Роб Берт
Сакральное слово

Глава 1. Супер сделка

Дверь переговорной захлопнулась. Овации остались внутри. Юра остановился в коридоре и улыбнулся. Впервые за последнее время. Эта сделка забрала много сил и эмоций, но он снова победил…

«Сработало… Идеально сработало», – пронеслось в голове. Его память, этот дар и проклятие – гипермнезия, – срабатывал всегда. Он помнил всё, что когда-либо видел, читал или слышал. Прямо сейчас перед его внутренним взором всплывали страницы десятилетней давности. Биографии партнёров, расшифровки их старых интервью, отчёты об их первых сделках, даже обрывки их выступлений на студенческих конференциях… Мать в детстве боялась, что раз он всё помнит, то рано или поздно его башку разнесёт к хуям собачьим. Но этого, конечно же, не случилось, и от суперпамяти была одна польза. Он знал о своих визави всё: их тайные амбиции, невысказанные страхи, старые обиды и затаённые мечты. Он стал суперпродажником, потому что мог становиться отражением клиента и говорить с ним только о самом важном для него. Чужая психология – это самый ликвидный товар.

Сделка была адская…гениально пройденная на грани фола, но состоялась… Его кейс теперь будут разбирать на бизнес-курсах, а акционеры следующие полгода будут купаться в деньгах, как и он сам, конечно.

Из-за закрытой двери всё же доносился взволнованный гул голосов. Акционеры открывали шампанское и обсуждали гениальность Юры. Он поймал себя на том, что ловит каждое слово, и тут же спохватился. Сентиментальность – это удел лузеров. Он выпрямил спину, с наслаждением потянулся, заложив руки за голову. Костюм от Brioni сидел на нём безупречно.

На пути к его угловому кабинету с панорамой на пол-Москвы сидела Лена, бухгалтер. Молодая и глупая, но с фантастическими данными, которые она сама, кажется, ещё не до конца осознала. Она что-то увлечённо печатала, склонившись над клавиатурой.

– Леночка, не усердствуй так. Это ж не диссертация, а обычный отчёт, – бархатный голос Юры заставил её вздрогнуть.

–Юрий Сергеевич, поздравляю! Все в офисе только о Вас и говорят!Лена подняла на него сияющие глаза,и на её лице расплылась восторженная улыбка:

– Говорить – мало, делать надо, – он легко, без намёка на пошлость, шлёпнул её по спине, проходя мимо. Жест был одновременно отеческим и владельческим. – К концу дня жду сводный отчёт по Ближнему Востоку. И чтоб без ошибок, как в прошлый раз, хорошо?

–Конечно, Юрий Сергеевич!Девушка тут же закивала,стараясь выглядеть максимально серьёзной:

«Умница», – мысленно бросил он, уже заходя в свой кабинет. Секунда и его палец набрал номер на огромном сенсорном экране телефона.

– Алё, солнышко? – его голос мгновенно приобрёл интимные нотки. – Слушай, насчёт вечера… У меня тут ЧП федерального масштаба, я просто в шоке. Нет, нет, всё в силе. Просто встретимся не в восемь, а в десять. Да, я помню, что у тебя съёмки в шесть… Сорвусь с совещания ради тебя, всё решу. Жди смс с адресом. Целую.

Он бросил трубку, не дожидаясь возражений. На другом конце была топ-модель, чьё лицо смотрело с половины билбордов города. Но Юре всегда было похеру на других, его время всегда будет стоить дороже.

Спуск с 72-го этажа башни «Федерация» в роскошном лифте… Он ощущал, как вся Москва раскинулась где-то внизу, и он, хозяин, спускается в свои владения. Сейчас он выйдет на улицу, и город, как всегда, прогнётся под него.

У подъезда его уже ждал чёрный Maybach. Его корпоративный автомобиль с личным водителем.

– В «Гараж», Саныч, – бросил он, опускаясь в мягчайшую кожу заднего сиденья.

Машина тронулась с места, заставляя откинуться на спинку. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающую волну триумфа. Но внутри уже копошилось что-то другое – пустота, которую не заполняли ни цифры на счетах, ни восторги коллег, ни тело очередной красотки. Он грубо отогнал эту мысль. «Херня, – определил он её. – Надо просто развеяться».

Бар «Гараж» был его отдушиной. Никакого пафоса и стеклянных небоскрёбов. Простое дерево, запах калёного дыма, приглушённая музыка и… Женька. Его друг детства, застрявший где-то на уровне начальника отдела в какой-то районной управе. Без амбиций, без блеска, но зато свой.

Женька сидел уже в их привычном углу, с тоской разминая в пальцах салфетку. Перед ним стоял нетронутый бокал пива.

– Ну что, министр еще нераспиленных бюджетов, как жизнь? – Юра грохнулся в кресло напротив, привлекая внимание официанта. – Виски. Macallan. Двойную. И неси сразу бутылку, чтобы не бегать.

Женька вздохнул.

– Привет, Юр… Живём потихоньку. Бюджет режем, отчёты пишем. Мечтаю о выходных.

– Выходные? Это для тех, кто не знает, куда девать время и деньги, – Юра получил свой бокал и сразу отхлебнул изрядную порцию. Огонь разлился по жилам, прогоняя остатки странной тоски. – А у меня, брат, событие. Только что мир спас. И заработал на этом, – он щёлкнул пальцами, – три сотни процентов.

Женька скептически поднял бровь.

– Снова кому-то что-то впарил?

– Вообще-то моим новым африканским друзьям, – поправил Юра, наслаждаясь моментом. – И не впарил, а закрыл их потребность в пшенице. Они аж всплакнуть готовы были от благодарности.

