»

Лея увидела это.

– Не надо, – шепнула она, хватая Далию за руку. – Твой рейтинг…

Далия посмотрела на экран. Потом на старика. Потом на Лею.

В её глазах мелькнуло упрямство. То самое, «сестринское».

– Плевать, – сказала она.

И нажала «ПОДТВЕРДИТЬ».

Терминал одобрительно пиликнул. Списано.

Рейтинг Далии дрогнул и упал на 0.5 пункта. Мелочь. Но для Блестящей это была трещина в броне.

Далия взяла браслеты. Один надела себе на левую руку, рядом с дорогими золотыми цепями. Красная нитка выглядела там чужеродно, но Далия смотрела на неё с гордостью.

Второй она протянула Лее.

– Держи, – сказала она. – Теперь мы связаны.

Лея надела браслет. Красная нить обхватила запястье.

– Спасибо, – сказала Лея. – Сестренка.

Далия фыркнула, но Лея увидела, как уголки её губ дрогнули в настоящей, не отрепетированной улыбке.

– Пошли отсюда, – сказала Далия, поправляя рюкзак. – А то папа увидит списание в «Лавке Старьевщика» и решит, что меня похитили цыгане.

Они пошли прочь по улице. Солнце садилось, окрашивая город в тревожный оранжевый цвет. Но Лее больше не было страшно.

Она шла рядом с Далией. Шаг в шаг.

Прохожие видели Блестящую девочку и какую-то тень рядом с ней.

Но Лея знала правду.

Впервые в жизни у неё было доказательство существования. Не в телефоне. А на запястье.

ДВЕ КРОВАТИ, ОДНА МЫСЛЬ

Лея вернулась домой, когда в коридоре уже пахло жареной картошкой соседей. Она проскользнула в свою комнату, стараясь не скрипнуть половицей.

Мамы еще не было. Только тиканье часов и холод, идущий от окна.

Лея забралась на кровать, не раздеваясь. Она вытащила телефон. Экран мигнул, оживая. Батарея – 12%.

Она зашла в «V-Life».

В ленте висело новое фото Далии.

Тот самый кадр. Трещина на камере Леи превратилась в радужную молнию, которая пересекала лицо Далии, делая её похожей на героя комикса. Она не улыбалась той самой фальшивой улыбкой. Она смотрела чуть вверх, приоткрыв рот, и выглядела… живой.

Подпись гласила: «Иногда баги – это фичи. #NewVibe #NoFilter #Secret».

Никаких отметок. Никаких имен. Далия не могла отметить Лею – у Леи не было аккаунта, да и рейтинг бы рухнул. Но Лея знала: это про неё.

Она провела пальцем по экрану, касаясь лица на фото.

– Глупости, – раздался голос из угла.

Лея не вздрогнула. Она знала этот голос. Он был сухим, как шелест старой бумаги.

В углу, там, где тени от шкафа сгущались в плотный клубок, сидела Тень.

Она была похожа на Лею, только сотканную из серого дыма. Тень сидела, подтянув колени к подбородку – в любимой позе Леи.

– Это опасно, – сказала Тень. – Ты нарушила три протокола за один день. Ты сломала камень. Ты ела сахар. Ты говорила с Блестящей.

– Было вкусно, – прошептала Лея.

Тень наклонила голову. Её глаза были пустыми провалами, но в них читалось недоумение.

– Тебе должно быть больно, – констатировала Тень. – Ты должна бояться. Я приготовила нам кокон из страха, чтобы спрятаться. Почему ты не лезешь в кокон?

– Потому что мне тепло, – сказала Лея.

Она подняла руку. На запястье краснел дешевый плетеный браслет. Он кололся. Он был грубым. Но он был самым красивым украшением в мире.

Тень потянулась к браслету дымчатым пальцем, но не коснулась. Отступила.

– Это… якорь, – прошептала Тень. – Он держит нас здесь.

– Да, – улыбнулась Лея. – Он держит нас здесь.

Тень вздохнула и растворилась в сумерках комнаты, став просто тенью от стула. Но впервые за двенадцать лет от неё не веяло могильным холодом.

Лея закрыла глаза. Температура – 36.6. Идеальный баланс.

В пяти километрах оттуда, в Верхнем Городе, Далия лежала на огромной кровати с балдахином.

Её комната была похожа на музей принцессы: белая мебель, пушистые ковры, стеллаж с наградами за танцы.

Далия сняла с себя «броню». Золотые браслеты, тяжелые серьги, колье – всё это полетело на туалетный столик с глухим стуком.

На руке осталась только красная нитка.

Телефон на тумбочке завибрировал. Агрессивно, требовательно.

Далия взяла его. На экране мигало красное уведомление от Службы Социальной Гармонии:

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НАРУШЕНИЕ ЗАКОНА СОЦИАЛЬНОЙ ГИГИЕНЫ. Вы провели 45 минут в непосредственной близости с объектом категории "Бесцветный". Ваш рейтинг снижен на 15 баллов. Рекомендуется пройти процедуру очистки ауры».

Далия фыркнула.

– Обойдетесь, – сказала она экрану.

Она свайпнула уведомление влево. Удалить.

Она посмотрела на браслет. На фоне её загорелой кожи и дорогого шелкового постельного белья он выглядел как мусор. Дешевая шерсть, кривой узел. Папа бы сказал: «Выкинь эту гадость, ты подцепишь блох».

Далия прижала браслет к губам. Он пах пылью, шоколадом и… правдой.

Впервые за день ей не нужно было притворяться. Не нужно было «работать лицом».

Она выключила свет. Темнота в комнате была мягкой и уютной.

В разных концах города, в разной темноте – одной богатой, другой бедной – две девочки закрыли глаза.

И последняя мысль перед сном у них была одна и та же. Слово в слово.

«Меня увидели».

МАСКА «ВСЁ ХОРОШО»

Утро после Дня Оценки было серым. Лея стояла перед зеркалом в ванной.

Зеркало было старым, с черными пятнами амальгамы по краям. В нем отражалась девочка, которая привыкла исчезать.

Лея закатала рукав пижамы.

На левой руке, бледной, как бумага, белел шрам. Длинный, неровный. След от ножниц.

Память – это не библиотека. Это минное поле. Лея наступила на мину, и время отмоталось назад.

Шесть лет назад. Ей шесть.

В комнате пахло пылью и маминой усталостью. Эмилия спала. Она пришла со второй смены, не раздеваясь, рухнула на диван и провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений.

Лея сидела на полу.

У неё была кукла. Самая дешевая, с пластмассовыми волосами и нарисованными глазами. У куклы не было имени, только фабричный номер на затылке. Дорогих и модных кукол у нее не было. Она даже не знала об их существовании.

У девочек из Верхнего Города куклы носили серьги. Лея видела это в журнале, который кто-то выкинул. Золотые колечки в ушах. Это делало кукол важными. Любимыми.

Лея взяла мамины маникюрные ножницы. Острые, с загнутыми концами.

– Тебе будет красиво, – шепнула она кукле.

Она прижала острие к пластиковой мочке уха. Надавила. Пластик был твердым. Лея надавила сильнее, закусив губу от усердия.

Ножницы соскользнули.

Лезвие вошло в мягкую плоть руки, чуть выше запястья. Глубоко. До кости.

Боль пришла не сразу. Сначала был холод. Потом – горячая пульсация.

Кровь хлынула темным потоком, заливая куклу, ковер, колени.

Любой другой ребенок закричал бы. Заплакал. Позвал маму.

Лея открыла рот… и закрыла его.

Она посмотрела на маму. Эмилия спала, чуть приоткрыв рот. У неё дергалось веко. Ей нужен был этот сон. Если Лея закричит, мама проснется. Мама испугается. Мама будет плакать. У мамы будет истерика. Мама заболеет.

«Я не должна быть проблемой, – пронеслось в голове у шестилетней Леи. – Проблем и так много».

Она зажала рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая и липкая.

Лея встала. Тихо, на цыпочках, она вышла из комнаты.

Коридор коммуналки был длинным и темным. Из-за двери дяди Миши (алкоголика) слышался храп. Лея дошла до общей кухни.

Она подставила руку под кран. Ледяная вода смешалась с кровью, окрашивая раковину в розовый. Вода щипала, но Лея стояла неподвижно, глядя, как красные змейки уползают в слив.

Дверь скрипнула.

Вошла тетя Маша. Полная, добрая соседка с первого этажа. Она несла кастрюлю.

Тетя Маша увидела Лею. Увидела кровь. Увидела разрезанную руку, похожую на сырое мясо.

Кастрюля выпала из её рук. Грохот.

– Боже мой! – взвизгнула соседка. Она бросилась к Лее. – Ребенок! Ты… ты порезалась! Господи, сколько крови! Эмилия! Эмилия!!!

Лея дернулась.

– Тшш! – она прижала палец к губам свободной рукой. Её лицо было белым, как мел, но голос – ровным. – Не кричите, пожалуйста. Мама спит.

Тетя Маша застыла. Её глаза расширились. Она смотрела на Лею не с жалостью, а с ужасом.

– Тебе же больно… – прошептала женщина. – Почему ты не плачешь?

– Всё хорошо, – сказала Лея. Она улыбнулась. Это была первая версия её Маски. – Просто царапина. Не говорите маме. Она упадет в обморок.

Но тетя Маша уже тащила её к выходу, громко зовя Эмилию.

Мама выбежала в коридор. Увидев кровь, она побледнела так, что стала похожа на призрака. Её руки затряслись.

– Скорую! – кричала она, хватая телефон. – Надо зашивать! Врача!

В дверях появился папа. Виктор. Он собирался на работу. Он посмотрел на руку Леи, потом на часы.

– Эми, не истери, – бросил он, завязывая галстук. – Просто порез. Замотай бинтом и всё. Вечно ты раздуваешь драму из ерунды. Мне пора.

Он перешагнул через лужу крови на полу и ушел.

Лея смотрела ему вслед. Потом посмотрела на трясущуюся маму.

«Папа прав, – решила она. – Моя боль – это ерунда. Моя боль – это неудобство для других. Я должна быть тихой. Я виновата».

Еще раньше. Ей пять.

Они ругались. Снова.

Крики летали по кухне, как битая посуда. Мама плакала. Папа кричал, что он задыхается, что ему нужно пространство.

Лея сидела в своей комнате, зажав уши. Она знала способ.

Она задержала дыхание. Напряглась. Сильно зажмурилась, направляя давление в переносицу. Она научилась этому случайно, но теперь использовала как кнопку «Стоп».

В носу лопнул сосуд. Теплая струйка потекла по губе.

Лея вышла на кухню.

– У меня кровь, – сказала она.

Крики смолкли. Родители бросились к ней. Ссоры забыты. Тишина. Мир.

Кровь покупала покой. Боль была валютой, которой она платила за тишину в доме.

Полгода спустя.

Тот вечер Лея помнила не как картинку, а как запах. Запах папиного одеколона – резкого, «парадного». И запах маминого страха.

Эмилия гладила рубашку.

Её руки дрожали, но она разглаживала каждую складку с маниакальным усердием. Она знала, куда он идет. Он шел не на работу. Он шел к Ней. К той, другой.

Но Эмилия решила бороться. Она верила, что если она будет идеальной, если она будет услужливой, он останется.

– Я приготовила ужин, – сказала она, подавая ему рубашку. Голос был тонким, ломким. – Твое любимое жаркое. Если ты вернешься пораньше…

Виктор надел рубашку. Он не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало, поправляя воротник.

– Не жди, – бросил он.

Лея сидела на ковре. Ей было шесть. Она всё понимала. Дети понимают всё, даже когда взрослые думают, что они играют в кубики.

Она видела, как папа взял чемодан. Не портфель. Чемодан.

Страх – ледяной, огромный – заполнил комнату.

Лея вскочила. Она подбежала к нему и упала на колени. Она обхватила его ногу своими маленькими ручками.

– Папочка, – закричала она. – Не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я не буду болеть! Не уходи!

Виктор замер. Он посмотрел вниз.

На его лице не было жалости. На нем была брезгливость. Лея мяла его отглаженные брюки. Лея создавала сцену. Лея была… липкой.

Он наклонился и разжал её пальцы. Аккуратно, но с силой.

– Лея, прекрати, – сказал он холодно. – Не устраивай цирк.

Он отодвинул её, как стул, который мешает пройти.

Дверь хлопнула.

Тишина.

Лея осталась сидеть на полу. Она ждала, что мама поднимет её. Обнимет. Скажет, что всё будет хорошо.

Но Эмилия стояла у гладильной доски. Её спина была прямой, как палка.

Она не плакала. Слёзы кончились. В тот момент, когда дверь закрылась, та мягкая, любящая, старающаяся мама умерла.

Эмилия повернулась. Её лицо было маской. Холодной, гипсовой маской.

– Встань, – сказала она.

– Мама… – всхлипнула Лея.

– Встань с колен, – голос Эмилии был стальным. – Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей унижаться. Если кто-то хочет уйти – пусть уходит. Мы не просим. Мы не плачем.

Она выдернула шнур утюга из розетки.

– Иди умойся. У нас много дел.

В тот вечер Лея поняла: слезы не работают. Просьбы не работают. Любовь – это слабость, за которую наказывают одиночеством.

Лея моргнула. Отражение в зеркале вернулось.

Шрам на руке был старым, белым.

Она опустила рукав.

В коридоре послышались шаги мамы. Быстрые, деловые.

– Лея! Ты готова? Мы опаздываем!

Лея натянула на лицо привычное выражение – спокойное, немного отсутствующее.

Маска «Всё хорошо». Она приросла к коже так плотно, что Лея уже не знала, где заканчивается ложь и начинается она сама.

– Иду, мам, – крикнула она. Голос был ровным.

Она взяла рюкзак. Внутри, на дне, лежал осколок зеркала и сфера с чужим голосом.

Сегодня она пройдет Тест. Или исчезнет. Но она не будет плакать. И она точно не встанет на колени.

Никогда больше.

КАК ПРЯЧУТ ТЕХ, КТО ЧУВСТВУЕТ СЛИШКОМ МНОГО

Лея сидела в кабинке школьного туалета. Это было единственное место, где нет камер.

В коридоре гудела перемена, но здесь было тихо, только капала вода из ржавого крана. Кап. Кап. Как отсчет времени.

Лея достала из кармана Сферу.

Та самая, что выкатилась у сумасшедшей Марты на площади. Размером чуть крупнее грецкого ореха, стеклянная, холодная. Внутри неё клубился серый, грязный туман.

Лея знала, что это. В детстве, когда мама еще читала ей сказки (до того, как папа ушел), там были истории про Библиотеку Забытого. Про слова, которые застревают в горле и превращаются в стекло.

Но это была не сказка. Это была улика.

Лея сняла перчатку. Её пальцы дрожали. Температура – 37.3. Нервы.

Она коснулась стекла подушечкой пальца.

Мир дернулся.

Туалет исчез. Запаха хлорки больше не было. Пахло озоном и мокрым асфальтом.

