Эдуард Сероусов
Каталог горизонта

Часть I: Отражение

Глава 1. Прибытие

Корабль «Прометей», подход к Горизонту Март 2142, день 1

Третий шарнир левого манипулятора заедал уже вторую неделю.

Юлиан Рейес лежал на спине в техническом коридоре С-7, втиснувшись между охлаждающими контурами и пучками оптоволокна, и в четырнадцатый раз за этот месяц проклинал того умника из конструкторского бюро Helios, который решил, что сервисный люк шириной в сорок два сантиметра – это достаточно для человеческих плеч. Тусклый свет налобного фонаря выхватывал из темноты переплетение проводов, трубок и креплений – внутренности корабля, которые он знал лучше собственного тела.

Манипулятор не был критичной системой. Один из восьми внешних захватов для работы с образцами, он мог бы оставаться неисправным до самого возвращения на Землю, и никто бы не заметил. Но Юлиан замечал. Третий шарнир заедал – значит, смазка деградировала быстрее расчётного, значит, температурный режим в этом секторе обшивки отклонялся от нормы, значит, где-то в теплоизоляции образовался мостик холода. Мелочь. Ерунда. До тех пор, пока мостик не превратится в трещину, а трещина – в разгерметизацию.

Он видел, как это происходит. Один раз – достаточно.

Гаечный ключ соскользнул с гайки, костяшки пальцев ударились о металл. Юлиан выругался – коротко, сквозь зубы, на марсианском сленге, который усвоил ещё в детстве, – и на мгновение замер, прислушиваясь к кораблю.

«Прометей» гудел. Не так, как гудел девять месяцев назад, когда они покинули орбиту Марса. Тогда в его голосе была уверенность – низкий, ровный рокот термоядерных двигателей, работающих на полную мощность. Теперь гул стал тише, мягче, как дыхание спящего. Двигатели переведены в режим торможения. До цели – меньше суток.

До объекта «Горизонт».

Юлиан закрутил гайку (наконец-то), вытер руки о комбинезон и начал выбираться из технического коридора. Сорок два сантиметра. Его плечи были сорок четыре – он проверял, каждый раз проверял, потому что каждый раз надеялся, что измерения врут, но они не врали, и приходилось протискиваться боком, царапая комбинезон о рёбра жёсткости.

Коридор С-7 вывел его в главную магистраль – трубу три метра в диаметре, тянущуюся через весь корабль от носового шлюза до двигательного отсека. Здесь можно было выпрямиться. Здесь можно было вдохнуть – не тот переработанный, пахнущий пластиком и озоном воздух технических отсеков, а почти свежий, с едва уловимой ноткой хвои от ароматизаторов в системе жизнеобеспечения.

Юлиан провёл рукой по стене. Прохладный металл. Вибрация – почти неощутимая, как пульс.

– Кассандра, – произнёс он, – статус третьего манипулятора.

– Третий внешний манипулятор функционирует в штатном режиме, – отозвался бортовой ИИ. Женский голос, мягкий, с едва заметной модуляцией, которую инженеры Helios считали «успокаивающей». Юлиан так и не привык к ней за девять месяцев. – Диапазон движения восстановлен до девяноста восьми процентов от номинала.

Два процента. Он мог бы добиться ста, если бы потратил ещё час. Но часа не было. Да и не в манипуляторе дело.

– Время до выхода на орбиту цели?

– Двадцать три часа сорок семь минут при текущем режиме торможения.

Меньше суток.

Юлиан двинулся по коридору к центральному модулю, на ходу стягивая рабочие перчатки. Пальцы были в смазке и металлической пыли – он потратит пятнадцать минут в душевой, отскребая их, но это после. Сначала – доклад Элене. Потом – ужин с экипажем. Потом – последняя проверка систем перед прибытием.

А потом – Горизонт.

Он старался не думать об этом. О сфере диаметром в две тысячи километров, висящей в пустоте за орбитой Плутона. О зеркальной поверхности с идеальным альбедо. О массе, равной нулю, и температуре, равной реликтовому излучению. О всех тех данных, которые автоматический зонд передал три года назад и которые не укладывались ни в одну известную физическую модель.

Он старался не думать – и не мог.

Люк в центральный модуль скользнул в сторону с мягким шипением. Юлиан перешагнул порог и остановился.

Командный центр «Прометея» был спроектирован для шести человек, но сейчас здесь находились только двое. Элена Васкес сидела в командирском кресле – прямая спина, руки на подлокотниках, взгляд устремлён на главный экран. Её тёмные волосы, тронутые сединой, были собраны в строгий узел, и ни одна прядь не выбивалась из причёски – как всегда, как все девять месяцев, как, вероятно, всю её жизнь.

Рядом с ней, у навигационной консоли, работал Томас Андерсен. Широкие плечи, обветренное лицо, руки – большие, грубые, руки человека, который провёл тридцать лет за штурвалами кораблей всех классов, от орбитальных буксиров до межпланетных крейсеров. Он не обернулся, когда Юлиан вошёл, только чуть наклонил голову – знак, что заметил.

– Третий манипулятор в порядке, – сказал Юлиан, подходя к свободной консоли. – Смазка деградировала, заменил. До следующего обслуживания хватит.

Элена кивнула, не отрывая взгляда от экрана.

– Спасибо, Юлиан. Что-нибудь ещё?

– Теплоизоляция в секторе С-7. Микроповреждение, вероятно, от вибрации при старте. Не критично, но после миссии нужно будет проверить весь контур.

– Внесу в отчёт.

Юлиан сел за консоль. Его экраны показывали телеметрию – сотни параметров, от давления в топливных магистралях до температуры в жилых отсеках. Всё в норме. Всё в зелёной зоне. Но он всё равно проверял, прокручивал графики, искал аномалии.

На главном экране перед Эленой – звёзды. Тысячи звёзд, миллионы, – россыпь света на чёрном бархате пустоты. И среди них – точка. Крохотная, неразличимая невооружённым глазом, но система наведения уже захватила её и вывела на отдельный монитор с увеличением.

Горизонт.

Отсюда он выглядел как идеальный круг – настолько идеальный, что глаз отказывался воспринимать его как трёхмерный объект. Просто дыра в пространстве. Чёрный диск на фоне звёзд.

Нет, не чёрный. Юлиан всмотрелся. Поверхность сферы отражала свет – далёкое Солнце, превратившееся в яркую звезду, и саму «россыпь» вокруг неё. Отражала идеально, без искажений, без поглощения. Зеркало.

– Смотри, – произнёс Томас, не оборачиваясь. Его голос был хриплым от недосыпа – или от чего-то другого. – Созвездие Ориона. Видишь?

Юлиан посмотрел. Орион был на экране – узнаваемый рисунок из семи ярких звёзд, три в поясе, две в плечах, две в ногах. Но что-то было не так. Что-то царапало взгляд, как заусенец цепляется за ткань.

– Пояс, – сказал он. – Средняя звезда.

– Альнилам. – Томас наконец обернулся. Его светлые глаза были усталыми, но в них горело что-то – любопытство? страх? – Смотри на отражение.

Юлиан перевёл взгляд на Горизонт. Сфера отражала тот же участок неба – Орион, пояс, три звезды. Но Альнилам, средняя звезда пояса, была смещена. Не сильно – на долю градуса, может быть, меньше, – но достаточно, чтобы рисунок созвездия исказился.

– Дефект поверхности? – предположил Юлиан, хотя сам не верил в это.

– Альбедо один и ноль, – отозвалась Элена. Её голос был ровным – слишком ровным, как всегда, когда она контролировала себя. – Идеальное зеркало не может иметь дефектов. По определению.

– Тогда что?

Элена не ответила. Она смотрела на экран – на Горизонт, на его невозможную поверхность, на отражение, которое было неправильным.

– Кассандра, – произнесла она, – запустить спектральный анализ отражённого излучения от объекта «Горизонт». Сравнить с прямым наблюдением тех же источников.

– Выполняю, командир. Предварительные результаты будут готовы через четырнадцать минут.

Кассандра замолчала. Но через мгновение добавила – и в её голосе было что-то странное:

– Фиксирую аномалию в расчётах, командир.

Элена повернулась.

– Какую аномалию?

– При попытке оценить информационную ёмкость поверхности объекта получаю значения, приближающиеся к теоретическому пределу Бекенштейна для данного объёма пространства.

– Что это значит? – спросил Юлиан.

– Предел Бекенштейна – максимальное количество информации, которое может содержаться в ограниченной области пространства, – пояснила Кассандра. – Превышение этого предела теоретически невозможно. Приближение к нему… нестабильно.

– Нестабильно как?

Пауза. Слишком долгая для ИИ.

– Неизвестно. Теоретические модели предсказывают коллапс в сингулярность при достижении предела. Но это никогда не наблюдалось экспериментально.

Юлиан переглянулся с Томасом. Слова Кассандры звучали как предупреждение. О чём – он пока не понимал.

Юлиан откинулся в кресле. Он чувствовал, как напряжение сковывает плечи, как сжимаются челюсти. Неправильное отражение. За девять месяцев он прочитал всё, что человечество знало о Горизонте – а знало оно до обидного мало, – но ни в одном отчёте не упоминалось об искажениях.

Зонд, обнаруживший объект, был простой автоматической станцией, не предназначенной для детального анализа. Он зафиксировал параметры – размер, массу, температуру, альбедо – и передал данные на Землю, прежде чем исчез. Связь с ним прервалась, когда он приблизился к сфере на расстояние двухсот километров. Никаких повреждений, никаких сбоев. Просто – молчание.

Как будто его выключили.

– Где остальные? – спросил Юлиан, чтобы нарушить тишину.

– Аиша в лаборатории. – Элена чуть повернула голову. – Готовит оборудование для спектрального анализа. Маркус записывает что-то для своих архивов. Лена проверяет медотсек.

– Ты говорила с ними? О прибытии?

– Говорила. – Элена наконец посмотрела на него. Её глаза – тёмные, почти чёрные – были спокойны, но Юлиан видел тени под ними, морщины в уголках, которые стали глубже за последние месяцы. – Все на местах. Все готовы.

Готовы. Юлиан подумал о том, можно ли вообще быть готовым к чему-то подобному. К объекту, который нарушает законы физики самим фактом своего существования. К зеркалу размером с маленькую планету, которое отражает не то, что должно.

– Я схожу к Аише, – сказал он, поднимаясь. – Проверю, не нужна ли помощь.

Элена кивнула.

– Ужин в восемнадцать тридцать. Общий. Я хочу, чтобы все были вместе.

– Понял.

Юлиан направился к выходу, но голос Томаса остановил его.

– Эй. Рейес.

Он обернулся. Пилот смотрел на него – прямо, не отводя взгляда, как делал всегда, когда хотел сказать что-то важное.

– Твой манипулятор. Хорошая работа.

Юлиан помедлил. За девять месяцев Томас говорил ему, может быть, сто фраз – и половина из них были приказами или ругательствами. Похвала? Это было ново.

– Спасибо, – произнёс он.

Томас отвернулся к консоли, и Юлиан понял, что разговор окончен.

Лаборатория занимала два отсека в научном модуле – тесных, заставленных оборудованием, пахнущих пластиком и озоном. Юлиан протиснулся через люк и увидел Аишу Коннор.

Она стояла спиной к нему, склонившись над спектрометром, и её руки танцевали над панелью управления – быстро, уверенно, как пальцы пианиста над клавишами. Высокая, тонкая, с тёмной кожей и коротко остриженными волосами, она казалась созданной из углов и линий – никакой мягкости, никакой округлости, только острота.

– Калибровка сбилась, – произнесла она, не оборачиваясь. – На четыре сотых процента. Четыре сотых, Юлиан. Ты понимаешь, что это значит?

– Что твои измерения будут неточными на четыре сотых процента?

Аиша фыркнула – коротко, раздражённо.

– Это значит, что вибрация при торможении нарушила юстировку оптического контура. – Она наконец обернулась, и Юлиан увидел её глаза – горящие, возбуждённые, несмотря на усталость. – Мне нужно ещё три часа, чтобы всё перенастроить. Три часа, которых нет.

– До прибытия – двадцать три.

– До оптимальной дистанции наблюдения – двенадцать. – Аиша покачала головой. – Я не хочу упустить момент первого контакта. Мы ждали этого девять месяцев. Два года, если считать подготовку. Вся моя жизнь, если… – Она осеклась, провела рукой по лицу. – Неважно. Ты пришёл помочь или отвлекать?

– Помочь. Если нужно.

Аиша посмотрела на него – внимательно, оценивающе. Потом кивнула.

– Юстировочные винты. Третья ось. Мне нужны руки потоньше, чем у Томаса, и потвёрже, чем у Маркуса.

Юлиан подошёл к спектрометру. Прибор был сложным – десятки оптических элементов, зеркал, призм, детекторов, собранных в единую систему, – но принцип был простым: разложить свет на составляющие, измерить интенсивность каждой длины волны, построить спектр. Он делал это сотни раз на верфях Деймоса, когда анализировал состав сплавов.

– Третья ось, – повторила Аиша, указывая. – Три оборота против часовой, потом смотри на экран.

Юлиан взялся за винт. Металл был холодным под пальцами – всё на корабле было холодным, несмотря на отопление, – и он почувствовал, как сопротивляется механизм.

– Там что-то заедает.

– Знаю. Вибрация. Действуй мягче.

Он повернул – осторожно, на ощупь, чувствуя микроскопическое смещение. На экране рядом со спектрометром линия – резкий пик на красном конце спектра – чуть сдвинулась влево.

– Ещё полоборота, – скомандовала Аиша. – Медленнее.

Линия встала на место. Юлиан отпустил винт и выпрямился.

– Готово.

Аиша проверила показания. Её губы дрогнули – не улыбка, скорее признание.

– Два часа сэкономил. Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Юлиан вытер руки о комбинезон – снова, хотя они были почти чистыми. – Ты видела изображение?

– Какое?

– Горизонт. На главном экране. Отражение неправильное.

Аиша замерла. Юлиан видел, как в её глазах что-то изменилось – возбуждение уступило место чему-то другому. Сосредоточенности. Голоду.

– Неправильное как?

– Созвездия смещены. Альнилам в поясе Ориона – не на своём месте.

– Насколько?

– Не знаю. Кассандра анализирует.

Аиша развернулась к своей консоли и начала вводить команды – быстро, почти яростно.

– Смещение в отражении, – пробормотала она. – Это не может быть дефектом поверхности, альбедо единица. Не может быть гравитационным линзированием, масса ноль. Тогда что?..

– Ты спрашиваешь меня?

– Я думаю вслух. – Аиша не обернулась. – Если отражение отличается от источника, значит, поверхность не просто отражает. Она… преобразует. Модулирует. Добавляет информацию.

– Или убирает.

– Или убирает. – Она помолчала. – Но зачем? Какой смысл в зеркале, которое врёт?

Юлиан не знал ответа. Он и не ожидал, что будет знать. За девять месяцев он научился жить с незнанием – с вопросами, на которые нет ответов, с загадками, которые не решаются привычными методами. Горизонт был величайшей из них.

– Я буду в жилом модуле, – сказал он. – Если что-то понадобится – вызови.

Аиша не ответила. Она уже погрузилась в данные, и весь остальной мир перестал для неё существовать.

Жилой модуль «Прометея» был попыткой инженеров создать иллюзию дома посреди космической пустоты. Каюты – шесть штук, по числу членов экипажа – располагались по периметру цилиндрического отсека, каждая с окном-экраном, на который можно было вывести любое изображение: земной лес, марсианские каньоны, океанские волны. Общий зал в центре – столы, кресла, мягкое освещение, имитирующее солнечный свет. Даже растения – несколько горшков с геномодифицированным плющом, который не требовал почти никакого ухода.

Юлиан нашёл Маркуса Чена в общем зале. Молодой историк сидел в кресле, уставившись в планшет, и его пальцы бегали по экрану, набирая текст с бешеной скоростью. Очки – анахронизм в век коррекции зрения – сползли на кончик носа, а волосы торчали в разные стороны, словно он только что проснулся.

– Документируешь? – спросил Юлиан, опускаясь в соседнее кресло.

Маркус вздрогнул и поднял голову. Его глаза – тёмные, азиатские – на мгновение расфокусировались, как будто он возвращался из какого-то другого места.

– А? Да. Исторический момент и всё такое. – Он криво усмехнулся. – Через сто лет какой-нибудь студент напишет диссертацию о первом контакте с Горизонтом, и ему понадобятся свидетельства очевидцев. Я собираюсь быть самым подробным очевидцем в истории.

– Думаешь, кому-то будет интересно читать, как я чинил манипулятор?

– Кому-то – нет. Историкам – да. – Маркус откинулся в кресле. – Ты знал, что экспедиция Скотта к Южному полюсу вела дневники до последнего дня? Они умирали от голода и холода, но продолжали записывать. И спустя сто лет мы знаем, о чём они думали, что чувствовали, как пахла их палатка. Это бесценно.

– Мы не умираем от голода.

– Пока нет. – Маркус улыбнулся шире – неуютно, с оттенком чего-то, что Юлиан не мог определить. – Но кто знает, что нас ждёт там? Объект, нарушающий законы физики. Зонд, который замолчал без причины. Может, через неделю мы все будем мёртвыми героями, и тогда мои записи…

– Маркус.

– Ладно, ладно. – Он поднял руки в примирительном жесте. – Я просто… готовлюсь ко всем вариантам. Профессиональная деформация историка: мы знаем, как часто экспедиции заканчиваются плохо.

Юлиан промолчал. Он думал о зонде – о маленьком автоматическом аппарате, который три года назад пересёк невидимую границу и перестал отвечать. Ни взрыва, ни аварии. Просто – тишина.

– Ты видел отражение? – спросил он. – Горизонт на экране?

– Видел. – Маркус кивнул. – Странная штука. Звёзды не на своих местах. Я, честно говоря, не понимаю, что это значит, но Аиша, кажется, вся в экстазе.

– Она всегда в экстазе, когда речь идёт о физике.

– Это да. – Маркус отложил планшет и посмотрел на Юлиана. – А ты? Что чувствуешь?

Вопрос застал врасплох. Что он чувствовал? Юлиан попытался сформулировать – и не смог. Страх? Возбуждение? Любопытство? Всё это было, но как-то… приглушённо. Как будто настоящие эмоции прятались за толстым стеклом, и он мог видеть их, но не ощущать.

– Не знаю, – признался он. – Пока – не знаю.

Маркус кивнул, словно этот ответ его устраивал.

– Честно. Мне нравится. – Он снова взялся за планшет. – Большинство людей на твоём месте врали бы что-нибудь героическое. «Я чувствую ответственность перед человечеством». «Я готов встретить неизвестность». Всякая такая чушь.

– А ты?

– А я чувствую, что хочу в туалет, но боюсь пропустить что-нибудь важное. – Маркус рассмеялся – нервно, коротко. – Профессиональная деформация. Я же говорил.

Юлиан невольно улыбнулся. Маркус был странным – слишком молодым для этой миссии, слишком ироничным для серьёзных разговоров, слишком… легкомысленным, на первый взгляд. Но за девять месяцев Юлиан научился видеть, что скрывается за этой лёгкостью. Острый ум. Способность замечать детали, которые другие пропускали. И страх – глубокий, настоящий страх, который Маркус прятал за шутками.

Они все боялись. Просто показывали это по-разному.

Медотсек располагался рядом с жилым модулем – компактное помещение, заставленное оборудованием, которое Юлиан не понимал и не хотел понимать. Регенерационные капсулы, диагностические сканеры, шкафы с препаратами – всё это было территорией Лены Ортис, и он старался заходить сюда как можно реже.

Но сейчас он стоял у порога, наблюдая, как Лена проверяет содержимое одного из шкафов. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в хвост, и карими глазами, она двигалась по медотсеку с уверенностью хозяйки – каждый жест точен, каждое движение экономно.

– Ты пришёл по делу или просто прячешься от Аиши? – спросила она, не оборачиваясь.

Юлиан усмехнулся.

– Как догадалась?

– У тебя на лице написано «я только что помогал с калибровкой и теперь хочу передышки». – Лена закрыла шкаф и повернулась к нему. – Плюс смазка на щеке. Это от манипулятора?

Он потёр щёку. На пальцах остался тёмный след.

– Третий шарнир.

– Тот, который заедал? Я думала, ты его чинил на прошлой неделе.

– Чинил. Он снова начал.

– Может, пора заменить весь узел?

– Может. После миссии.

Лена кивнула и села за свой стол – маленький, заваленный планшетами и какими-то медицинскими инструментами, которые Юлиан не хотел идентифицировать.

– Как себя чувствуешь? – спросила она. Профессиональный вопрос, заданный профессиональным тоном, но Юлиан услышал в нём что-то ещё. Заботу, может быть.

– Нормально.

– Спишь?

– Достаточно.

– Сны?

Он помедлил. Сны. Последние несколько ночей ему снилось одно и то же: огонь, крики, запах горящей плоти. Деймос. Верфи. Та авария.

– Ничего особенного.

Лена посмотрела на него – внимательно, как смотрят врачи, когда знают, что пациент врёт, но не хотят давить.

– Если что-то изменится – приходи. В любое время.

– Приду.

Он не придёт. Они оба это знали. Но ритуал был соблюдён, и этого достаточно.

– Элена собирает всех на ужин, – сказал Юлиан. – В восемнадцать тридцать.

– Знаю. Буду.

Он кивнул и направился к выходу, но голос Лены остановил его.

– Юлиан.

Он обернулся.

– Ты говорил с Томасом? Он… не в лучшей форме сегодня.

– Заметил. Не спал?

– Три ночи. Я предлагала снотворное, отказался. – Лена покачала головой. – Он что-то чувствует. Насчёт Горизонта.

– Что именно?

– Не говорит. Но я вижу. Он боится.

– Мы все боимся.

– Не так. – Лена помолчала, подбирая слова. – Он боится не неизвестности. Он боится чего-то… конкретного. Как будто знает что-то, чего не знаем мы.

Юлиан вспомнил взгляд Томаса на командном мостике. Усталые глаза, направленные на экран. На Горизонт.

– Поговорю с ним, – пообещал он.

– Спасибо.

Он вышел из медотсека, и дверь закрылась за его спиной с мягким шипением.