– И не стыдно? – Женька отодвинул своё пиво. – Ты же в курсе, что у них там не то что голод, там уже, говорят, до людоедства кое-где доходит. А ты им зерно по цене икры осетровой впариваешь.

Юра фыркнул так, что чуть не поперхнулся виски.

– Ой, да ну тебя нахуй с этим людоедством! Это их разводка для лохов, чтобы скидку выбить! Все эти разговоры про гуманитарку – сказки для бедных, чтобы им не так обидно было, что они нищие и слабые. А моя работа – делать деньги. И я её сделал. Блестяще. Пока они там в своих песках молиться будут на мою пшеницу, я уже следующий контракт готовить начну.

–Слушай, Юр… Это ведь не работа. – Он произнёс это тихо, но с надрывом. – Это же просто аморальный пиздец! Наживаться на чужой беде – как вообще можно?Женька покачал головой, его лицо исказилось от отвращения.

– На чужой беде? – Юра с силой поставил бокал, звонко стукнув им по столу. – Это они на моей, блять, беде наживаются! Пока они тусуются в своих оазисах, я тут, простите, реально пашу, как ебучий раб на галерах, чтобы их накормить!

Он ядовито усмехнулся, и его взгляд стал пристальным, как у следователя.

– А ты-то сам, святоша? Вот ты меня сейчас обвиняешь, что я чужих африканцев обокрал. Они чужие! А ты помнишь, как хвастался, что «на топливо не тратишься», потому что бюджетное сливаете? С водилой своего управления колымнули на тракторе и попилили? Или как списанные стройматериалы на дачу увез? Ты ведь не забыл, я-то уж точно нет. Так кто кого грабит, а? Я каких-то чужаков за тридевять земель, или ты бюджет, который на наши с тобой дороги и больницы предназначен! Кто тут аморальнее, блядь? Пират в открытом море или карманник в родном дворе?

– Я… это совсем другое, – смутился Женька, покраснев. – Это мелочи, суета…

– Ага, мелочи! – торжествующе перебил Юра. – Для тебя воровство у своих – мелочи, а моя честная, прописанная в контракте работа – преступление? Ты просто завидуешь, что у меня масштаб больше. И совесть твоя, как дешёвый wi-fi. Ловит только на моих грехах, а на своих – пропадает.

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотал Женька, отводя взгляд.

– Я-то? Я всё понимаю! – рявкнул Юра. – Я – бля, международный благотворитель! Медаль мне давай, а не нотации! Ты думаешь, они святые? Да они друг друга за копейку режут, а ты мне про мораль…

Он замолчал, поймав на себе взгляд бармена. Снизил тон, но ядовитость в голосе только возросла.

– Ты всё про карму, про совесть… А я тебе начистоту, что человек – это эгоистичная и жадная мразота. Все эти разговоры про добро и зло – пыль в глаза, чтобы слабые не бунтовали. Нет никакой кармы. А всё вокруг – это один большой, ёбаный базар, где каждый продаёт и покупает. И я – просто лучший продажник на этом базаре.

– Ну, а если ты ошибаешься? – Женька смотрел на него с непонятной Юре жалостью. – Если однажды за всё это придётся ответить? По полной.

Юра засмеялся. Громко, искренне, от души.

– Отвечу! Обязательно, блять, отвечу! В аду, в раю или в следующей жизни – не важно. Меня хоть на сковородку, хоть под пиво. Но, Жень… – он снова поднял бокал, и его глаза стали холодными, как лёд, – это будет о-че-нь не скоро. А сегодня… сегодня мы бухаем! За успех!

Он допил свой виски до дна. Женька так и не притронулся к своему пиву.

– Ты так и не понял, да? – Женька вдруг заговорил с непривычной для него твердостью. – Речь не в том, ответишь ты или нет. Речь в том, что ты уже сейчас за это платишь. Посмотри на себя. У тебя есть всё. А ты сидишь тут, в этом баре, и злишься на весь мир. Где твоя радость, Юр? Где тот пацан, с которым мы в детстве картошку на костре запекали, который мог из-за одной взятой без спроса конфеты всю ночь не спать? Его уже нет. Его съел этот твой «базар».

Юра налил себе ещё виски, его лицо исказила гримаса раздражения.

– О, началось! Ностальгия по совковому детству! Слушай, если тебе так нравилось жевать картошку с кожурой, я тебе хоть завтра вагон могу привезти. За свои, кстати. А тот пацан был лохом. Он не понимал, как устроен мир, а я понял. И знаешь, что я понял? Что все эти «духовные догмы» и «нравственность» – это оправдание для неудачников. Сильный человек сам для себя решает, что хорошо, а что плохо.

– Сильный? – Женька горько усмехнулся. – Ты не сильный, Юр. Ты просто испуганный. Ты до смерти боишься оказаться там, внизу, среди тех, кого ты презираешь. Поэтому ты и построил вокруг себя эту крепость из денег, понтов и цинизма. Но в этой крепости ты один. И тебе там чертовски тоскливо. Я это по твоим глазам вижу.

– Да иди ты нахуй со своим психоанализом! – рявкнул Юра, и несколько человек за соседними столиками обернулись. – Ты меня за слабака держишь? Меня? Я могу купить тебя, твою контору и весь этот блядский район, который ты курируешь! Тоскливо мне? Да я сожгу эти деньги, чтобы развлечься, если захочу! А тебе что, ахуенно в твоей однушке в Химках, с вечно ноющей женой и кредитом за тачку? Вот это ты называешь счастьем? Нет, брат, это ты испуган. Ты боишься высунуть нос из своей норки и признать, что мир – это джунгли.