…Она видела мир глазами Марты.

Рыночная площадь. Вечер. Тени длинные, как щупальца.

У фонтана стоит мальчик. Тот самый, в синей куртке. Он плачет. Он потерял маму.

К нему никто не подходит. Люди обходят его, как лужу.

Вдруг тень от чумной колонны отделяется. Она становится объемной. Она растет.

Это не человек. Это дыра в пространстве в форме человека. У неё нет лица, только белые провалы глаз.

Пожиратель.

Мальчик поднимает голову. Он не кричит. Он просто смотрит. Его лицо становится бледным, потом серым, потом прозрачным.

Пожиратель протягивает руку-дым. Касается плеча мальчика.

И мальчик рассыпается. Как пепел на ветру. Его просто… стирают.

Марта (в воспоминании) хочет закричать, но голос застревает в горле, превращаясь в стеклянный шар…

Лея отдернула руку.

Сфера выпала и покатилась по кафельному полу с глухим стуком.

Лея хватала ртом воздух. Её трясло. Это был не глюк. Марта видела правду. Мальчик не потерялся. Его съели. И никто, кроме сумасшедшей, этого не заметил.

Она быстро подняла сферу и сунула глубоко в рюкзак, завернув в запасные носки. Никто не должен это найти.

В дверь туалета забарабанили.

– Эй! Ты там уснула? Выходи, у нас собрание!

Школьный двор был оцеплен желтой лентой с надписью: «ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ».

У ворот стояли два фургона Службы Социальной Гармонии. Их мигалки не работали, но от машин исходила тяжелая, давящая вибрация, от которой ныли зубы .

Лея вжала голову в плечи, проходя мимо группы Блестящих. Марк громко, чтобы слышал весь этаж, рассказывал о своей обновке: – Зацените подошву! Это новая коллекция с воздушной подушкой. Говорят, в них гравитация на 10% ниже. Его свита закивала, разглядывая логотип. Лея посмотрела вниз, на свои ноги. На правом ботинке отходил носок, и утром она закрасила белеющую трещину черным маркером. Те самые «новые» ботинки, которые мама принесла в коробке, Лея сегодня решила не надевать. Она берегла их. Этот серый, обычный день не стоил того, чтобы топтать подошву, купленную ценой маминой гордости. Для таких дней годились и старые. Гравитация для неё была на 100% тяжелее, чем для Марка. Дальше идти было некуда. Она остановилась и стала искать глазами Далию.

Далия была там, у фонтанчика. На ней были темные очки (в ноябре!), и она нервно жевала жвачку. Вид у неё был помятый, но боевой.

Громкоговорители ожили.

– Внимание, учащиеся! – голос Директора звучал механически, безжизненно. – В связи с незначительным техническим сбоем оборудования, церемония Оценки временно приостановлена. Результаты вчерашнего дня аннулированы.

По толпе пронесся вздох разочарования.

– Незначительным, – фыркнула Далия, подойдя к Лее. – Мы разнесли сцену в щепки. Я видела, как техничка выметала осколки кристалла.

– Тихо, – шикнула Лея. – Камеры.

Они прошли через рамки металлоискателей. Охранник (тот самый, что смеялся над Леей вчера) сегодня даже не взглянул на неё. Он смотрел в пол. Он боялся.

В холле висел новый список. Огромный лист бумаги с печатью Департамента.

«СПИСОК УЧАЩИХСЯ, НАПРАВЛЕННЫХ НА ДОПОЛНИТЕЛЬНУЮ КОРРЕКЦИЮ».

Лея подошла ближе. Её сердце ухнуло вниз.

Её имя было первым. Лея Нордстрем. Класс 7-С (Спецпоток).

Ниже шли другие имена. Те, кого она видела в школе, но кого никто не замечал. Мальчик, который заикался. Девочка, которая всегда рисовала черным. Тени.

– Что это значит? – спросила Далия, читая через плечо Леи.

Её имени в списке не было. Папа Далии,V1, сработал оперативно. Блестящих не отправляют в подвал, их отправляют на реабилитацию.

– Это значит, что меня спрятали, – сказала Лея. Голос был спокойным, но внутри всё сжалось. – Спецпоток – это утилизация. Туда отправляют тех, кто «фонит».

К ним подошла женщина в сером костюме. Завуч. У неё было лицо, похожее на сушеное яблоко, и глаза-сканеры.

– Нордстрем, – сказала она, не разжимая губ. – За мной. Твои вещи уже перенесли.

– Куда? – спросила Далия. – Мы вместе.

Завуч посмотрела на Далию. Её взгляд смягчился на долю градуса (рейтинг Далии все еще светился в базе, хоть и упал).

– Мисс Вейн, вам в класс 303. У вас лекция по «Управлению Репутацией». А Нордстрем… – она сделала паузу, словно подбирая слово, которое не будет звучать как приговор. – Нордстрем нуждается в тишине. Мы переводим её в крыло для особо чувствительных. Чтобы она не травмировала нормальных детей своим… сбоем.

– СБОЕМ?! – Далия сжала кулаки. Красные искры начали собираться вокруг её головы.

Лея положила руку на локоть Далии.

– Всё нормально, – сказала она тихо. – Иди. Не порть рейтинг. Тебе еще папе объяснять, почему он упал.

Далия замерла. Она посмотрела на Лею долгим, виноватым взглядом.

– Я найду тебя на перемене, – шепнула она.

Лея кивнула, хотя знала: перемен у Спецпотока нет.

ПОДВАЛ И ФИЗИКА

Они спустились на первый этаж, а затем – еще ниже.

Здесь, в цоколе, воздух был другим. Он был тяжелым, влажным и пах не лавандовым освежителем, а мокрым бетоном и старой бумагой. Стены здесь не транслировали рекламу «V-Life». Они были выкрашены в унылый, больничный зеленый цвет, который местами вздулся пузырями.

Завуч остановилась у тяжелой железной двери без номера.

– Входи, – сказала она, не глядя на Лею. – И запомни: никаких контактов с основным потоком. Вы заразны.

Дверь со скрежетом открылась и захлопнулась за спиной Леи, отрезая её от мира Блестящих.

Лея оказалась в бункере.

Класс был маленьким, вытянутым, как пенал. Окна находились под самым потолком – узкие, грязные щели, сквозь которые были видны только подошвы ботинок прохожих на улице.

Здесь сидело человек пятнадцать.

Они не сидели в телефонах. Они не смеялись. Кто-то царапал парту грифелем карандаша. Кто-то смотрел в стену, раскачиваясь вперед-назад.

Над их головами не было золотых нимбов или красных вспышек. Но воздух в комнате был густым, как кисель. Здесь пахло озоном – так пахнет улица за секунду до удара молнии. Лея почувствовала, как волоски на её руках встали дыбом. Это была не пустота. Это было сжатое напряжение.

Лея прошла в конец класса. Её ботинки гулко стучали по бетонному полу. Она села за последнюю парту, в самый темный угол.

– Привет.

Голос был тихим, сухим и шелестящим, как перелистываемая страница.

Лея повернулась.

Рядом, за соседней партой, сидела девочка.

Она была маленькой и хрупкой, похожей на фарфоровую статуэтку, которую забыли раскрасить. На ней была блузка пастельно-бежевого цвета – цвета, который создан, чтобы сливаться со стеной. Её светло-каштановые волосы были заплетены в тугую, идеально ровную косу, лежащую на плече, как канат. Символ тотального контроля.

На носу у девочки сидели большие круглые очки в тонкой оправе. Они постоянно сползали, и девочка поправляла их указательным пальцем – нервным, точным движением.

Это была Мира.

Лея видела её раньше. На лестницах, в библиотеке. Мира всегда была с книгой и всегда молчала. Она была частью интерьера.

Сейчас перед ней лежала толстая книга без обложки. Страницы были испещрены мелкими пометками на полях.

Мира не смотрела на Лею. Она что-то быстро высчитывала карандашом на форзаце.

– Я видела, – сказала Мира, не поднимая глаз от расчетов.

– Что? – спросила Лея. Горло пересохло.

– Вчера. На сцене.

Мира снова поправила очки.

– Все думают, что Камень сломался, потому что он старый. Или что ты его испортила, потому что ты дефектная. – Она наконец повернулась.

За стеклами очков её серые глаза казались огромными. В них не было страха, который Лея привыкла видеть у других. В них не было и жалости.

В них был холодный, скальпельный интерес ученого, который нашел новый вид бактерии.

– Но это не так, – продолжила Мира шепотом. Она говорила быстро, четко, рубя фразы. – Я посчитала. Объем школьного кристалла – 4000 единиц емкости. Твоя эмоциональная отдача в момент контакта превысила 8000.

Лея моргнула.

– Ты о чем?

– О физике, – сказала Мира, снова уткнувшись в книгу. – Закон сохранения энергии. Ты не сломала его, Лея. Ты его переполнила.

Мира подвинула к Лее листок.

На нем был нарисован график. Кривая шла резко вверх, пробивала верхнюю границу и обрывалась жирным красным крестом. Рядом были формулы, которых Лея не понимала.

– А Далия, – палец Миры ткнул в точку на графике, – сработала как линза. Она сфокусировала твой поток. Если бы не она, ты бы просто сгорела. А так – сгорел предохранитель.

Лея смотрела на график. Впервые кто-то объяснил её боль не как «проблему», а как «величину».

– Они спрятали нас здесь не потому, что мы слабые, – сказала Мира. Она обвела взглядом класс, где сидели сгорбленные, молчаливые дети. – Они спрятали нас, потому что мы – бомбы. А бомбы нельзя хранить в гостиной. Их хранят на складе.

Лея посмотрела на свои руки. На ладонях все еще были видны линии.

Впервые ей не было стыдно за то, кто она. Впервые слово «дефект» прозвучало как «калибр».

– Значит, мы опасны? – спросила Лея.

Мира чуть улыбнулась. Улыбка была тонкой, едва заметной, спрятанной в уголках губ.

– Статистически? – сказала она, снова поправляя очки. – Мы – катастрофа, которая ждет своего часа. Приятно познакомиться, Лея. Я Мира.

Она протянула руку. Её ладонь была прохладной и сухой, как бумага.

– И я думаю, нам нужно держаться вместе. Пока мы тут всё не взорвали.

Дверь со скрипом открылась.

Вошел учитель. Это был мистер Штольц (V3, Тусклый). У него было лицо человека, который давно смирился с тем, что жизнь – это очередь за дешевым супом. Он даже не посмотрел на класс.

Он сел за учительский стол, достал газету и открыл её, отгородившись от детей бумажной стеной.

– Урок Молчания, – объявил он глухим голосом. – Сидите тихо. Не фоните. И не смотрите на меня.

Лея посмотрела на Миру.

Мира опустила взгляд в книгу, но на секунду, всего на мгновение, она подмигнула Лее из-за толстого стекла очков.

В этом подвале, среди сырости, под надзором равнодушного сторожа, Лея вдруг поняла: здесь, в темноте, больше жизни, чем на всех сияющих этажах сверху.

Их спрятали. Но спрятать – не значит выключить.

УЧЕБНИК С ДВОЙНЫМ ДНОМ

Мистер Штольц перевернул страницу газеты. Шорох бумаги прозвучал как разрешение.

В классе Спецпотока мгновенно изменилась атмосфера.

Сгорбленные спины выпрямились. Пустые взгляды наполнились смыслом. Дети не стали шуметь или кидаться бумажками. Они… начали работать.

Мальчик за первой партой (тот, что всегда смотрел в стену) достал из-под стола разобранный механизм старых часов и принялся собирать его с пугающей скоростью. Девочка с черными ногтями вытащила толстый альбом и начала рисовать – не каракули, а сложную схему анатомии человека.

Они были изгоями. Но здесь, в тени, где на них никто не смотрел, они были гениями.

Мира пододвинула к Лее свою книгу.

Лея присмотрелась. Обложка была серой, казенной: «История Благоденствия. 11 класс».

– Но мы в седьмом, – шепнула Лея.

– В седьмом учат верить, – ответила Мира, не отрывая взгляда от страницы. – В седьмом учат подчиняться. А если читать между строк, то можно научиться понимать, как всё работает на самом деле.

Она открыла книгу на странице с графиком добыче Люмосита. Поверх официального печатного текста карандашом Миры были написаны формулы. Сложные. С интегралами и переменными, которых Лея никогда не видела.

– Смотри, – Мира указала кончиком карандаша на формулу. – Лайфхак: «Всегда проверяй источники». В учебнике написано, что Люмосит генерирует свет.

– А разве нет? – удивилась Лея.

– Нет. Физика, 8 класс, закон сохранения энергии. Ничто не берется из ниоткуда. – Мира поправила очки. – Люмосит – это не генератор. Это аккумулятор. Он не создает свет. Он его забирает. А потом выдает обратно.

Лея почувствовала холодок.

– Забирает у кого?

– У нас, – спокойно сказала Мира. – Эмоция – это электрический импульс. Синапсы в мозгу, гормоны в крови. Это чистая кинетическая энергия. Стражи построили этот город не на магии. Они построили его на электростанции, где топливо – это мы.

Лея посмотрела на свои руки. Вчера она чувствовала, как камень пил её. Не волшебно. А механически, как насос.

– Значит, магии нет? – спросила она. Ей вдруг стало обидно. Если магии нет, то кто она? Просто бракованная батарейка?

Мира повернулась к ней. За толстыми линзами очков её серые глаза горели тем самым холодным, но ярким огнем интеллекта.

– Почему нет? – возразила Мира. – Просто это не та магия, про которую пишут в книжках для Блестящих. Там магия – это «вжух» и всё готово. Это для ленивых.

Мира взяла карандаш. Она сжала его так сильно, что костяшки побелели.

– Настоящая магия – это Воля. Это когда ты чувствуешь что-то настолько сильно, что реальность начинает гнуться.

Она положила карандаш на край парты.

– Смотри.

Мира закрыла глаза. Она не шептала заклинаний. Она не махала руками. Она просто сидела и… хотела.

Лея (своим зрением эмпата) увидела, как вокруг головы Миры начало собираться Бледно-Голубое Свечение. Это было не сияние рейтинга. Это было напряжение мысли. Желание.

«Упади», – читалось в этом свечении.

Карандаш дрогнул.

Он покачнулся, прополз миллиметр по лакированной поверхности парты… и упал на пол.

Тук.

Мистер Штольц даже не поднял головы.

Мира открыла глаза. На её лбу выступила испарина. Она выглядела так, будто разгрузила вагон угля.

– Видишь? – выдохнула она, поправляя очки дрожащей рукой. – Никаких палочек. Никаких Стражей. Только физика и эмоция. Я захотела, чтобы он упал. Я вложила в это желание столько злости на этот подвал, что гравитация… согласилась со мной.

Лея подняла карандаш и вернула его Мире.

– Ты сдвинула его взглядом.

– Я сдвинула его намерением, – поправила Мира. – Это и есть магия нашего мира, Лея. Стражи используют технологии, чтобы забрать нашу волю. А мы… Мира открыла тетрадь. Она была расчерчена на две колонки.