Каюта Юлиана была маленькой – четыре метра на три, койка, стол, шкаф, экран на стене. Достаточно для жизни, недостаточно для комфорта. Но он привык к тесноте: на Марсе, где он вырос, личное пространство было роскошью, которую мало кто мог себе позволить.

Он сел на койку и уставился на экран. Сейчас там было изображение по умолчанию – красные скалы Долины Маринер, снятые с высоты птичьего полёта. Его дом. Место, которое он покинул девять месяцев назад и в которое, возможно, никогда не вернётся.

Мысль была неприятной, но честной. Миссия к Горизонту была рискованной – все это понимали, хотя никто не говорил вслух. Зонд, который замолчал. Объект, который не должен существовать. И шесть человек на хрупком корабле, летящие к нему через миллиарды километров пустоты.

Юлиан закрыл глаза. За веками – темнота, и в ней – образы. Огонь. Металл, скрученный взрывной волной. Тела – два тела, – которые он не успел вытащить.

Верфи Деймоса. Шесть лет назад.

Он был тогда молодым инженером – двадцать шесть лет, полным идей и амбиций. Работал на орбитальной верфи, строил корабли, которые уходили к Юпитеру и дальше. Хорошая работа. Хорошая жизнь.

А потом – авария. Разрыв топливной магистрали в сборочном цехе. Метан и кислород, смешавшиеся там, где не должны были. Искра – откуда, так и не выяснили. И взрыв.

Юлиан был в соседнем отсеке. Ударная волна швырнула его на стену, вышибла воздух из лёгких, но не убила. Он пришёл в себя через несколько секунд – оглушённый, залитый кровью из рассечённого лба, – и услышал крики.

Двое. Карла Мендес и Виктор Чжан. Они были в эпицентре, когда рвануло. Он видел их через разбитый иллюминатор – два силуэта в огне, два человека, которых он знал, с которыми работал, с которыми смеялся.

Он пытался добраться до них. Полз по коридору, заваленному обломками, задыхаясь от дыма. Но люк заклинило, и он бил по нему руками, пока не сломал кости, а огонь пожирал их, пока он бил.

Карла умерла первой. Виктор продержался ещё минуту – или две, или десять, он не знал, время потеряло смысл, – а потом замолчал.

Юлиан выжил. Сломанная рука, ожоги, шрам на брови – мелочи. Физически он восстановился за три месяца. Внутри – не восстановился до сих пор.

Он открыл глаза. Марсианские скалы на экране – безжизненные, вечные, безразличные к человеческим трагедиям.

После аварии он дал себе обещание. Простое. Абсолютное. Никогда больше. Никогда больше не допустить смерти тех, кто рядом. Проверять каждый узел, каждый болт, каждое соединение. Не доверять системам – доверять только своим рукам и своим глазам.

Третий манипулятор. Смазка, которая деградировала. Мостик холода в теплоизоляции. Мелочи. Ерунда. До тех пор, пока мелочь не убьёт кого-то.

Он встал, подошёл к раковине и включил воду. Холодная струя ударила в ладони, смывая остатки смазки. Он смотрел, как грязь уходит в слив, и думал о Горизонте.

Объект, который не должен существовать. Зеркало, которое отражает неправильно. Зонд, который замолчал.

Что ждёт их там?

Ужин собрал всех шестерых – впервые за неделю. Обычно они ели в разное время, по своим графикам, но сегодня Элена настояла на общем столе, и никто не посмел возразить.

Юлиан сидел между Маркусом и Леной, ковыряя вилкой регидратированные овощи, которые корабельный пищевой синтезатор упорно называл «рагу по-провансальски». На вкус это было похоже на картон с привкусом специй, но за девять месяцев он привык.

– Итак, – произнесла Элена, и разговоры стихли. – Через двадцать два часа мы выйдем на орбиту объекта «Горизонт». Я хочу, чтобы все понимали, что нас ждёт.

Она обвела взглядом собравшихся. Аиша – напряжённая, нетерпеливая, едва сдерживающая желание вернуться к своим приборам. Маркус – спокойный на вид, но с планшетом под рукой, готовый записывать. Лена – внимательная, профессиональная. Томас – молчаливый, с тёмными кругами под глазами, уставившийся в тарелку.

И Юлиан. Он не знал, как выглядит со стороны. Наверное, тоже уставшим. Наверное, тоже напряжённым.

– Мы не знаем, что это за объект, – продолжала Элена. – Мы не знаем, почему он здесь, кто или что его создал, и чего от него ждать. Зонд, который приблизился к нему три года назад, перестал отвечать без видимых причин. Это может означать что угодно – от простого сбоя связи до… чего-то другого.

– Чего-то другого? – переспросил Маркус. – Это официальный научный термин?

Элена не улыбнулась.

– Это означает, что мы должны быть готовы к любому развитию событий. Протоколы безопасности – максимальные. Никаких приближений к объекту без моего прямого разрешения. Никаких несанкционированных контактов.

– Контактов? – Аиша подняла бровь. – Ты думаешь, там кто-то есть?

– Я думаю, что объект диаметром в две тысячи километров с нулевой массой и идеальным отражением не может быть естественным. – Элена помолчала. – А если он не естественный – значит, его кто-то создал.

Молчание. Юлиан видел, как эта мысль – очевидная, но до сих пор непроизнесённая вслух – ударила по каждому из них.

Кто-то создал Горизонт.

– Или что-то, – тихо произнёс Томас. Его голос был хриплым, почти болезненным. – Не обязательно «кто-то». Может быть «что-то».

– В чём разница? – спросила Лена.

Томас поднял голову и посмотрел на неё – тем тяжёлым взглядом, который Юлиан уже видел сегодня на мостике.

– «Кто-то» – это разум. С разумом можно договориться. «Что-то» – это… процесс. Механизм. С механизмом не договариваются. Механизм просто работает.

– И что он делает? – спросила Аиша. – Этот механизм?

Томас не ответил. Он снова уставился в тарелку, и Юлиан понял, что разговор закончен.

Элена выждала несколько секунд, потом продолжила:

– Завтра утром – общий брифинг. Аиша представит предварительные данные по спектральному анализу. Томас – траекторию выхода на орбиту. Юлиан – статус технических систем. Вопросы?

Вопросов не было. Или, точнее, вопросов было слишком много, и никто не знал, с какого начать.

Ужин закончился в молчании.

После ужина Юлиан не пошёл в каюту. Вместо этого он направился на обзорную палубу – небольшое помещение в носовой части корабля, где вместо стен были экраны, создающие иллюзию открытого космоса.

Здесь можно было почувствовать себя… свободным. Или хотя бы не таким запертым.

Он стоял у «окна», глядя на звёзды. Орион был прямо перед ним – три звезды пояса, две в плечах, две в ногах. Знакомый рисунок. Неизменный.

Но Горизонт – сфера на краю поля зрения, едва различимая точка – отражал его неправильно. Альнилам не на своём месте. Искажение, которое не должно существовать.

Он услышал шаги за спиной и обернулся.

Томас Андерсен стоял в дверях. Его лицо было серым от усталости, а глаза – те светлые, выцветшие глаза пилота, который видел слишком много, – смотрели куда-то сквозь Юлиана.

– Не спится? – спросил Юлиан.

Томас покачал головой и подошёл к «окну». Они стояли рядом – два человека на краю неизвестности, – и молчали.

– Я летаю тридцать лет, – произнёс наконец Томас. Его голос был тихим, почти хриплым. – Три аварии. Два развода. Пять кораблей, которые я считал домом. Я видел Юпитер с расстояния в тысячу километров. Я видел, как Сатурн восходит над горизонтом Титана. Я думал, что видел всё.

Он замолчал. Юлиан ждал.

– Но это… – Томас указал на Горизонт. – Это другое. Я смотрю на него и чувствую… не знаю. Как будто оно смотрит в ответ.

– Зеркало, – сказал Юлиан. – Зеркала так и работают.

– Нет. – Томас покачал головой. – Не так. Обычное зеркало показывает то, что есть. Это… – Он снова замолчал, подбирая слова. – Это показывает что-то другое. Что-то, чего не должно быть.

Юлиан вспомнил смещённую Альнилам. Отражение, которое врало.

– Ты боишься?

– Да. – Томас не отвёл взгляда. – А ты?

Юлиан подумал. О Горизонте. О зонде, который замолчал. О Карле и Викторе, которые сгорели, пока он бил кулаками по заклинившему люку.

– Да, – признался он. – Боюсь.

Томас кивнул – медленно, тяжело.

– Хорошо. Страх – это нормально. Страх означает, что ты понимаешь опасность. – Он помолчал. – Плохо – когда не боишься. Тогда ты не готов.

Они стояли в тишине, глядя на звёзды. На Горизонт – чёрный диск в пустоте, зеркало, которое врало.

– Ты слышал, что сказала Лена? – спросил Юлиан. – О том, что ты не спишь?

– Слышал.

– И?

Томас усмехнулся – криво, горько.

– Когда я закрываю глаза, я вижу его. Горизонт. Он… зовёт. Не знаю, как объяснить. Как будто там, за поверхностью, что-то ждёт. Что-то, что хочет, чтобы я пришёл.

– Это может быть просто стресс. Девять месяцев в замкнутом пространстве…

– Может быть. – Томас не стал спорить. – А может быть – нет.

Он отвернулся от «окна» и направился к выходу. У двери остановился.

– Юлиан.

– Да?

– Спасибо. За манипулятор. И за… это.

Он вышел, и дверь закрылась за ним.

Юлиан остался один. Звёзды. Пустота. Горизонт.

Ночь на корабле – понятие условное. Нет смены дня и ночи, нет восходов и закатов, только часы на экране и освещение, которое Кассандра автоматически приглушает в «ночные» часы. Но тело всё равно помнит ритмы Земли – или Марса, в случае Юлиана, – и требует отдыха.

Он лежал в койке, уставившись в потолок. Сон не шёл.

Образы кружились в голове – бессвязные, навязчивые. Горизонт, отражающий неправильные звёзды. Томас, говорящий о голосе, который зовёт. Огонь на верфях Деймоса, крики за заклинившим люком.

Юлиан перевернулся на бок. Экран на стене показывал марсианские скалы – красные, безжизненные, знакомые. Дом, который он оставил. Дом, в который, может быть, не вернётся.

Он закрыл глаза.

И увидел её.

Сферу. Идеальную, огромную, занимающую всё поле зрения. Чёрную, но не тёмную – скорее, глубокую, как колодец, уходящий в бесконечность.

На её поверхности что-то двигалось. Не отражение – что-то другое. Узоры, линии, структуры, слишком сложные для понимания. Они складывались в образы – лица? фигуры? символы? – и распадались, прежде чем он успевал их осмыслить.

И посреди всего этого – его собственное отражение.

Но не такое, каким он видел себя в обычных зеркалах. Это был он – и не он. Старше. Или моложе. Или… другой. С лицом, которое он не узнавал, но которое было его лицом.

Он смотрел на себя. И отражение смотрело в ответ.

Оно открыло рот.

Юлиан проснулся, задыхаясь.

Потолок. Стены. Тихое гудение систем жизнеобеспечения. Он был в каюте. На корабле. В безопасности.

Просто сон. Просто стресс. Просто…

Он сел на койке и посмотрел на часы.

05:47. До пробуждения – ещё час. До выхода на орбиту – меньше семнадцати.

Юлиан встал, подошёл к раковине и плеснул в лицо холодной водой. Капли стекали по щекам, по шраму на брови, по шее. Холод отрезвлял, возвращал в реальность.

Просто сон.

Но образ остался – сфера, отражение, лицо, которое было его лицом и не было одновременно.

Он посмотрел на экран. Марсианские скалы исчезли; вместо них – прямая трансляция с внешних камер. Звёзды. Пустота.

И Горизонт.

Он был ближе теперь – уже не точка, а диск, различимый невооружённым глазом. Чёрный на фоне звёзд. Идеальный. Невозможный.

Юлиан смотрел на него, и ему казалось – только казалось, он знал это, – что сфера смотрит в ответ.

Утренний брифинг прошёл в напряжённой тишине.

Аиша представила результаты спектрального анализа – и они были странными. Отражённый свет от Горизонта не просто смещался; он содержал частоты, которых не было в исходном излучении. Как будто сфера добавляла что-то от себя.

– Модуляция, – сказала Аиша, и в её голосе звучало что-то среднее между восторгом и страхом. – Горизонт модулирует отражённый свет. Добавляет информацию.

– Какую информацию? – спросила Элена.

– Не знаю. Пока не знаю. Но это не шум. Слишком структурированно для шума.

Томас представил траекторию – стандартную, осторожную, с выходом на орбиту в трёхстах километрах от поверхности. Достаточно близко для наблюдений, достаточно далеко для безопасности.

– Если повезёт, – добавил он мрачно.

Юлиан доложил о технических системах. Всё в норме. Всё работает. Третий манипулятор – функционирует. Теплоизоляция – стабильна.

Элена слушала, кивала, задавала вопросы. Профессиональная, собранная, спокойная. Если она и боялась – не показывала.

– Выход на орбиту в шестнадцать ноль-ноль, – объявила она в конце. – До этого момента – все на своих постах. Максимальная готовность.

Брифинг закончился.

Шестнадцать ноль-ноль.

Юлиан стоял на командном мостике, у своей консоли, и смотрел на главный экран.

Горизонт занимал его целиком – огромная сфера, заслоняющая звёзды. Идеально круглая. Идеально гладкая. Идеально чёрная – нет, не чёрная, отражающая, – но отражающая что-то не то, что должна.

– Дистанция – пятьсот километров, – доложил Томас. Его голос был ровным, профессиональным; ночные страхи остались за порогом мостика. – Начинаю торможение для выхода на орбиту.

Корабль вздрогнул – едва заметно, – когда двигатели изменили режим. На экране Горизонт медленно рос, заполняя всё больше пространства.

– Четыреста километров.

Юлиан следил за телеметрией. Все системы работали штатно. Никаких сбоев, никаких аномалий. Корабль делал то, для чего был создан.

– Триста пятьдесят.

Аиша что-то бормотала у своей консоли – цифры, формулы, восклицания, которые он не понимал. Маркус записывал – камера на его планшете была направлена на экран. Лена стояла у медицинской станции, готовая к любому развитию событий.

– Триста двадцать. Три-десять. Три-ноль-ноль.

– Стоп, – скомандовала Элена. – Выходим на орбиту.

Двигатели замолкли. Корабль продолжал двигаться – инерция, физика, законы, которые работали даже здесь, – но теперь он не приближался к сфере, а огибал её, захваченный её… гравитацией?

Нет. Гравитации не было. Масса Горизонта равнялась нулю.

– Орбита стабильна, – доложил Томас. – Триста два километра. Период обращения – сорок семь минут.

– Аиша?

– Начинаю сканирование. – Аиша уже была поглощена своими приборами. – Спектрометр… работает. Лидар… работает. Гравиметр… ничего. Как и ожидалось.

Юлиан смотрел на экран. На Горизонт. На его поверхность – гладкую, отражающую, невозможную.

И видел там звёзды. Неправильные звёзды. Созвездия, которые не совпадали с реальными.

Юлиан заметил это первым – потому что был инженером, потому что привык замечать сбои.

Часы на стене показывали 14:23. Он моргнул – и они показывали 14:21.

Он замер. Потёр глаза. Посмотрел снова.

14:24.

– Кассандра, который час?

– Четырнадцать часов двадцать четыре минуты по корабельному времени.

Всё правильно. Значит, показалось. Усталость. Стресс.

Но когда он отвернулся от часов, краем глаза уловил движение. Стрелка дёрнулась – назад? – и снова застыла.

Он решил не говорить остальным. Пока.

Аиша заметила через час. Она сидела за консолью, анализируя данные, когда экран перед ней… сдвинулся. Не изображение – сам экран. На долю секунды он оказался в двух местах одновременно.

Она моргнула. Экран был на месте. Один.

– Что за…

В углу интерфейса – там, где раньше было пусто – светился символ. Тот самый шестилучевой символ с поверхности Горизонта.

Она не помнила, как он появился.

Нажала кнопку очистки. Символ исчез.

Через минуту появился снова.

– Командир, – произнёс он, – визуальное наблюдение. Отражение… странное.

Элена подошла к его консоли. Посмотрела на экран.

– Вижу. Аиша?

– Анализирую. Дай мне минуту.

Минута растянулась в вечность. Юлиан не отрывал взгляда от экрана, от сферы, от её поверхности.

И тогда он заметил.

Не отражение звёзд – что-то другое. На краю поля зрения, у самого горизонта сферы. Фигура. Человеческая фигура.

Он моргнул. Фигура исчезла. Или не исчезла – переместилась, ушла за кривизну поверхности.

– Там кто-то есть, – прошептал он.

– Что? – Элена обернулась к нему.

– На поверхности. Я видел… человека. Или что-то похожее.

Молчание. Все смотрели на экран. На Горизонт.

– Кассандра, – произнесла Элена, – увеличить изображение сектора… Юлиан?

– Семь-четыре.

– Сектор семь-четыре. Максимальное увеличение.

Экран мигнул. Изображение приблизилось – поверхность сферы, гладкая, отражающая, пустая.

Никого.

– Я видел, – настаивал Юлиан. – Там было…

– Ты уверен? – Томас смотрел на него – не с недоверием, скорее с пониманием. – Иногда глаза видят то, чего нет. Особенно здесь.

Юлиан хотел возразить, но остановился. Может быть, Томас прав. Может быть, это стресс, недосып, подсознательные страхи, проецирующиеся на пустую поверхность.

Может быть.

– Продолжаем наблюдение, – решила Элена. – Юлиан, если увидишь что-то ещё – сообщай немедленно. Но пока… пока сосредоточимся на том, что мы можем измерить.

Он кивнул. Посмотрел на экран.

Горизонт был там – огромный, молчаливый, полный тайн.

И где-то в глубине сознания Юлиан знал: это только начало.

Прошло несколько часов. Первый виток вокруг Горизонта. Второй. Третий.

Данные стекались на консоли Аиши – терабайты информации, спектры, измерения, записи. Она анализировала их с маниакальной сосредоточенностью, время от времени вскрикивая что-то вроде «невозможно!» или «но это же нарушает!..» – и снова погружаясь в работу.

Юлиан следил за техническими системами. Всё работало. Корабль держался.

Но что-то было не так.

Он не мог сформулировать это – не мог объяснить даже самому себе, – но чувствовал. Как будто воздух на корабле стал гуще. Как будто тени – глубже. Как будто сам свет изменился, приобрёл какой-то новый, неуловимый оттенок.

Или это всё в его голове.

– Юлиан. – Голос Элены вырвал его из раздумий. – Подойди сюда.

Он встал и подошёл к её креслу. Командир смотрела на боковой экран, где было выведено изображение с одной из внешних камер.

Горизонт. Его поверхность. И на ней…

– Ты это видишь? – спросила Элена.

Юлиан видел. На поверхности сферы – там, где раньше было только отражение звёзд, – появились структуры. Линии, пересекающиеся под сложными углами. Узлы, где линии сходились. Сети, похожие на…

– Нейроны, – прошептал он. – Это похоже на нейронную сеть.

– Аиша пришла к тому же выводу. – Элена повернулась к нему. – Но это не всё. Смотри.

Она увеличила изображение. В центре одного из узлов – там, где сходились десятки линий, – Юлиан увидел символ. Геометрическая фигура, шестиконечная, асимметричная. Не похожая ни на что, что он видел раньше.

– Это повторяется, – сказала Элена. – По всей видимой поверхности. Тысячи таких символов.

– Что это значит?

– Не знаю. – Элена покачала головой. – Но это явно не случайность. Это… система. Язык, может быть. Или код.

Юлиан смотрел на символ. Шесть лучей, расходящихся от центра под разными углами. Некоторые длиннее, некоторые короче. Некоторые толще, некоторые тоньше.

Как буква. Или число. Или что-то, чему нет названия на человеческих языках.

– Элена, – позвал Маркус от своей консоли. – Тебе стоит это увидеть.

Они подошли к нему. На его экране – другой участок поверхности. Другие структуры, другие символы.

И шесть фигур.

Шесть человеческих силуэтов, отражённых в зеркальной глади Горизонта. Неподвижных. Застывших.

– Это мы, – сказал Маркус. Его голос дрогнул. – Видите? Вот Элена – высокая, прямая. Вот Томас – широкие плечи. Вот…

– Я вижу, – перебила Элена.

Юлиан видел тоже. Шесть фигур. Шесть членов экипажа. Отражённых там, где отражения быть не могло, – камера смотрела на поверхность под углом, и никакое обычное зеркало не показало бы их так.

Но Горизонт – не обычное зеркало.

– Они… двигаются? – спросила Лена. Она тоже подошла, и теперь все шестеро стояли у экрана, глядя на свои отражения.

– Нет, – ответила Аиша. – Статичны. Как фотография.

– Но мы двигаемся. – Маркус указал на камеру. – Смотрите, я поднял руку. А отражение – нет.

Юлиан поднял руку. Его отражение на экране осталось неподвижным.

Шесть фигур. Застывших. Смотрящих на них – или сквозь них, – с поверхности невозможной сферы.

– Что это? – спросил Томас. Его голос был хриплым. – Что оно делает?

Никто не ответил.

Элена выпрямилась. Её лицо было бледным, но голос – твёрдым.

– Кассандра, – произнесла она, – начинаем визуальное наблюдение. Без фильтров. Прямая трансляция на главный экран.

– Подтверждаю, командир. Начинаю трансляцию.

Главный экран мигнул. И ожил.

Горизонт. Его поверхность. Нейронные структуры, символы, узлы.

И шесть отражений.

Юлиан смотрел на своё – на фигуру, которая была им и не была одновременно. Те же пропорции, та же поза. Но что-то было не так. Что-то в лице, в выражении, в…

Он присмотрелся.

И увидел.

Под каждым отражением – дата. Цифры, выведенные тем же стилем, что и символы на поверхности. Чёткие. Читаемые.

Под его отражением: 03.11.2142.

Через восемь месяцев.

– Элена, – произнёс он, и его голос прозвучал странно, как чужой. – Ты видишь даты?

Командир смотрела на экран. На своё отражение. На цифры под ним.