– В джунглях есть своя красота, – тихо сказал Женька. – А в твоём бетонном мире её нет. Ты променял душу на цифры на банковских счетах. И ты пытаешься меня и всех вокруг убедить, что это крутой обмен. Потому что если все вокруг согласятся, что это круто, то, может быть, и тебе станет легче. Но не становится.

– Душа… – Юра с отвращением произнёс это слово, будто пробуя на вкус что-то кислое. – Это такой же товар, как и всё остальное. Её можно выгодно продать. А можно неудачно придержать, и она сгниёт. Я свою продал. И знаешь что? Отлично выспался в первую же ночь. А те, кто её бережёт, спят на хуёвых матрасах и молятся, чтобы цены на бензин не выросли. Нет, уж, увольте.

– Хорошо, допустим, ты прав, – не сдавался Женька. – Допустим, всё есть товар. Любовь, дружба, совесть. Но тогда ответь мне на один вопрос: а зачем тогда жить? Если в конце концов ты остаёшься один на один с этими самыми цифрами? Что они тебе дадут, когда ты будешь умирать? Ты хоть раз был по-настоящему счастлив за все эти годы?

Юра хотел было тут же выдать язвительный ответ, но запнулся. Пауза затянулась. Он отхлебнул виски и пару минут просто молчал.

– Счастье… Это как оргазм. Короткий всплеск, дофамин, и всё. А потом снова надо работать. А то, о чём ты говоришь… Эта идеалистическая картинка с семьёй, детьми, шашлыками на даче… Это счастье для тех, у кого нет амбиций. Для тех, кто смирился. Я не смирился. Я всегда хочу больше. И в этом моё, блять, счастье – в самом процессе. В погоне. В победе.

– В погоне за чем? – мягко спросил Женька. – Ты же сам сказал, что у тебя уже всё есть. Бежать дальше некуда. Ты достиг потолка. И что теперь? Бегать по кругу, продавая песок в пустыне и гордясь тем, какой ты крутой продажник? Это не цель, Юр. Это белка в колесе. Ты просто не можешь остановиться, потому что боишься посмотреть в ту пустоту, которую сам и создал.

– Заткнись! – прошипел Юра. Его лицо покраснело. – Ты ни хуя не понимаешь! Ты живёшь в своём уютном, предсказуемом мирке, где главное – не высовываться. А я каждый день бросаю вызов всему миру! Я меняю правила игры! Эти самые «людоеды», которым я впарил пшеницу, теперь у меня в кармане! Они от меня зависят! Я их создал! Я – бог в их мире! А ты сидишь и трясёшься над своим клерковским стульчиком! Кто из нас живёт полной жизнью, а?

Женька посмотрел на него с бесконечной усталостью и печалью.

– Ты прав, Юр. Я не понимаю. И слава богу, что не понимаю. Потому что я бы не хотел оказаться на твоём месте. Ни за какие деньги. Мне жаль тебя.

Эти слова прозвучали как пощёчина. «Мне жаль тебя». Не «ненавижу», не «завидую», а «жаль». Это было хуже любого оскорбления. Юра почувствовал, как ярость закипает у него внутри, но вылить её на Женьку он уже не мог. Тот был неуязвим в своей жалкой, как казалось Юре, праведности.

– Иди к чёрту, – глухо сказал Юра, отворачиваясь. – Иди к своему убогому счастью. И не лезь ко мне со своим нытьём.

В этот момент к их столику подошли две девушки. Яркие и смеющиеся, явно под градусом. Их появление было как глоток свежего воздуха.

– Извините, а не подскажете, как пройти в… ну, вы поняли, – хихикнула одна из них, блондинка с дерзким взглядом, скользнувшим по дорогому костюму Юры.

Женька смутился и опустил глаза. Юра же мгновенно преобразился. Его лицо озарила обаятельная, чуть нагловатая улыбка. Это был его способ дать отпор всем этим сложным, неприятным мыслям, которые нагнал Женька.

– В туалет? А зачем он вам? Там скучно. А вот здесь, – он жестом пригласил их за стол, – как раз интересно. Садитесь, я угощаю.

Через полчаса он уже вовсю флиртовал с обеими, мастерски разводя их на откровенности и щедро заказывая им коктейли. Женька сидел, словно пришибленный, и пялился в свою пивную кружку. Ещё через час он поднялся.

–Юр, я пойду, – сказал он без выражения, глядя куда-то в сторону.Женька тяжело вздохнул, отодвинул свой нетронутый бокал и медленно поднялся.

– Ага, давай, старик, – Юра даже не повернулся к нему, увлечённо что-то нашептывая на ухо блондинке. – Не скучай.

Женька ушёл. А ещё через час Юра вышел из бара, крепко держа под руку обеих девушек. Ночь была холодной, с неба падала противная моросящая изморось. Тротуар блестел под жёлтыми фонарями, как отполированный лёд.

– Так, девочки, а теперь я покажу вам свой ночной вид на Москву… с высоты, – говорил он, шатаясь от выпитого и захлёбываясь собственным остроумием.

В этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он достал его, и на ярком экране заулыбалось знакомое лицо с билбордов. Юра закатил глаза и одним движением большого пальца сбросил вызов. Его пальцы привычно выдали на ходу:

"Привет, завал, совещание до поздна. Завтра позвоню. Целую"

Он сунул телефон обратно в карман, даже не задумавшись. Пусть подождёт. Сейчас у него были другие планы. Он пытался заглушить внутренний голос, который настойчиво повторял: «А ведь этот унылый гавнюк был прав насчёт одного – в крепости чертовски тоскливо».