Слева было написано: «Официальная версия». Справа: «Реальность».

– Лайфхак, – сказала Мира, записывая уравнение. – Веди двойную бухгалтерию. В одной тетради пиши то, что хочет слышать учитель: «Спасибо Стражам за наше счастливое детство». А в другой – пиши правду. И никогда их не путай. Иначе исчезнешь.

Лея посмотрела на свою пустую парту.

Она всегда думала, что её «дефект» – это проклятие. Что её жар, её видения – это болезнь.

Но Мира только что объяснила ей это языком цифр. Она не больна. Она просто высоковольтная.

– А ты? – спросила Лея. – Почему ты здесь? Ты же умная. Ты могла бы быть в Топ-100.

Мира грустно усмехнулась.

– Я слишком умная, – сказала она. – Я задала вопрос на уроке истории. Нам рассказывали, что 12 Стражей правят нами уже 187 лет, потому что они достигли совершенства и бессмертия.

Она поправила очки, и свет лампы блеснул в линзах.

– И я спросила: «Если они бессмертны и совершенны, зачем 50 лет назад был объявлен Дополнительный Набор?».

Лея нахмурилась.

– Разве был набор?

– Был, – кивнула Мира. – В архивах есть упоминание. «Расширение Совета для оптимизации». Но зачем расширять то, что и так идеально? Зачем им понадобились новые Стражи, если старые не умирают и не устают?

Она понизила голос до шепота.

– Моя гипотеза: они не расширялись. Они латали дыры. Кто-то из «бессмертных» исчез или сломался. И им срочно понадобилась замена. А если бессмертные ломаются… значит, система не вечна.

Лея округлила глаза. Это была мысль, за которую могли стереть на месте.

– И что тебе ответили?

– Ничего, – Мира пожала плечами. – Меня отправили сюда. «За склонность к конспирологии и дестабилизирующие вопросы».

Мира подвинула к Лее чистый лист бумаги и карандаш.

– Пиши, – сказала она. – Не сиди просто так. Скука – это смерть мозга. Если они заперли нас в темноте, давай использовать это время, чтобы заточить ножи.

Лея взяла карандаш.

– Что писать?

– То, что ты видишь, – сказала Мира. – Ты – Глаза. Я – Мозг. А Далия… – она кивнула на потолок, где в кабинетах наверху сидели Блестящие. – Далия – это Громкоговоритель. Если мы соединимся, мы сможем перекричать даже сирены.

Лея прижала грифель к бумаге.

Впервые за двенадцать лет она писала не диктант. Она писала протокол реальности.

«1. Камень пьет боль. 2. Пожиратель – это не миф. 3. Стражи врут о бессмертии. 4. Мы не слабые. Мы – заряд».

Урок Молчания продолжался. Но в этом подвале было громче, чем на любой дискотеке «V-Life». Потому что здесь рождались мысли.

ЕВГЕНИЙ, КОТОРЫЙ СЛИШКОМ СТАР

Мира вернулась к своим расчетам, а Лея достала из рюкзака книгу.

Это была не школьная программа. Это был «Граф Монте-Кристо», том первый. Книга была старой, с желтыми страницами, пахнущими ванилью и временем. Мама принесла её из списанного фонда школьной библиотеки.

Лея открыла закладку.

Она не просто читала. Она жила там.

В её голове не было места для реальных мальчиков. Реальные мальчики были скучными. Они дергали за косички, пахли чипсами и боялись учителей.

Её героем был Эдмон Дантес. Узник замка Иф. Он был мрачным, таинственным и богатым. Он умел ждать. Лея представляла, что однажды он (или кто-то похожий, может быть, Зорро в черной маске) придет в их коммуналку, взмахнет плащом и скажет: «Лея, я ждал тебя 14 лет. Пойдем мстить этому миру».

– Пс-с!

Звук разрушил замок Иф.

Лея подняла глаза.

С соседнего ряда на неё смотрел мальчик. Саша.

Он был из тех, кого учителя называют «гиперактивным». У него на голове был рыжий вихор, который не брала никакая расческа, а руки постоянно что-то крутили. Сейчас он разбирал и собирал шариковую ручку на скорость. Щелк-щелк-щелк.

Саша попал в Спецпоток, потому что не мог сидеть смирно дольше трех минут. Его эмоцией была Суета – маленькая, юркая обезьянка, которая прыгала по партам.

Саша подмигнул Лее. Оба глаза сразу. Выглядело так, будто у него нервный тик.

– Эй, – прошептал он громко, на весь класс. – Новенькая. Ты ниче такая. Бледная, как вампир. Мне нравятся вампиры.

Мира, не поднимая головы от тетради, тихо фыркнула.

Саша не унимался. Он подвинул к Лее по полу странную конструкцию, скрученную из проволоки и скрепок. Это было похоже на кривое сердце или на раздавленного паука.

– Это тебе, – гордо заявил Саша. – Я сам скрутил. Хочешь, я тебе портфель донесу? Или… ну… давай дружить организмами?

Лея вжалась в стул.

Ей было двенадцать лет. Она читала Дюма и Пушкина. Она знала, что любовь – это трагедия, дуэли и письма, написанные кровью при свечах. А не проволочный паук от мальчика, который ковыряет в носу.

Саша ждал ответа. Он уже приподнялся со стула, готовый к действию.

Лея запаниковала. Что сказать? «Отстань»? Грубо. Мама учила быть вежливой. «Нет»? Он не поймет.

В голове всплыли строки, которые она учила вчера вечером. Самые красивые. Самые трагичные. Идеальный отказ.

Лея выпрямила спину. Её лицо стало серьезным и печальным, как у Татьяны Лариной.

– Прости, – сказала она торжественно. – Но я другому отдана; я буду век ему верна.

Повисла тишина. Даже мистер Штольц за шторкой из газеты перестал шуршать.

Саша моргнул. Его рот приоткрылся. Обезьянка Суеты за его спиной замерла с бананом в лапе.

– Чего? – спросил Саша. – Кому отдана? В смысле… тебя что, родители продали?

Он оглянулся по сторонам, ища этого таинственного «другого».

– Это кто? – не унимался Саша. – Тот верзила из седьмого «Б»? Или это… – он понизил голос, – кто-то из этих? Из Стражей?

Лея покраснела. Пафос момента рассыпался о бетонную стену Сашиного непонимания.

– Нет, – прошептала она. – Это… из книги.

– А-а-а, – протянул Саша, явно разочарованный. – Так он выдуманный. Фух. Я уж думал, у тебя жених есть. Ну так что насчет портфеля?

И тут Мира не выдержала.

Она закрыла лицо ладонью, и её плечи затряслись. Она смеялась. Беззвучно, но так, что очки сползли на самый кончик носа.

– Он не выдуманный, Саша, – сказала Мира, давясь смехом. Она повернулась к мальчику. Её серые глаза блестели от веселья. – Его зовут Евгений. Он очень старый, носит цилиндр и стреляется на дуэлях. Тебе с ним не тягаться. У него рейтинг крутости – классика.

Саша нахмурился, переваривая информацию.

– Евгений… – пробормотал он. – Странное имя. Как у деда. Ну ладно. Если он старый, он скоро откинется. Я подожду.

Он забрал своего проволочного паука и отвернулся, насвистывая.

Лея и Мира переглянулись.

В глазах Миры плясали смешинки.

– «Я буду век ему верна», – шепнула Мира. – Серьезно? Пушкин в подвале?

– Это первое, что пришло в голову, – призналась Лея, чувствуя, как уходит напряжение. – Я просто хотела, чтобы это звучало… окончательно.

– Это звучало эпично, – констатировала Мира. – Ты разбила ему сердце классической литературой. Это новый уровень жестокости, Лея.

Они прыснули.

Смех – тихий, "подпольный" – заполнил серый класс. Лея посмотрела на свою книгу. Граф Монте-Кристо на обложке, казалось, подмигнул ей.

Может, здесь, внизу, нет принцев. Зато здесь есть над чем посмеяться.

СТЕКЛЯННЫЙ ГОЛОС

Смех утих, но воздух между партами изменился. Он стал легче. Плотность одиночества в этом углу снизилась до нуля.

Лея посмотрела на Миру. Девочка с идеальной косой и острым умом. Она знала физику, она смеялась над Онегиным, и она видела, как Лея взорвала камень.

«Если не ей, – подумала Лея, – то кому?»

Она оглянулась на учительский стол. Мистер Штольц перевернул страницу газеты с громким шорохом, похожим на вздох сухой листвы. Саша на соседнем ряду пытался построить башню из ластиков.

Безопасно.

Лея наклонилась к своему рюкзаку. Сердце стукнуло о ребра – тук.

Она нащупала на дне, под сменной обувью, шерстяной носок. Внутри него лежало что-то твердое и ледяное.

Она вытащила сверток и положила на парту, прикрыв учебником истории.

– Что это? – шепнула Мира. Её глаза за стеклами очков сузились. Инстинкт ученого.

Лея развернула шерсть.

На исцарапанной парте лежала Сфера.

Она была размером с крупный грецкий орех. Стекло было мутным, словно запотевшим изнутри. Но в самой глубине, в центре шара, медленно вращался серый вихрь. Он был похож на крошечный торнадо, пойманный в банку.

От сферы веяло могильным холодом. Температура воздуха вокруг парты упала градусов на пять.

Мира не отшатнулась. Она поправила очки указательным пальцем и наклонилась так низко, что её нос почти коснулся стекла.

– Любопытно, – прошептала она. – Это не стекло. Коэффициент преломления неправильный. Свет в ней… вязнет.

– Я нашла это на площади, – сказала Лея, стараясь не шевелить губами. – У сумасшедшей Марты. Той, которую забрали Санитары. Она кричала, что видела, как исчез мальчик. А потом это выпало у неё из кармана.

Мира подняла глаза на Лею.

– Исчез? – переспросила она. – Ты имеешь в виду… стерся?

– Да.

Мира достала из пенала металлический циркуль. Она осторожно, самым кончиком иглы, коснулась поверхности сферы.

Сфера отозвалась.

Внутри серого вихря вспыхнула искра – тусклая, болезненно-синяя. Раздался звук – тихий, на грани слышимости. Как будто кто-то провел мокрым пальцем по краю бокала.

«…мама…»

Голос был тонким, детским. Искаженным, как на старой пленке.

Лея вздрогнула и схватила Миру за руку, останавливая.

– Ты слышала?

Мира побледнела. Её веснушки стали ярче на белой коже.

– Это акустическая аномалия, – быстро сказала она, но её голос дрожал. – Или… запись.

– Это не запись, Мира. Это он.

Лея накрыла сферу ладонью, чтобы заглушить свечение. Холод прожег руку, но этот холод был ей знаком. Это был холод Теневого мира.

– Я думаю, это память, – сказала Лея. – Марта видела, как его забрали. И этот момент… он застрял. Превратился в это.

Мира смотрела на сферу с ужасом и восторгом.

– Если это память, – прошептала она, – то это материальная субстанция. Значит, эмоции имеют массу. Значит, закон сохранения энергии работает и для души. Если кто-то исчезает, он не пропадает бесследно. Он превращается… вот в это.

Она посмотрела на Лею новым взглядом. В этом взгляде было уважение.

– Ты понимаешь, что у нас в руках? – спросила Мира.

– Улика? – предположила Лея.

– Хуже, – усмехнулась Мира нервно. – Это Флешка. Жесткий диск. Если мы поймем, как её «прочитать», мы узнаем, куда деваются исчезнувшие.

В этот момент дверь класса распахнулась.

На пороге стояла Завуч. Её взгляд – сканер штрих-кодов – прошелся по классу и остановился на задней парте.

Лея мгновенно смахнула сферу обратно в рюкзак. Мира накрыла место, где она лежала, раскрытым учебником.

– Нордстрем! Коваль! – рявкнула Завуч. – К директору. С вещами.

Класс затих. Саша уронил свою башню из ластиков.

– Нас отчисляют? – одними губами спросила Лея.

– Нет, – Мира быстро сунула циркуль в карман. – Если бы отчисляли, прислали бы охрану. Нас вербуют или изолируют.

Она встала, застегнула пуговицу на блузке под самое горло и поправила очки.

– Пошли, – сказала Мира. – И помни: мы ничего не видели, ничего не знаем, мы просто глупые девочки, которые любят Пушкина.

Лея кивнула. Она чувствовала тяжесть сферы в рюкзаке. Теперь это был не просто камень. Это был голос мальчика, который звал маму.

И Лея не собиралась дать этому голосу замолчать.

Они вышли из класса под конвоем взгляда Завуча. Две маленькие фигурки в коридоре цвета плесени. Одна с огнем внутри, другая с холодной логикой.

И с бомбой в рюкзаке.

ОШИБКА В КОДЕ

Коридор, ведущий к кабинету Директора, был устлан мягким ковром, который глушил шаги. Здесь не пахло сыростью. Здесь пахло деньгами, антистатиком и холодным кофе. Запястье обожгло вибрацией. Лея вздрогнула от неожиданности, но над браслетом уже вспыхнула голограмма с назойливо-радостным смайликом:

[ВНИМАНИЕ: ПУЛЬС 110! ВЫ ВОЛНУЕТЕСЬ?] [Сжуй "CALM-GUM"! Мятная прохлада для твоих нервов. Закажи сейчас и получи +1 балл к спокойствию!] [Чтобы отключить рекламу, требуется активная подписка «ТИШИНА»]

Лея со злостью смахнула уведомление. Реклама лезла под кожу, пытаясь продать ей её же собственное дыхание.

Завуч открыла дверь и подтолкнула Лею внутрь.

Лея споткнулась, но устояла.

Кабинет был просторным. Панорамное окно выходило на Верхний Город, залитый фальшивым золотым светом.

У стола стояла мама.

Эмилия была в том же сером кардигане. Она стояла, вцепившись руками в спинку стула для посетителей, так сильно, что побелели костяшки. Она казалась маленькой. Меньше, чем обычно.

Директор сидел в кресле. Он не кричал. Он протирал бархатной тряпочкой свое Кольцо.

– Лея, – сказал он мягко. Слишком мягко. – Заходи. Твоя мама как раз рассказывала мне, как старательно она воспитывает в тебе уважение к школьному имуществу.

Лея посмотрела на маму.

Эмилия не обернулась. Её плечи были подняты к ушам – поза человека, ожидающего удара. Над головой мамы висело Плотное Серое Одеяло. Одеяло страха. Оно было мокрым и тяжелым, оно давило ей на шею, пригибая к земле.

– Я не хотела, – сказала Лея. Голос был сухим. – Это вышло… случайно.

– Случайно, – повторил Директор. Он отложил тряпочку. – Лея, ты учишься здесь с первого класса. Твоя мама работает здесь с открытия. Мы – одна семья.

Он сделал паузу.

– Но в семье не должно быть уродов.

Эмилия вздрогнула.