– Вижу, – сказала она. И её голос тоже был странным. – Вижу.

Юлиан оглядел остальных. Аиша – бледная, с расширенными глазами. Маркус – застывший, с планшетом, который он забыл поднять. Лена – прижавшая руку ко рту. Томас – неподвижный, с лицом, которое ничего не выражало.

Каждый смотрел на своё отражение.

Каждый видел свою дату.

И каждый понимал – или начинал понимать, – что это значит.

Элена повернулась к экипажу. Её лицо было маской – спокойной, профессиональной, командирской. Но в глазах – в тёмных, почти чёрных глазах – Юлиан видел то же, что чувствовал сам.

Страх.

И понимание.

– Начинаем визуальное наблюдение, – произнесла она. – Полное. Систематическое.

Экраны ожили.

Глава 2. Зеркало

Корабль «Прометей», обзорная палуба Март 2142, день 1, через час после выхода на орбиту

Первые секунды никто не двигался.

Юлиан стоял у консоли, глядя на главный экран, и его разум отказывался принимать то, что видели глаза. Шесть фигур на поверхности Горизонта. Шесть отражений, которые не были отражениями – потому что настоящие отражения не застывают, не игнорируют движения оригинала, не несут под собой даты.

Даты.

Он посмотрел на свою – на цифры под силуэтом, который был им и не был одновременно.

03.11.2142.

Третье ноября. Через восемь месяцев. Двести сорок три дня, если считать точно. Но цифры… дрожали. Не явно – на грани восприятия, как мираж над раскалённым песком.

03.11.2142 – числа казались твёрдыми. Но если смотреть краем глаза, если не фокусироваться… третья цифра мерцала. Три? Или иногда – на долю секунды – тройка превращалась во что-то другое? В единицу? В семёрку?

– Аиша, – его голос был хриплым. – Даты… они стабильны?

Физик подошла ближе, прищурилась.

– Нет. Квантовая неопределённость. Видишь мерцание? Это альтернативные состояния. Другие возможные даты, которые ещё не коллапсировали полностью.

– Что это значит?

– Это значит… твоя дата смерти – наиболее вероятная. Не единственно возможная. Горизонт показывает доминантную временну́ю линию, но есть и другие.

Юлиан смотрел на мерцающие цифры – и впервые почувствовал что-то кроме ужаса.

Надежду? Или ещё более изощрённую пытку?

– Какова вероятность основной даты?

– Судя по стабильности… больше девяноста процентов. Может, девяносто пять.

Девяносто пять процентов. Один шанс из двадцати, что он проживёт дольше. Или умрёт раньше.

Юлиан не знал, что хуже.

Он всегда считал точно – профессиональная привычка инженера, – и сейчас эта привычка работала против него, превращая абстракцию в конкретику.

Двести сорок три дня.

– Это… – начал Маркус и осёкся. Его голос прозвучал странно в тишине командного мостика – слишком громко и одновременно слишком тихо. – Это ведь не может быть тем, чем кажется?

Никто не ответил.

Элена первой пришла в себя. Юлиан видел, как она выпрямилась в командирском кресле, как её руки – на мгновение дрогнувшие – снова легли на подлокотники с привычной уверенностью.

– Кассандра, – произнесла она, и её голос был ровным, командным, профессиональным, – увеличить изображение. Сектор с отражениями. Максимальная детализация.

– Выполняю, командир.

Экран мигнул. Изображение приблизилось – и Юлиан почувствовал, как что-то холодное сжалось в груди.

Это были не силуэты.

При увеличении стало видно, что каждая фигура – не просто контур, не схематичное изображение. Это были люди. Настоящие люди – или что-то настолько похожее на настоящих людей, что разница становилась неразличимой. С лицами, одеждой, деталями.

С выражениями лиц.

– Боже, – выдохнула Лена.

Юлиан нашёл своё отражение – и не узнал себя.

Человек на экране лежал на полу. Металлический пол, судя по текстуре – корабельный, может быть, этот самый корабль. Лицо было повёрнуто к камере – к невидимому наблюдателю, – и Юлиан видел каждую деталь. Разбитую бровь – там, где у него был старый шрам, теперь зияла свежая рана. Кровь, залившую половину лица, собравшуюся в тёмную лужу под головой. Открытые глаза – его глаза, тёмные, внимательные, – но пустые. Неподвижные.

Мёртвые.

Он смотрел на собственный труп, и его разум – тот самый разум, который привык анализировать, решать проблемы, находить выходы – просто остановился. Как двигатель, в который попал песок.

– Юлиан.

Голос Элены. Далёкий, как из другой комнаты.

– Юлиан, ты меня слышишь?

Он моргнул. Повернул голову. Командир смотрела на него – и в её глазах было что-то, чего он никогда раньше не видел. Не страх. Не шок. Что-то похожее на понимание.

– Слышу, – сказал он. Его голос прозвучал хрипло. – Я… да. Слышу.

– Отойди от экрана.

Он не двинулся. Не мог заставить себя отвернуться от изображения – от собственного лица, залитого кровью, от даты, которая отсчитывала оставшееся время.

– Юлиан. – Элена встала. Подошла к нему. Положила руку на плечо – жест, который она никогда раньше не позволяла себе. – Отойди. Это приказ.

Он отступил. Один шаг, другой. Экран остался перед ним, но теперь он видел не только своё отражение – видел всех.

Шесть фигур. Шесть смертей.

В лаборатории, позже:

– Странно, – пробормотала Аиша, не отрывая глаз от приборов.

– Что странно? – спросила Элена.

– Энтропия. – Физик указала на график. – Каждый раз, когда мы направляем сенсоры на поверхность Горизонта, я фиксирую микроскопическое изменение в квантовом шуме. Как будто… само наблюдение что-то меняет.

– Эффект наблюдателя? Базовая квантовая механика.

– Нет, это другое. Здесь что-то макроскопическое. Что-то накапливающееся.

Она вывела на экран график – длинную кривую, медленно ползущую вниз.

– Видишь? С момента нашего прибытия – постоянное, монотонное уменьшение. Я пока не знаю, что это измеряет. Но что-то расходуется. Что-то конечное.

Элена смотрела на кривую – на линию, неуклонно стремящуюся к нулю.

– Следи за этим. И сообщай о любых изменениях.

Элена вернулась к своему креслу, но не села. Стояла, глядя на экран, и её лицо было маской – той маской, которую Юлиан научился узнавать за девять месяцев совместного полёта. Маской командира, который не имеет права на слабость.

– Кассандра, – произнесла она, – идентифицировать каждую фигуру. Сопоставить с членами экипажа.

– Идентификация завершена, командир. Соответствие – девяносто девять и семь десятых процента по биометрическим параметрам. Отображаю результаты.

Экран разделился на шесть секторов. В каждом – одно отражение. Одна смерть.

Юлиан смотрел на них – на всех, одного за другим, – и чувствовал, как реальность вокруг него истончается, становится хрупкой, как стекло перед ударом.

Элена Васкес.

Её отражение было… спокойным. Старая женщина – очень старая, с белыми волосами и морщинистым лицом, – сидела в кресле у окна. За окном – что-то оранжевое, туманное, не похожее ни на один пейзаж, который Юлиан знал. Женщина улыбалась. Глаза были закрыты, руки сложены на коленях, голова чуть склонена набок.

Она выглядела так, словно просто уснула.

Дата под изображением: 14.07.2189.

Юлиан посчитал. Элене было пятьдесят четыре. 2189 минус 2088 – год её рождения, он знал это из личного дела – равнялось ста одному.

Сто один год.

Она умрёт в сто один год, с улыбкой на лице, в кресле у окна.

Он посмотрел на настоящую Элену – на женщину, которая стояла рядом с ним, живую, дышащую, с тёмными волосами, тронутыми сединой, но ещё далеко не белыми. Она смотрела на своё отражение, и выражение её лица было нечитаемым.

– Сорок семь лет, – произнесла она тихо. Почти шёпотом. – Сорок семь лет осталось.

Юлиан не знал, что сказать. Сорок семь лет – это много. Это целая жизнь. Это…

Это больше, чем восемь месяцев.

Аиша Коннор.

Её отражение стояло у доски. Не учебной – рабочей, из тех, что используют в исследовательских лабораториях, с сенсорной поверхностью и голографическими проекторами. Доска была покрыта формулами – сотни символов, уравнений, диаграмм, – и Аиша на изображении держала руку поднятой, как будто только что написала что-то.

Или собиралась написать.

Её лицо было обращено к невидимому наблюдателю. Глаза – широко открытые, яркие даже в смерти. Губы чуть приоткрыты, словно она хотела что-то сказать.

Но она была мертва. Это было видно – по неподвижности, по странному углу, под которым склонилась голова, по руке, застывшей в воздухе, как у сломанной куклы.

Дата: 22.09.2143.

Через девятнадцать месяцев.

Юлиан посмотрел на живую Аишу. Она стояла у своей консоли, вцепившись в край стола побелевшими пальцами, и её глаза – те самые глаза, яркие и живые – были прикованы к экрану.

– У доски, – прошептала она. – Я умру у доски. Работая.

В её голосе было что-то странное. Не ужас – или не только ужас. Что-то похожее на… удовлетворение?

– Аиша, – начала Лена, но физик её перебила:

– Нет. Не надо. Я… – Она сглотнула. – Девятнадцать месяцев. Это… это достаточно. Я успею.

– Успеешь что? – спросил Маркус.

Аиша не ответила. Она смотрела на формулы на доске – на своей доске, в своей смерти – и её губы беззвучно шевелились, словно она пыталась их прочитать.

Маркус Чен.

Его отражение было самым… мирным? Юлиан не знал, как это назвать. Старик – очень старый, с морщинистым лицом и редкими седыми волосами – сидел в кресле. Не таком, как у Элены – более простом, домашнем, с потёртой обивкой. В руках у него была книга – настоящая, бумажная, с пожелтевшими страницами.

Он улыбался. Глаза были закрыты, очки – такие же, как сейчас носил Маркус – сползли на кончик носа. За окном – тот же оранжевый туман, что и у Элены.

Дата: 2236.

Юлиан снова посчитал. Маркусу было двадцать девять. 2236 минус 2142 – год его рождения – давало девяносто четыре года.

Девяносто четыре.

– Ну, – произнёс Маркус, и его голос дрогнул, – хоть не скоро. – Он рассмеялся – коротко, нервно, почти истерично. – Девяносто четыре года. Я переживу вас всех. Это… это хорошо, да? Это ведь хорошо?

Никто не ответил.

Лена Ортис.

Её отражение лежало в кровати. Больничной кровати – Юлиан узнал характерные поручни, трубки, мониторы вокруг. Лена на изображении была старше, чем сейчас, но не намного. Тридцать пять? Тридцать семь? Её лицо было осунувшимся, бледным, с тёмными кругами под закрытыми глазами.

Она выглядела измученной. Выглядела так, словно боролась с чем-то долго – и проиграла.

Дата: 08.04.2148.

Шесть лет.

Юлиан посмотрел на живую Лену. Врач стояла неподвижно, прижав руку к груди, и её карие глаза – обычно тёплые, внимательные – были пустыми. Как будто она смотрела сквозь экран, сквозь корабль, сквозь саму реальность.

– Больница, – сказала она. Её голос был ровным – слишком ровным, как у человека, который вот-вот сломается. – Я умру в больнице. От болезни.

– Лена… – начал Юлиан.

– Не надо. – Она подняла руку, останавливая его. – Пожалуйста. Не сейчас.

Томас Андерсен.

Его отражение было самым страшным.

Не потому что оно было изуродованным или окровавленным – хотя кровь была, и ожоги были, и дым, заволакивающий кабину. Самым страшным его делало выражение лица.

Томас на изображении сидел в кресле пилота. Вокруг него горел корабль – языки пламени лизали стены, искры сыпались с потолка, дым клубился повсюду. Его руки сжимали штурвал – побелевшие костяшки, напряжённые мышцы предплечий. Лицо было обращено вперёд, к экранам, которые тоже горели.

Но глаза – глаза были спокойными.

Не пустыми, как у мертвеца. Живыми. Осознающими. Он знал, что умирает. Знал, что происходит. И принял это.

За его спиной – открытый шлюз. И силуэт человека, исчезающего в темноте. Кто-то, кого он выталкивал. Кого спасал.

Дата: 17.06.2145.

Три года.

Юлиан смотрел на живого Томаса. Пилот стоял у навигационной консоли, неподвижный, как статуя. Его светлые глаза были прикованы к экрану – к себе, горящему, умирающему, спасающему кого-то.

– Кто это? – спросил он. Его голос был хриплым, почти неузнаваемым. – За моей спиной. Кто это?

Никто не мог ответить. Силуэт был слишком размытым, слишком далёким.

– Кассандра, – произнёс Томас, – увеличить. Сектор с моим… с моим отражением. Область шлюза.

– Выполняю.

Изображение приблизилось. Силуэт стал чётче – но недостаточно. Человеческая фигура, невысокая, в лётном комбинезоне. Тёмные волосы. Больше ничего нельзя было разобрать.

– Недостаточно, – сказал Томас. – Ещё ближе.

– Максимальное увеличение достигнуто. Дальнейшая детализация невозможна.

Томас стоял, глядя на размытый силуэт, и Юлиан видел, как его руки – большие, грубые, руки пилота – сжимаются в кулаки.

– Я спасаю кого-то, – произнёс он. – Умираю, но спасаю. – Он помолчал. – Хотел бы я знать, кого.

И наконец – Юлиан.

Он заставил себя снова посмотреть на своё отражение. На труп, лежащий в луже крови. На разбитое лицо, на пустые глаза, на дату под изображением.

03.11.2142.

Восемь месяцев.

Он не умрёт в постели, как Элена. Не умрёт за работой, как Аиша. Не умрёт в больнице, как Лена, и не умрёт героем, как Томас.

Он умрёт на полу. С разбитым лицом. В луже собственной крови.

Как?

Он искал ответ в изображении – искал детали, которые могли бы объяснить. Но видел только металлический пол, стены, похожие на корабельные, и своё собственное тело, неподвижное и пустое.

Убийство? Авария? Несчастный случай?

Он не знал. И это было хуже всего – не знать.

– Юлиан.

Голос Лены. Она стояла рядом с ним – он не заметил, когда она подошла – и её рука лежала на его плече. Тёплая. Живая.

– Ты в порядке?

Глупый вопрос. Никто из них не был в порядке. Но он понимал, почему она спрашивает – врачебный инстинкт, забота о других, потребность делать хоть что-то.

– В порядке, – сказал он. Ложь, но необходимая. – Я… да. В порядке.

Лена не поверила – он видел это по её глазам – но не стала настаивать.

– Элена, – произнесла она, поворачиваясь к командиру, – нам нужно это обсудить. Что это значит? Что мы видим?

Элена молчала. Она стояла перед экраном, глядя на шесть изображений – шесть смертей, включая свою собственную, – и её лицо было непроницаемым.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Но мы выясним.

Следующий час прошёл в тумане.

Юлиан помнил его фрагментами – обрывками разговоров, вспышками изображений, моментами, которые врезались в память, и провалами, которые сознание отказывалось сохранять.

Аиша вернулась к своим приборам. Её руки дрожали, но она работала – вводила команды, запускала анализы, что-то бормотала себе под нос. Юлиан слышал обрывки: «квантовая когерентность», «информационный паттерн», «это невозможно, но это здесь».

Маркус записывал. Его планшет был направлен на экран, камера фиксировала всё – изображения, даты, реакции экипажа. «Для истории», – сказал он, когда Томас спросил, что он делает. «Кто-то должен это задокументировать».

Томас не отходил от навигационной консоли. Он не смотрел на экран – отвернулся, уставился в свои приборы, – но его плечи были напряжены, а руки то и дело сжимались в кулаки.

Лена пыталась помочь каждому. Подходила, говорила что-то тихое, успокаивающее. Юлиан не слышал, что именно – звуки доходили до него, как сквозь воду, – но видел, как люди реагируют. Аиша отмахивалась, не отрываясь от работы. Маркус благодарно кивал. Томас не реагировал вообще.

А Элена – Элена стояла в центре мостика и смотрела. На экипаж. На экран. На Горизонт за бортом – невидимый отсюда, но ощутимый, как давление в ушах перед грозой.

Юлиан не помнил, когда она подозвала его. Просто в какой-то момент обнаружил себя рядом с ней, у главной консоли.

– Ты инженер, – сказала она. Её голос был тихим – только для него. – Ты привык решать проблемы. Что ты видишь?

Он посмотрел на экран. На шесть изображений, на даты, на детали, которые он пытался игнорировать.

– Я вижу невозможное, – ответил он. – Зеркало, которое показывает будущее. Наши смерти. Это… – Он запнулся, подбирая слова. – Это противоречит всему, что мы знаем о физике. О времени. О причинности.

– Но это здесь.

– Да. Это здесь.

Элена кивнула.

– Аиша думает так же. Она работает над теорией – как это может функционировать. Но… – Она помолчала. – Мне нужно твоё мнение. Не как учёного. Как человека.

– О чём?

– Об экипаже. – Элена посмотрела на остальных – на Аишу у приборов, на Маркуса с планшетом, на Томаса у консоли, на Лену, которая как раз подходила к пилоту. – Они справятся?

Юлиан подумал. Он не был психологом. Не был даже особенно хорош в понимании людей – он предпочитал механизмы, они были проще, предсказуемее. Но девять месяцев в замкнутом пространстве с этими людьми научили его кое-чему.

– Аиша справится, – сказал он. – Для неё это загадка. Проблема, которую нужно решить. Это держит её на плаву.

– А остальные?

– Маркус… я не уверен. Он смеётся, но это защита. Рано или поздно защита сломается.

– Лена?

– Она врач. Заботится о других, чтобы не думать о себе. Это работает – пока. Но её отражение… – Юлиан вспомнил больничную кровать, измученное лицо, закрытые глаза. – Шесть лет. Для неё это близко.

– Томас?

Юлиан посмотрел на пилота. Широкая спина, напряжённые плечи, руки на консоли.

– Он видел свою смерть. Героическую. Он спасает кого-то. – Юлиан помолчал. – Я не знаю, хорошо это или плохо. Может быть, это даст ему цель. Может быть – сломает.

Элена кивнула. Медленно, задумчиво.

– А ты?

Вопрос застал его врасплох. Он не думал о себе – или, точнее, старался не думать.

– Я… – Он запнулся. – Восемь месяцев. Меньше всех, не считая… – Он не закончил. Не хотел говорить об Аише, о её девятнадцати месяцах, которые всё равно были больше, чем его восемь. – Я не знаю, как справлюсь. Честно.

Элена положила руку ему на плечо. Второй раз за этот день – больше, чем за все девять месяцев до этого.

– Мы все не знаем, – сказала она. – Но мы справимся. Потому что должны.

– Элена!

Голос Аиши – резкий, возбуждённый, – прорезал тишину мостика.

Командир обернулась. Юлиан тоже.

Физик стояла у своей консоли, и её лицо – бледное, осунувшееся после потрясения – светилось тем особым светом, который Юлиан видел у неё только тогда, когда она находила что-то важное.

– Я кое-что нашла, – сказала Аиша. – Вам нужно это увидеть.

Они подошли – все, даже Томас, который наконец оторвался от своей консоли. Маркус поднял планшет, готовый записывать.

– Смотрите. – Аиша вывела изображение на экран. – Я увеличила один из секторов поверхности Горизонта. Не там, где наши… отражения. Рядом.

На экране – участок зеркальной поверхности. При обычном увеличении – просто гладкий металл, отражающий звёзды. Но Аиша увеличила ещё, и ещё, и ещё – и Юлиан увидел.

Структуры.

Линии, пересекающиеся под сложными углами. Узлы, где линии сходились. Сети, разветвляющиеся и соединяющиеся снова. Похожие на…

– Нейроны, – сказал он. – Это похоже на нейронную сеть.

– Да. – Аиша кивнула. – Биологическая аналогия неточна, но визуально – очень близко. Миллионы, может быть, миллиарды этих структур покрывают всю видимую поверхность.

– Что это значит? – спросила Лена.

– Не знаю. Пока. – Аиша ввела новую команду. – Но это не всё. Смотрите.

Изображение сместилось. Теперь на экране был один из узлов – место, где сходились десятки линий. И в центре узла…

Символ.

Юлиан всмотрелся. Шесть лучей, расходящихся от центральной точки. Не симметричных – разной длины, разной толщины, расположенных под разными углами. Геометрическая фигура, которая не была ни звездой, ни снежинкой, ни чем-то знакомым.

– Это повторяется, – сказала Аиша. – Тысячи раз по всей поверхности. Одинаковые символы в центрах узлов.

– Язык? – предположил Маркус. – Или система идентификации?

– Может быть. – Аиша покачала головой. – Но это не всё. Смотрите сюда.

Она переключила изображение. Теперь на экране было отражение Юлиана – его труп, его смерть. Но не всё изображение – только угол. И там, в углу…

Тот же символ.

– Он есть на каждом, – сказала Аиша. – На каждом из наших отражений. В углу, как… подпись. Или штамп.

Юлиан смотрел на символ – на шесть асимметричных лучей, – и чувствовал, как что-то холодное шевелится в глубине сознания. Не страх – что-то другое. Узнавание? Но он никогда не видел этого символа раньше. Не мог видеть.

– Горизонт не просто показывает, – медленно произнёс Маркус. Его голос потерял иронию – стал серьёзным, почти торжественным. – Он подписывает. Как художник подписывает картину.

– Или как бюрократ ставит печать, – добавил Томас. Его голос был хриплым, грубым. – Документ, подтверждающий смерть. С официальной печатью.

Никто не возразил. Сравнение было неприятным, но… точным.

– Аиша, – произнесла Элена, – можешь определить происхождение символа? Сравнить с известными системами письменности, математическими нотациями, чем угодно?

– Уже запустила анализ. – Аиша посмотрела на экран. – Пока ничего. Ни одного совпадения. Это… это что-то новое. Что-то, чего мы никогда не видели.

– Или что-то очень старое, – тихо сказала Лена. – Что-то, что существовало задолго до нас.

Молчание. Все смотрели на экран – на символ, на нейронные структуры, на свои отражения.