Он не смотрел под ноги. Он не увидел ту самую предательскую плитку, припорошенную влажным снегом и оттого невероятно скользкую. Нога подкосилась с комичной внезапностью. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но его понесло вперёд, вырывая из рук взвизгнувших девушек.

Мир опрокинулся. Асфальт летел навстречу с дурацкой неизбежностью. Его внутренний монолог, всегда такой развёрнутый и язвительный, вывернулся наизнанку, оставив лишь единственную паническую мысль – последнюю вспышку осознания перед темнотой.

«Блять…»

Его висок со всей дури встретился с острым краем чугунного столбика, ограждавшего тротуар. Раздался короткий и влажный хруст… И всё.

Глава 2. Штурм

Холод. В ногах, в груди, в окоченевших пальцах, везде… Он пришёл в сознание от всепроникающего, тотального холода. Тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом ещё и попинали по почкам.

Он попытался пошевелиться, и спина в ответ заныла от контакта с чем-то твёрдым и шершавым. Мозг, ещё затуманенный, пытался осознать происходящее. «Что за хуйня?»

Вместо привычного кожаного салона «Майбаха» – какие-то ебучие доски, промёрзшие насквозь.

И запах. «…Блядь. А почему вокруг воняет сапожной ваксой, горелым мясом и говном?» Эта вонь била по ноздрям, как кулаком. И ещё он интуитивно почувствовал, что пахло смертью.

Он заставил веки разлепиться, и перед ним проплыл полумрак, прорезанный тусклым светом из щелей в потолке. Земляные стены, подпертые кривыми брёвнами, сырость. Горькая усмешка вырвалась наруку. «Блиндаж, как в кино… Только дерьмовом».

Он был одет в грубую, промокшую шинель. Руки сами собой потянулись к лицу – большие, красные, с облупленной кожей. Это были чужие руки, не его…

–Ты жив, старина? Выглядишь хуже, чем после вчерашних залпов русской «Катюши».Прямо над ухом раздался голос:

Он дёрнулся и увидел мальчишку. Лет восемнадцати, с прозрачной кожей и огромными глазами, в которых застыл немой ужас. Его пальцы судорожно сжимали приклад винтовки.

Юра и сам не понял, что его испугало больше? Вид немецкого солдата или то, что он понял каждое слово с пугающей отчётливостью. «Как так? Я знаю немецкий? Что за хуйня тут происходит?»

Он попытался ответить. Хотел закричать: «Кто ты?». Но его горло сжалось, и вместо этого он сипло выдавил:

– Всё в порядке. Просто отходняк.

Его собственные губы растянулись в слабую улыбку. Это было жутко. Он не управлял своей мимикой. Паника ударила в голову. Он отшатнулся, ударившись затылком о бревно.

– Русские… они близко, – прошептал мальчишка, и его голос сорвался. – Говорят, наш полк в окружении. Мы все…

«Окружение. Русские. Зима». Память, его проклятый дар, в одно мгновение воскресила всё, что он когда-либо знал о войне. Школьные учебники, документальные фильмы, случайные статьи… всё это сложилось в единую, безжалостную картину. И мозг выдал диагноз: «Юра… тебе пизда».

Это был ужас, помноженный на полное знание истории человека будущего. Он знал, чем это кончится. Зна́л, как именно будут умирать люди вокруг. И знал, что его собственная смерть уже прописана в учебниках, которые он когда-то пролистал.

Он сжал эти чужие, неслушающиеся пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность – любую, только не эту. Ладони были липкими от пота, и от этого ему стало ещё противнее. Но боль была чужой, приглушённой, как сквозь вату. Откуда-то сверху, сквозь брёвна, доносилось навязчивое кап-кап – талая вода просачивалась в блиндаж. Где-то вдали загрохотало, и заскулил пёс, и этот звук был почему-то страшнее всего. Его собственные зубы стучали так, что казалось – вот-вот раскрошатся. Его сознание, всегда такое острое и язвительное, отчаянно металось, натыкаясь на стены сюрреализма происходящего. «Это галлюцинация. ЛСД в виски подсыпали. А может, инсульт». Он мысленно представил свой кабинет, панорамные окна, ощущение власти – и тут же его взгляд наткнулся на капли пота, замерзающие в щетине на его же, но не его, запястье. И стало хуже. Потому что его безупречная память, этот предатель, услужливо подсказала: при инсульте тактильных ощущений во время галлюцинации не бывает. Значит… Значит, это по-настоящему. Его, Юру, того, кто мог купить и продать всё что угодно, просто… подменили. Выдернули из его жизни и вставили в этот готовящийся к смерти мешок из мяса и костей. И что самое ебанутое – это то, что с этим знанием, с этой проклятой энциклопедией ужаса в голове, он не мог сделать абсолютно ничего. Он был не солдат, а обычный испуганный человек, понимающий, что умрёт в ближайшее время. И эта мысль, полная бессилия, была страшнее любого снаряда.

– Aufstehen! Alle raus! Sofort! – рёв где-то у входа в блиндаж пробил густой воздух, как нож масло.

Юру подбросило на нарах. Его новое тело, не дожидаясь команд из мозга, уже стояло на дрожащих ногах. «Что за крик? Меня зовут?» – пронеслось в панике. Но мозг с опозданием понял смысл сказанного: «Встать! Все наружу! Немедленно!»