– Господин Директор, – голос мамы дрожал. – Она просто ребенок. Это был стресс. Перегрузка. Вы же знаете, тесты – это давление… Я заплачу. Вычтите из моей зарплаты. Я возьму дополнительные часы. Я буду мыть полы в выходные.

Лея почувствовала, как внутри неё всё холодеет.

Мама унижалась. Снова. Как тогда, с папой.

Лея увидела, как из груди мамы, прямо сквозь серую шерсть кофты, тянется тонкая, липкая нить. Она тянулась к Директору. Это была энергия. Мама отдавала свою жизненную силу, свое достоинство, чтобы купить Лее прощение.

Директор улыбнулся. Его аура (Золотая, но с гнилостным оттенком) вспыхнула ярче. Он питался этим унижением.

– Эмилия, – вздохнул он. – Ты же знаешь правила. Твой рейтинг и так пограничный. Неполная семья. Долги. А теперь еще и дочь, которая устраивает диверсии. Родительский комитет уже задает вопросы. «Почему дочь уборщицы учится с нашими детьми?»

– Учителя, – поправила Эмилия шепотом. – Я учитель.

– Это пока, – мягко сказал Директор. – Если Лея продолжит «фонить», мне придется принять меры. Не только к ней. Но и к тебе. Мы не можем рисковать репутацией школы ради… благотворительности.

Он посмотрел на Лею. Его глаза были пустыми, как линзы камер.

– Ты понимаешь, Лея? Твоё поведение – это не твоя проблема. Это проблема твоей мамы. Каждый раз, когда ты выделяешься, ты забираешь у неё кусок хлеба. Ты хочешь, чтобы мама оказалась на улице? В Промзоне?

Удар был точным.

Лея перестала дышать.

Она вспомнила пустую тарелку мамы вчера вечером. Вспомнила её дрожащие руки.

«Я – проблема, – подумала Лея. – Я всегда была проблемой. С самого рождения. Я лишняя».

Она увидела, как Серое Одеяло над мамой стало черным. Оно начало душить её.

Лея выпрямилась. Она сжала кулаки в карманах. Осколок зеркала впился в ладонь, но боль отрезвила.

Она должна надеть маску. Самую плотную, самую непробиваемую маску в своей жизни. Она должна стать никем, чтобы спасти маму.

– Я поняла, – сказала Лея. Её голос стал ровным, безжизненным. Механическим. – Этого больше не повторится. Я буду тихой. Я буду невидимой. Я согласна на Спецпоток.

Она посмотрела Директору в глаза.

– Только не трогайте маму. Пожалуйста.

Эмилия обернулась. В её глазах стояли слезы. Но она не подошла. Она не обняла Лею. Она была парализована страхом.

Директор кивнул, довольный. Он получил то, что хотел: покорность.

– Хорошо. Иди в класс, Лея. А мы с твоей мамой обсудим график выплат за разбитый камень.

Лея вышла.

Она закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.

В коридоре было пусто.

Лея прислонилась лбом к холодному дереву.

Она слышала, как за дверью мама говорит: «Спасибо. Спасибо вам большое».

Лею замутило.

Она хотела быть беспроблемной. Она хотела быть хорошей. Но в этом мире «быть хорошей» означало позволять себя жрать.

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали.

«Я не буду проблемой, – подумала она, и внутри неё, там, где раньше был страх, начал подниматься холодный, расчетливый гнев. – Я стану решением. Я сломаю эту систему, чтобы маме больше никогда не пришлось говорить "спасибо" этому упырю».

ТРИ ВЕРСИИ АДА

Лея вышла в коридор. Тяжелая дверь кабинета закрылась беззвучно, отсекая её от тихого голоса матери, которая продолжала извиняться за то, что её дочь существует.

Лея прислонилась спиной к прохладной стене. Её руки дрожали. Температура – 37.4. Гнев.

В коридоре, на узкой банкетке, её ждала Мира.

Она сидела прямо, сложив руки на коленях в идеальный замок. На фоне бархатных обоев приемной её бежевая одежда делала её почти невидимой.

Но она была не одна.

У высокого стрельчатого окна стояла Далия.

Лея моргнула. Далии здесь быть не должно. Блестящих не вызывают на ковер к Директору вместе с "отбросами". Их отчитывают тихо, в приватных чатах с родителями.

Но Далия была здесь.

Она выглядела… неправильно. Идеальный хвост растрепался. Она нервно крутила на пальце кольцо – то самое, дорогое, которое теперь казалось ей кандалами. Она не замечала Миру. Она смотрела в окно, на город, и её плечи были напряжены, как у бойца перед ударом.

Лея сделала шаг.

Далия резко обернулась.

– Ну? – спросила она. Голос был резким, но в нём звенела не злость, а страх. – Тебя… стерли?

– Нет, – сказала Лея. – Меня утвердили. Я теперь официально в Спецпотоке. Навсегда.

Далия выдохнула. Серая дымка вокруг неё немного рассеялась.

– А маму?

– Мама осталась, – Лея сжала кулаки в карманах. – Она… она благодарила его. За то, что он позволил мне дышать этим воздухом.

Лея посмотрела на Далию.

– А ты почему здесь? Тебя же не перевели.

Далия фыркнула. Смешок вышел горьким.

– Еще чего. Меня не переведут. Папа не позволит испортить «семейный бренд». Но мне пришлось получить выговор от завуча. Она старалась не кричать. Мой отец хороший спонсор для школы.– Она достала телефон. Экран был черным. – Но он прислал сообщение. Два слова: «Лимит исчерпан».

Она показала Лее телефон. Он был заблокирован.

– Он отключил мне карты. И запретил танцы. Сказал, что если я не умею контролировать эмоции, мне нечего делать на сцене. Я теперь… – она подобрала слово, – …нерентабельный актив.

Лея увидела, как вокруг Далии сгущается Стеклянный Купол. Прозрачный, холодный вакуум. Родители не приехали. Они просто отключили её от ресурсов, как бытовую технику за неуплату.

– А это кто? – Далия наконец заметила Миру. Её взгляд скользнул по бежевой блузке и очкам с легким, привычным высокомерием. – Твоя новая подружка из подвала? Она умеет разговаривать или только моргать?

Мира медленно встала. Она поправила очки указательным пальцем.

– Я умею считать, – сказала она. Голос был тихим, но четким, как щелчок затвора. – И я посчитала, что без моего вмешательства твой рейтинг сегодня упал бы не на 50 баллов, а на 500.

Далия нахмурилась.

– Чего?

Мира подошла ближе. Теперь они стояли треугольником.

– Я была в серверной, – спокойно пояснила Мира. – Пока все бегали и кричали, я зашла в систему безопасности. И удалила три минуты записи из актового зала.

Далия открыла рот. Лея тоже.

– Те самые три минуты? – прошептала Лея.

– Да, – кивнула Мира. – Где Далия кричит, а ты светишься как сверхновая. Теперь у них нет доказательств, что это сделали вы. Официальная версия в отчете – скачок напряжения в городской сети.

Далия смотрела на маленькую, невзрачную девочку, как на инопланетянина.

– Ты… хакнула школу? Ты?

– Я оптимизировала данные, – пожала плечами Мира. – Но меня засекли на выходе. Поэтому я здесь. Жду своей казни.

– И что тебе будет? – спросила Лея.

– Мама в истерике, – равнодушно сказала Мира. – Она звонила. Плакала так, будто я уже умерла. Сказала, что я убиваю её. Что папа устал на работе, а теперь ему придется краснеть. Она не приедет. Она боится.

В коридоре повисла тишина.

Три девочки. Три семьи. Три разные версии ада.

– Значит, у нас проблемы, – подытожила Далия. Но в её голосе больше не было высокомерия. Она смотрела на Миру с новым чувством. С уважением хищника к другому хищнику. – Ты крутая. Для "серой мыши".

– Я не мышь, – Мира посмотрела на Далию снизу вверх. – Я стратег. А ты – громкоговоритель. А Лея – искра. По отдельности нас раздавят.

Дверь кабинета открылась.

Секретарь, женщина с лицом, похожим на застегнутую молнию, выглянула наружу.

– Коваль! Директор ждет.

Мира вздохнула.

– Моя очередь, – она поправила рюкзак.

– Эй, – Далия шагнула к ней. Она, Блестящая, впервые заговорила с кем-то из Спецпотока без насмешки. – Если он будет орать… представь, что он в костюме клоуна. Мне помогает.

Мира чуть улыбнулась. Уголки губ дрогнули.

– Я представляю его как уравнение, которое нужно сократить. Это эффективнее.

Она скрылась за дверью.

Лея и Далия остались одни.

Далия прислонилась к подоконнику.

– Знаешь, – сказала она, глядя на закрытую дверь. – Я думала, в этом вашем подвале сидят одни дебилы. А вы… опасные.

– Мы не опасные, – сказала Лея. Она нащупала в кармане Сферу. – Мы просто живые.

Далия посмотрела на свой телефон. Черный экран отражал её лицо – красивое, но уставшее.

– Я не хочу в свой класс, – вдруг сказала она. – Там сейчас начнется. Эрика будет спрашивать, как всё прошло. Марк будет ныть. Мне придется улыбаться и врать, что папа просто решил устроить мне "цифровой детокс".

Она подняла глаза на Лею. В них была мольба.

– Можно мне… с вами? В подвал?

Лея покачала головой.

– Тебя не пустят. Ты Блестящая. Твое место наверху, в свете.

– Я ненавижу этот свет, – прошипела Далия. – Он искусственный.

– Тогда сломай его, – просто сказала Лея. – Сделай так, чтобы они сами тебя выгнали. Но не сегодня. Сегодня тебе нужно выжить.

Дверь кабинета снова открылась. Мира вышла. Быстро, не оглядываясь.

– Минус сто баллов семье, – бросила она на ходу. – И неделя отработок в архиве. Легко отделалась.

– В архиве? – глаза Леи загорелись. – Это… это идеально.

Мира поправила очки и впервые за день улыбнулась по-настоящему – хищно и умно.

– Я тоже так подумала. Я попросилась туда сама. Сказала, что хочу "осознать свое поведение".

– Зачем? – не поняла Далия.

Лея и Мира переглянулись.

– Потому что там ответы, – сказала Лея. – Про тех, кто исчез. Про 50 лет назад. Про всё.

Звонок прозвенел, разрывая тишину.

– Мне пора, – сказала Далия. Она выпрямилась, натягивая привычную маску высокомерия. Но перед тем как уйти, она быстро, почти незаметно коснулась плеча Миры. – Спасибо. За видео.

Мира кивнула.

Далия ушла, стуча каблуками, возвращаясь в свой золотой аквариум.

Лея и Мира переглянулись.

– В подвал? – спросила Лея.

– В штаб, – поправила Мира. – У нас есть Сфера, которую нужно изучить. И у меня есть доступ в архив. Кажется, мы начинаем войну, Лея.

Они пошли к лестнице вниз. Туда, где было темно, сыро и где начиналась правда.

ТОРТ ИЛИ БОТИНКИ (ЭМИЛИЯ)

Дверь кабинета закрылась за спиной Эмилии с мягким, дорогим щелчком.

Она осталась в коридоре одна.

Эмилия прислонилась лбом к прохладной стене. Ноги, обутые в дешевые туфли на низком каблуке, гудели. Это были туфли, купленные много лет назад на последние баллы. Каждый вечер она проводила один и тот же, почти религиозный ритуал: очищала дешевый кожзаменитель, ставила туфли в коробку и плотно закрывала крышку. В этом крохотном акте заботы, в хранении этих старых, изношенных, но всё ещё целых вещей, заключалась вся её воля к жизни. Если она может сохранить их, она сможет сохранить и себя.

Её трясло. Не от холода – здесь, на этаже администрации, всегда топили отлично. Её трясло от пережитого унижения.

Она только что сказала «спасибо» человеку, который назвал её дочь угрозой. Она согласилась платить за камень, который, скорее всего, был застрахован. Она унижалась. Снова.

Мимо прошла группа старшеклассников из «А» класса. Они поздоровались, но в их глазах Эмилия видела насмешку. Они знали. В этой школе стены имели уши, а сплетни распространялись быстрее вируса.

«У неё дочь в Спецпотоке». «Она не справилась». «Неудачница».

Эмилия выпрямилась. Она поправила выбившуюся прядь волос. Маска. Нужно держать маску.

Она пошла к учительской. Каждый шаг давался с трудом, словно она шла по пояс в воде.

В голове крутилась одна мысль: «Зачем, Лея? Зачем ты это сделала? Я же просила. Я же так старалась».

Взгляд Эмилии упал на свои руки. Кожа была сухой, огрубевшей от мела и дешевого мыла.

Она вспомнила руки Директора. Ухоженные. Пахнущие кремом.

И память – жестокая и резкая – швырнула её на неделю назад. В тот самый кабинет.

(Воспоминание)

Кабинет Директора пах ванилью, дорогим антисептиком и страхом.

Здесь, на четвертом этаже, всегда было тепло. Это была привилегия, доступная только тем, чей рейтинг позволял оплачивать опцию «климат-комфорт». Эмилия стояла, не смея сесть. Единственный стул для посетителей был завален подарочными коробками для спонсоров – яркими, шуршащими, важными.

Директор (статус: Кандидат в V1) сидел, вальяжно откинувшись в эргономичном кресле. На его пальце горело Кольцо. Не ослепительное, как у «Золотой Сотни», но достаточно яркое, чтобы Эмилия невольно прятала свои «пустые», огрубевшие от мела руки в карманы старого кардигана.

– Эмилия, – вздохнул он, не отрывая взгляда от прозрачного планшета. – У нас снова жалоба. Родители Коли недовольны. Ты поставила ему «тройку».

– Он сдал пустой лист, – тихо сказала Эмилия.

Голос был хриплым. Она отработала две смены подряд – шесть уроков в своем классе и три замены у «Ярких». Её ноги гудели так, словно налились свинцом. Она знала, что правый ботинок снова промок, и холодная сырость медленно поднималась от ступни к колену.

– У его отца рейтинг 2900, – Директор наконец поднял на неё глаза. В них не было злости, только усталая брезгливость. – Его сыновья не сдают пустые листы. Они сдают «потенциал». Ты своей принципиальностью тянешь показатели школы вниз. Его родители – спонсоры. Нам нужна медаль. Ты понимаешь, что твоя зарплата зависит от лояльности, а не от грамматики?

Эмилия сжала руки в карманах так, что ногти впились в ладони. За панорамным окном, которое мыли роботы, шел ноябрьский дождь. Холодный, бесконечный дождь, который смывал с города краски, но не мог смыть ложь.

Она знала, к чему это идет. Шантаж.

– Я пришла узнать насчет начислений, – перебила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Задержка уже третий месяц. Мне… нам нужно платить за комнату. Нас могут выселить… Вы же помните Лею. Она всегда была в этой школе с самого рождения.

Директор поморщился, словно у него внезапно заболел зуб.

– Система перегружена, Эмилия. Ты же читаешь новости в «V-Life»? Транши из Центра запаздывают. Баллов в фонде зарплаты сейчас физически нет.