– Мне нужно больше данных, – сказала наконец Аиша. – Больше времени. Больше анализа. – Она посмотрела на Элену. – Разрешите продолжить?

– Разрешаю. – Элена кивнула. – Но не одна. Маркус, помогай ей. Записывай всё.

– Есть, командир.

– Остальные – перерыв. Два часа. Ешьте, отдыхайте, приходите в себя. Потом – общий брифинг.

Она развернулась и направилась к выходу. Юлиан смотрел ей вслед – на прямую спину, уверенную походку, руки, сложенные за спиной.

Сто один год. Она проживёт ещё сорок семь лет и умрёт с улыбкой на лице.

Он – восемь месяцев. И умрёт в луже крови.

Юлиан не пошёл в каюту.

Вместо этого он направился на обзорную палубу – туда, где был прошлой ночью, когда разговаривал с Томасом. Туда, где можно было смотреть на звёзды и притворяться, что ничего не изменилось.

Но всё изменилось.

Горизонт висел за «окном» – огромная сфера, занимающая половину обзора. Его поверхность отражала звёзды – неправильно, как они теперь знали, – но с такого расстояния искажения были незаметны. Просто зеркало. Просто…

Нет. Не просто.

Юлиан прижался лбом к холодному экрану. Закрыл глаза. Попытался дышать – медленно, глубоко, как учили на марсианских курсах выживания.

Восемь месяцев.

Он пытался понять это – по-настоящему понять, не просто как факт, а как реальность. Через восемь месяцев его не будет. Он будет лежать на полу – где? здесь, на корабле? на Земле? на Марсе? – с разбитым лицом и пустыми глазами.

Он не увидит, чем закончится миссия. Не вернётся домой. Не починит тот теплоизоляционный контур, который собирался проверить после возвращения. Не…

Не что?

Он попытался вспомнить, что ещё хотел сделать. Какие планы были на будущее. И понял – с холодным, тошнотворным осознанием, – что планов почти не было.

Работа. Корабли. Механизмы. Это было его жизнью последние шесть лет – с тех пор, как Карла и Виктор сгорели на верфях Деймоса, и он дал себе обещание. Проверять каждый узел. Не допускать смертей. Быть идеальным.

И всё равно – через восемь месяцев – он умрёт.

Где в этом справедливость?

– Юлиан.

Голос за спиной. Он не вздрогнул – не было сил. Просто обернулся.

Лена стояла в дверях. Её лицо было бледным, глаза – покрасневшими от сдерживаемых слёз.

– Элена сказала отдыхать, – произнесла она. – Ты не отдыхаешь.

– Ты тоже.

– Я врач. Мне положено не отдыхать. – Она попыталась улыбнуться – не получилось. – Можно?

Он кивнул. Она подошла, встала рядом, тоже посмотрела на Горизонт.

– Шесть лет, – сказала она. – У меня шесть лет. У тебя – восемь месяцев. – Она помолчала. – Это странно. Знать.

– Странно, – согласился он. – Не то слово.

– Какое тогда?

Он подумал.

– Невыносимо. Но приходится выносить.

Лена кивнула. Медленно, понимающе.

– Я всё время думаю – что за болезнь? Что убьёт меня через шесть лет? – Она прижала руку к груди. – Я врач. Я знаю тысячи способов умереть. И теперь я буду думать о каждом из них. Каждый раз, когда почувствую что-то странное. Каждый раз, когда кашляну или устану.

– Может, лучше не думать.

– Может. – Она усмехнулась – горько, без веселья. – Но я не умею. Не думать – это не про меня.

Они стояли в молчании, глядя на Горизонт. Сфера медленно вращалась – или это корабль двигался по орбите, Юлиан не мог сказать точно. Звёзды скользили по её поверхности, отражаясь неправильно, искажённо, но всё равно – звёзды.

– Ты видел своё отражение, – сказала Лена. – Видел, как умрёшь. Насильственно. Не так, как я, не от болезни.

– Видел.

– И ты не знаешь, от чего. От кого.

– Не знаю.

– Это… – Она запнулась. – Это хуже, чем у меня. Я хотя бы знаю, что это болезнь. А ты… ты будешь смотреть на каждого человека и думать – он? Он убьёт меня?

Юлиан не думал об этом. Не позволял себе думать. Но теперь, когда Лена сказала вслух…

Убийство?

Он вспомнил разбитое лицо на изображении. Свежую рану на брови. Лужу крови.

Кто-то ударил его. Кто-то убил его.

Кто?

– Я не хочу об этом думать, – сказал он. – Не сейчас.

– Хорошо. – Лена не стала настаивать. – Тогда о чём?

– Ни о чём. Просто… стоять здесь. Смотреть на звёзды. Притворяться, что всё нормально.

– Это работает?

– Нет.

Она взяла его за руку. Её пальцы были холодными – или это его руки были горячими? – но прикосновение было… хорошим. Живым. Реальным.

– Мы справимся, – сказала она. – Потому что должны. Элена права.

Юлиан не ответил. Он смотрел на Горизонт, на его невозможную поверхность, и думал о восьми месяцах, которые ему остались.

Двести сорок три дня.

Как их прожить?

Через два часа – как и приказала Элена – экипаж собрался на брифинг.

Юлиан сидел у своей консоли, слушая, как Аиша излагает предварительные выводы. Технический язык, научные термины, гипотезы и теории, которые он понимал наполовину.

– Горизонт не является обычным зеркалом, – говорила она. – Он не просто отражает свет. Он модулирует его. Добавляет информацию, которой не было в исходном излучении.

– Какую информацию? – спросила Элена.

– Пока не ясно. Но если наши… отражения… – Аиша запнулась на этом слове. – Если они – результат той же модуляции, то Горизонт каким-то образом кодирует данные о будущем. О наших смертях.

– Как это возможно?

– Технически – никак. – Аиша покачала головой. – Это нарушает принцип причинности. Следствие не может предшествовать причине. Но… – Она посмотрела на экран, где всё ещё висели шесть изображений. – Но вот оно. Здесь. Реальное.

– Может, это обман, – предположил Маркус. – Манипуляция. Горизонт показывает нам то, что мы боимся увидеть. Играет на наших страхах.

– Возможно. – Аиша не стала спорить. – Но тогда откуда он знает наши страхи? И почему даты? Почему такие конкретные?

Маркус не ответил. Никто не ответил.

– Символ, – произнёс Юлиан. Все повернулись к нему. – Тот, что на каждом отражении. Что он означает?

– Неизвестно. – Аиша вывела символ на экран. – Ни одного совпадения с известными системами. Это либо что-то совершенно новое, либо… – Она помолчала. – Либо что-то настолько древнее, что мы о нём забыли.

– Или что-то нечеловеческое, – добавил Томас. Его голос был ровным, бесцветным. – Мы всё время думаем в человеческих категориях. Язык, символы, значения. Но что если это не для нас? Что если мы просто… побочный эффект? Шум на полях?

Молчание.

– Это возможно, – признала Аиша. – Мы не знаем, кто или что создало Горизонт. Не знаем, для чего он предназначен. Может быть, мы видим то, что не должны видеть. То, что не для наших глаз.

– Но мы видим, – сказала Элена. – И мы должны понять. – Она обвела взглядом экипаж. – Завтра – новые наблюдения. Новые анализы. Аиша, продолжай работать над теорией. Маркус – документируй. Юлиан – проверь все системы, убедись, что корабль в порядке. Томас – следи за орбитой. Лена – следи за экипажем.

– А вы, командир? – спросила Лена.

– Я буду думать. – Элена встала. – О том, что это значит. Для нас. Для миссии. Для человечества.

Она направилась к выходу. У двери остановилась.

– И ещё кое-что, – произнесла она, не оборачиваясь. – То, что мы видели сегодня… это остаётся между нами. Пока. Земля узнает, когда мы будем готовы рассказать. Не раньше.

Никто не возразил.

Юлиан не помнил, как добрался до каюты.

Ноги несли его сами – по коридорам, через люки, мимо мигающих индикаторов и тихо гудящих механизмов. Корабль был живым – пульс энергии в проводах, дыхание воздуха в вентиляции, биение сердца в реакторном отсеке. Он всегда чувствовал это. Всегда любил.

Но сейчас ему было всё равно.

Каюта встретила его темнотой. Он не стал включать свет – просто сел на койку, уставился в стену.

Экран перед ним показывал марсианские скалы. Красные, безжизненные. Дом.

Он не вернётся туда. Не увидит этих скал снова – не по-настоящему, не своими глазами, не стоя на поверхности, вдыхая пыльный воздух через фильтры маски.

Восемь месяцев.

Он попытался представить – как это будет? Удар по голове? Падение? Драка? Кто-то нападёт на него, или он сам во что-то вляпается?

Образы мелькали в голове – один страшнее другого. Он видел себя – лежащего на полу, с разбитым лицом, с пустыми глазами. Видел снова и снова, как зацикленную запись.

Кто его убьёт?

Кто-то из экипажа? Томас, который не спит по ночам и смотрит на Горизонт, как на врага? Аиша, поглощённая своими теориями до грани безумия? Маркус, прячущий страх за иронией? Лена, которая знает о своей смерти и, может быть, винит в этом других?

Или кто-то на Земле? Кто-то, кого он ещё не встретил?

Или – он сам?

Мысль была отвратительной. Но он не мог от неё избавиться. Что если он сам сделает это? Что если – через восемь месяцев, сломленный знанием, измученный ожиданием – он просто…

Нет.

Он тряхнул головой. Нет. Он не такой. Он выжил на Деймосе. Выжил, когда двое его коллег сгорели за заклинившим люком. Он не сдаётся.

Но Горизонт показал ему смерть. Его смерть. С датой.

Как бороться с этим? Как жить, зная, что осталось двести сорок три дня?

Он не знал.

Лёг на койку. Уставился в потолок. Темнота давила на веки, но сон не шёл.

Вместо этого – образы. Горизонт. Зеркальная поверхность. Шесть отражений. Его собственный труп.

И дата. Всегда – дата.

03.11.2142.

– Восемь месяцев, – прошептал он в темноту. – Восемь месяцев. Как?

Темнота не ответила.

Она никогда не отвечает.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Корабельные часы показывали что-то, но он не смотрел на них.

В какой-то момент он понял, что плачет.

Не рыдает – просто слёзы текут по щекам, горячие, солёные, бесконтрольные. Он не плакал с тех пор, как ему было двенадцать. С тех пор, как умер отец – не от болезни, не от аварии, просто от марсианской усталости, от жизни на красной планете, которая высасывала из людей всё.

Но сейчас – плакал.

По себе. По своим двумстам сорока трём дням. По жизни, которую у него забирают – кто? что? зеркало за орбитой Плутона? судьба? случайность?

Он не знал, кого винить. Не знал, на кого злиться.

Поэтому просто лежал в темноте и плакал.

Когда слёзы кончились, он почувствовал себя… пустым. Не спокойным – спокойствие было бы слишком большой роскошью. Просто пустым. Как корабль без экипажа. Как механизм без топлива.

Он сел на койке. Вытер лицо рукавом комбинезона. Посмотрел на экран – марсианские скалы всё ещё были там, неизменные, вечные.

Восемь месяцев.

Он мог потратить их на страх. На отчаяние. На ожидание смерти.

Или он мог…

Что?

Он не знал. Пока не знал. Но он был инженером. Он решал проблемы. Находил выходы там, где их не было.

Может быть – только может быть – он найдёт выход и здесь.

Или не найдёт.

Но он попытается.

Это всё, что у него осталось. Попытка.

Он лёг снова. Закрыл глаза. И на этот раз – после долгих часов бессонницы – сон наконец пришёл.

Беспокойный. Полный образов Горизонта и крови. Но сон.

Глава 3. Теория

Лаборатория «Прометея» Март 2142, дни 2-4

Спектрометр врал.

Аиша Коннор стояла перед консолью, глядя на результаты анализа, и чувствовала, как что-то внутри неё – та часть, которая верила в логику, в измеримость, в познаваемость вселенной – трещит по швам.

Горизонт, согласно приборам, был идеальным зеркалом. Альбедо – единица. Коэффициент отражения – стопроцентный по всему спектру, от жёсткого ультрафиолета до длинноволнового инфракрасного. Никаких аномалий. Никаких искажений. Просто зеркало – самое совершенное зеркало во Вселенной, но всё же зеркало.

Приборы не видели смерти.

Приборы не видели дат.

Приборы не видели шестиконечного символа в углу каждого отражения.

– Это невозможно, – пробормотала она, в пятый раз запуская калибровку. – Невозможно.

– Ты повторяешь это уже час, – отозвался Маркус из своего угла лаборатории. Он сидел на складном стуле, прислонившись к стене, и его планшет лежал на коленях – неактивный, тёмный экран. – Может, стоит попробовать другое слово?

Аиша не удостоила его ответом. Она смотрела на графики – идеальные кривые, безупречные показатели – и пыталась понять, где ошибка.

Ошибка должна была быть. Она видела свою смерть. Видела дату. Видела себя – застывшую у доски, с рукой, поднятой к формуле, которую не успела дописать. Это было реально. Это было там.

Но приборы говорили – нет.

Или приборы врали. Или она сходила с ума.

Или…

– Человеческий глаз, – произнесла она вслух.

Маркус поднял голову.

– Что?

– Приборы работают на электромагнитном излучении. Фотоны попадают на детектор, детектор преобразует сигнал, компьютер строит изображение. – Аиша начала ходить по лаборатории – два шага вперёд, два назад, узкое пространство не позволяло большего. – Но мы видели отражения не через приборы. Мы видели их глазами.

– И?

– И глаз – это не просто детектор. Глаз связан с мозгом. С сознанием. – Она остановилась. – Что если Горизонт взаимодействует не с фотонами, а с наблюдателем? Что если он показывает разное в зависимости от того, кто смотрит?

Маркус нахмурился. Его очки сползли на кончик носа – он всегда забывал их поправлять, когда думал.

– Это звучит как… квантовая механика? Эффект наблюдателя?

– В каком-то смысле. – Аиша снова начала ходить. – В квантовой механике акт наблюдения влияет на результат измерения. Волновая функция коллапсирует. Суперпозиция разрушается. – Она махнула рукой. – Но это микромасштаб. Частицы. Атомы. Никто никогда не наблюдал такого эффекта на макроуровне.

– До сегодняшнего дня.

– До сегодняшнего дня.

Она остановилась у окна – экрана, имитирующего окно. За ним был Горизонт: чёрная сфера на фоне звёзд, идеально круглая, идеально гладкая.

Идеально невозможная.

– Мне нужно больше данных, – сказала она. – Мне нужно понять, как это работает.

– Как ты собираешься это сделать? Если приборы не видят того, что видим мы…

– Тогда я использую другие приборы. – Аиша повернулась к нему. – Или создам новые.

Следующие двенадцать часов она не спала.

Кофе – синтетический, горький, с привкусом пластика – поддерживал её на плаву. Маркус несколько раз предлагал отдохнуть, но она отмахивалась. Отдых был для тех, у кого было время.

У неё – девятнадцать месяцев.

Мысль возвращалась снова и снова, как назойливая муха, которую невозможно прогнать. Девятнадцать месяцев. Пятьсот семьдесят с чем-то дней. Она умрёт у доски, с формулой под рукой, с работой, которую не успеет закончить.

Но она знала, как умрёт. Это было… странно утешительно? Она боялась многого – боялась боли, боялась долгой болезни, боялась беспомощности. Но умереть работая, умереть с мелом в руке, умереть в середине мысли…

Это было не так плохо.

Это было почти… правильно.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли о смерти. Сейчас – работа. Сейчас – теория. Сейчас – понять, что такое Горизонт и как он делает то, что делает.

– Голографический принцип, – произнесла она вслух.

Маркус, дремавший в своём углу, вздрогнул и открыл глаза.

– Что?

– Голографический принцип. Ты знаешь, что это?

– Э… что-то про голограммы? – Он зевнул, потёр глаза. – Прости, я историк, не физик.

– Это теория, – начала Аиша, и её голос приобрёл тот особый тон, который появлялся, когда она говорила о физике – быстрый, увлечённый, почти лихорадочный. – Хокинг, Бекенштейн, Сасскинд – великие умы конца двадцатого века. Они изучали чёрные дыры и пришли к странному выводу.

– Какому?

– Информация. – Аиша подошла к доске – простой сенсорной панели, которую она использовала для расчётов – и начала рисовать. – Когда что-то падает в чёрную дыру, оно исчезает. Но информация не может просто исчезнуть – это нарушает законы физики. Так куда она девается?

Она нарисовала круг – чёрную дыру – и стрелку, указывающую на его границу.

– Ответ: информация кодируется на поверхности. На горизонте событий. – Она обвела край круга. – Всё, что падает внутрь, оставляет отпечаток на границе. Как голограмма – двумерное изображение содержит информацию о трёхмерном объекте.

Маркус сел прямее. Его глаза – всё ещё сонные – начали проясняться.

– И ты думаешь, что Горизонт…

– Работает по тому же принципу. – Аиша кивнула. – Но не для чёрной дыры. Для всей Солнечной системы.

Она нарисовала ещё один круг – больше, охватывающий первый.

– Что если Горизонт – это граница? Причинная граница нашей системы. Всё, что происходит внутри – каждое событие, каждое действие, каждая мысль – кодируется на его поверхности.

– Включая наши смерти.

– Включая всё. Прошлое, настоящее, будущее. – Аиша смотрела на свой рисунок, и её сердце билось быстрее. – Если это правда… если Горизонт действительно голографическая граница… то он содержит полный архив. Полную запись всего, что было и будет.

Маркус молчал. Его лицо было бледным в холодном свете лаборатории.

– Это… – начал он и запнулся. – Это означает, что будущее уже существует? Что оно записано? Предопределено?

– Не обязательно. – Аиша покачала головой. – Голограмма – это не судьба. Это запись. Возможно, запись того, что наиболее вероятно. Или того, что произойдёт, если ничего не изменится. Или… – Она замолчала. – Я не знаю. Пока не знаю. Но я собираюсь выяснить.

К концу второго дня у неё была теория.

Не доказанная – доказательство требовало экспериментов, которые она ещё не провела. Но логичная. Непротиворечивая. Объясняющая то, что они видели.

Горизонт – голографическая поверхность, кодирующая информацию о всей Солнечной системе. Каждое событие – прошлое, настоящее, будущее – записано на ней в виде интерференционных паттернов, подобно тому как обычная голограмма записывает трёхмерное изображение.

Когда человек смотрит на Горизонт, его сознание каким-то образом взаимодействует с этими паттернами. Резонирует с ними. И извлекает информацию – не случайную, а связанную с наблюдателем. Его смерть. Его будущее.

Но почему именно смерть?

Аиша думала об этом, пока настраивала оборудование для эксперимента. Почему Горизонт показывает смерть, а не рождение? Не счастливые моменты? Не достижения?

Может быть, смерть – самый значимый паттерн. Самый яркий сигнал в шуме жизни. Конечная точка, к которой сходятся все линии.

Или может быть, Горизонт показывает то, чего мы боимся больше всего. То, что занимает наши мысли, даже когда мы не думаем об этом сознательно.

Или может быть – и эта мысль была самой тревожной – Горизонт показывает то, что хочет показать. То, что служит какой-то цели, которую они пока не понимают.

– Готово, – сказала она, выпрямляясь.

Маркус, который весь день помогал ей с оборудованием – подавал инструменты, записывал показания, иногда просто молча стоял рядом, – посмотрел на конструкцию, которую она собрала.

Лазерный излучатель, модулятор сигнала, система зеркал для фокусировки луча, детектор отражённого света. Всё это было соединено с бортовым компьютером через интерфейс, который она написала за последние шесть часов.

– Что это? – спросил он.

– Интерфейс. – Аиша позволила себе улыбку – первую за два дня. – Если Горизонт – голографическая поверхность, то информация на нём закодирована в интерференционных паттернах. Чтобы прочитать эту информацию, нужен когерентный источник света – лазер. Модулированный определённым образом.

– Ты хочешь… поговорить с ним?

– В каком-то смысле. – Она проверила настройки в последний раз. – Я хочу задать вопрос и получить ответ. Если моя теория верна, Горизонт должен откликнуться.

– А если не верна?

– Тогда ничего не произойдёт. И я начну сначала.

Маркус кивнул. Его лицо было серьёзным – без обычной иронии, без защитных шуток.

– Ты уверена, что хочешь это делать? – спросил он. – После того, что мы видели… может, лучше не копать глубже?

Аиша посмотрела на него. На его взъерошенные волосы, сползшие очки, усталые глаза. Он был напуган – они все были напуганы – но он всё равно был здесь, помогал ей, рисковал вместе с ней.

– Я физик, – сказала она. – Это то, что я делаю. Задаю вопросы. Ищу ответы. – Она помолчала. – И у меня девятнадцать месяцев. Недостаточно, чтобы бояться. Достаточно, чтобы попытаться понять.

Маркус не ответил. Просто кивнул и отступил к своей консоли – записывать.

Аиша повернулась к интерфейсу.

– Прежде чем мы начнём, – сказала Аиша, – я должна кое-что показать.

Она вывела на экран график, который отслеживала с первого дня. Кривая опустилась заметно ниже.

– Помнишь, я говорила о чём-то, что расходуется? Скорость уменьшения возросла. Резко. После того, как мы начали активно сканировать поверхность.

– Ты думаешь, это связано?

– Я думаю, что каждое наше взаимодействие с Горизонтом имеет цену. Голографический принцип утверждает, что информация на поверхности ограничена. Что если мы не просто читаем – а извлекаем? Что если каждое чтение уменьшает… запас?

– Запас чего?

– Не знаю. Стабильности? Самой возможности хранить информацию? – Она покачала головой. – Но если я права – у нас есть лимит. Конечное число вопросов.

Маркус смотрел на падающую кривую и думал о колодцах из сказок. О колодцах, которые казались бездонными – пока не пересыхали.

– Сколько у нас запросов?

– Не знаю. Но намерена выяснить. Это будет мой первый вопрос.

И символ. И число.

– Кассандра, – произнесла она, – активировать протокол «Вопрос-Один». Направить лазерный луч на поверхность объекта «Горизонт», сектор двенадцать-семь.