Его затолкали в общий поток. Он вынырнул из блиндажа, и его ударило в лицо слепящей белизной, смешанной с едким дымом. Мороз обжёг лёгкие. Он стоял по колено в снегу, перемешанном с чем-то тёмным и плотным. Земля. Воздух, кроме гари и смерти, теперь явственно пах немытыми телами и прокисшими портянками.

«Охуенно. Почти курорт из рекламы в стиле "Посетите Подмосковье", – его внутренний голос, сорвавшийся с катушек, пытался шутить. – Только вместо шашлыка – снаряд в ебало, а вместо гида – какой-то пиздобол с орлом на фуражке».

Тот самый «пиздобол» – тощий лейтенант с перекошенным лицом – выкрикивал команды, тыча пальцем в сторону леса. Юра смотрел на него и понимал, глядя на лицо этого человека, что он уже мёртв, просто ещё не лёг в землю.

– Эй, ты! Вперёд, шевелись, мешок! – чей-то сорванный крик пробился сквозь гул в ушах. В следующий миг приклад врезался Юре в спину, и тупая, унизительная боль отозвалась в почках. Его тело, не дожидаясь команд, дёрнулось вперёд. «Ага, щас… Я двигаюсь… Я вообще в танце, блять», – мысленно простонал он, спотыкаясь о замёрзший труп в такой же серо-зелёной шинели. Труп лежал, уткнувшись лицом в снег, и выглядел на удивление аккуратно. «Наверно, быстро помер. Повезло, уёбку».

Его колонну погнали вперёд, к чёрной полоске леса. Снег хрустел на зубах. В левом сапоге отчаянно хлюпало – то ли вода, то ли кровь, разбираться было некогда. Рядом шагал тот самый мальчишка. Он непрерывно что-то бормотал: «Мама… пожалуйста… я хочу домой…»

«И я хочу, дружок. И я хочу. Только мой дом – это семьдесят второй этаж, а до него, блять, ещё лет восемьдесят…» – думал Юра, с завистью глядя на мальчишку. Тот хотя бы понимал, чего хочет.

Внезапно где-то впереди, в лесу, что-то щёлкнуло. Звук был негромкий, сухой. Как ломающаяся ветка. Но его тело среагировало раньше сознания. Оно само пригнулось, вжав голову в плечи.

– Снайпер! – закричал кто-то рядом.

И тут мальчишка, который только что молился о доме, перестал бормотать. С его головы слетела каска, отскочила и покатилась по снегу, оставляя за собой алый, парящий след. Он сам качнулся и мягко, почти нежно, повалился в сугроб. В его огромных, всё ещё испуганных глазах ничего не осталось. Ни дома, ни мамы.

Юра застыл, не в силах отвести взгляд. Его мозг, тот самый «идеальный жёсткий диск», тут же выдал справку: «Снайпер. Вероятность выживания ноль целых хуй десятых». Он чувствовал, как его язык прилип к пересохшему нёбу, а винтовка в его вспотевших ладонях заскользила, норовя вырваться.

«Спасибо, кэп, – прошипел он про себя, чувствуя, как по ногам разливается предательская мокрая теплота. – А теперь, блять, сделай что-нибудь!»

Но делать было нехуй. Только бежать. Впереди рванула мина. Его тело рефлекторно швырнуло в ту же воронку, где уже сидел, зажмурившись, другой солдат. Тот смотрел на Юру пустыми глазами и беззвучно шевелил губами.

«Ну здравствуй, новенький, – подумал Юра, отряхивая с лица снег с землёй. – Добро пожаловать в ад. Здесь хуёво, но есть и плюс – кондиционер не нужен».

Свист. Нарастающий и разрывающий барабанные перепонки. Казалось, сама воздух вопит от ужаса.

– Ложись! – заорал кто-то рядом, но Юра и так всё понял. Его новое тело, не дожидаясь мысленных команд, плюхнулось в воронку, прижавшись к ледяной земле. Взрыв грохнул где-то сзади, и на него обрушился град комьев мерзлой грязи.

«О, началось! Салютики! – его внутренний циник, доведенный до состояния постоянной истерики, завывал от восторга. – Только я хочу умереть в борделе, а не в этой ебаной мясорубке!»

Он лежал, вжавшись в землю, и слушал адскую симфонию. Свист снарядов, треск пулеметных очередей, разрозненные выстрелы, чьи-то монотонные, надрывные стоны на одной ноте, как будто кто-то завел сломанную шарманку, и… тихий, навязчивый плач. Он повернул голову. В двух шагах от него, свернувшись калачиком, лежал тот самый солдат из воронки и тихо, по-детски, всхлипывал.

«Ну вот, – с раздражением подумал Юра. – Коллега по несчастью. И, похоже, он уже мысленно написал заявление по собственному желанию».

– Заткнись! – рявкнул он. – Сейчас рванет – и твои сопли разлетятся по всему окопу!

Солдат поднял на него мокрые, безумные глаза.

– Я не хочу умирать… – простонал он.

– А кто, блять, хочет?! – огрызнулся Юра. – Я вот, например, планировал сегодня двум красоткам присунуть, а не жрать эту ебучую землю! Но, как видишь, планы поменялись!

Его собственный голос, сиплый и чужой, резал слух. Внезапно над краем воронки промелькнула тень. Юра инстинктивно, повинуясь рефлексам чужого тела, вжался в землю, и палец сам нажал на спуск. Оружие дёрнулось, отдачей вгоняя ему в плечо осознание: он только что выстрелил. В кого? Зачем?

«Блять… Я… стрелял? – мысль запоздала на секунду, и её обогнала новая, леденящая. – А вдруг это свои? А я, сука, по своим же и луплю?»