Он встал, подошел к настенному сейфу. Пальцы с кольцом быстро набрали код. Дверца с тихим шипением отъехала в сторону.

– Но школа ценит лояльных сотрудников. Мы можем выдать аванс натурой. Из резервного фонда Департамента Счастья.

Он вернулся к столу и выставил два предмета.

Слева он поставил роскошную коробку, перевязанную золотой лентой. Торт «Сияние» . Элитная кондитерская. Даже сквозь плотный картон пробивался сладкий, дурманящий запах сливок и успеха.

– Стоимость по каталогу – 500 баллов, – сказал Директор, любовно поглаживая крышку. – Сделаешь фото с дочкой. Красивый стол, свечи, улыбки. Выложишь в «V-Life» с хэштегом #СпасибоШколе. Алгоритм это любит. Это поднимет твой социальный рейтинг пунктов на двадцать. Покажешь соседям, что у вас праздник. Что вы – нормальные.

Справа он небрежно бросил на стол что-то тяжелое и серое.

Это были Ботинки .

Грубые, на толстой, как тракторная шина, резиновой подошве, с металлическими носами. Спецодежда для технических рабочих из промзоны. Они пахли дешевой резиной, складом и безнадежностью.

– Или это, – брезгливо бросил Директор, вытирая пальцы салфеткой. – Неликвид со склада. Списанная партия. Стоимость – 50 баллов. Рейтинг тебе это не поднимет. Наоборот, если система увидит тебя в них, она пометит тебя как «нуждающуюся». А это, сама знаешь… стыдно. Это маркер неудачи.

Эмилия смотрела на торт. 500 баллов. Это шанс почувствовать себя человеком. Шанс, что соседи на кухне перестанут коситься и шептать за спиной. Шанс увидеть в телефоне красивую картинку, где она и Лея – счастливая семья. Торт – это билет в мир иллюзий на один вечер.

А потом она вспомнила сегодняшнее утро.

Прихожую, где перегорела лампочка. Лею, сидящую на пуфике. Дочь наматывала на ногу полиэтиленовый пакет из супермаркета, прежде чем надеть старые, дырявые кеды. Лея поймала взгляд матери и улыбнулась – светло, виновато: «Мам, это лайфхак такой! В интернете видела. Так теплее, правда!»

Торт – это фото. Это лайки. Это цифры. Ботинки – это сухие ноги. Это отсутствие температуры. Это жизнь.

– Фасад или Жизнь, – прошептала Эмилия.

– Что? – переспросил Директор. – Бери торт, Эмилия. Не будь дурой. Дочке понравится сладкое. Дети любят праздники.

Эмилия шагнула к столу. Её рука потянулась к золотой коробке… замерла на секунду… и прошла мимо. Её пальцы сомкнулись на грубой, холодной коже ботинок. Они были тяжелыми. Реальными.

– Я беру ботинки.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит очиститель воздуха. Директор фыркнул, качая головой. Его Кольцо полыхнуло презрительным, мутно-желтым светом разочарования.

– Ты безнадежна, Эмилия. Ты никогда не станешь Яркой. Ты выбираешь грязь. У тебя нет амбиций. Ты тянешь себя и дочь на дно.

Эмилия прижала уродливые ботинки к груди, как величайшее сокровище. Запах резины перебил запах ванили.

– У меня есть дочь, – сказала она. – И она не будет ходить в пакетах.

Она развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь на золотое сияние торта, который остался нетронутым на полированном столе. Она знала: сегодня вечером её рейтинг упадет еще ниже. Алгоритм накажет её за «выбор бедности». Но сегодня её дочь не будет мерзнуть. И плевать на алгоритм.

Настоящее.

Эмилия остановилась посреди коридора.

Она пожертвовала всем. Рейтингом. Гордостью. Мечтой о торте. Она надела на себя клеймо «нищей», чтобы Лея не болела.

И что сделала Лея?

Она разбила камень. Она выставила себя фриком. Она заставила мать снова ползать на коленях.

Гнев – горячий и едкий – поднялся в груди Эмилии.

«Я так устала, – подумала она. – Господи, как же я устала».

У неё было шесть уроков сегодня. Три из них – у «Блестящих», которые смотрели на неё как на прислугу. Ей нужно было проверить сорок тетрадей. Ей нужно было идти на вторую работу репетитором, чтобы оплатить штраф за камень.

У неё не было сил на сочувствие. У неё не было сил на разговоры по душам.

Эмилия представила, как сейчас придет домой. Лея будет смотреть на неё этими своими огромными, прозрачными глазами. В них будет немой вопрос, ожидание тепла, поддержки.

«Я не могу, – запаниковала Эмилия. – Я пустая. Если я сейчас начну её жалеть, я рассыплюсь. Я просто лягу и не встану».

Ей нужно было, чтобы Лея была в порядке.

Это была не правда, это была необходимость.

«С ней всё хорошо, – твердо сказала себе Эмилия. – Её просто перевели в другой класс. Там меньше нагрузка. Ей там будет лучше. Она сильная. Она справится. Она должна справиться, потому что я больше не могу её тащить».

Она убеждала себя в этом, запихивая поглубже чувство вины, которое кололось внутри, как тот самый шипованный шар.

Эмилия расправила плечи. Лицо её снова стало жестким и спокойным.

– Всё в порядке, – прошептала она своему отражению в темном окне коридора. – Мы выживем. Просто нужно меньше чувствовать и больше работать.

Она пошла в учительскую, стуча каблуками.

Она выбрала ботинки вместо торта. Но, кажется, в процессе она отдала не только рейтинг. Она отдала способность чувствовать вкус жизни.

И теперь она требовала от дочери того же: быть сытой, обутой и… удобной. Потому что на «сложную» дочь у неё просто не осталось бюджета и ресурса..

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ СЧАСТЬЯ

1. ПОДВАЛ (ЛЕЯ И МИРА)

В классе Спецпотока пахло сырой известью и свободой.

Здесь не было интерактивных досок. Только старая, исцарапанная грифельная доска, на которой кто-то мелом нарисовал анатомически точное сердце, пробитое стрелой.

Мистер Штольц (учитель) сидел за столом, отгородившись газетой «Вестник Континуума». Он был идеальным стражем – ему было все равно.

Мира достала из рюкзака толстую тетрадь на пружине.

– Лайфхак, – сказала она, открывая чистую страницу. – «Метод Двух Колонок».

Она провела вертикальную черту посередине листа.

– Это единственное, что спасает от безумия в нашем мире, – пояснила Мира. – В левой колонке мы пишем «Входящий Сигнал». То, что нам говорят. То, что от нас требуют. То, как нас называют.

Она написала слева: «Ты – дефектная. Ты – проблема. Ты должна исчезнуть».

Лея поежилась. Эти слова были холодными, как лед на стекле.

– А в правой, – продолжила Мира, – мы пишем «Фактическую Реальность». Факты без эмоциональной окраски. Без страха.

Она написала справа: «Моя нервная система проводит больше энергии, чем предусмотрено стандартом. Я вижу то, что скрыто. Я живая».

Лея посмотрела на две колонки. Слева был приговор. Справа – диагноз супергероя.

– Это называется Рефрейминг, – сказала Мира, поправляя очки. – Система пытается наклеить на тебя этикетку «Брак». Твоя задача – переклеить её на «Эксклюзив». Пока ты веришь левой колонке – ты жертва. Как только начинаешь заполнять правую – ты исследователь.

Лея взяла карандаш. Её пальцы дрожали, но она прижала грифель к бумаге.

Она написала слева: «Мама меня не любит». Подумала. И написала справа: «У мамы нет ресурса на любовь, потому что она тратит всё на выживание. Это не моя вина».

В груди что-то щелкнуло. Синий камень, который давил на ребра последние четыре года, стал чуть легче.

– Работает? – спросила Мира.

– Да, – выдохнула Лея. – Но это… сложно.

– Мышление – это тоже мышца, – пожала плечами Мира. – Она болит, когда качаешь. Зато потом можно поднять вес, который раздавит других.

В этот момент Саша (рыжий мальчик с соседнего ряда) запустил в них бумажным самолетиком. Самолетик спланировал прямо на тетрадь Миры.

– Эй, умницы! – шепнул Саша. – А в правой колонке написано, как закадрить девчонку, если ты в подвале?

Мира фыркнула.

– Там написано, что у тебя шансов ноль, но погрешность в пределах статистической надежды.

Класс тихонько засмеялся.

Лея оглянулась. Здесь, внизу, никто не сидел в телефонах. Здесь не было фильтров. У девочки с черными ногтями были обкусанные заусенцы, у Саши – пятно от ручки на щеке. Они были настоящими. И Лея вдруг поняла, что впервые за день её температура – идеальные 36.6.

Здесь было безопасно быть собой.

2. ЭЛИТНЫЙ КЛАСС (ДАЛИЯ)

Класс 303 сиял.

Здесь пахло дорогим кондиционером, лавандой и амбициями. Окна выходили на солнечную сторону, и золотые лучи падали на идеально причесанные головы учеников.

Урок вела Госпожа Вейл (V1, Блестящая). Она была похожа на хищную птицу, одетую в шелк.

– Тема урока: «Монетизация Ошибки», – её голос был гладким, как полированный пластик. – Представьте, что вы упали на сцене. Вас сняли. Видео в ТГ. Ваши действия?

Далия сидела за своей партой у окна. Раньше это было её любимое место. Сцена, где она – главная героиня.

Сегодня это место казалось ей клеткой.

Она смотрела на свои руки. На левом запястье, спрятанный под рукавом дорогой блузки, кололся дешевый шерстяной браслет. Он чесался. Но Далия не снимала его. Это было единственное настоящее ощущение во всем кабинете.

– Марк! – вызвала Госпожа Вейл.

Марк (V1, Король Лев) вскочил.

– Я сделаю из этого мем! – отчеканил он. – Я сам запощу видео с подписью: «Даже гравитация не может устоять перед моим обаянием». Я превращу провал в вирусный контент. Хэштег #ПадениеЗвезды.

Класс зааплодировал. Эрика одобрительно кивнула, записывая лайфхак в айпад стилусом.

– Браво, – улыбнулась Госпожа Вейл. – Прекрасный рефрейминг. Помните: стыда не существует. Стыд – это просто немонетизированный контент.

Далию замутило.

Она смотрела на Марка. Если бы здесь была Лея, то она бы увидела, как над его головой висело Серое Облако страха, но он улыбался так широко, что, казалось, у него треснет лицо.Но Леи не было.

Она смотрела на Эрику. Та сидела с прямой спиной, идеальная, как манекен. Но Далия знала: если ткнуть Эрику иголкой, из неё потечет не кровь, а лайки.

«Скучно, – вдруг поняла Далия. – Боже, как же здесь скучно».

Раньше она жила этим. Она дышала этими играми. Кто на кого посмотрел, у кого какой рейтинг, кто что запостил. Это казалось ей жизнью.

Но теперь, после подвала, после горячего шоколада на скамейке, после взгляда Леи… всё это выглядело как плохой спектакль в кукольном театре.

Они были не людьми. Они были NPC (неигровыми персонажами). Они говорили заученными фразами. Они чувствовали по расписанию.

Далия вспомнила Миру. «Я устранила переменную». Мира говорила о спасении жизней как о математической задаче.

Далия вспомнила Лею. «Меня никто не слышит». Но Лея кричала громче всех, просто молча.

Далии захотелось встать и выйти. Спуститься вниз, в этот вонючий, сырой подвал, где пахло плесенью, а не лавандой. Потому что там, внизу, была жизнь. А здесь, наверху, был морг, просто очень хорошо освещенный.

– Далия? – голос учительницы вырвал её из мыслей. – Ты с нами? Твой рейтинг сегодня нестабилен. Может, предложишь свой вариант кризис-менеджмента?

Все повернулись к ней. Тридцать пар оценивающих глаз.

Раньше Далия бы испугалась. Раньше она бы вскочила и выдала идеальный, блестящий ответ, чтобы вернуть себе баллы.

Но сейчас она коснулась браслета под рукавом. Шерсть кольнула кожу. Якорь.

Далия медленно подняла глаза.

– Мой вариант? – переспросила она. – Я бы просто сказала: «Мне больно. Я упала. И мне плевать, как это выглядит».

В классе повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.

Эрика округлила глаза. Марк открыл рот. Госпожа Вейл замерла, и её идеальная улыбка на секунду сползла, обнажив хищный оскал растерянности.

Это был ответ не по сценарию. Это был ответ живого человека.

– Садись, Вейн, – холодно сказала учительница. – Два балла. Ты не усвоила материал. Искренность без фильтра не продается.

Далия села.

Её рейтинг дзынькнул, упав еще на 10 пунктов.

Но внутри неё, там, где раньше был страх не понравиться, разливалось горячее, злое, веселое тепло.

Она посмотрела в окно. Где-то там, внизу, под землей, сидели её настоящие друзья.

«Завидуйте мне, – подумала Далия, глядя на идеальные затылки одноклассников. – У меня двойка. У меня минус рейтинг. Но я, кажется, единственная здесь, кто проснулся».

ТЕАТР ТЕНЕЙ

После уроков они встретились за школой, у мусорных баков. Это было единственное место, где камеры не работали (потому что мусор не приносит рейтинг).

Далия выглядела как сбежавшая принцесса. Она сняла пиджак, закатала рукава блузки и распустила волосы, чтобы скрыть отсутствие идеальной укладки.

– Я хочу есть, – заявила она. – И я не хочу есть в школьной столовой, где подают «Энергетическую Пасту», похожую на клей.

– У нас нет баллов, – напомнила Мира. – Твой счет заблокирован. Мой – в минусе. У Леи… ну, ты знаешь.

Далия хищно улыбнулась. Она полезла в потайной карман рюкзака.

– Папа думает, что он умный. Он заблокировал карты. Но он забыл, что я – Вейн. Я всегда держу резерв.

Она вытащила маленькую бархатную сумочку. Внутри лежали не баллы. Там лежали Настоящие Деньги. Старые монеты и купюры, которые ходили на Черном рынке. В мире рейтингов они считались мусором, но в правильных местах за них можно было купить баллы.

– Поехали, – сказала Далия. – Я знаю место. «Lumos Café». Туда ходят туристы и те, кто хочет повыпендриваться. Но там есть задняя комната. Для нас.

LUMOS CAFÉ (ТЕНЕВАЯ ЗОНА)

Они сидели в глубокой, мягкой нише, обитой темным бархатом. Здесь было полутемно. Свечи на столе горели настоящим огнем, а не диодами.

Стена, отделяющая их от основного зала, была зеркальной.

Но это было одностороннее зеркало.

Они видели всё, что происходит в «Яркой Зоне».

Там, в слепящем белом свете, сидели Блестящие. Это был зоопарк тщеславия. Девушки с идеально нарисованными лицами позировали с десертами. Парни в костюмах громко смеялись, поглядывая на свои отражения.