– Протокол активирован, – отозвался бортовой ИИ. – Начинаю передачу.

На экране появилась визуализация: тонкий красный луч, протянувшийся от корабля к сфере. Он коснулся зеркальной поверхности и…

Ничего.

Аиша смотрела на показания детектора. Отражённый свет возвращался без изменений. Никакой модуляции. Никакого ответа.

– Попробуй другую частоту, – предложил Маркус.

– Уже пробую.

Она изменила параметры модуляции. Отправила новый сигнал. Снова ничего.

Ещё раз. И ещё. И ещё.

Час проходил за часом. Аиша перебирала частоты, амплитуды, фазовые сдвиги. Меняла угол падения луча. Пробовала разные участки поверхности.

Горизонт молчал.

– Может, теория неверна, – сказал Маркус. Его голос был мягким, осторожным – голос человека, который не хочет причинить боль, но должен сказать правду.

Аиша не ответила. Она смотрела на данные – сотни неудачных попыток – и чувствовала, как усталость давит на плечи, как разочарование сжимает горло.

Она была так уверена. Так уверена, что это сработает.

Но Горизонт молчал.

Они все видели это в ту ночь – каждый по-своему, но одновременно.

Маркус проснулся от ощущения, что кто-то стоит у его койки. Он открыл глаза – и увидел себя. Другого себя. Старика с седыми волосами, который смотрел на него без выражения.

Он закричал – или попытался – но звук не вышел из горла.

Старик исчез. Растворился в темноте.

Лена видела больничную палату. Не образ – она была там. Лежала на койке, чувствовала трубки в венах, слышала писк мониторов.

Над ней склонилось лицо – незнакомое, молодое.

– Мне жаль, – сказал человек. – Мы сделали всё, что могли.

Реальность корабля вернулась, как пощёчина. Лена сидела на койке, мокрая от пота.

Томас видел огонь.

Чувствовал жар на лице, слышал треск горящего пластика. Его руки лежали на штурвале – другом штурвале, другого корабля – и он знал, что должен держать. Держать, пока не…

Видение закончилось. Томас стоял посреди каюты, руки вытянуты, пальцы сжаты вокруг пустоты.

На его ладонях остались ожоги. Настоящие. Красные полосы, которых не было минуту назад.

На утреннем собрании никто не рассказал о видениях. Но все заметили: Томас прячет руки. Лена бледнее обычного. Маркус вздрагивает, когда видит своё отражение.

– Плохо спали? – спросила Элена.

Молчание.

Горизонт висел за окном – безмолвный, терпеливый.

Он уже был внутри них.

Она уснула за консолью.

Не помнила, как это произошло – просто в какой-то момент глаза закрылись, и темнота поглотила её. Сны были странными: формулы, танцующие в пустоте, зеркала, отражающие не то, что должны, чьи-то голоса, говорящие на языке, который она почти понимала.

Она проснулась от звука.

Тихого, ритмичного пиканья, которое доносилось от детектора.

Сначала она подумала, что это часть сна. Потом – что это сбой оборудования, артефакт, шум.

Но пиканье продолжалось.

Аиша подняла голову – шея затекла, мышцы протестовали – и посмотрела на экран детектора.

Сигнал.

Отражённый свет был модулирован. Не так, как она отправляла – по-другому, сложнее, с паттерном, который…

Она вскочила на ноги. Сон слетел мгновенно, как шелуха.

– Маркус!

Историк спал в своём углу, свернувшись на стуле. Он вздрогнул, открыл глаза.

– Что? Что случилось?

– Ответ. – Аиша показала на экран. – Он ответил!

Маркус подбежал к консоли. Они стояли рядом, глядя на данные, и Аиша чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле.

Сигнал был сложным. Тысячи модуляций, наложенных друг на друга, образующих паттерн, который…

– Кассандра, – произнесла она, – декодировать входящий сигнал. Использовать алгоритм распознавания паттернов. Вывести результат на экран.

– Выполняю. Предварительный анализ показывает структурированную информацию. Декодирование займёт приблизительно четыре минуты.

Четыре минуты. Аиша смотрела на счётчик, и каждая секунда казалась вечностью.

– Что ты ему отправила? – спросил Маркус. – Какой был последний запрос перед тем, как ты уснула?

Аиша попыталась вспомнить. Голова была тяжёлой от недосыпа, мысли путались.

– Я… я не помню точно. Пробовала разные варианты. Последний был… – Она посмотрела на лог. – Простой пинг. Тестовый сигнал. Просто чтобы проверить, получит ли он вообще…

– И он ответил на это?

– Похоже на то.

Счётчик показал ноль. Экран мигнул.

– Декодирование завершено, – объявила Кассандра. – Вывожу результат.

Текст появился на экране. Не много – несколько строк, – но Аиша читала их, и её руки начали дрожать.

ЗАПРОС ПРИНЯТ ИДЕНТИФИКАТОР НАБЛЮДАТЕЛЯ: КОННОР, АИША М. СТАТУС: АКТИВЕН ЗАПРОС: [ТЕСТОВЫЙ СИГНАЛ – БЕЗ СОДЕРЖАНИЯ] ОТВЕТ: СИСТЕМА ГОТОВА К ПРИЁМУ ЗАПРОСОВ

И внизу – символ. Тот самый, шестиконечный, асимметричный.

И число.

2,847,291,003

– Что это? – прошептал Маркус. – Что за число?

Аиша не знала. Но она смотрела на экран – на ответ, который пришёл из невозможного зеркала за орбитой Плутона – и чувствовала, как что-то внутри неё меняется.

Страх уступал место чему-то другому.

Восторгу? Ужасу? Она не могла определить.

– Он слышит нас, – сказала она. – Горизонт слышит нас. И он готов отвечать.

Следующие несколько часов превратились в лихорадку открытий.

Аиша отправляла запросы – простые, осторожные, тестовые – и Горизонт отвечал. Каждый раз. Без исключений.

Ответы приходили в том же формате: идентификатор наблюдателя, статус, запрос, ответ. И всегда – символ внизу. И число.

Но число менялось.

После первого ответа оно было 2,847,291,003. После второго – 2,847,291,002. После третьего – 2,847,291,001.

– Оно уменьшается, – заметил Маркус. – С каждым запросом – минус один.

Аиша кивнула. Она тоже это видела.

– Счётчик, – сказала она. – Какой-то счётчик. Но чего?

– Может, это ресурс? – предположил Маркус. – Количество запросов, которые он может обработать?

– Два миллиарда восемьсот миллионов? – Аиша покачала головой. – Это… много. Очень много. Если это лимит, мы его не исчерпаем за тысячу лет.

– Но что тогда?

Она не знала. Записала вопрос в блокнот – настоящий, бумажный, который возила с собой ещё с университета – и вернулась к экспериментам.

К рассвету третьего дня – условному рассвету, когда корабельные часы показали начало нового цикла – она была измотана до предела, но счастлива. Счастлива так, как не была уже много лет.

Горизонт работал. Отвечал. Можно было задавать вопросы.

Теперь нужно было понять, какие вопросы задавать.

Элена пришла в лабораторию на третий день.

Аиша не сразу заметила её – была слишком поглощена настройкой нового протокола, – но голос командира прорезал сосредоточенность.

– Ты не спала двое суток.

Аиша обернулась. Элена стояла в дверях – прямая спина, усталые глаза, та же маска контроля, которую она носила с момента, когда они увидели свои отражения.

– Я работала.

– Я вижу. – Элена вошла в лабораторию, оглядела оборудование, остановила взгляд на экране с последним ответом Горизонта. – Маркус прислал мне отчёт. Ты создала интерфейс.

– Да. – Аиша не смогла сдержать гордость в голосе. – Горизонт – голографическая поверхность. Информация закодирована в интерференционных паттернах. Модулированный лазерный сигнал создаёт резонанс с нужным паттерном, и ответ возвращается как модуляция отражённого света.

– Простыми словами?

– Мы можем задавать вопросы. И получать ответы.

Элена молчала. Её лицо оставалось неподвижным, но Аиша видела, как что-то промелькнуло в глазах – тень эмоции, быстро подавленной.

– Какие вопросы? – спросила она наконец.

– Пока – только тестовые. Проверка связи. Идентификация. Базовые параметры. – Аиша указала на экран. – Но теоретически… любые. Если Горизонт содержит информацию о прошлом, настоящем и будущем всей Солнечной системы, мы можем спросить… что угодно.

– Что угодно, – повторила Элена. Её голос был тихим, задумчивым. – Включая наши смерти?

– Включая наши смерти. Включая причины. Обстоятельства. Детали.

– Включая… как их изменить?

Аиша замерла. Она не думала об этом – была слишком поглощена механикой, теорией, радостью открытия. Но Элена – Элена думала на другом уровне.

– Я не знаю, – признала она. – Если будущее записано… если оно предопределено… то, возможно, изменить его нельзя. Но если запись – это только наиболее вероятный исход, или если акт наблюдения может на неё повлиять…

– Тогда, возможно, можно.

– Возможно.

Они стояли в тишине, глядя друг на друга. Две женщины – одна знающая, что проживёт ещё сорок семь лет, другая – что у неё осталось меньше двух.

– Девятнадцать месяцев, – произнесла Элена. – Это несправедливо.

– Справедливость – человеческое понятие. – Аиша пожала плечами. – Вселенная ничего нам не должна.

– И всё же.

– И всё же. – Аиша позволила себе слабую улыбку. – Но знаешь что? Я умру работая. У доски. С формулой в голове. Это… это не худший вариант. Это почти хороший.

Элена не ответила. Просто положила руку ей на плечо – коротко, мягко – и кивнула.

– Продолжай работать, – сказала она. – Но поспи хотя бы четыре часа. Это приказ.

– Есть, командир.

Элена развернулась и направилась к выходу. У двери остановилась.

– Аиша.

– Да?

– Когда будешь готова к полноценному тесту – позови меня. Я хочу видеть.

– Хорошо.

Командир вышла. Дверь закрылась за ней.

Аиша стояла посреди лаборатории, глядя на оборудование, на экраны, на бесконечные строки данных. Её тело кричало об усталости – каждая мышца, каждая кость, каждый нерв, – но разум был ясен.

Ясен и полон идей.

Четыре часа сна. Потом – полноценный тест. Потом – ответы.

Она улыбнулась и направилась к койке в углу лаборатории.

Сон был глубоким и безо всяких сновидений – или если сны и были, она их не запомнила. Проснулась ровно через четыре часа, как по будильнику, с ясной головой и странным чувством предвкушения.

Маркус уже был в лаборатории – видимо, тоже отдохнул – и готовил чай. Настоящий чай, из запасов, которые он привёз с Земли и хранил для особых случаев.

– Чай? – спросил он, протягивая ей чашку. – Я решил, что сегодня – особый случай.

Аиша приняла чашку. Горячий фарфор согрел пальцы, запах – земной, знакомый – на мгновение вернул её домой.

– Спасибо, – сказала она. – За всё. За помощь, за… за то, что ты здесь.

Маркус пожал плечами.

– Я историк. Моя работа – записывать важное. А это… – Он обвёл рукой лабораторию. – Это самое важное, что когда-либо происходило. Я не мог пропустить.

– Даже после того, что ты видел? Свою смерть?

– Особенно после. – Он криво усмехнулся. – Девяносто четыре года. У меня куча времени. Достаточно, чтобы написать об этом книгу. Или десять книг. – Его усмешка стала шире, но в глазах мелькнула тень. – Знать, что впереди так много времени, – это странно. Почти так же странно, как знать, что его мало.

Аиша кивнула. Она понимала. По-своему, но понимала.

Они пили чай в тишине, каждый погружённый в свои мысли. За окном-экраном Горизонт продолжал вращаться – или это корабль двигался по орбите, – и его зеркальная поверхность ловила свет далёких звёзд.

– Готова? – спросил Маркус наконец.

– Готова.

Аиша поставила чашку и подошла к консоли.

– Кассандра, – произнесла она, – связаться с командиром Васкес. Передать: полноценный тест начинается через пятнадцать минут.

– Сообщение отправлено.

Элена пришла через десять минут – не одна, а с Юлианом. Бортинженер выглядел измотанным – тёмные круги под глазами, напряжённые плечи, – но его взгляд был острым, сосредоточенным.

– Я попросила его присоединиться, – объяснила Элена. – Нам нужен технический контроль. На случай, если что-то пойдёт не так.

Аиша кивнула. Юлиан был хорош в своём деле – она видела это за девять месяцев полёта. Если кто и мог заметить проблему в системе, то он.

– Где остальные? – спросила она.

– Томас на мостике. Следит за орбитой. – Элена помедлила. – Лена… я предложила ей прийти, но она отказалась.

Аиша поняла без объяснений. Лена видела свою смерть – медленную, болезненную, в больничной койке. Может быть, она не хотела узнать больше. Может быть, боялась.

Это было её право.

– Начинаем, – сказала Аиша.

Она села за консоль. Пальцы легли на клавиатуру – привычно, уверенно.

– Первый полноценный запрос, – произнесла она вслух, для записи. – Цель: проверить, способен ли интерфейс извлекать конкретную информацию о будущих событиях.

– Какой вопрос? – спросил Маркус.

Аиша задумалась. Нужно было что-то проверяемое. Что-то, что можно подтвердить или опровергнуть. Что-то достаточно далёкое, чтобы не касаться их лично, но достаточно близкое, чтобы…

– Температура на поверхности Марса, – сказала она. – Станция «Олимп-Сити». Завтра, полдень по местному времени.

Простой вопрос. Проверяемый. Безопасный.

Она ввела запрос в систему, закодировала его в лазерный сигнал и отправила к Горизонту.

Секунды тянулись медленно. Аиша следила за детектором, за экраном, за каждым показателем.

Пиканье.

Сигнал вернулся. Модулированный. С ответом.

Но вместо текста – вместо привычных слов и цифр – на экране появилось нечто иное.

Волновые функции. Десятки переплетённых синусоид, пульсирующих в сложном ритме. Цветовые градиенты на границе человеческого восприятия – ультрафиолетовые оттенки, визуализированные программой. И сквозь всё это – паттерны. Структуры, похожие на фракталы, но асимметричные, словно созданные по законам геометрии, которой не существует в нашей вселенной.

– Что это? – прошептал Маркус.

– Ответ, – сказала Аиша. Её пальцы заскользили над консолью, запуская алгоритмы декодирования. – Горизонт не говорит на нашем языке. Он говорит на языке квантовых состояний.

– Ты можешь это прочитать?

– Могу… интерпретировать. – Она вызвала программу анализа. – Каждая волновая функция – это свёрнутая информация. Но декодирование требует коллапса суперпозиции. И вот тут начинается проблема.

– Какая?

– Неопределённость. Квантовые состояния не имеют единственного значения до момента измерения. Когда я интерпретирую эти данные, я делаю выбор. Выбираю одну реальность из веера возможных.

– Ты хочешь сказать, что можешь неправильно понять?

– Хуже. «Правильного» понимания может не существовать. Только вероятности.

Она ввела команду. Программа начала обработку – и экран взорвался цветом.

Образы. Сотни образов, накладывающихся друг на друга. Числа, проступающие сквозь статику. Символы, которые почти складывались в слова – и распадались прежде, чем разум успевал их схватить.

Постепенно хаос начал обретать форму. Числа стабилизировались. Но даже теперь они мерцали:

ТЕМПЕРАТУРА: -47.3°C (±0.4°C, вероятность 94.7%) АЛЬТЕРНАТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ: -46.9°C (вероятность 4.2%) НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ: 1.1%

И символ. И число.

2,847,290,998

Аиша замерла.

– Счётчик, – сказала она, указывая на число. – Помнишь мой график? Падающую кривую?

– Помню.

– Это оно. – Она вызвала свои старые данные, наложила на новые. Кривые совпали идеально. – Горизонт сам ведёт учёт. Каждое взаимодействие – минус один.

– Но что это значит?

– Это значит… – в её глазах была смесь ужаса и восторга, – Горизонт конечен. Не пространственно – информационно. Граница Бекенштейна, о которой Кассандра говорила в первый день.

– И когда счётчик достигнет нуля?

– Тогда либо Горизонт перестанет отвечать. Либо – коллапс. Сингулярность. Разрыв причинности.

Маркус смотрел на число. Почти три миллиарда. Казалось – бесконечность.

Но он был историком. Он знал, как быстро человечество исчерпывает ресурсы, которые кажутся неисчерпаемыми.

– Если мы расскажем о Горизонте…

– Миллиарды людей захотят задать свои вопросы. Счётчик будет падать. Быстро.

Впервые идея о Последнем Дне показалась Маркусу не абстракцией – а реальной угрозой.

Угрозой, которую они сами могут приблизить.

– Минус сорок семь и три десятых, – прочитала Аиша. – С погрешностью. Горизонт не даёт факт. Он даёт вероятностное распределение.

– Главное значение – точное?

– На девяносто пять процентов. Для температуры приемлемо. Но представь: «Дата смерти: 3 ноября, вероятность 94%». А в оставшихся шести процентах – другая дата.

Маркус почувствовал холод.

– Мы можем ошибиться в интерпретации.

– Мы будем ошибаться. Вопрос – как часто и насколько критично.

– Запрашиваю. – Пауза. – Получен ответ от метеорологической службы Марса. Прогнозируемая температура на полдень: от минус сорока пяти до минус пятидесяти градусов по Цельсию.

Аиша выдохнула. Ответ Горизонта укладывался в прогноз. Это ничего не доказывало – прогноз был приблизительным, – но и не опровергало.

– Нужно что-то более точное, – сказал Юлиан. Его голос был тихим, но твёрдым. – Что-то, чего мы не можем знать заранее.

Аиша кивнула. Он был прав.

– Второй запрос, – произнесла она. – Результат футбольного матча. Лига Солнечной системы. Следующий тур.

Она ввела параметры – конкретные команды, дата, время начала. Отправила сигнал.

Ответ пришёл через несколько секунд.

ОТВЕТ: ОЛИМПИК МАРС – 3, ТИТАН ЮН – 1

– Запиши, – сказала она Маркусу. – Проверим, когда матч состоится.

– Записываю.

Счётчик снова уменьшился. 2,847,290,997.

Аиша смотрела на число, и странная мысль пришла ей в голову.

– Кассандра, – произнесла она, – рассчитать, насколько уменьшился счётчик с начала экспериментов.

– С момента первого ответа счётчик уменьшился на шесть единиц.

Шесть запросов. Шесть ответов. Минус шесть.

– Один запрос – минус один, – сказал Юлиан. Он тоже это понял. – Счётчик считает запросы.

– Но зачем? – Маркус нахмурился. – Два миллиарда – это огромное число. Какой смысл считать то, что никогда не закончится?

– Может, не для нас, – тихо произнесла Элена. Все повернулись к ней. – Мы – первые, кто нашёл Горизонт. Первые, кто научился с ним общаться. Но что если после нас придут другие? Много других?

Аиша поняла. Холодок прошёл по спине.

– Человечество, – сказала она. – Если информация о Горизонте станет известна… если люди узнают, что можно спрашивать о будущем… сколько запросов будет?

– Миллионы, – ответила Элена. – Миллиарды. Каждый захочет знать свою судьбу. Каждый захочет спросить.

– И тогда счётчик…

– Достигнет нуля.

Молчание. Тяжёлое, давящее.

– Что произойдёт, когда он достигнет нуля? – спросил Юлиан.

Никто не ответил. Никто не знал.

Они продолжали эксперименты до вечера.

Аиша отправляла запросы – разные, от тривиальных до сложных, – и Горизонт отвечал на каждый. Без исключений. Без ошибок.

Погода на Земле через неделю? Ответ.

Курс акций некой компании через месяц? Ответ.

Имя победителя литературной премии в следующем году? Ответ.

Каждый ответ сопровождался символом и уменьшающимся счётчиком.

К концу дня счётчик показывал 2,847,290,956.

– Сорок семь запросов, – подсчитала Аиша. – Сорок семь ответов. Сорок семь единиц потеряно.

К третьему дню экспериментов искажения стали заметны всем.

Началось с мелочей. Предметы оказывались не там, где их оставляли. Чашка на левом краю стола – обнаруживалась на правом. Инструменты меняли положение. Двери открывались сами.

– Кассандра, сбои в системах?

– Все системы в штатном режиме. – Пауза. – Однако фиксирую аномалии в журналах событий. Временны́е метки некоторых записей… непоследовательны. События с идентичными метками. Или метки в обратном порядке.

– Это возможно?

Долгая пауза.

– При нормальных обстоятельствах – нет.

Потом начались звуки.

Шёпот в пустых коридорах. Голоса, которые почти можно было разобрать. Маркус однажды час провёл у вентиляционной решётки, пытаясь понять, что говорит голос на границе слышимости.

Ему показалось, что голос называл его имя.

И дату.

Аиша обнаружила закономерность на пятый день.

– Смотрите, – сказала она. – Это интенсивность аномалий. А это – количество наших запросов к Каталогу.

Кривые шли параллельно.

– Корреляция не означает причинность, – заметила Элена.

– Я проверила. Изменения квантовой подписи каждого из нас. Чем больше мы отдали – тем сильнее на нас влияют искажения. Лена сделала три личных запроса. Потеряла пять процентов подписи. На следующий день – самые сильные галлюцинации.

– Ты хочешь сказать…

– Горизонт не просто забирает часть нас. Он… заменяет. Заполняет пустоту чем-то своим. И чем больше его в нас – тем больше мы видим то, что видит он.

Тишина.

– Мы становимся его частью, – прошептала Лена. – Или он становится нашей.

– Потеряно? – Маркус поднял бровь. – Ты говоришь так, будто это что-то плохое.

– Мы не знаем, что это. – Аиша потёрла глаза. Усталость возвращалась – несмотря на сон, несмотря на возбуждение. – Может, ничего. Может, когда счётчик достигнет нуля, Горизонт просто перестанет отвечать. Или…

Она не закончила. Не хотела думать об «или».

– Нам нужно рассказать остальным, – сказала Элена. – Всему экипажу. Они должны знать.

– Завтра, – предложила Аиша. – Сегодня я слишком устала, чтобы объяснять.

Элена кивнула.