– Огонь! Огонь, чёрт возьми! – кто-то снова заорал слева, и этот крик вернул его в адскую реальность.

«Ага, щас, шеф, – мысленно, с истерикой, отбрил Юра. – Я, блять, гуманитарий! Я в жизни из водного пистолета только целился!»

Он начал лихорадочно ощупывать оружие, пытаясь понять, как оно вообще работает. Какая-то скоба, какая-то рукоятка. Его пальцы скользили по холодному металлу, ладони были настолько мокрыми, что он боялся уронить винтовку. Рефлексы рефлексами, но его собственный мозг, привыкший оперировать цифрами и договорами, беспомощно буксовал перед примитивной железкой, от которой зависела его вторая жизнь. Он чувствовал себя идиотом. Полным идиотом с заряженной винтовкой в трясущихся руках.

Рядом с ним упал другой солдат, тяжело и неловко. И больше не двигался.

«Отличный напарник, – оценил Юра. – Молчаливый. С распросами не полезет».

Свист повторился, на этот раз ближе. Юра вжался в землю так, что, казалось, станет её частью. Взрыв оглушил его, ослепил на секунду. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё. Он почувствовал, как что-то горячее и мокрое брызнуло ему в лицо. Он провел по щеке рукой и посмотрел на неё. Алая, липкая жидкость. Но боли не было.

«Наверное, не моя, – с облегчением подумал он. – Хотя… а чьё тогда?»

Он глянул на того самого плаксу. Тот лежал на спине, смотря в небо. На его груди зияла рваная дыра, из которой что-то тёмное и густое медленно растекалось по шинели.

«А… вот чьё…» – Юра с отвращением вытер руку о шинель, но липкое ощущение никуда не делось. «Ну что же. Коллега ушёл в вечный отпуск, а его выходное пособие теперь размазано по моей шинели…».

Он отполз от тела подальше, стараясь не смотреть на это месиво. Его трясло от страха и от холода. В сапоге по-прежнему мерзко хлюпало с каждым движением. Раздражало осознание полнейшего бессилия. Он был просто живой мишенью. Дорогой мишенью, которую привезли на самый дешёвый и жестокий в мире тир.

«Так, Юра, соберись, блять! – приказал он сам себе. – Ты же лучший продажник! Продай им что-нибудь! Да хоть… свою жизнь!»

И тут пришло озарение. Информация! У него же столько информации и знаний о второй мировой…

Он сделал глоток воздуха, пытаясь заглушить адреналиновую дрожь, и крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся силу и надежду:

– Слушайте! Я сдаюсь! – Его голос сорвался, но он продолжил, отчаянно пытаясь докричаться до них поверх грохота. – У меня есть данные! Важные данные!

И тут его осенило. Я же кричу по-немецки. Ебучий случай. Они же не понимают!

– Kamerad! – снова вырвалось у него против воли. – Nicht schießen!

В ответ просвистела пуля, срикошетив от брони сгоревшего неподалёку грузовика.

«Бля, – подумал Юра, снова ныряя в укрытие. – Клиент не готов к диалогу. Надо поработать над переводом коммерческого предложения».

Грохот стих так же внезапно, как и начался. Словно кто-то выключил адскую колонку. В ушах ещё стоял оглушительный звон, но теперь его пробивали другие звуки: стоны, приглушённые крики «Санитары!» и навязчивый, шипящий звук, доносящийся откуда-то справа, и тот самый звук падающих капель, которые теперь капали прямо на его шинель. Юра осторожно поднял голову над краем воронки.

«Тихо. Что, уже всё? – его мозг, отвыкший от тишины, судорожно пытался перезагрузиться. – Не может быть. Со мной так не бывает. Значит, это затишье перед тем, как мне окончательно и бесповоротно наступит полный пиздец».

Он огляделся. Пейзаж окончательно преобразился в инсталляцию современного искусства под названием «Апокалипсис». Дым, гарь, искорёженное железо и неестественно раскиданные тела. Тот самый шипящий звук издавал раненый солдат, сидевший прислонившись к колесу подбитого грузовика. Он шипел через дыру в горле, из которой пузырилась алая пена.

«Бля, – отстранённо подумал Юра. – Неповторимый перформанс. Жаль, нет зрителей».

Адреналин начал отступать, и его место заняла пронзительная, ясная мысль: «СИДЕТЬ ЗДЕСЬ – ЗНАЧИТ ПОДПИСАТЬ СЕБЕ ПРИГОВОР». Его сверхпамять услужливо подсказала, что затишье на передовой – это самое опасное время. Сейчас либо новая атака, либо зачистка окопов.

«Надо думать. План "А" – сдохнуть как герой – не катит. План "Б" – сдохнуть как трус – тоже не вариант. Остаётся план "В" – не сдохнуть. А для этого нужно сделать то, что я умею лучше всего. Договориться».

Он представил себя на переговорах. Серые стены, стол, важные лица, а его кейс – это его собственная жизнь.

«Так, Юра, ты – уникальный товар. Опытный переговорщик из будущего. Предложение: ты сдаёшься в плен. Выгода для клиента: ты можешь рассказать кучу полезного. Ну или просто посмешить их историями об айфонах. Соглашайтесь, пока товар живой!»

Он сгрёб в охапку свою винтовку – визитную карточку врага, которую нужно было обязательно спиздить. Его тело, измотанное и дрожащее, ломило так, будто его и впрямь переехал грузовик, а сапог с водой и кровью отяжелел и подчинялся неохотно. Он выбрался из воронки и, почти не дыша, пополз на голос. На русскую речь.