– Смотрите, – Далия ткнула вилкой в сторону стекла. – Вон та, в розовом. Видите, как она держит чашку? Мизинец отставлен. Это поза «Утонченная Натура». Я учила её три месяца.

Лея посмотрела. Девушка за стеклом сделала глоток, поморщилась (кофе, видимо, остыл, пока она фоткалась), но тут же натянула улыбку для следующего кадра.

Лея прищурилась. Над головой девушки висело Серое Облако Скуки. Она ненавидела этот кофе. Она ненавидела это платье. Она хотела домой, снять туфли и съесть бутерброд.

Но она продолжала улыбаться.

– Они как рыбки в аквариуме, – сказала Мира, откусывая кусок пирога. – Плавают, пускают пузыри, думают, что это океан.

На столе перед девочками стояла еда.

Не «Золотое Сияние». Не молекулярная пена.

Это был Вишневый Пирог. Горячий, с хрустящей корочкой, из которой вытекал густой, рубиновый сок. И чайник с черным чаем, пахнущим чабрецом. Еда для Теней.

Далия посмотрела через стекло в «Яркую Зону». Там, на столике, официант только что поставил то самое «Золотое Сияние». Торт сиял. Далия знала его вкус. Нежнейшее маскарпоне, хрустящая меренга, свежие ягоды, которые взрываются на языке. Это было совершенство. Это было то, ради чего люди продавали душу.

Она перевела взгляд на Лею и Миру. Они ели свой пирог, стараясь не ронять крошки. Они выглядели счастливыми, но Далия видела, как Лея косится на золотой торт за стеклом. С тоской.

Далия взяла вилку. Она отломила кусок вишневого пирога.

– Знаете, – громко сказала она, чтобы перекрыть звон посуды. – Я ела этот золотой торт на прошлой неделе.

Лея замерла с куском пирога у рта.

– И как? – спросила она.

Далия скривилась. Она сделала это мастерски – сморщила нос, закатила глаза.

– Ужасно, – соврала она. – Сладкий картон. Там нет вкуса, один сахар и пищевое золото, которое потом скрипит на зубах. Чистый понт.

Она отправила в рот кусок простого вишневого пирога и зажмурилась.

– М-м-м! – промычала она. – А вот это… это божественно. Девочки, вы выиграли. Вишня круче золота.

Лея улыбнулась. Её плечи расслабились. Она поверила. Или захотела поверить.

– Правда? – переспросила она.

– Клянусь своим рейтингом, – усмехнулась Далия. – Которого у меня больше нет.

Она врала. Золотой торт был вкусным. Но сейчас, глядя на улыбку Леи, Далия поняла, что этот дешевый пирог в подвале, разделенный на троих, действительно вкуснее. Потому что в нем не было привкуса одиночества.

В этот момент к их столику подошла официантка (V4, Тень).

– С вас… – она замялась, глядя на заблокированный телефон Далии.

– Я знаю, – Далия вытащила бархатный мешочек. – У меня нет баллов. Но у меня есть Старая Валюта.

Она высыпала на стол несколько тяжелых, потертых монет. На них были выбиты профили давно забытых королей.

Официантка быстро оглянулась и накрыла монеты ладонью.

– Этого хватит, – шепнула она. – На Черном рынке за них дадут 500 баллов. Вы переплачиваете.

– Сдачи не надо, – сказала Далия. – Купи себе выходной.

Официантка улыбнулась. Не дежурной улыбкой для клиентов. А настоящей.

– Спасибо. Приходите еще. Здесь спокойнее, правда?

Она кивнула на стекло, за которым девушка в модном платье делала двадцать пятое селфи с тортом, который даже не начала есть.

– Правда, – сказала Лея.

Они допили чай. За стеклом группа девочек громко смеялась, но их глаза бегали по сторонам, проверяя реакцию зала.

А в кармане у Леи, завернутая в носовой платок, лежала Стеклянная Сфера. Улика, которая могла разрушить этот аквариум.

Но это будет завтра. А сегодня у них был пирог, который был вкуснее золота.

Потому что он был общим.

Вдруг в «аквариуме» началось движение.

Вошла Эрика.

Она была не одна. С ней был Марк и еще пара ребят из их класса. Они заняли центральный столик. Эрика громко смеялась.

– А я ей говорю: «У тебя рейтинг ниже плинтуса, зачем ты вообще дышишь?» – голос Эрики (глухо, через стекло) долетал до них.

Компания захихикала.

Далия напряглась. Её плечи окаменели.

– Они говорят про меня, – шепнула она. – Я знаю этот тон.

Лея положила руку на руку Далии.

– Посмотри на неё, – сказала Лея. – Не глазами. Посмотри… сердцем.

Далия посмотрела.

Она не видела монстров, как Лея. Но она видела, как Эрика нервно поправляет волосы каждые три секунды. Как она проверяет телефон после каждой шутки – заценили ли?

– Она боится, – сказала Далия. – Она боится, что если перестанет шутить, все увидят, что она пустая.

– Именно, – кивнула Мира. – Она работает на публику. А у нас… у нас выходной.

Далия выдохнула. Она взяла еще кусок пирога.

– Знаете, – сказала она, глядя на Эрику за стеклом. – Я всегда хотела сидеть там. За тем столом. Быть королевой. А теперь я смотрю отсюда… и мне их жалко. Они голодные. А мы едим пирог.

Лея улыбнулась.

Впервые за день, впервые за годы, она чувствовала не просто сытость. Она чувствовала Принадлежность.

Они сидели в темноте, за стеклом. Три девочки, которых система выплюнула. Одна – потому что слишком чувствовала. Вторая – потому что слишком думала. Третья – потому что захотела быть настоящей.

Они были в тени. Но здесь, в тени, было теплее, чем на солнце.

– За нас, – сказала Мира, поднимая чашку с чаем. – За Ошибку в Коде.

– За настоящую еду, – добавила Далия, чокаясь чашкой.

– За то, что нас видят, – закончила Лея.

Они выпили чай. За стеклом Эрика делала селфи с золотым тортом, который она даже не собиралась есть.

А в кармане у Леи, завернутая в носовой платок, лежала Стеклянная Сфера. Улика, которая могла разрушить этот аквариум.

Но это будет завтра. А сегодня у них был пирог.

ТРИ КРОВАТИ, ОДНА МЫСЛЬ

1. ЛЕЯ (НИЖНИЙ ГОРОД)

Лея вернулась домой, когда в коридоре уже пахло жареной картошкой соседей. Она проскользнула в свою комнату, стараясь не скрипнуть половицей. Мамы еще не было – она была на второй работе, отрабатывала штраф.

Лея забралась на кровать, не раздеваясь. В комнате было темно, но не пусто.

В углу, там, где тени от шкафа сгущались в плотный клубок, сидела Тень.

Она была похожа на Лею, только сотканную из серого дыма. Тень сидела, подтянув колени к подбородку – в защитной позе.

– Это опасно, – прошелестела Тень. – Ты нарушила три протокола. Ты сломала камень. Ты ела сахар. Ты говорила с Блестящей. И с Умной.

– Было вкусно, – прошептала Лея.

Тень наклонила голову.

– Тебе должно быть больно, – констатировала она. – Ты должна бояться. Я приготовила нам кокон из страха, чтобы спрятаться. Почему ты не лезешь в кокон?

– Потому что мне тепло, – сказала Лея.

Она подняла руку. На запястье краснел дешевый плетеный браслет, который подарила Далия. Он кололся. Он был грубым. Но он грел, как маленькая печка.

Тень потянулась к браслету дымчатым пальцем, но не коснулась. Отступила.

– Это… якорь, – прошептала Тень. – Он держит нас здесь.

– Да, – улыбнулась Лея. – Он держит нас здесь.

2. МИРА (СРЕДНИЙ ГОРОД)

В типовой квартире Среднего Города было тихо. Слишком тихо.

Мира сидела за своим столом. Книги были расставлены по высоте. Карандаши заточены. Порядок.

За стеной слышались приглушенные голоса родителей. Мама плакала (тихо, в подушку). Папа молчал (громко, у телевизора).

Мира открыла свою тетрадь. Ту самую, с двумя колонками.

Она посмотрела на график, который нарисовала в подвале. График перегрузки камня.

Потом она перевернула страницу.

Она написала: «Переменная Х: Дружба».

Мира взяла калькулятор. Она привыкла всё просчитывать. Риски. Выгоды. Вероятность провала.

«Риск наказания: 99%». «Вероятность исключения из системы: 85%». «Коэффициент полезного действия: …»

Она замерла.

Она вспомнила, как Далия солгала про торт, чтобы не обидеть их. Она вспомнила, как Лея показала ей Сферу, доверив свою жизнь.

Мира отложила калькулятор.

Впервые в её уравнении появилась переменная, которая не подчинялась математике. Иррациональная величина.

Она сняла очки и потерла переносицу. Мир расплылся, стал мягким и нечетким.

«Я больше не одна в этой лаборатории, – подумала она. – У меня есть команда».

3. ДАЛИЯ (ВЕРХНИЙ ГОРОД)

В пяти километрах оттуда, на седьмом этаже элитного дома, Далия лежала на огромной кровати с балдахином.

Её комната была похожа на музей: белая мебель, пушистые ковры, стеллаж с кубками. Но воздух здесь был стерильным, как в операционной.

Далия сняла с себя «броню». Золотые браслеты, тяжелые серьги – всё это полетело на туалетный столик с глухим стуком.

На руке осталась только красная нитка.

Телефон на тумбочке (она украла его из кабинета отца, пока тот орал на юриста) завибрировал. Агрессивно.

Далия взяла его. На экране мигало красное уведомление от Службы Социальной Гармонии:

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НАРУШЕНИЕ ЗАКОНА СОЦИАЛЬНОЙ ГИГИЕНЫ. Вы провели 45 минут в непосредственной близости с объектами категории "Тень" и "Бесцветный". Ваш рейтинг снижен на 15 баллов. Рекомендуется пройти процедуру очистки ауры».

Далия фыркнула.

– Обойдетесь, – сказала она экрану.

Она свайпнула уведомление влево. Удалить.

Она прижала дешевый браслет к губам. Он пах пылью, вишневым пирогом и… правдой.

Впервые за день ей не нужно было втягивать живот. Не нужно было «работать лицом». Она была «дефектной», с заблокированной картой и красной ниткой на руке. Но она чувствовала себя богаче, чем её отец.

В разных концах города, в разной темноте – одной бедной, другой богатой, третьей тихой – три девочки закрыли глаза.

Они были разными. Огонь, Зеркало и Линза.

Но последняя мысль перед сном у них была одна и та же. Слово в слово.

Она прозвучала в тишине ночи, как первый удар колокола новой эры.

«Меня увидели».

Конец первой части.

ЧАСТЬ II. ТРЕСК ИЛЛЮЗИИ

ИНТЕРЛЮДИЯ. АКСИОМА ПЕСКА

Мире снился кошмар перфекциониста.

Она стояла посреди бесконечной белой пустыни. Но песок под ногами был не хаотичным. Он был расчерчен в идеальную клетку, как тетрадь по математике.

В руках у Миры была огромная линейка.

– Порядок, – сказала она громко. – Нам нужен порядок.

Она попыталась начертить прямую линию от горизонта до горизонта. Линия должна была отделить «Безопасное» от «Опасного».

Но песок вел себя ненаучно.

Стоило ей провести черту, как песчинки начинали хихикать. Да, у них были крошечные рты, и они хихикали голосом Далии.

– Ску-у-учно! – пищали песчинки и разбегались в стороны, превращая прямую линию в синусоиду.

– Прекратите! – скомандовала Мира. – Это нарушение геометрии Евклида! Вы должны лежать смирно!

Она схватила калькулятор. Ей нужно было высчитать Коэффициент Хаоса.

Она нажала на кнопки. Но вместо цифр на экране высветилось: «ТОРТ ИЛИ БОТИНКИ?»

– Это некорректное уравнение! – возмутилась Мира во сне. – Торт – это углеводы. Ботинки – это защита стопы. Их нельзя сравнивать!

Вдруг небо над пустыней треснуло. Из трещины посыпались не камни, а Красные Нитки. Они падали, как дождь, запутываясь в идеальной сетке координат.

Одна нитка обмоталась вокруг линейки Миры. Линейка тут же стала мягкой, как желе.

– Переменная Х, – прошептала Мира. – Дружба. Она размягчает константы.

Перед ней из песка начала расти фигура.

Это был огромный, песчаный Директор. Но вместо головы у него был гигантский лайк.

– Коваль! – прогремел он. – Ты удалила данные! Ты нарушила закон сохранения энергии! Теперь ты должна решить задачу.

Перед Мирой возникла доска. На ней было написано:

ДАНО: 1 девочка-призрак (Лея). 1 девочка-фейерверк (Далия). 1 девочка-калькулятор (Мира).

НАЙТИ: Как выжить, если сумма углов треугольника больше 180 градусов?

Мира схватилась за голову.

– Это невозможно! – закричала она. – В евклидовой геометрии сумма углов всегда 180!

Песчаный Директор рассыпался, превращаясь в вихрь. Из вихря вышла Лея. Она была сделана из стекла.

– А мы не в евклидовой геометрии, Мира, – сказала стеклянная Лея. – Мы в геометрии Лобачевского. Здесь параллельные прямые пересекаются. Здесь боль имеет массу. Здесь любовь – это гравитация.

Лея протянула ей руку.

– Брось линейку.

Мира посмотрела на свою линейку. Это была её защита. Её логика. Её способ не сойти с ума.

– Если я брошу линейку, я не смогу измерить расстояние до обрыва, – сказала Мира. – Я упаду.

– Ты уже падаешь, – улыбнулась Лея. – Просто ты падаешь вверх.

Мира разжала пальцы. Линейка упала на песок и тут же превратилась в змею, которая уползла, шипя формулы сокращенного умножения.

Мира осталась с пустыми руками.

И вдруг пустыня исчезла. Песок взмыл вверх, закручиваясь в спираль, и превратился в Огромный Стеклянный Шар.

Внутри шара сидела маленькая девочка. Сама Мира. Ей было пять лет. Она сидела в углу и пела. Тихо, чтобы мама не услышала.

Мира-взрослая посмотрела на Миру-ребенка.

– Почему ты поешь шепотом? – спросила она.

– Потому что громкость – это ошибка, – ответила девочка. – Если я буду громкой, папа устанет. Мама испугается. Я должна быть тихой переменной.

Мира почувствовала, как в горле встал ком. Не математический. Настоящий.

Она подошла к шару и ударила по стеклу кулаком.

– Нет! – крикнула она. – Ошибка – это тишина! Пой! Пой так, чтобы стекла лопнули!

Девочка внутри открыла рот…

Мира проснулась.

Она резко села в кровати. Сердце колотилось, отбивая ритм, не подчиняющийся никаким графикам.

В комнате было темно и тихо. Царил идеальный порядок: даже книги на полке стояли по росту. Мира поправила очки, в которых спала (старая привычка – быть наготове). Она посмотрела на свои руки: они дрожали.