– Завтра. Общий брифинг. – Она посмотрела на экран, на последний ответ Горизонта, на символ и счётчик. – Но, Аиша…

– Да?

– Ты понимаешь, что это значит? – Элена повернулась к ней. – Не технически. Философски.

Аиша понимала. Понимала с того момента, как увидела первый ответ.

– Это значит, – произнесла она медленно, выбирая слова, – что будущее… записано. Где-то. Как-то. На поверхности сферы за орбитой Плутона существует полная запись всего, что произойдёт. С каждым из нас. С человечеством. С Солнечной системой.

– Предопределение, – сказал Юлиан. Его голос был глухим. – Судьба.

– Возможно. – Аиша покачала головой. – Или возможно – нет. Запись не означает предопределение. Книга содержит историю, но герои книги всё равно делают выбор – для них самих выбор реален.

– Но если мы можем прочитать конец…

– Тогда мы знаем, чем всё закончится. Но это не значит, что мы не можем попытаться изменить его.

Маркус хмыкнул.

– Философский вопрос на миллион: если ты знаешь будущее и пытаешься его изменить – это часть того же будущего? Или ты создаёшь новую ветку?

– Я не знаю, – призналась Аиша. – Горизонт не даёт ответов на такие вопросы. Он даёт факты. Даты. События. – Она помолчала. – Но не объяснения. Не смысл.

Они стояли в тишине – четыре человека в маленькой лаборатории на краю Солнечной системы, – и каждый думал о своём.

О будущем, которое записано.

О смерти, которую они видели.

О выборе, который, может быть, не имеет значения.

Или имеет.

Поздно вечером – когда Элена и Юлиан ушли, а Маркус дремал на своём стуле – Аиша осталась одна с Горизонтом.

Она сидела у консоли, глядя на экран, и думала.

Девятнадцать месяцев. Она видела свою смерть – у доски, с формулой, с рукой, поднятой к символам, которые не успела дописать. Горизонт показал ей это. Горизонт знал.

Но теперь она могла спросить. Могла узнать детали. Причину. Обстоятельства.

Могла спросить – и, может быть, попытаться изменить.

Она потянулась к клавиатуре. Пальцы зависли над клавишами.

Что спросить?

Как я умру?

Она уже видела это. На поверхности Горизонта. Статичный образ, застывший в вечности.

Почему я умру?

Можно ли это изменить?

Её пальцы дрожали. Усталость? Страх? Она не могла определить.

Через девятнадцать месяцев её не будет. Это факт. Горизонт показал это.

Но…

Она вспомнила Элену. Сорок семь лет. Сорок семь лет жизни впереди – целая жизнь, – и всё равно она здесь, работает, руководит, принимает решения.

Вспомнила Юлиана. Восемь месяцев. Меньше всех. И всё равно он чинит манипуляторы, проверяет системы, делает свою работу.

Вспомнила Томаса. Три года до смерти в горящем корабле – и он знает, что умрёт, спасая кого-то. Знает – и продолжает.

Может быть, дело не в том, сколько времени осталось. Может быть, дело в том, как его использовать.

Аиша убрала руки от клавиатуры.

Не сегодня. Не сейчас. Она слишком устала, слишком потрясена, слишком… человечна, чтобы принимать такие решения.

Завтра. Завтра будет брифинг. Завтра экипаж узнает об интерфейсе. Завтра начнутся вопросы – настоящие вопросы, важные вопросы.

А сегодня – сон. Отдых. Время на то, чтобы переварить то, что она узнала.

Она встала, потянулась – мышцы протестовали, позвоночник хрустнул – и направилась к выходу.

У двери остановилась. Обернулась.

Горизонт был виден в окне-экране – чёрная сфера на фоне звёзд, идеально круглая, идеально молчаливая.

– Это не зеркало, – произнесла она вслух. Её голос эхом отдался в пустой лаборатории. – Это архив. Полный архив будущего.

Горизонт не ответил. Он не слышал её без интерфейса, без модулированного лазера, без правильных частот и протоколов.

Но ей показалось – только показалось, она знала это, – что где-то в глубине зеркальной поверхности что-то шевельнулось.

Признание?

Или предупреждение?

Она не знала. И, может быть, не хотела знать.

Аиша выключила свет и вышла из лаборатории.

Позади неё счётчик на экране продолжал светиться в темноте.

2,847,290,956.

И символ – шестиконечный, асимметричный – смотрел в пустоту, как глаз того, кто видел всё.

Глава 4. Каталог

Лаборатория «Прометея» Март 2142, день 5

Маркус Чен всегда верил, что история – это искусство вопросов.

Не ответов – ответы были делом времени, раскопок, случайных находок в пыльных архивах. Но вопросы… вопросы определяли всё. Правильный вопрос мог открыть эпоху. Неправильный – похоронить истину на века.

Сейчас, стоя в лаборатории «Прометея» перед консолью, которая соединяла их с невозможным зеркалом за бортом, он понимал: впервые в жизни у него была возможность задать любой вопрос о будущем.

И он понятия не имел, с чего начать.

– Готовы? – спросила Аиша.

Маркус оглядел лабораторию. Все шестеро были здесь – впервые с того дня, когда они увидели свои отражения. Элена стояла у двери, скрестив руки на груди, с выражением командира, готового ко всему. Юлиан сидел у технической консоли, его пальцы рассеянно барабанили по краю стола. Томас прислонился к стене, руки в карманах, взгляд направлен куда-то сквозь переборку. Лена держалась в стороне – у медицинского шкафа, как будто готовилась к худшему.

– Готовы, – ответила Элена. – Начинай.

Аиша кивнула и повернулась к консоли.

– Кассандра, активировать протокол связи с объектом «Горизонт». Подготовить к передаче запроса.

– Протокол активирован. Канал связи установлен. Жду запрос.

Маркус почувствовал, как его сердце ускорило ритм. Вчера Аиша показала им базовые тесты – температура, спортивные результаты, мелочи. Сегодня должно было быть что-то большее.

– Какой запрос? – спросил он. – Мы обсуждали вчера, но так и не решили.

– Что-то проверяемое, – сказала Элена. – Что-то, что мы можем подтвердить уже сейчас, хотя бы частично.

– И при этом значимое, – добавила Аиша. – Не погода и не футбол. Что-то, что докажет: это не обман. Не манипуляция. Не… – Она запнулась. – Не галлюцинация.

Маркус понял. Они все ещё надеялись, что это окажется сном. Коллективным безумием. Чем угодно, кроме правды.

Он тоже надеялся. Где-то в глубине души, в той части, которая отказывалась принимать увиденное.

– Нобелевская премия, – произнёс он.

Все посмотрели на него.

– Нобелевская премия, – повторил он. – По физике. Следующий год – или через несколько лет. Мы можем проверить: существует ли лауреат уже сейчас? Работает ли он над тем, что указано? Это достаточно конкретно, чтобы быть проверяемым, и достаточно значимо, чтобы быть убедительным.

Аиша медленно кивнула.

– Логично. Нобелевские лауреаты обычно известны в своих областях задолго до премии. Если Горизонт назовёт имя, мы сможем проверить.

– Какой год? – спросила Элена.

– 2145, – предложил Маркус. – Три года. Достаточно далеко, чтобы мы не могли угадать, но достаточно близко, чтобы кандидат уже существовал.

Элена посмотрела на остальных. Никто не возразил.

– Делай, – сказала она Аише.

Физик повернулась к консоли. Её пальцы заскользили по клавишам – быстро, уверенно.

– Запрос: Нобелевская премия по физике, 2145 год. Имя лауреата, область работы, дата церемонии.

Она нажала «Отправить».

Маркус смотрел на экран. Красная точка – лазерный луч – протянулась к Горизонту, коснулась его поверхности, отразилась обратно.

Секунды тянулись.

Пиканье.

– Ответ получен, – объявила Кассандра. – Декодирую.

Экран заполнился квантовой рябью – теперь уже знакомой, но от этого не менее тревожной.

Аиша работала молча, пропуская данные через фильтры. Волновые функции коллапсировали одна за другой. Но на этот раз процесс шёл медленнее.

– Интерференция, – пробормотала она. – Слишком много переменных.

На экране мелькали образы: молодое лицо с азиатскими чертами – то чёткое, то размытое. Здание – Калтех? Другой институт? Оба накладывались друг на друга, как двойная экспозиция.

– Я вижу имя, – сказала Аиша. – Но оно… нестабильное.

Буквы на экране дрожали. «Ли» – это было ясно. Но дальше – «Дженьфэн»? «Дженьвэй»? «Цзяньфэн»? Варианты мерцали.

– Вероятность основного варианта?

– Восемьдесят семь процентов для «Ли Дженьфэн». Тринадцать – на альтернативу.

– Достаточно надёжно?

– Для научной публикации – да. Для ставки чьей-то жизни…

Данные стабилизировались:

ЗАПРОС: НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ – ФИЗИКА – 2145 ОТВЕТ (вероятность 87.3%): ЛАУРЕАТ: ЛИ, ДЖЕНЬФЭН ВОЗРАСТ: 27 ЛЕТ ИНСТИТУТ: КАЛИФОРНИЙСКИЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ОБЛАСТЬ: КВАНТОВАЯ ГРАВИТАЦИЯ – ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЭФФЕКТА УНРУ АЛЬТЕРНАТИВА (12.7%): [ДАННЫЕ НЕСТАБИЛЬНЫ]

– Восемьдесят семь процентов, – повторил Маркус. – Один шанс из восьми, что ошиблись.

– Или что будущее ещё не определилось окончательно. Квантовая механика работает с вероятностями. Может, Горизонт показывает не «что будет», а «что наиболее вероятно».

– А наши действия могут изменить вероятности?

Аиша молчала долго.

– Не знаю. Но если да – каждое наше чтение не просто наблюдение. Это вмешательство.

– Ли Дженьфэн, – повторил Маркус. – Калтех. Квантовая гравитация.

Он потянулся к своему планшету и начал вводить имя в поисковую систему. Корабельный интернет был ограничен – только кэшированные данные и редкие пакеты связи с Землёй, – но базовая информация должна была быть доступна.

Результаты загружались медленно. Слишком медленно.

– Ну? – не выдержал Томас. Его голос был хриплым. – Есть такой?

Маркус смотрел на экран. На фотографию молодого человека с азиатскими чертами лица – худощавого, с внимательными глазами за стёклами очков.

– Есть, – сказал он. Его собственный голос показался ему чужим. – Ли Дженьфэн. Двадцать четыре года. Аспирант Калифорнийского технологического института. Специализация – теоретическая физика, квантовая гравитация.

Он повернул планшет, показывая остальным.

– Он существует. Он работает именно там, где сказано. Над тем, что сказано.

Тишина стала осязаемой. Маркус чувствовал её – как давление в ушах, как вату, набитую в горло.

– Через три года, – тихо произнёс Юлиан, – этот парень получит Нобелевку. Ему сейчас двадцать четыре. Он, наверное, сидит в своей лаборатории и понятия не имеет…

– Что его будущее уже записано, – закончила Лена. Её голос был едва слышен. – На поверхности сферы за Плутоном.

Аиша смотрела на экран – на ответ Горизонта – и её лицо было бледным, но глаза горели.

– Это работает, – произнесла она. – По-настоящему работает. Мы можем спрашивать о будущем, и он отвечает. Правдиво. Проверяемо. – Она сглотнула. – Это… это меняет всё.

– Это меняет слишком многое, – возразила Элена. Её голос был жёстким, командирским. – Аиша, выключи интерфейс. Сейчас.

– Что? Почему?

– Потому что нам нужно обсудить это. Прежде чем делать следующий запрос. Прежде чем узнавать что-то ещё.

Аиша помедлила – Маркус видел, как она борется с собой, как желание продолжать сталкивается с дисциплиной, – но потом кивнула.

– Кассандра, деактивировать протокол связи.

– Протокол деактивирован.

Элена обвела взглядом экипаж.

– В кают-компанию, – приказала она. – Все. Сейчас.

Кают-компания была самым большим помещением на корабле – если не считать грузового отсека. Круглый стол в центре, шесть кресел вокруг, мягкое освещение, имитирующее дневной свет. Место для совещаний, для общих трапез, для тех редких моментов, когда экипаж собирался вместе не по работе.

Сейчас атмосфера была далека от уютной.

Маркус сидел между Аишей и Леной, вертя в руках планшет с фотографией Ли Дженьфэна. Молодой человек смотрел на него с экрана – улыбаясь, ничего не подозревая о своей судьбе.

Странно было думать, что этот незнакомец – часть истории. Не прошлой, а будущей. Истории, которую Маркус привык изучать, но никогда не думал, что сможет читать до того, как она произойдёт.

– Итак, – начала Элена. Она сидела во главе стола, руки сложены перед собой. – Факты. Объект «Горизонт» способен отвечать на запросы о будущем. Ответы проверяемы и, насколько мы можем судить, точны. – Она помолчала. – Вопрос: что мы делаем с этим знанием?

– Продолжаем исследовать, – немедленно ответила Аиша. – Это величайшее открытие в истории науки. Машина, предсказывающая будущее. Мы должны понять, как она работает. Почему. Откуда.

– А потом? – Элена подняла бровь. – Когда мы поймём? Что тогда?

– Тогда… – Аиша замялась. – Тогда мы делимся информацией. С Землёй. С человечеством.

– И что произойдёт, когда человечество узнает?

Молчание. Маркус видел, как Аиша открыла рот, чтобы ответить, – и закрыла, не найдя слов.

– Хаос, – тихо произнёс Томас. Все повернулись к нему. Пилот сидел, откинувшись в кресле, руки скрещены на груди. – Вот что произойдёт. Хаос.

– Объясни, – попросила Элена.

– Представь: каждый человек может узнать дату своей смерти. – Томас смотрел куда-то в пустоту, не на собеседников. – Как ты думаешь, сколько людей захотят это знать? И сколько из них сломаются, когда узнают?

– Но это же не только смерть, – возразил Маркус. – Горизонт может отвечать на любые вопросы. Научные открытия. Лекарства от болезней. Технологии будущего. – Он указал на планшет. – Этот парень, Ли Дженьфэн, – он сделает что-то важное. Достаточно важное для Нобелевки. Что если мы сможем узнать это открытие раньше? Использовать его сейчас?

– А если его открытие зависит от того, что он не знает результата? – парировал Томас. – Что если, узнав конец, он не сможет пройти путь?

– Это…

– Это реальный вопрос. – Томас наконец посмотрел на него. – Я знаю, что умру через три года. В горящем корабле. Спасая кого-то. – Его голос был ровным, почти безжизненным. – Ты думаешь, это делает меня храбрее? Ты думаешь, теперь я буду рисковать больше, потому что знаю, что всё равно умру так?

Маркус не ответил. Он не знал, что ответить.

– Или наоборот, – продолжал Томас. – Может, теперь я буду избегать любого риска до того момента. Откажусь летать. Откажусь спасать. Потому что если я знаю, что умру так – значит, до того момента со мной ничего не случится, верно? Я могу делать что угодно. – Он криво усмехнулся. – Или не могу. Потому что, возможно, моя осторожность – часть того, почему я доживу до того момента.

– Парадокс предопределения, – сказала Аиша. – Классическая проблема путешествий во времени.

– Только это не путешествия. – Томас покачал головой. – Это знание. И знание – оружие. Самое опасное оружие из всех.

Элена постучала пальцами по столу.

– Хорошо. Допустим, мы не делимся информацией. Держим всё в секрете. Возвращаемся на Землю и молчим о том, что нашли.

– Невозможно, – сказала Лена. Её голос был тихим, но твёрдым. – Мы не единственные, кто знает о Горизонте. Helios финансировала экспедицию. У них есть данные телеметрии. Они знают, что мы вышли на орбиту. Что мы что-то нашли.

– Они не знают, что именно.

– Пока. Но они спросят. И что мы скажем? Что там просто зеркало? Что ничего интересного? – Лена покачала головой. – Они не поверят. И даже если поверят – рано или поздно пришлют другую экспедицию. Или несколько.

– Тогда вопрос не в том, делиться или нет, – заключила Элена. – Вопрос в том, как контролировать информацию. Кто получит доступ. Какие вопросы можно задавать.

– Кто будет решать? – спросил Маркус. Он чувствовал, как разговор уходит в сторону – в политику, в бюрократию, в то, что он никогда не любил. – Правительства? Корпорации? ООН?

– Кто-то должен.

– А если этот кто-то решит использовать Горизонт для себя? – Маркус подался вперёд. – Представь: глава корпорации, который знает курсы акций на годы вперёд. Политик, который знает результаты выборов. Генерал, который знает исход сражений. – Он обвёл взглядом стол. – Это не просто знание. Это власть. Абсолютная власть.

– Поэтому нужен контроль…

– Контроль – это тоже власть. – Маркус откинулся назад. – Тот, кто контролирует доступ к Горизонту, контролирует будущее. Буквально.

Молчание. Тяжёлое, неуютное.

– Есть ещё один вариант, – произнёс Юлиан.

Все посмотрели на него. Бортинженер сидел молча с начала обсуждения – слушал, наблюдал, но не вмешивался. Маркус почти забыл о нём.

– Какой? – спросила Элена.

– Уничтожить. – Юлиан произнёс это слово спокойно, буднично, как будто говорил о неисправном компоненте. – Горизонт. Уничтожить его.

– Это… – начала Аиша, и её голос сорвался. – Это невозможно. Это… это было бы преступлением против науки. Против человечества!

– Против человечества – держать его в живых, – возразил Юлиан. – Ты сама сказала: это величайшее открытие в истории. Но некоторые открытия лучше не делать.

– Ты не можешь это серьёзно…

– Могу. – Он посмотрел на неё – прямо, без вызова, но и без извинений. – Я не учёный. Я инженер. Я чиню вещи. И иногда – когда вещь слишком сломана или слишком опасна – я её разбираю.

– Горизонт – не вещь!

– Нет? – Юлиан пожал плечами. – Тогда что это? Бог? Инопланетянин? Или просто очень сложный механизм, который мы не понимаем?

Аиша открыла рот, но Элена подняла руку.

– Достаточно. – Её голос был жёстким. – Мы не будем обсуждать уничтожение. Пока. – Она посмотрела на Юлиана. – Но я ценю, что ты высказал эту мысль. Нам нужно рассматривать все варианты.

– Даже безумные?

– Особенно безумные. – Элена помолчала. – Потому что ситуация безумна. И нормальные решения могут не работать.

Она встала, прошлась по кают-компании. Все следили за ней взглядами.

– Вот что мы сделаем, – произнесла она наконец. – Продолжаем исследования. Осторожно. Ограниченно. Никаких личных запросов – никто не спрашивает о своей судьбе, о своих близких, о чём-либо, что может повлиять на наши решения здесь и сейчас.

– Почему? – спросила Аиша.

– Потому что мы – экипаж. Команда. Мы должны работать вместе. И если кто-то из нас узнает что-то… слишком личное… это может разрушить команду. – Элена посмотрела на каждого по очереди. – Мы уже видели свои смерти. Этого достаточно. Более чем достаточно.

Никто не возразил. Маркус подумал о своём отражении – о старике с книгой, о девяноста четырёх годах жизни впереди – и понял, что Элена права. Он не хотел знать больше. Не сейчас. Может быть, никогда.

– Научные вопросы, – продолжала Элена. – Исторические. Астрономические. Что угодно, что не касается нас лично. Согласны?

Кивки. Один за другим.

– Хорошо. – Элена села обратно. – Аиша, ты руководишь исследованиями. Маркус помогает – ты историк, ты знаешь, какие вопросы задавать. Юлиан – техническая поддержка. Томас – следишь за кораблём. Лена – следишь за нами. – Она помолчала. – Вопросы?

– Один, – сказал Маркус. – Счётчик. Число, которое уменьшается с каждым запросом. Что это?

Элена посмотрела на Аишу.

– Мы не знаем, – признала физик. – Пока не знаем. Но я работаю над этим.

– Работай быстрее, – сказала Элена. – У меня плохое предчувствие насчёт этого счётчика.

Следующие несколько часов превратились в марафон вопросов и ответов.

Маркус сидел рядом с Аишей, помогая формулировать запросы. Его историческое образование оказалось неожиданно полезным: он знал, как структурировать вопросы, чтобы получить максимум информации, как избегать двусмысленностей, как проверять источники.

Правда, проверять Горизонт было сложнее, чем архивы.

– Нобелевская премия по медицине, 2146, – диктовала Аиша.

Ответ: имя, институт, открытие – новый метод регенерации нервной ткани.

– Первый пилотируемый полёт к Проксиме Центавра.

Ответ: 2187 год. Корабль «Магеллан». Экипаж из двенадцати человек.

– Лечение болезни Альцгеймера.

Ответ: 2151 год. Генная терапия, разработанная в Сингапуре.

Каждый ответ сопровождался символом и уменьшающимся счётчиком. К концу дня он показывал 2,847,290,891 – минус шестьдесят четыре от начального значения.

– Шестьдесят четыре запроса, – подсчитала Аиша. – Шестьдесят четыре ответа.

– Шестьдесят четыре единицы потеряно, – добавил Маркус. – Что бы это ни значило.

Он смотрел на данные – на список открытий, событий, имён, дат – и чувствовал странное головокружение. Как будто стоял на краю обрыва и смотрел вниз.

Всё это было реальным. Всё это произойдёт.

– Знаешь, что меня беспокоит? – произнёс он, не отрывая взгляда от экрана.

– Что? – Аиша подняла голову от консоли.

– Формулировки. – Маркус указал на последний ответ. – Смотри: «Лечение болезни Альцгеймера, 2151 год». Не сказано, что это окончательное лечение. Не сказано, что оно работает для всех. Не сказано, сколько стоит, кто имеет доступ…

– Ты думаешь, Горизонт неточен?

– Я думаю, Горизонт очень точен. Но в том, что он говорит. А то, что он не говорит… – Маркус покачал головой. – Мы задаём вопросы, и он отвечает. Но ответы – как газетные заголовки. Факты без контекста. Данные без смысла.

Аиша нахмурилась.

– Это… интересное наблюдение. – Она потянулась к клавиатуре. – Давай проверим. Более конкретный вопрос.

Она ввела запрос: «Лечение болезни Альцгеймера, 2151 год. Эффективность. Побочные эффекты. Доступность».