–Товарищи! Не стреляйте! Я свой! Сдаюсь! Веду переговоры о капитуляции!Ползя по мёрзлой земле, он мысленно лихорадочно перебирал варианты исхода. «Господи, только бы не попить ихнего чаю, а потом не отправиться в Сибирь делать мебель. Я, блять, за всю жизнь молоток в руках ни разу не держал!» Поднявшись на колени и закинув винтовку за спину, он сделал последний рывок – крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся надежду:

Но его речевой аппарат, эта тупая, неотключаемая прошивка в новой жизни, снова сыграла с ним злую шутку. Вместо чистого русского из его горла вырвался гортанный, искажённый страхом немецкий крик, единственное чёткое слово в котором было: «…Kamerad…»

И этого было достаточно…Молодой красноармеец в потрепанной гимнастёрке, с лицом, почерневшим от копоти и усталости, увидел перед собой поднимающуюся из дыма фигуру в серо-зелёном. Услышал вражескую речь. Увидел движение. Его пальцы, привыкшие за последние месяцы к одному единственному действию, сжались и нажали на спусковой крючок.

Выстрел был одиноким и оглушительно громким в стоявшей тишине.

Удар в грудь отбросил Юру назад. Он не почувствовал боли, только глухой удар, как от молота, и странную лёгкость. Он снова лежал на снегу, глядя в белое, безразличное небо. Хлюпающий звук в сапоге наконец прекратился.

«А… вот и ответ на моё коммерческое предложение, – промелькнула в голове последняя, кристально ясная мысль. – Отказ. Без объяснения причин».

Его взгляд зацепился за подошву своего же сапога. Он лежал в неестественной позе, и ему вдруг стало смешно. «Как же нелепо… Я заключал сделки на миллионы… не смог продать даже собственную жизнь… Всего за одну пулю…»

Сознание поплыло, и тьма на краю зрения стала смыкаться…

Глава 3. Римские бани

Сознание вернулось к Юре. Последнее, что он помнил – ледяной снег и удар в грудь. А теперь… тепло.

«Заебись, – медленно проползла первая связная мысль. – Хоть не воняет говном и смертью».

Он лежал на чем-то упругом и мягком. Пахло сладковатым дымом благовоний, кожей и чем-то цветочным. Он осторожно приоткрыл один глаз.

Оштукатуренный потолок с небрежным, но явно дорогим орнаментом. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, лился откуда-то сбоку.

«Охуеть. Я… в номере люкс? – его внутренний циник, оглушенный переменой декораций, попытался поднять голову. – Что, за проявленный героизм на фронте меня отправили в пятизвездочный рай?»

Он попытался сесть, и тело отозвалось привычной, чужой ломотой. Но не от холода, как в прошлый раз, а скорее от усталости. Он глянул на свои руки. Молодые, тонкие, с длинными пальцами. Чистые, без мозолей. На нём была простая, но чистая льняная туника.

В этот момент сбоку раздался нежный, серебристый смех.

– Смотри, Лея, он проснулся. И глаза у него, как у побитого щенка.

Юра резко повернул голову. В двух шагах от ложа стояли две девушки. Обе в легких, подпоясанных под самой грудью хитонах, откровенно подчеркивающих их формы.

«Твою мать… – мысленно выдохнул Юра. – А вот это уже серьёзное улучшение условий содержания. Где тут, простите, ресепшен? Я готов остаться здесь навсегда».

– Доброе утро, господин, – сказала темноволосая, ее голос был бархатным и насмешливым. – Наш господин Луций велел тебя разбудить и привести в порядок.

«Господин? – Юра внутренне подобрался. – Настолько люкс, что даже обслуга вызывает меня "господином"? Или это такая римская ирония?»

Он попытался ответить, но его горло издало лишь хриплый звук. И тут снова случилось странное. Его губы и язык сами сложились в слова, а в сознании всплыли обрывки фраз, как будто он всегда это знал. Язык был чужим, но память тела – отточенной и послушной, совсем как с немецким в прошлый раз. Слова текли легко, как будто он доставал их из глубин чужой, но уже своей памяти.

– Воды пожалуйста… – выдавил он на чистейшей, певучей латыни и сам удивился.

Светловолосая, Лея, тут же поднесла ему глиняную чашу с прохладной водой. Он жадно глотнул, и вода показалась ему нектаром богов.

– Господин Луций вчера заплатил за тебя целых пятьсот денариев на невольничьем рынке, – болтливо сообщила темноволосая, пока Лея поправляла складки его туники. – Говорит, увидел в тебе потенциал. Что ты не простой раб, а чуть ли не философ.

Вот тут всё окончательно встало на свои места. Удар был почти физическим. «Раб с невольничьего рынка. Пятьсот денариев. Ахуеть!»

Весь его прошлый триумф, вся боль от гибели в снегах, сменились новым, изысканным видом унижения. Его, Юру, того, кто покупал и продавал целые правительства, купили. Как говорящего попугая. За пятьсот ебучих денариев!

Его лицо, не слушаясь, расплылось в вежливой улыбке. Мышечная и ментальная память прошлого владельца сработала без сбоев.

– Благодарю за заботу, – выдавил он, и его собственный, подобострастный тон вызвал у него рвотные позывы.

– О, он еще и вежливый! – рассмеялась темноволосая, и её грудь соблазнительно колыхнулась. Юра поймал себя на том, что смотрит туда, и тут же мысленно выругался. «Соберись, дебил! Твои личные сиськи сейчас принадлежат какому-то Луцию!»

В этот момент в помещение вошел рослый раб с лицом боксера-неудачника.