Сон был абсурдным. Смешным. Но в нём была логика, которую она боялась признать.

Терапевтический вывод: Её мозг, её великолепный аналитический мозг, всю жизнь строил стены (линейки, графики), чтобы защитить ту маленькую девочку внутри. Но теперь стены мешали.

Мира встала. Она подошла к столу, где лежала её тетрадь «Две колонки».

Она открыла новую страницу.

Написала: «Гипотеза: Хаос – это не отсутствие порядка. Это порядок более высокого уровня сложности».

Она подумала о Лее и Далии.

«Мы – треугольник Лобачевского. Мы нарушаем правила, чтобы создать пространство для жизни».

Она посмотрела на часы. 6:00.

Пора было собираться. Сегодня у неё была отработка в Архиве. И у неё был план. Если система – это уравнение, то она найдет в нем баг.

Она достала из шкафа блузку. Не бежевую. Она достала светло-голубую. Цвет неба, которое не боится быть увиденным.

Это был микро-бунт. Но с микро-сдвигов начинаются лавины.

– Ну что, Евклид, – шепнула она своему отражению. – Подвинься.

АЛГОРИТМ БЕЗУПРЕЧНОГО СЧАСТЬЯ

Солнце в Лонглайне не требовало подписки.

Оно было единственным в этом городе, что не спрашивало твой ID, не сканировало сетчатку и не проверяло баланс баллов. Когда оно вставало – редкое, бледное ноябрьское солнце – оно щедро заливало светом и золотые шпили Дворца Стражей, и грязные лужи в промзоне Нижнего города.

Природа была демократична. Но архитектура – нет.

В 6:00 утра город проснулся не от пения птиц, а от единой вибрации.

Миллионы смартфонов, умных часов и браслетов подали сигнал. Это был не будильник. Это был Импульс Синхронизации от «Яркой Жизни».

«Доброе утро, Гражданин! Солнце уже сияет. А ты?»

УРОВЕНЬ 1: ВЫСОТА (ИЛЛЮЗИЯ)

На 45-м этаже жилого комплекса «Зенит» Артур (V1, Блестящий) открыл глаза.

Первое, что он увидел – это небо. Огромное, чистое окно во всю стену позволяло ему парить над городом. Артур потянулся.

Он прошел на кухню, где уже сидела его идеальная жена Изольда. На столе стоял завтрак: тосты с авокадо и смузи. Никто не ел. Все ждали света.

– Пап, свет уходит, – предупредил сын. – Алгоритм срежет охваты.

– Спокойно, – Артур поднял телефон. – Три, два, один… Жизнь прекрасна!

Щелк.

Артур тут же опустил телефон и уткнулся в экран.

– Что пишешь? – спросила Изольда.

– Классику, – бормотал Артур. – «Многие спрашивают меня, как я всё успеваю. Секрет прост: я просто люблю свою жизнь! #Легкость #УспехЭтоПросто».

Он нажал «Опубликовать». Внутри него кольнуло – вчерашний микроинсульт давал о себе знать, но цифры лайков уже летели вверх.

– Людям нравится легкость, – сказал он. – Никто не хочет знать, как делается колбаса. Все хотят видеть только бутерброд.

УРОВЕНЬ 2: СРЕДНИЙ ЭТАЖ (ГОНКА)

Елена, (V2, Тёплая) , которая жила на 5-м этаже, ехала в трамвае.

Она видела пост Артура. И чувствовала укол стыда. «Почему у них это так легко? Он просто проснулся и уже успешный. А я встала в пять утра, чтобы погладить рубашку мужу, и всё равно мы теряем рейтинг».

С экрана телефона на неё смотрели счастливые люди. – «Ты беден, потому что у тебя бедное мышление!» – «Грусть – это выбор неудачника»

Елена поставила лайк Артуру. Внутри неё заворочался тяжелый ком Зависти. Но она прикрыла его мыслью: «Я просто вдохновляюсь».

Она не знала, что её зависть – это тоже товар. Алгоритм «V-Life» уже зафиксировал её взгляд и отправил порцию энергии в хранилище Стражей.

УРОВЕНЬ 3: ЗЕМЛЯ (ФУНДАМЕНТ)

А внизу, где тени от высоток ложились на асфальт, кипела настоящая работа.

Группа рабочих (V4, Теневые) перекладывала брусчатку. Один из них, старик, пошатнулся и упал. Камень ударился о землю.

– Вставай! – рявкнул надсмотрщик. – Мы выбиваемся из графика! Если Блестящие увидят грязь, я аннулирую твои баллы за неделю!

Старик поднял голову. Прямо над ним, высоко-высоко, сияло огромное окно 45-го этажа.

Там, за стеклом, стоял Артур. Он пил кофе и поморщился.

– Фу, – сказала Изольда, подходя к окну. – Кто-то упал. Это портит вид.

Она нажала кнопку. Вжжж. Тяжелые бархатные шторы поползли, закрывая обзор. Грязь, старик, боль – всё исчезло.

– Так лучше, – улыбнулась она. – Давай сделаем селфи на фоне штор?

Щелк.

Пост улетел в сеть: «Благодарность за каждый момент! Важно фокусироваться на главном! ��✨»

Внизу, у старика пискнул телефон: «Пользователь Артур опубликовал новое фото. Вдохновитесь!»

УРОВЕНЬ 4: КОРОЛЬ РАЗВЯЗАННЫХ ШНУРКОВ

В зеркальном лифте Департамента Видимости стоял Юлиан Подр. Отец Эрики.

Зеркало было безжалостным, но Юлиан знал, как с ним договориться. Главное – не смотреть в глаза. Нужно смотреть на детали. На запонки. На лацканы. Он резко втянул живот. Мышцы заныли.

«Я в форме, – сказал он себе. – Просто кость узкая. А этот животик – это солидность. Нервы».

Он провел ладонью по голове. Три длинные пряди с левого виска были аккуратно уложены поперек лысеющей макушки и залакированы в пластиковый шлем. Никакой лысины нет. Есть высокий лоб мыслителя.

На его пальце горело Кольцо. Хорошая копия с микро-диодом. На Черном рынке за него пришлось отдать три месячных зарплаты, но оно того стоило. Охранники кланялись.

Лифт дзынькнул. Юлиан шагнул вперед, расправив узкие плечи, и… споткнулся.

Он посмотрел вниз. На правом ботинке – итальянская кожа, куплены в кредит – развязался шнурок. Черная змейка лежала на стерильно чистом полу.

Юлиан замер. Вокруг сновали люди. Он стоял и смотрел на шнурок. Внутри поднялась горячая, липкая волна раздражения.

«Почему никто не видит? Почему никто не исправит это? Где они все, когда нужны?»

Внезапно стены офиса исчезли.

…Ему шестнадцать. Прихожая. Отец орет на кухне. Мать плачет, убирая осколки. Юлиан мог бы помочь. Но он выбрал другое. Он выбрал – стоять. И она пришла. Утерла слезы, опустилась перед ним на колени. Завязала бантик. – Ты у меня самый лучший, Юлик. Ты достигнешь высот. Ты только стой смирно. Не пачкайся.

В тот момент он мог почувствовать жалость. Но жалость – это больно. А быть идолом – приятно. Он выбрал не чувствовать. Он принял её жертву как должное.

– Господин Подр? У вас всё в порядке?

Голос секретарши (молоденькая Теневая, мечтающая стать Теплой) вернул его в реальность. Юлиан моргнул. Шнурок всё еще лежал на полу. Мамы здесь не было. Марии тоже не было. Он сам выгнал её. Потому что она слишком много знала. Она видела его ничтожество.

Новая жена? О, она бы рассмеялась: «У тебя что, живот мешает наклониться, дорогой?»

Паника. Ему нужно наклониться. Ему нужно сделать это самому. Но если он наклонится, пиджак натянется на спине и покажет, что «атлет» – это фикция. Лакированные пряди могут отклеиться. Весь фасад рухнет.

Он посмотрел на секретаршу. В её глазах он искал то самое, что было у матери. Готовность служить сильному.

– Лина, – сказал он, понизив голос до бархатного баритона. – У меня… спину прихватило. Спортивная травма. Становая тяга, понимаешь? Перетренировался утром.

Это была ложь. Спина болела от дешевого кресла и ночи в игре «Битва за Свет». Но ложь была комфортнее правды. Он не врал – он редактировал реальность.

Секретарша зарделась. Рейтинг господина Подра (хоть и фальшивый) давил на неё. – Ой, конечно, господин Подр… Вам помочь?

Она опустилась перед ним на колени. Прямо здесь, в коридоре.

Юлиан выпрямился, втягивая живот до боли в ребрах. Он посмотрел поверх её головы на свое отражение в стеклянной двери. Он видел мужчину, перед которым стоят на коленях. Властного. Могущественного. Он отказывался видеть мужчину, который беспомощен, как младенец, и пуст, как барабан.

Его Кольцо-подделка мигнуло и стабилизировалось. Он впитал энергию унижения этой девочки, как вампир. Тепло разлилось по венам, вытесняя страх старости.

– Спасибо, деточка, – бросил он небрежно, когда она встала. – Зайди ко мне, подпишу твой отгул.

Он пошел в свой кабинет, не оглядываясь. Он шел походкой победителя. Он победил шнурок. Он победил реальность. «Все женщины передо мной на коленях. Все так, как и должно быть».

УРОВЕНЬ 5: КАНАЛИЗАЦИЯ (ТЕНЕВЫЕ ГРАНИ)

Юлиан упал в кожаное кресло, с наслаждением расслабив живот.

Он достал телефон. Палец привычно свайпнул вправо, вводя код. Экран залило чернотой с кислотно-красным шрифтом.

«ТЕНЕВЫЕ ГРАНИ».

Его территория. Здесь не нужно было втягивать живот. Здесь он был Альфой.

Он зашел в закрытый канал «Мужское Государство / Правда». Там обсуждали его любимую тему: почему мужчины правят миром, даже если работают в офисе. Кто-то жаловался на бывшую жену, которая требует алименты.

Юлиан почувствовал прилив желчи и вдохновения. Пальцы застучали по экрану.

Пост от @Alpha_Truth: «Бабы стареют быстрее. Это биология, пацаны. После 30 они уже неликвид. Особенно РСП (Разведенки с прицепом) – это вообще дно рынка. Говорите им то, что они хотят слышать, они слишком тупые, чтобы понять разницу. Не церемоньтесь. Мужчина же всегда самец и выбирает любую, его ценность растет с годами. А молодые девочки любят мужчин постарше, у которых есть статус».

Он нажал «Отправить». Сообщение вспыхнуло красным. Тут же посыпались лайки и одобрительные смайлы-черепа.

Юлиан откинулся в кресле. Он перечитал свой текст. «Мужчина всегда самец».

Он посмотрел на свое отражение в темном экране. Там отражался усталый мужчина с зачесом на лысине, который боялся собственной тени и жил в кредит.

Но Юлиан этого не видел. Он видел слова. Слова были правдой.

– Я в расцвете сил, – сказал он вслух пустой комнате.

Кольцо-подделка на его пальце мигнуло и погасло. Батарейка села. Но Юлиан даже не заметил. Ему было тепло от чужой злобы.

НЕВИДИМАЯ СРЕДИ СИЯЩИХ.

В этот момент, в 9:00 утра, миллионы людей в городе сделали то же самое.

Кто-то закрыл шторы, чтобы не видеть нищих. Кто-то натянул улыбку, чтобы получить скидку на кофе. Кто-то зашел в ТГ, чтобы написать гадость анонимно и почувствовать себя сильным.

Город дышал. Вдох – ложь в «Яркой Жизни». Выдох – яд в «Теневых Гранях».

А где-то посередине, в узкой щели между этими мирами, проснулась девочка по имени Лея. Она открыла глаза и посмотрела на рюкзак, в котором лежал украденный голос.

Она знала, что солнце – единственное, что здесь не врет. И сегодня она собиралась заставить этот город посмотреть на солнце, не щурясь.

ШЕПОТ СТЕКЛА И ВКУС КАРТОНА

Квартира была пустой и тихой, если не считать капающего крана.

Лея сидела на кухне. Мама ушла час назад – у учителей с низким рейтингом рабочий день начинался раньше, чтобы они успели подготовить классы для «элиты». На столе не было завтрака, только записка: «Поешь в школе. Люблю».

Лея знала, что это значит. Это значило, что дома еды нет.

Она достала из рюкзака Сферу.

В утреннем сумраке кухни (солнце уже скрылось за плотной вуалью ноябрьского тумана) шар казался мертвым. Просто кусок мутного стекла. Но Лея чувствовала: внутри него что-то билось. Как пульс.

Она приложила палец к холодной поверхности.

«…мама…» – прошелестело в голове.

Лея отдернула руку.

– Оставь это, – прошелестел голос из угла, где сгустилась тень от холодильника.

Это была её Тень. Внутренний голос. Совесть. Или просто страх, обретший голос.

– Это улика, – сказала Тень. – Если нас поймают с этим, нас сотрут. Ты видела, что сделали с Мартой. Ты хочешь, чтобы маме пришел счет за твою утилизацию?

– Я хочу знать правду, – упрямо сказала Лея, заворачивая сферу в старый шерстяной носок. – И я голодная. Пошли.

УЛИЦА

Улица встретила её сыростью. Той самой, невероятной,мистической сыростью, которая пробирает до костей и пахнет речной водой и веками.

Солнце, которое еще час назад дразнило город, исчезло. Туман сполз с черепичных крыш, закутывая шпили и горгулий в серое одеяло.

Лея шла, опустив голову.

Вокруг кричали вывески: «СИЯЙ ЯРЧЕ!» «ТВОЙ РЕЙТИНГ – ТВОЁ БУДУЩЕЕ!» «ГРУСТЬ СТАРИТ КОЖУ!»

Она старалась не смотреть на них. Потому что, если присмотреться, за буквами проступала гниль. Лея видела, как плакаты покрываются Серой Плесенью Лжи.

Её мутило. Голова кружилась. Это было странное чувство – как будто гравитация стала сильнее. Тело наливалось тяжестью, как перед гриппом.

– Мы «фоним», – прошептала Тень у неё в голове. – Ты слишком близко к Изнанке. Тебе нужно заземлиться.

– Мне нужно поесть, – буркнула Лея.

ШКОЛА: КОРИДОР

В школе пахло дорогим парфюмом и лицемерием.

В холле было оживленно. Ученики жались к стенам, пропуская процессию.

По коридору шел Директор. Он сиял, как начищенный самовар. Рядом с ним шли двое мужчин в дорогих костюмах (V1, Спонсоры). За ними семенили помощники с коробками.

– А это наш новый медиа-центр! – заливался соловьем Директор. – Мы учим детей быть лидерами мнений с пеленок!

Лея видела, как один из помощников передал Директору конверт. Плотный, пухлый.

Директор ловко, движением фокусника, сунул конверт во внутренний карман. Над его головой вспыхнуло Золотое Облако Жадности.