Ответ пришёл через несколько секунд.

ЭФФЕКТИВНОСТЬ: 94.7% ПРИ РАННЕЙ ДИАГНОСТИКЕ. 67.3% ПРИ ПОЗДНИХ СТАДИЯХ. ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ: ВРЕМЕННАЯ ПОТЕРЯ ПАМЯТИ (2-4 НЕДЕЛИ). ГОЛОВНЫЕ БОЛИ. РИСК ИММУННОЙ РЕАКЦИИ – 0.3%. ДОСТУПНОСТЬ: ОГРАНИЧЕННАЯ. ВЫСОКАЯ СТОИМОСТЬ. ЛИСТЫ ОЖИДАНИЯ – 6-18 МЕСЯЦЕВ.

– Он отвечает, – сказала Аиша. – Если спросить правильно.

– Но мы должны спрашивать правильно, – уточнил Маркус. – Он не даёт информацию добровольно. Не предупреждает о важном. Не… – Он поискал слово. – Не заботится.

– Это машина. Или что-то похожее на машину. Почему она должна заботиться?

– Не должна. Но это значит, что мы можем упустить что-то важное. Просто потому, что не догадались спросить.

Аиша смотрела на экран – на ответ о лечении, на статистику эффективности, на упоминание о листах ожидания.

– Ты прав, – признала она. – Это… это проблема. Большая проблема.

Маркус кивнул. Он думал о том, сколько вопросов они уже задали – и сколько ответов получили. Шестьдесят четыре. Шестьдесят четыре кусочка будущего, вырванных из контекста.

Сколько из них они неправильно поняли?

Дверь лаборатории открылась. Юлиан вошёл, держа в руках планшет.

– Я кое-что нашёл, – сказал он без предисловий. – Насчёт формулировок.

Маркус и Аиша обменялись взглядами.

– Мы как раз об этом говорили, – сказала Аиша. – Что ты нашёл?

Юлиан подошёл к консоли и вывел на экран несколько ответов Горизонта – те, что они получили за день.

– Смотрите. – Он указал на первый. – «Ли Дженьфэн получит Нобелевскую премию за работу в области квантовой гравитации». Не сказано – какую именно работу. Не сказано – как он к ней придёт. Только результат.

Он перешёл к следующему.

– «Первый пилотируемый полёт к Проксиме Центавра, 2187 год». Не сказано – успешный ли. Не сказано – вернутся ли они. Не сказано – что найдут.

И к следующему.

– «Лечение болезни Альцгеймера, 2151 год». Ограниченная доступность. Высокая стоимость. – Юлиан посмотрел на них. – Это значит, что большинство больных его не получат. Но Горизонт не сказал этого, пока мы не спросили.

– Лакуны, – произнёс Маркус. Слово пришло само – профессиональный термин историка. – Пробелы в информации. Горизонт оставляет лакуны.

– Именно. – Юлиан кивнул. – Я инженер. Я привык к точным спецификациям. Когда мне дают чертёж, я хочу знать каждую деталь – размеры, материалы, допуски. Горизонт даёт… заголовки. Рекламные слоганы. – Он помолчал. – Это может быть намеренно.

– Намеренно? – Аиша нахмурилась. – Ты думаешь, он скрывает информацию?

– Я думаю, он даёт ровно столько, сколько мы просим. Не больше, не меньше. – Юлиан пожал плечами. – Может, это его… дизайн. Как он работает. Или может… – Он не закончил.

– Может что?

– Может, это защита. От нас. От того, чтобы мы узнали слишком много.

Маркус почувствовал холодок вдоль позвоночника. Защита. Это подразумевало намерение. Цель. Кого-то – или что-то – стоящего за Горизонтом.

– Ты думаешь, там кто-то есть? – спросил он. – Внутри?

– Я не знаю. – Юлиан покачал головой. – Но я начинаю думать, что Горизонт – не просто зеркало. Не просто архив. Это… – Он замялся. – Система. Спроектированная кем-то. Для чего-то.

– Для чего?

– Если бы я знал, я бы сказал.

Молчание. Маркус смотрел на экран – на ответы Горизонта, на лакуны, которые они только начинали замечать – и думал.

Историк в нём узнавал этот паттерн. Так работали оракулы в древности. Дельфийская пифия, китайские гадатели, шаманы всех культур – они давали ответы, но ответы были двусмысленными, неполными, открытыми для интерпретации.

Потому что полный ответ – опасен. Полное знание – разрушительно.

Может быть, кто-то – или что-то – понимал это задолго до них.

К вечеру Маркус чувствовал себя выжатым.

Слишком много информации. Слишком много вопросов. Слишком много… всего.

Он сидел в кают-компании, глядя на пустой стол, и пытался собрать мысли в какое-то подобие порядка.

За день они узнали:

– Горизонт может отвечать на любые вопросы о будущем. – Ответы точны, но неполны. – Каждый ответ уменьшает счётчик. – Горизонт оставляет лакуны – намеренно или нет.

И самое главное:

– Это реально. Это работает. Это меняет всё.

Дверь открылась. Лена вошла, держа две чашки.

– Чай? – предложила она. – Ты выглядишь так, будто тебе нужно.

Маркус принял чашку. Горячий фарфор согрел пальцы.

– Спасибо. – Он сделал глоток. – Как остальные?

– По-разному. – Лена села напротив. – Аиша не может остановиться – она всё ещё в лаборатории, отправляет запросы. Юлиан проверяет системы – его способ справляться. Томас… – Она помолчала. – Томас на мостике. Смотрит на Горизонт.

– А Элена?

– В своей каюте. Думает. Или притворяется, что думает.

Маркус кивнул. Он понимал. Каждый справлялся по-своему. Аиша уходила в работу, Юлиан – в рутину, Томас – в молчание. Элена – в одиночество.

А он?

Он сидел здесь, пил чай и пытался осмыслить неосмыслимое.

– Ты в порядке? – спросила Лена. Её голос был мягким, профессиональным – голос врача.

– Не знаю. – Честный ответ. – Я историк. Я всю жизнь изучал прошлое. А теперь… – Он махнул рукой. – Теперь я могу читать будущее. Как книгу. Как… – Он замялся. – Как свою собственную судьбу.

– Но ты не хочешь.

– Нет. – Он покачал головой. – Я видел своё отражение. Девяносто четыре года. Книга в руках. Улыбка. – Он усмехнулся – горько, без веселья. – Этого достаточно. Более чем достаточно.

Лена кивнула. Она понимала – лучше, чем кто-либо. Её собственная смерть была ближе. Шесть лет. Больничная койка.

– Знаешь, что меня пугает больше всего? – произнесла она. – Не смерть. Смерть – это… конец. Точка. С ней можно смириться. – Она смотрела в свою чашку. – Меня пугает то, что между сейчас и тогда. Шесть лет. Две тысячи дней. Каждый из них – шаг к тому моменту. К той кровати.

– Ты думаешь об этом?

– Постоянно. – Она подняла глаза. – Каждое утро просыпаюсь и думаю: «Один день меньше». Каждый вечер засыпаю и думаю: «Ещё один день ближе». – Её голос дрогнул. – Это… невыносимо.

Маркус протянул руку, коснулся её ладони.

– Мне жаль.

– Не надо. – Она отодвинула руку – мягко, без обиды. – Я не ищу жалости. Я просто… говорю. Потому что кто-то должен говорить. Кто-то должен… – Она замолчала.

– Быть честным?

– Да. Быть честным. – Лена выпрямилась. – Мы все притворяемся. Делаем вид, что справляемся. Что это можно пережить. Но внутри… – Она покачала головой. – Внутри мы все сломаны. Каждый по-своему.

Маркус думал о её словах. О том, как они все справлялись – или не справлялись – с тем, что узнали.

– Может, в этом смысл, – произнёс он медленно. – Не в том, чтобы избежать поломки. А в том, чтобы собрать себя заново. Из осколков.

Лена посмотрела на него.

– Это звучит как что-то из книги.

– Наверное. – Он пожал плечами. – Я читаю слишком много книг.

Она впервые за день улыбнулась – слабо, неуверенно, но улыбнулась.

– Тринадцать, – сказала она.

– Что?

– Ты написал двенадцать книг. Я видела в твоём отражении – старик с книгой в руках. – Она помолчала. – Может, это тринадцатая?

Маркус не думал об этом. Двенадцать книг – он знал это из ответа Горизонта, который они получили сегодня, когда тестировали систему на разных запросах. Двенадцать книг за девяносто четыре года жизни.

– Может быть, – сказал он. – Или может, это что-то совсем другое.

– Ты не хочешь знать?

– Нет. – Он покачал головой. – Я хочу написать её сам. Без подсказок. Без… – Он поискал слово. – Без спойлеров.

Лена рассмеялась. Тихо, коротко, но искренне.

– Спойлеры, – повторила она. – Это хорошее слово для того, что делает Горизонт.

– Лучшее, что я могу придумать.

Они сидели в тишине, допивая чай. За стенами кают-компании корабль жил своей жизнью – гудели системы, мигали индикаторы, вращались вентиляторы. А за бортом – Горизонт. Молчаливый. Терпеливый. Полный ответов, которые они боялись узнать.

Это случилось во время рутинной проверки.

Юлиан находился в техническом коридоре С-7 – том самом, где чинил манипулятор в первый день.

А потом коридор… сдвинулся.

Не пространственно – темпорально. Он почувствовал это всем телом: странное растяжение, как будто каждая клетка оказалась в двух точках времени одновременно.

И он увидел.

Увидел себя – в этом же коридоре, но в другом времени. Другой Юлиан, с лицом, залитым кровью, полз к люку. Его губы шевелились – мольба? проклятие? – но звука не было.

Их глаза встретились.

На долю секунды он смотрел в собственные мёртвые глаза. В глаза человека, который умрёт через восемь месяцев.

И он понял – с ужасающей ясностью – что тот, другой Юлиан тоже его видит. Видит своё прошлое. Свою надежду.

Видение исчезло. Юлиан стоял один, прижавшись спиной к стене.

На стене рядом – там, где секунду назад ничего не было – виднелся отпечаток окровавленной ладони.

Он не исчез, когда Юлиан провёл по нему рукой.

Он был реален.

На экстренном собрании:

– Горизонт искажает причинность, – сказала Аиша. Голос спокоен, руки дрожат. – Буквально. Чем больше мы взаимодействуем – тем тоньше барьер между временами.

– Это связано со счётчиком?

– Да. Счётчик измеряет стабильность временно́й структуры. Каждый запрос создаёт петлю – информация из будущего попадает в прошлое. Маленькая петля, безвредная. Но петли накапливаются. Интерферируют. И в какой-то точке…

– Коллапс.

– Проект «Эхо». – Аиша посмотрела на каждого. – Мы думали, это название программы. Но что если буквально? Эхо. Бесконечные отражения причин и следствий, пока реальность не схлопывается под их весом.

Ближе к ночи Маркус вернулся в лабораторию.

Аиша всё ещё была там – осунувшаяся, с красными глазами, но с тем же огнём во взгляде. Юлиан ушёл час назад, оставив записи о технических параметрах системы.

– Ты должна отдохнуть, – сказал Маркус.

– Скоро. – Аиша не отрывала глаз от экрана. – Ещё один запрос.

– Какой?

Она помедлила. Потом повернулась к нему.

– Я хочу спросить о себе.

Маркус похолодел.

– Элена запретила личные запросы.

– Я знаю. Но… – Аиша закусила губу. – Я видела свою смерть. У доски. С формулой. – Она посмотрела на него. – Я хочу знать, какая формула. Над чем я работала. Что не успела закончить.

– Это личное.

– Это наука. – Её голос окреп. – Моя наука. Моя работа. Если я узнаю, что там… может, смогу закончить раньше. Может, смогу передать кому-то. Может… – Она осеклась.

Маркус понимал. Он понимал лучше, чем ему хотелось бы признавать.

Девятнадцать месяцев. Для учёного – это ничто. Миг. Начало проекта, который займёт годы. Аиша знала, что не закончит. Знала, что умрёт на полуслове.

И это разрывало её изнутри.

– Элена узнает, – сказал он.

– Может быть. Может – нет. – Аиша смотрела на него. – Ты расскажешь?

Маркус думал. О правилах, которые Элена установила. О причинах этих правил. О том, что может случиться, если их нарушить.

И о женщине перед ним – измученной, испуганной, отчаянно цепляющейся за смысл.

– Нет, – сказал он наконец. – Не расскажу.

Аиша кивнула. Повернулась к консоли.

Её пальцы коснулись клавиш – и замерли.

Секунда. Две. Пять.

Она убрала руки.

– Нет, – произнесла она тихо. – Не сегодня.

– Почему?

– Потому что… – Она вздохнула. – Потому что если я узнаю – это станет моей целью. Моей одержимостью. Я буду гнаться за этим, пока не сломаюсь. – Она посмотрела на него. – А я не хочу ломаться. Не так.

Маркус подошёл и положил руку ей на плечо.

– Это мудро.

– Это страшно. – Она криво усмехнулась. – Но, может, страх – это хорошо. Страх заставляет думать.

Они стояли в тишине, глядя на экран. На символ Горизонта. На счётчик.

2,847,290,891.

– Знаешь, – произнёс Маркус, – я всю жизнь изучал прошлое. Искал ответы в пыльных архивах. Пытался понять, как люди принимали решения, не зная будущего.

– И?

– И теперь я понимаю. – Он смотрел на сферу за окном – невидимую в темноте, но ощутимую. – Они не принимали решений, зная будущее. Они принимали решения, создавая его. Каждый выбор – шаг в неизвестность. Каждое действие – камень в стену.

– А мы?

– Мы… – Он помедлил. – Мы стоим перед стеной, которая уже построена. И пытаемся понять, можем ли мы её изменить.

– Можем?

Маркус не ответил. Он не знал.

Но он знал одно: ответ – если он существовал – не придёт от Горизонта. Не придёт извне.

Он придёт от них самих. От их выборов. От их действий.

От того, как они проживут время, которое им осталось.

Поздно ночью – когда Аиша наконец ушла спать, а лаборатория опустела – Маркус сидел один перед экраном.

Данные дня были перед ним: шестьдесят четыре запроса, шестьдесят четыре ответа. Имена лауреатов, даты открытий, судьбы миллионов людей – всё это уложилось в несколько страниц текста.

Будущее.

Он думал о том, что значило это слово раньше – и что оно значит теперь.

Раньше будущее было туманом. Неопределённостью. Пространством, которое ещё не существовало.

Теперь – оно было записью. Архивом. Каталогом событий, которые уже произошли – или произойдут – на поверхности невозможного зеркала.

Каталог.

Слово пришло само, и Маркус почувствовал, что оно – правильное.

Не зеркало. Не оракул. Не машина предсказаний.

Каталог.

Систематизированная запись всего, что было и будет. Полная история человечества – от первого огня до последнего вздоха. От рождения до смерти. От начала до конца.

Он встал, подошёл к окну-экрану. Горизонт был там – чёрная сфера на фоне звёзд, едва различимая в ночном режиме освещения.

– Это не просто архив, – произнёс он вслух. Его голос эхом отдался в пустой лаборатории. – Это вся история человечества. Прошлое, настоящее и будущее.

Горизонт не ответил. Он никогда не отвечал без запроса, без протокола, без правильных слов.

Но Маркусу показалось – только показалось, – что где-то в глубине зеркальной поверхности мелькнул отблеск.

Признание?

Или просто звёзды, отражённые не так, как должны?

Он не знал. И, может быть, никогда не узнает.

Но одно он знал точно: их жизни изменились навсегда.

Все их жизни.

Глава 5. Предательство

Каюта Юлиана Рейеса Март 2142, ночь дня 5

Сон не шёл.

Юлиан лежал на койке, глядя в потолок, и считал удары собственного сердца. Семьдесят два в минуту. Нормальный пульс. Здоровое сердце. Сердце, которое перестанет биться через восемь месяцев.

Двести сорок три дня. Он пересчитал ещё раз – привычка инженера, потребность в точности. Результат не изменился.

Двести сорок три дня до смерти.

Он перевернулся на бок. Экран на стене показывал марсианские скалы – красноватые, изъеденные ветром, знакомые до последней трещины. Дом. Место, куда он собирался вернуться.

Место, куда он не вернётся.

Мысль была как гвоздь, вбитый в череп. Острая. Неподвижная. Невозможная игнорировать.

Он видел своё тело. Там, на поверхности Горизонта. Лежащее в луже крови. Лицо разбито. Глаза открыты, но мёртвые.

Как?

Вопрос не давал покоя с того момента, как он увидел отражение. Как он умрёт? Почему? Кто или что убьёт его?

Авария? Он проверял системы каждый день. Каждый узел, каждый контур, каждое соединение. Он был лучшим инженером на корабле – возможно, лучшим в секторе. Аварии не случались там, где работал Юлиан Рейес.

Кроме одного раза.

Верфи Деймоса. Шесть лет назад. Пожар в отсеке сборки. Карла и Виктор за заклинившим люком. Он слышал их крики – сначала громкие, потом тише, потом…

Он тряхнул головой. Не сейчас. Не об этом.

Убийство? Кто захочет его убить? У него не было врагов. Не было долгов. Не было тайн, которые стоили бы чьей-то жизни.

Или были?

Он снова перевернулся. Потолок. Стены. Узкое пространство каюты – три метра на два, стандарт для исследовательских кораблей. Достаточно для сна. Недостаточно для жизни.

Недостаточно для смерти.

Часы на стене показывали 02:47. Корабельное время. За бортом не было ни дня, ни ночи – только вечная чернота и звёзды, которые Горизонт отражал неправильно.

Юлиан сел на койке. Ноги коснулись холодного пола.

Он знал, что не должен этого делать. Элена запретила личные запросы. Правило было разумным – он сам это понимал. Знание о собственной судьбе могло сломать человека. Превратить его в параноика. В труса. В того, кем он никогда не хотел быть.

Но он уже видел свою смерть. Уже знал дату. Что ещё он мог потерять?

Он встал. Натянул комбинезон. Вышел из каюты.

Коридоры были пустыми. Ночной режим освещения – тусклые синие полосы вдоль пола, достаточные, чтобы не врезаться в стены. Корабль спал. Или притворялся, что спит.

Лаборатория была в двадцати метрах от его каюты. Двадцать метров до ответов. Двадцать метров до правды.

Или до безумия.

Он не знал, какой вариант хуже.

Дверь лаборатории открылась бесшумно. Внутри было темно – только экраны светились холодным голубым светом, и красный огонёк индикатора показывал, что система связи с Горизонтом всё ещё активна.

Юлиан вошёл. Закрыл дверь за собой. Постоял, привыкая к темноте.

Он не включил свет. Не хотел, чтобы кто-то знал, что он здесь.

Консоль Аиши была знакомой – он помогал её настраивать, проверял соединения, калибровал детекторы. Он знал каждую кнопку, каждую команду. Знал, как отправить запрос.

Знал, что не должен этого делать.

Он сел за консоль. Положил руки на клавиатуру. Пальцы дрожали – едва заметно, но он чувствовал.

Страх? Или предвкушение?

Он не мог определить.

– Кассандра, – произнёс он тихо. Почти шёпотом. – Активировать протокол связи. Режим одиночного запроса. Без записи в лог.

Пауза. Он не был уверен, что это сработает – система могла требовать авторизации, могла сообщить Элене, могла…

– Протокол активирован, – отозвался ИИ. Голос был тихим, приглушённым – ночной режим. – Режим конфиденциальности. Запись отключена. Жду запрос.

Юлиан выдохнул. Руки всё ещё дрожали.

Он смотрел на пустой экран. На курсор, мигающий в поле ввода. На красную точку индикатора, показывающую, что канал открыт.

Какой вопрос задать?

Он знал дату. 03.11.2142. Знал место – металлический пол, похожий на корабельный. Знал результат – лужа крови, разбитое лицо, пустые глаза.

Но не знал причину.

Пальцы легли на клавиши. Он начал печатать.

Юлиан Рейес. 03.11.2142. Причина смерти.

Он перечитал запрос. Простой. Прямой. Без лишних слов.

Нажал «Отправить».

Секунды тянулись. Он смотрел на экран, на индикатор передачи, на…

Пиканье.

Ответ пришёл.

Текст появлялся строка за строкой – медленно, как будто Горизонт раздумывал, стоит ли отвечать. Или как будто ответ был слишком длинным для мгновенной передачи.

ЗАПРОС ПРИНЯТ ИДЕНТИФИКАТОР НАБЛЮДАТЕЛЯ: РЕЙЕС, ЮЛИАН М. ЗАПРОС: ПРИЧИНА СМЕРТИ – 03.11.2142

ОТВЕТ: ИСТОЧНИК: АРХИВ SOLAR PRESS SYNDICATE, СТАТЬЯ #2143-0891-Δ ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 17.02.2143 КЛАССИФИКАЦИЯ: ЖУРНАЛИСТСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

Юлиан нахмурился. Журналистское расследование? О его смерти?

Текст продолжал появляться.

ЗАГОЛОВОК: «ПРЕДАТЕЛЬСТВО НА ГОРИЗОНТЕ: КАК БОРТИНЖЕНЕР ПОГУБИЛ ТРОИХ КОЛЛЕГ»

Он перестал дышать.

СОДЕРЖАНИЕ (ФРАГМЕНТ):

«03 ноября 2142 года бортинженер исследовательского корабля „Прометей" Юлиан Мигель Рейес передал секретные данные экспедиции корпорации Helios Medical через несанкционированный канал связи. Согласно материалам расследования, переданная информация включала технические параметры объекта „Горизонт", протоколы связи и личные данные членов экипажа.

Результат: саботаж бортовых систем, организованный агентами Helios на основании полученных данных, привёл к аварии, в которой погибли три члена экипажа.

Мотив: обеспечение лечения для Марии Рейес (дочь, 2143-2161), диагностированной синдромом Кейна-Масуды в возрасте 16 лет. Helios Medical, владеющая единственным эффективным протоколом лечения, предложила Рейесу сделку: данные в обмен на терапию.

Рейес был убит в тот же день при попытке задержания. Официальная версия: оказал сопротивление. Неофициальные источники указывают на целенаправленную ликвидацию с целью предотвращения дальнейших утечек.»