– А это кто? – один из спонсоров ткнул пальцем в сторону Доски Почета. Там висело фото Эмилии. – Учитель года? Но у неё рейтинг… кхм… ниже плинтуса.

– О, это наш… волонтер, – быстро сказал Директор, уводя гостей. – Талантливая, но… не вписывается в корпоративную культуру. Мы держим её из милосердия.

Лея сжала кулаки в карманах. Осколок зеркала впился в ладонь.

Мама была лучшим учителем в этой школе. Она знала литературу так, как эти спонсоры знали курсы валют. Но она не умела «сиять». Она не умела брать взятки. Поэтому она была «неудобной».

А Директор, который воровал баллы из школьного фонда, был «эффективным менеджером».

– Спокойно, – сказала Тень. – Если ты сейчас взорвешься, маму уволят. Терпи.

СТОЛОВАЯ: ВКУС БЕДНОСТИ

Очередь в столовую была моделью мира в миниатюре.

Слева – стойка «Премиум». Там давали салаты с рукколой, стейки из лосося и смузи. Оплата: 15 баллов. Там стояли Эрика, Марк и их свита.

Справа – стойка «База».

Лея приложила свой браслет к терминалу. Он пискнул грустным, умирающим звуком.

«Баланс: социальная дотация».

Повариха, даже не глядя на Лею, шлепнула на тарелку половник серой массы.

Это было «Пюре Энергетическое». На вкус оно напоминало картон, размоченный в соленой воде. Рядом лег кусок хлеба и стакан компота, в котором плавала одинокая, печальная изюминка.

Лея села за дальний стол.

За столом в противоположной стороне Эрика громко смеялась, ковыряя вилкой пирожное.

– Фу, крем слишком жирный, – сказала она и брезгливо отодвинула тарелку. – Я на детоксе.

Она выбросила почти нетронутое пирожное в мусорку.

Лея почувствовала, как голодный желудок скрутило спазмом.

«Они выбрасывают то, о чем мы мечтаем, – подумала она. – Просто чтобы показать, что могут».

ТУАЛЕТ: УРОК ОТРАЖЕНИЯ

После обеда Лее стало хуже. Тошнота подступила к горлу. Ей нужно было умыться.

Она зашла в туалет. Здесь было тихо, только гудели сушилки для рук.

Лея открыла кран. Ледяная вода немного привела её в чувство. Она посмотрела в зеркало. Бледная. Прозрачная.

Дверь распахнулась.

В зеркале отразилась Эрика. И две её «фрейлины».

Эрика была великолепна. Идеальная форма, кольцо на пальце (то самое, подарок отца, Юлиана), волосы блестят.

Она заблокировала дверь шваброй.

– Ну привет, – сказала Эрика.

Она подошла ближе. Свита хихикнула.

– Ты ведь знаешь, почему ты здесь, Бесцветная? – Эрика нависла над Леей. Она была выше на голову. – Ты портишь нам статистику класса. Из-за таких, как ты, наш средний рейтинг падает. Мой папа говорит, что вас нужно изолировать, как вирус.

Лея выпрямилась. Ей было страшно, но Тень внутри вдруг стала твердой и холодной, как сталь.

– Твой рейтинг падает не из-за меня, – тихо сказала Лея. – А из-за того, что ты врешь.

В туалете повисла тишина. Даже вода, казалось, перестала капать.

Лицо Эрики дернулось. Красивая маска сползла.

Она посмотрела на свое кольцо. Камень в нем на секунду потемнел, став мутно-черным. Детектор лжи сработал.

Эрика взвизгнула. Она схватила Лею за воротник свитера. Её руки были ухоженными, с дорогим маникюром, но хватка была железной.

– Заткнись! – прошипела она. Брызги слюны полетели Лее в лицо. – Ты думаешь, ты умная? Я здесь дольше тебя. Я знаю правила. Если ты исчезнешь, никто не заплачет. Даже твоя мамаша-неудачница. Она тебя стыдится!

Лея посмотрела ей в глаза.

И тут её дар сработал на полную мощность.

Стены туалета исчезли.

Лея увидела не Эрику-Королеву.

Она увидела маленькую девочку, которая сидит в огромной, богатой гостиной. Девочка держит в руках телефон. На экране – фото отца с новой семьей. Отец улыбается чужому ребенку.

А рядом с девочкой стоит её мать (Мария). Уставшая, сломленная.

Девочка кричит на мать: «Это ты виновата! Ты скучная! Поэтому он ушел!»

Лея увидела Механизм.

Эрика ненавидела себя. Эрика ненавидела то, что её бросили. Но она не могла ударить отца – он был сильным, он давал деньги. И она не могла ударить себя.

Поэтому она била мать. И Лею.

Она проецировала свою боль на тех, кто не мог ответить.

[ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ УРОК №1: ПРОЕКЦИЯ] Когда человек не может справиться со своей грязью, он пытается вымазать ею другого.

Лея моргнула. Видение исчезло.

– Тебе больно, – сказала Лея. Не с вопросом. С утверждением.

Эрика замерла. Её зрачки расширились.

– Что ты сказала?

– Тебе больно, – повторила Лея. – Твой папа… он ведь не просто уехал в командировку, да?

Эрика отшатнулась, как от огня. Она выпустила воротник Леи.

На секунду в её глазах мелькнула паника – та самая, детская, настоящая.

– Ты… ты ведьма! – визгнула она. – Ненормальная!

Она толкнула Лею. Лея ударилась плечом о сушилку, но устояла.

– Пошли отсюда! – крикнула Эрика своей свите. – От неё воняет подвалом!

Они выбежали. Дверь хлопнула.

Лея осталась одна.

Она потерла шею. Там остались красные следы от пальцев Эрики.

– Ты видела? – спросила Тень.

– Да, – сказала Лея. – Она не злая. Она… раненая.

– Раненый зверь кусает сильнее, – заметила Тень. – Будь осторожна. Ты только что показала ей, что видишь её насквозь. Теперь она не остановится, пока не уничтожит тебя.

Лея посмотрела в зеркало.

– Пусть попробует, – сказала она.

Она достала из рюкзака Сферу. Стекло нагрелось от её рук. Внутри него серый туман начал рассеиваться, и Лея увидела…

Карту.

Это была не просто запись голоса. Это был Ключ.

ТЕОРИЯ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ИСТИН

Класс Спецпотока гудел, но не так, как наверху. Здесь не было визга и фальшивого смеха. Здесь был гул работающего улья.

Мистер Штольц (V3, Тусклый) вошел в класс. Он не улыбался. У него вообще не было «социального лица». Он выглядел как человек, который три дня не спал, решая кроссворд вселенской сложности.

– Уберите телефоны, – сказал он, бросая на стол стопку старых газет. – Сегодня мы не будем учиться «сиять». Сегодня мы будем учиться не быть идиотами.

Класс затих. Саша, который пытался балансировать стулом на одной ножке, с грохотом упал, но тут же вскочил, делая вид, что это был тактический маневр.

– Тема урока: «Критическое Мышление: Поиск Источника», – Штольц написал это мелом на доске. Мел крошился. – В мире, где каждый второй врет, чтобы получить баллы, правда – это самый дефицитный ресурс.

Он раздал газеты. Это были официальные вестники «V-Life».

– Задание: Найдите в передовице логическую ошибку. Кто найдет первым – получит мое уважение. Баллов не дам, у меня их нет.

Лея и Мира сидели за последней партой. Их «штаб».

Мира выглядела бледной. Она поправила очки (жест защиты).

– Мне снился сон, – шепнула она, не глядя на газету. – Про песок. И линейку. Я пыталась измерить хаос, но он смеялся надо мной.

– Это не хаос, – сказала Лея. – Это жизнь.

Мира подвинула к Лее листок бумаги, исписанный мелким, бисерным почерком.

– Я была в Архиве, – зашептала она. – Пока отрабатывала штраф. Я нашла старые записи. До «Эпохи Света». Там говорится про… – она запнулась, оглядываясь. – Про Два Слоя.

Лея напряглась.

– Что там написано?

– Что наш мир – это только половина, – Мира говорила быстро, как пулемет. – Есть легенды о Теневой Изнанке. Место, куда уходит всё, что мы забыли. Архивариус назвал это «Сказкой для дураков», но…

Она ткнула пальцем в уравнение на полях газеты.

– Энергия не исчезает, Лея. Физика, 7 класс. Если мы подавляем эмоцию, она должна куда-то деться. Она не может просто испариться. Значит, есть резервуар.

– Это не легенда, – тихо сказала Лея.

Мира посмотрела на неё. За толстыми линзами её глаза были полны скепсиса и надежды одновременно.

– Ты хочешь сказать, что веришь в параллельные миры? Это ненаучно.

– Я не верю, Мира. Я вижу.

Лея решилась. Она оглянулась на Штольца (тот спорил с девочкой с первой парты о природе фактов) и положила руку на стол. Ладонью вверх.

– Я вижу эмоции, – прошептала она. – Как вещи.

Мира замерла.

– В смысле? Метафорически?

– Нет. Физически. – Лея кивнула на Сашу.

Саша в этот момент пытался произвести впечатление на девочку с черными ногтями. Он надул жвачку в огромный пузырь, принял позу «крутого парня» (которую подсмотрел у Марка), но пузырь лопнул, залепив ему нос.

Класс хихикнул. Но это был добрый смех. Здесь, внизу, провалы не осуждали.

– Посмотри на него, – сказала Лея. – Ты видишь рыжего мальчика, который ведет себя глупо. А я вижу, что у него над головой висит Оранжевый Мячик. Он прыгает. Это – желание понравиться. А внутри у него – Маленькая Серая Мышь. Страх, что его засмеют.

Мира перевела взгляд на Сашу, потом на Лею. Её мозг – великолепный компьютер – обрабатывал данные.

– Синестезия? – предположила она. – Или… визуализация квантового поля?

– А у меня, – Лея прижала руку к груди, – есть Тень. Она разговаривает со мной. Она живет вот здесь, в углу зрения.

Мира молчала минуту. Потом она медленно сняла очки, протерла их краем блузки и надела обратно.

– Значит, моя гипотеза верна, – сказала она спокойно. – Мы не дефектные. Мы – эволюция. Ты – сенсор. Я – процессор.

В этот момент к их парте «подкатил» Саша. Буквально. Он придвинулся вместе со стулом, издав противный скрип.

– Эй, дамы, – он подмигнул (обоими глазами сразу, нервный тик). – О чем шепчемся? Обсуждаете мой рейтинг? Спойлер: он отрицательный, как температура в космосе. Но зато я горячий парень.

Он попытался опереться локтем о парту, но локоть соскользнул, и Саша чуть не клюнул носом в учебник.

– Саша, – Мира посмотрела на него поверх очков. – Твой коэффициент крутости стремится к нулю, но харизма – величина постоянная.

– Это типа комплимент? – Саша почесал нос, отдирая остатки жвачки.

– Это констатация факта, – улыбнулась Лея.

Она видела, как Оранжевый Мячик над головой Саши засветился ярче. Ему было неважно, что над ним шутят. Ему было важно, что его видят.

– Нордстрем! Коваль! – голос мистера Штольца прервал их. – Хватит строить заговоры. Скажите мне, что не так с этой статьей.

Он ткнул пальцем в заголовок: «ИССЛЕДОВАНИЕ: ЛЮДИ, КОТОРЫЕ МНОГО УЛЫБАЮТСЯ, ЖИВУТ НА 20 ЛЕТ ДОЛЬШЕ».

Лея встала.

– Здесь подмена причины и следствия, – сказала она.

– Поясни, – кивнул Штольц.

– Они пишут, что улыбка продлевает жизнь. Но, возможно, те, у кого легкая жизнь, просто чаще улыбаются. А те, кому тяжело, умирают раньше не потому, что не улыбались, а потому что у них не было ресурсов.

В классе повисла тишина.

Мистер Штольц посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его тусклых глазах на секунду вспыхнуло что-то похожее на гордость.

– Садись, Лея. – Он повернулся к классу. – Запомните это. Корреляция не означает каузальность. Если петух прокукарекал, и солнце встало – это не значит, что солнце встало из-за петуха.

Он понизил голос.

– Система хочет, чтобы вы были петухами, которые верят, что управляют солнцем. Но ваша задача – понимать, как вращается планета.

Мира толкнула Лею локтем и показала большой палец.

Лея села. Она чувствовала тепло Сферы в рюкзаке.

В этом подвале, среди облупленных стен и старых газет, их учили самому опасному искусству в мире: видеть ложь.

– А про Сферу, – шепнула Мира, когда звонок (здесь он звучал как хриплый гудок) возвестил конец урока. – Если это жесткий диск… нам нужно устройство для чтения.

– У меня есть идея, – сказала Лея. – Но нам понадобится Далия. И её «доступ» к роскоши.

– В смысле? – не поняла Мира.

– Сфера реагирует на тепло, – объяснила Лея. – Но чтобы увидеть всё… нам нужно много света. Очень много настоящего света. А где в этом городе больше всего света, который не от экранов?

Мира задумалась.

– В оранжереях Верхнего Города?

– Нет, – улыбнулась Лея. – В старых люстрах театра. Там, где часто репетирует Далия.

БУНТ В ЗОЛОТОЙ КЛЕТКЕ

В классе 303 («Элитный поток») воздух был кондиционированным, мертвым и пах лавандой.

Здесь не было старых парт. Ученики сидели в эргономичных креслах, расставленных полукругом, как на ток-шоу. Свет был выставлен идеально – «кольцевые лампы» под потолком убирали любые тени с лиц.

Далия сидела у окна.

Она крутила на запястье дешевый плетеный браслет, который подарила Лея. Шерсть колола кожу, и это было единственное настоящее ощущение в этой комнате.

Урок вела Мадам Зора.

Это была женщина лет сорока, которая сражалась со своим возрастом и проигрывала. Её лицо было так туго натянуто уколами красоты, что она с трудом моргала. На ней был костюм из последней коллекции, но он сидел слишком плотно, выдавая то, что она поправилась на размер.

Зора была «Кандидатом в Блестящие» уже пять лет. И это сводило её с ума.

– Итак, мои маленькие звезды! – голос Зоры звенел фальшивым энтузиазмом. – Тема урока: «Фрейминг Реальности».

Она щелкнула кликером. На огромном экране появилась надпись: ПРОБЛЕМА = ВОЗМОЖНОСТЬ ДЛЯ КОНТЕНТА.

– Запомните, – Зора хищно улыбнулась (её аура была мутно-бордовой, цвета скисшего вина). – Если вы опоздали на самолет, вы не плачете. Вы делаете селфи на фоне улетающего лайнера и пишете: «Вселенная бережет меня от чего-то! Спасибо за этот знак! #Благодарность #Поток».

Класс послушно застрочил в планшетах. Эрика, сидевшая в первом ряду, кивала так усердно, что её идеальные локоны пружинили.

– А если у вас умер хомяк? – спросила Зора. – Марк?

Марк вскочил: – Я напишу пост о цикличности жизни! И сделаю рекламу корма для животных, который он любил. Хэштег #ВечнаяПамять.