Текст закончился. Внизу – знакомый символ. И счётчик.

2,847,290,890

Юлиан смотрел на экран.

Он не понимал.

Слова были там – чёрные буквы на голубом фоне, ясные, читаемые. Но смысл не доходил до сознания. Как будто кто-то говорил на языке, который он знал, но отказывался понимать.

Предательство.

Он – предатель?

Трое погибнут. Из-за него. Из-за данных, которые он передаст.

Дочь?

Он не женат. Даже не встречается ни с кем. Последние отношения закончились три года назад – Мирна, инженер с орбитальной станции, которая не захотела ждать, пока он вернётся из очередного полёта.

У него нет детей. Нет планов на детей. Нет…

Мария Рейес. 2143-2161. Восемнадцать лет жизни.

Его дочь?

Юлиан закрыл глаза. Открыл. Экран всё ещё был там. Слова всё ещё были там.

Это ошибка. Должна быть ошибка.

Горизонт не ошибается, – прошептал голос в голове. Голос, похожий на голос Аиши. – Ты видел доказательства. Ли Дженьфэн. Нобелевская премия. Всё подтвердилось.

Но это…

Это невозможно.

Он – не предатель. Он никогда никого не предавал. Он провёл шесть лет, пытаясь искупить смерти Карлы и Виктора. Шесть лет, проверяя каждый узел, каждое соединение, каждый…

Но Горизонт говорит, что он предаст.

И Горизонт не ошибается.

Юлиан не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Корабельные часы показывали 03:31 – меньше часа с момента, когда он вошёл в лабораторию. Казалось – вечность.

Он сидел, глядя на экран, и его разум метался, как зверь в клетке.

Предательство. Дочь. Трое погибших.

Как это возможно?

Он попытался думать логически. Разложить проблему на компоненты, как делал с любой неисправностью.

Факт первый: он передаст данные Helios. Каталог говорит – передаст. Значит, передаст.

Факт второй: трое погибнут в результате. Кто – не сказано. Но трое.

Факт третий: мотив – дочь. Мария Рейес. Которая родится в 2143 году. Которая заболеет в шестнадцать лет. Которая умрёт в восемнадцать.

Если он не предаст.

Юлиан потёр глаза. Они горели – от усталости, от напряжения, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя.

Дочь.

У него будет дочь.

Эта мысль пробилась сквозь хаос – яркая, неожиданно тёплая. У него будет ребёнок. Девочка. Мария.

И она умрёт.

Тепло исчезло так же быстро, как появилось.

Он потянулся к клавиатуре. Пальцы снова дрожали – сильнее, чем раньше.

Мария Рейес. Полная информация.

Отправить.

Ответ пришёл быстро. Слишком быстро – как будто Горизонт ждал этого вопроса.

ЗАПРОС ПРИНЯТ ИДЕНТИФИКАТОР НАБЛЮДАТЕЛЯ: РЕЙЕС, ЮЛИАН М. ЗАПРОС: МАРИЯ РЕЙЕС – ПОЛНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

ОТВЕТ: МАРИЯ ЭЛЕНА РЕЙЕС ДАТА РОЖДЕНИЯ: 14.08.2143 МЕСТО РОЖДЕНИЯ: ОЛИМП-СИТИ, МАРС МАТЬ: КАТАЛИНА СОРИАНО (БРАК: 2143-2161)

Каталина Сориано. Юлиан не знал никого с таким именем. Но через год – очевидно – узнает. И женится. И у них будет дочь.

ОБРАЗОВАНИЕ: НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА ОЛИМП-СИТИ (2149-2155), СРЕДНЯЯ ШКОЛА ОЛИМП-СИТИ (2155-2159, НЕ ЗАВЕРШЕНО)

Не завершено. Потому что она заболеет.

МЕДИЦИНСКАЯ ИСТОРИЯ: – 2159: ДИАГНОЗ – СИНДРОМ КЕЙНА-МАСУДЫ (ЮВЕНИЛЬНАЯ ФОРМА) – 2159-2161: ПАЛЛИАТИВНАЯ ТЕРАПИЯ (СТАНДАРТНЫЙ ПРОТОКОЛ) – 17.03.2161: СМЕРТЬ (ОСЛОЖНЕНИЯ ОСНОВНОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ)

Юлиан смотрел на даты. На слова «паллиативная терапия». На слово «смерть».

Его дочь. Которой ещё не существует. Которая проживёт восемнадцать лет и умрёт от болезни, название которой он слышал впервые.

Синдром Кейна-Масуды.

Он ввёл новый запрос.

Синдром Кейна-Масуды. Описание. Лечение.

Ответ:

СИНДРОМ КЕЙНА-МАСУДЫ КЛАССИФИКАЦИЯ: РЕДКОЕ НЕЙРОДЕГЕНЕРАТИВНОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ ЧАСТОТА: 1:450,000 (ОБЩАЯ ПОПУЛЯЦИЯ), 1:89,000 (МАРСИАНСКАЯ ПОПУЛЯЦИЯ)

Марсианская популяция. Повышенный риск. Что-то в генетике колонистов? Или в среде обитания?

СИМПТОМЫ: ПРОГРЕССИРУЮЩАЯ ПОТЕРЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ, КОГНИТИВНЫЕ НАРУШЕНИЯ, ХРОНИЧЕСКАЯ БОЛЬ ПРОГНОЗ: БЕЗ ЛЕЧЕНИЯ – ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД В ТЕЧЕНИЕ 2-4 ЛЕТ ПОСЛЕ ПОЯВЛЕНИЯ СИМПТОМОВ ЛЕЧЕНИЕ: ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ HELIOS MEDICAL (ЭФФЕКТИВНОСТЬ 78%, ДОСТУПНОСТЬ ОГРАНИЧЕНА)

Helios Medical. Снова они.

Юлиан откинулся в кресле. Его голова гудела – слишком много информации, слишком много…

Он попытался собрать картину.

Его дочь родится через год. Вырастет на Марсе. Пойдёт в школу. Будет нормальным ребёнком – насколько можно судить по сухим строкам Каталога.

А потом – в шестнадцать лет – заболеет. Болезнь, которая убивает за два-четыре года. Боль. Потеря функций. Медленное угасание.

И единственное лечение – у Helios.

Корпорация, которая финансировала экспедицию. Корпорация, которая встроила протоколы отчётности в Кассандру. Корпорация, которая – судя по статье из будущего – предложит ему сделку.

Данные в обмен на терапию.

Жизнь дочери в обмен на жизни троих коллег.

Юлиан закрыл глаза. Темнота была почти успокаивающей – ни экранов, ни слов, ни ответов. Только тишина. Только биение сердца.

Семьдесят два удара в минуту. По-прежнему.

Как будто ничего не изменилось.

Он открыл глаза.

На экране всё ещё были данные о дочери. О болезни. О лечении, которое существует, но недоступно.

Он вспомнил разговор в кают-компании. Дискуссию о Горизонте. Слова Юлиана – его собственные слова – о том, что некоторые открытия лучше не делать.

Теперь он понимал, что имел в виду.

Но было ещё кое-что. Что-то, что зацепило его внимание, когда он читал первый ответ – статью о предательстве. Что-то в формулировках…

Он вернулся к тексту. Перечитал.

«…передал секретные данные экспедиции…»

Какие данные? Не уточнено.

«…привёл к аварии, в которой погибли три члена экипажа…»

Кто погиб? Не сказано.

«…Helios Medical, владеющая единственным эффективным протоколом лечения, предложила Рейесу сделку…»

Какую именно сделку? Детали отсутствуют.

Юлиан нахмурился.

Это было похоже на то, что говорил Маркус днём. О лакунах. О том, что Горизонт даёт заголовки, а не полные статьи. Факты, а не контекст.

«Передаст данные» – какие данные? «Трое погибнут» – кто именно? «Предложила сделку» – на каких условиях?

Формулировки были размытыми. Неточными. Открытыми для…

Для чего?

Он не знал. Пока не знал.

Но он запомнил.

Инженер в нём – тот, который разбирал неисправности по компонентам, искал слабые звенья, находил решения там, где их не было – начал работать.

Проблема: он передаст данные Helios. Результат: трое погибнут. Мотив: спасение дочери.

Но детали – размыты. Непонятны. Возможно – изменяемы?

Он не знал. Не мог знать – не сейчас, не с той информацией, которая у него была.

Но он запомнил. Это было важно.

Почему – он пока не понимал.

Часы показывали 04:15.

Юлиан сидел в темноте, глядя на экран, и думал о дочери.

Мария Элена Рейес. Родится через год и пять месяцев. Проживёт восемнадцать лет. Умрёт от болезни, которую можно вылечить – если заплатить правильную цену.

Он пытался представить её. Маленькую девочку на Марсе, бегающую по красным улицам Олимп-Сити. Подростка с его глазами – или с глазами матери, которую он ещё не встретил. Шестнадцатилетнюю, узнающую диагноз. Восемнадцатилетнюю…

Он не мог представить.

Она не существовала. Не было ни лица, ни голоса, ни…

Но он уже любил её.

Понимание пришло внезапно – яркое, болезненное, как ожог.

Он любил ребёнка, которого никогда не видел. Которого ещё не было. Которого, возможно, никогда не будет – если он откажется от предательства.

Но если он предаст – трое погибнут.

Кто?

Элена? Ей сто один год по отражению. Она переживёт его на десятилетия. Значит, не она.

Аиша? Девятнадцать месяцев. Она умрёт до его предательства. Если только…

Если только Каталог не показывает альтернативные варианты. Если только смерти не связаны именно с его действиями.

Маркус? Девяносто четыре года. Тоже нет.

Томас? Три года. Горящий корабль. «Икар». Он спасёт кого-то.

Лена? Шесть лет. Больничная койка.

Юлиан не мог определить. Информации было недостаточно.

Но трое – это трое. Из шести. Половина экипажа.

Половина людей, с которыми он провёл девять месяцев в тесном пространстве. С которыми ел, работал, смеялся, ругался. Которых знал лучше, чем некоторых членов собственной семьи.

Он убьёт половину из них.

Ради дочери.

Ради девочки, которая ещё не родилась.

Юлиан опустил голову. Руки упёрлись в колени. Плечи дрожали.

Он не плакал. Не мог – что-то внутри заблокировало слёзы, как аварийный клапан блокирует давление. Но дрожь была – мелкая, неконтролируемая, идущая откуда-то из глубины.

Как он мог это сделать?

Как он мог это сделать?

Он не знал. Не понимал. Не мог представить себя – того себя, который через восемь месяцев свяжется с Helios, передаст данные, предаст…

Но Каталог говорил, что это произойдёт.

И Каталог не ошибался.

В 05:00 он вышел из лаборатории.

Коридоры были по-прежнему пустыми. Ночной режим. Тишина, нарушаемая только гулом систем жизнеобеспечения.

Он шёл к своей каюте, и каждый шаг казался невозможно тяжёлым. Как будто гравитация выросла вдвое. Как будто на плечах лежал груз, который нельзя сбросить.

Три жизни. Его совесть. Его душа.

У двери каюты он остановился.

Повернул голову. Посмотрел на дверь напротив – каюту Томаса.

Пилот был там. Спал – или не спал, кто знает. Человек, который знал, что умрёт через три года. Который видел себя в горящем корабле, спасающим кого-то.

Юлиан подумал: знает ли Томас? Знает ли, что его смерть может быть связана с предательством бортинженера?

Потом подумал: нет. В отражении Томас умирает на «Икаре». Не здесь. Не от саботажа.

Но трое – кто они?

Он вошёл в каюту. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.

Темнота. Тишина. Марсианские скалы на экране.

Он сполз по двери. Сел на пол, подтянув колени к груди. Обхватил их руками.

Поза ребёнка. Поза человека, который пытается стать меньше. Исчезнуть. Перестать существовать.

Но он не мог исчезнуть. Не мог отменить то, что узнал. Не мог…

Мария.

Он закрыл глаза и попытался представить её снова.

Девочка. Его девочка. С тёмными глазами – его глазами. С улыбкой, которую он ещё не видел. С голосом, который ещё не звучал.

Она будет называть его папой. Будет бежать к нему, когда он придёт с работы. Будет засыпать у него на руках, маленькая и тёплая, с запахом молока и чистоты.

Он будет любить её. Больше, чем что-либо в жизни. Больше, чем работу. Больше, чем корабли. Больше, чем себя.

И когда она заболеет – когда болезнь начнёт забирать её, медленно и безжалостно – он сделает всё, чтобы её спасти.

Всё.

Включая предательство.

Юлиан открыл глаза. Темнота каюты была неизменной, но что-то внутри него изменилось.

Он понял.

Он понял, как это произойдёт. Не детали – их он не знал. Но механизм. Логику.

Он полюбит. Сильнее, чем когда-либо любил. И эта любовь – чистая, отчаянная, родительская – толкнёт его на то, что он считал невозможным.

Любовь к дочери против долга перед коллегами.

Жизнь Марии против жизней троих.

Выбор, который нельзя сделать правильно.

И он выберет её. Потому что… потому что он не сможет иначе. Потому что смотреть, как она умирает – зная, что мог спасти – будет хуже, чем любое предательство.

Но это не оправдание. Это понимание.

Понимание того, как хороший человек становится убийцей.

К рассвету – условному рассвету, когда корабельные часы показали 06:00 и освещение перешло в дневной режим – Юлиан всё ещё сидел на полу.

Он не спал. Не пытался. Просто сидел, думал, пытался найти выход.

Выхода не было.

Или был?

Он вспомнил лакуны. Размытые формулировки. «Передаст данные» – какие данные? «Трое погибнут» – кто?

Что если…

Мысль была слабой. Нечёткой. Как сигнал сквозь помехи.

Что если детали можно изменить?

Горизонт показывает результат. «Передаст данные». Факт. Неизбежность.

Но способ? Но детали? Но последствия?

Он не знал. Информации было недостаточно.

Но зерно идеи – крохотное, едва различимое – засело где-то в глубине сознания.

Лакуны. Пространство для манёвра. Может быть…

Юлиан встал. Ноги затекли от долгого сидения, мышцы протестовали. Он потянулся, разминая шею. Посмотрел на марсианские скалы на экране.

Дом. Место, где родится его дочь. Место, где она умрёт.

Если он ничего не сделает.

Если сделает – умрут трое других.

Он не знал, как выбрать. Не мог представить себя, делающим такой выбор.

Но Каталог говорил, что выбор будет сделан. Через восемь месяцев. В пользу дочери.

И после этого – его убьют.

Юлиан подошёл к зеркалу – маленькому, встроенному в стену. Посмотрел на своё отражение.

Усталое лицо. Тёмные круги под глазами. Щетина, которую он забыл сбрить. Шрам над бровью – память о другой аварии, давней, почти забытой.

Через восемь месяцев это лицо будет разбито. Залито кровью. Мёртвое.

Он смотрел на себя – на человека, который станет предателем – и не узнавал.

В 07:00 он вышел из каюты.

Корабль просыпался. Из кают-компании доносились голоса – Маркус что-то говорил, Лена смеялась. Нормальные звуки нормального утра.

Юлиан пошёл к лаборатории. Ему нужно было стереть следы – удалить записи о своих запросах, убедиться, что никто не узнает.

Не сейчас. Не так.

Лаборатория была пуста. Аиша ещё не пришла – или уже ушла, он не знал. Консоль светилась ровным голубым светом.

Он сел за неё. Ввёл команды – технические, знакомые, безопасные. Очистил кэш запросов. Удалил логи.

Следы исчезли. Как будто он никогда не спрашивал.

Но знание осталось.

Знание, которое нельзя стереть. Нельзя забыть. Нельзя…

Дверь открылась. Юлиан вздрогнул, обернулся.

Лена стояла в проёме. Её глаза – карие, тёплые – смотрели на него с беспокойством.

– Ты в порядке? – спросила она. – Ты не пришёл на завтрак.

Юлиан заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неубедительной.

– Не спал, – сказал он. Это было правдой. – Работал над чем-то.

– Над чем?

– Проверял логи системы связи. – Ложь. Гладкая, привычная. – Хотел убедиться, что всё в порядке.

Лена кивнула. Но её взгляд задержался на его лице – слишком долго, слишком внимательно.

– Ты уверен, что в порядке? – повторила она. – Ты выглядишь…

– Уставшим. Знаю. – Он встал, отошёл от консоли. – Пойду посплю пару часов.

Она посторонилась, пропуская его. Но когда он проходил мимо, её рука коснулась его плеча.

– Юлиан.

Он остановился. Не обернулся.

– Если что-то не так… если тебе нужно поговорить… – Её голос был мягким. Искренним. – Я здесь.

Он стоял, чувствуя её руку на плече, и думал о том, что она может быть одной из троих.

Лена. Врач. Женщина, которая пыталась помочь.

Он мог убить её. Через восемь месяцев. Своим выбором.

– Спасибо, – сказал он. Голос вышел хриплым. – Я… ценю это.

Он ушёл, не оглядываясь.

Каюта встретила его темнотой и тишиной.

Он лёг на койку. Закрыл глаза. Попытался заснуть.

Сон не шёл.

Вместо него – образы. Мария, которую он никогда не видел. Трое погибших, которых он ещё не знал по имени. Его собственное тело в луже крови.

И вопрос. Один и тот же, снова и снова.

Как?

Как он мог это сделать? Как мог предать людей, с которыми работал? Как мог выбрать одну жизнь вместо трёх?

Ответ был прост. Ужасающе прост.

Он полюбит.

Любовь – та сила, которая сделает его предателем. Не жадность. Не страх. Не слабость.

Любовь.

Юлиан открыл глаза. Посмотрел в потолок.

– Я убью троих, – прошептал он. Слова были громкими в тишине каюты. Тяжёлыми. Окончательными. – Ради ребёнка, которого нет.

Потолок не ответил. Он никогда не отвечал.

– Каталог говорит – я это сделаю.

Это было правдой. Горизонт показал будущее. Его будущее.

– Как я могу это сделать?

Вопрос повис в воздухе. Без ответа. Без надежды.

Юлиан закрыл глаза снова.

Сон наконец пришёл – тяжёлый, чёрный, без сновидений.

Или если сновидения были – он их не запомнил.

Может, это было к лучшему.

Интерлюдия I. Некролог

КАТАЛОГ ГОРИЗОНТА Запись #2847-001 Классификация: Некролог Источник: «Вестник Солнечной системы», выпуск от 15.07.2189 Дата события: 14.07.2189

Командир первой экспедиции к Горизонту скончалась в возрасте 101 года

ЭЛЕНА МАРИЯ ВАСКЕС (2088-2189)

ТИТАН, КОЛОНИЯ КРОНОС – Элена Мария Васкес, командир легендарной экспедиции «Прометей», открывшей объект «Горизонт» в 2142 году, скончалась вчера в своём доме в посёлке Новая Барселона. Причина смерти: естественная. Ей был 101 год.

«Она ушла так, как хотела, – рассказал её внук Эмилио Рейес, 34, присутствовавший в момент смерти. – В кресле у окна, с видом на метановые озёра. Она улыбалась. Последние её слова были: „Я видела это. Именно так"».

По словам родственников, Васкес знала дату и обстоятельства своей смерти с марта 2142 года – с того дня, когда экипаж «Прометея» впервые увидел свои отражения на поверхности Горизонта.

«Она рассказывала об этом в мемуарах, – продолжил Рейес. – Видение себя – старой, улыбающейся, в кресле у окна. Она говорила, что это освободило её от страха. Не от смерти – от неизвестности. Она точно знала, сколько времени у неё есть. И использовала каждый день».

РАННИЕ ГОДЫ

Элена Мария Васкес родилась 3 марта 2088 года в Мадриде, Испания, в семье военного инженера Рикардо Васкеса и врача Изабеллы Монтеро. Детство провела в постоянных переездах – отец служил на различных космических объектах, от лунных баз до орбитальных верфей Земли.

«Я росла среди звёзд, – писала она в мемуарах „Что я видела в зеркале" (2156). – Не в метафорическом смысле. Буквально. Моей колыбелью была невесомость, моими игрушками – скафандры, слишком большие для детских рук. Я не помню Землю без иллюминатора между нами».

В 2106 году, в возрасте 18 лет, Васкес поступила в Европейскую космическую академию (Дармштадт), где специализировалась на командовании дальними миссиями. Окончила с отличием в 2110-м – самой молодой выпускницей в истории программы.

Первое назначение – второй помощник на исследовательском судне «Ариадна», марсианский маршрут. К 2118 году – уже капитан собственного корабля.

КАРЬЕРА ДО «ПРОМЕТЕЯ»

Между 2118 и 2141 годами Васкес командовала семью экспедициями:

– «Кортес» (2118-2120): Картографирование пояса астероидов. Первый контакт с колонией Церера.

– «Магнус» (2122-2124): Исследование спутников Юпитера. Открытие подлёдного океана на Ганимеде – событие, изменившее понимание возможности внеземной жизни.

– «Святая Елена» (2126-2127): Спасательная операция. 847 эвакуированных с терпящей бедствие станции «Икар-7». Ни одной потери среди спасённых.

– «Виктория» (2129-2132): Первый пилотируемый полёт за орбиту Сатурна. Три года в глубоком космосе.

– «Одиссей» (2134-2136): Исследование системы Урана. Посадка на Миранду.

– «Персей» (2137-2139): Возвращение к Ганимеду. Первое погружение в подлёдный океан.

– «Аполлон-40» (2140-2141): Юбилейная экспедиция к Луне. Церемониальная миссия в честь 40-летия постоянного присутствия человека на спутнике.

«Она была легендой ещё до Горизонта, – вспоминает адмирал (в отставке) Сара Чен, бывший директор Космического агентства ООН. – Когда встал вопрос, кто поведёт „Прометей" к неизвестному объекту за Плутоном, другие кандидатуры даже не рассматривались».

«ПРОМЕТЕЙ» И ГОРИЗОНТ

В июне 2141 года Васкес была назначена командиром исследовательской экспедиции к аномальному объекту, обнаруженному автоматическими зондами за орбитой Плутона. Объект – идеальная сфера диаметром 2000 километров с нулевой массой и абсолютным отражением – получил название «Горизонт».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.