– Грек! Хозяин зовет на завтрак. Быстро, не заставляй господина ждать.

Юру подняли и легким, но недвусмысленным толчком в спину направили к выходу. Он шел по прохладному мраморному коридору, и его внутренний монолог выл от бешенства.

«Пятьсот денариев… Знаешь, Юра, твои акции пиздец как обвалились. В прошлой жизни тебя убили свои же, а в этой купили за горсть монет. Что дальше? Меня обменяют на осла или три амфоры дешёвого вина?»

Он видел роскошь вокруг – фрески, статуи, драпировки. И это лишь усиливало ярость. Он был внутри этого богатства, но не его хозяином, а гребаным рабом!

«Ну ничего, – подумал он, цинично оскалившись. – Я ведь гениальный продажник. Я впаривал пшеницу людоедам. Уж какому-то древнеримскому лоху я смогу впарить себя подороже. Сейчас я покажу им, что такое настоящее античное собеседование».

Его подвели к резным дверям, из-за которых доносились голоса и смех.

«Шоу начинается, – мысленно прошептал Юра, делая шаг вперёд. – Надеюсь, у этих уёбков хорошее чувство юмора».

Двери распахнулись, и Юру окатила волна звуков, запахов и света. Просторный триклиний, залитый утренним солнцем. Вокруг низких столов на ложах возлежали несколько римлян в белых тогах. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба, оливок и дорогого вина.

«Ну вот, – мгновенно оценил обстановку Юра. – Шведский стол. Только ложек, блять, почему-то нет и вилкой никто не пользуется. Дикари».

В центре, на самом почетном ложе, полулежал мужчина лет сорока с умными, пронзительными глазами и легкой улычкой на усталом лице. Наверное тот самый Луций, который купил его за пятьсот денариев.

– А вот и наш новый грек! – провозгласил Луций, жестом приглашая Юру подойти ближе. – Не правда ли, у него вид настоящего мудреца? Особенно когда он только проснулся.

Гости вежливо засмеялись. Юра почувствовал, как его лицо само собой складывается в почтительную маску. «Рабская натура, блять, включилась на полную». Промелькнула мысль, когда тело автоматом согнулось в поклоне: Может, сказать им «Я из будущего, приматы»?

– Подойди, юнец, – сказал Луций. – Мои друзья слышали, что я приобрел не просто раба, а человека с необычным умом. Они не верят. Убеди их.

Один из гостей, толстый, с лицом заправского бюрократа всех эпох, скептически хмыкнул.

– Все эти греки – болтуны, Луций. Наговорят с три короба, а толку – ноль. Мой собственный ритор вчера доказывал, что добродетель заключается в воздержании. А вечером я видел его в таверне с двумя девками…

– В том-то и дело, Марк! – перебил Луций, и в его глазах блеснул азарт. – Этот – не такой. Поговори с ним.

Все взгляды устремились на Юру. Внутри у него всё сжалось в комок. Подступила паника топ-менеджера перед важнейшими в жизни переговорами. Его мозг лихорадочно работал.

«Так, спокойно, Юра. Ты на питче. Нужно продать им идею, что ты – гениальная инвестиция». Он сделал шаг вперед.

– Господа, – начал он, и его голос, к его удивлению, звучал спокойно и уверенно. – Вы говорите о добродетели. Но что есть добродетель для голодного? Еда. Для страждущего? Вода. Для вас? Власть и богатство. Всё остальное – слова, которыми сильные убаюкивают слабых, чтобы те не мешали им наслаждаться их добродетелью.

Толстый Марк сел прямо, его маленькие глазки сузились.

– Ты называешь нас лицемерами, мальчишка?

– Я называю вещи их именами, – парировал Юра, чувствуя, как входит во вкус. Это была его стихия. – Разве ваш ритор, рассуждающий о воздержании, откажется от кубка лучшего вина? Нет. Он просто назовет это «умеренностью». А содомию с рабом – «заботой о ближнем». Вся ваша философия – это один большой и красивый ценник на самые низменные человеческие инстинкты.

В триклинии повисла тишина. Один из гостей, молодой аристократ с надменным лицом, сглотнул. Луций смотрел на Юру, как загипнотизированный.

– А любовь? – вдруг спросил молодой аристократ, вызывающе глядя на Юру. – Или ты и её сведешь к цене?

Юра улыбнулся своей коронной, обезоруживающей улыбкой.

– Конечно. Любовь – самый дорогой товар. Потому что её нельзя купить напрямую. Её можно только обменять. На внимание, на подарки, на статус, на ложь. И самый выгодный обмен— это брак. Вы ведь не по любви женились, а ради политического союза или приданого? Поздравляю, вы – лучшие покупатели на рынке чувств.

Раздался громкий, раскатистый хохот. Это смеялся Луций. Он смеялся так, что слезы выступили у него на глазах.

– Слышите?! – воскликнул он, обращаясь к гостям. – Он низверг его доводы, словно буря соломенное чучело! Я же говорил! Он великолепен! Он как ковш ледяной воды, вылитый на головы наших разжиревших философов!

Атмосфера в зале мгновенно переменилась. Гости наперебой стали задавать вопросы, подкидывая темы, и Юра парировал, сыпля цитатами и язвительными комментариями. Он говорил о политике, о деньгах, о войне, сводя всё к простым, грубым и невероятно убедительным формулам.

«О да, – ликовал он про себя. – Вот он, мой конёк! Я не умею ковать мечи или строить акведуки, но я, блять, мастерски разбираю любое дерьмо на молекулы и подаю его под соусом из горькой правды!»

Луций смотрел на него, как на редкую диковинку.

– Ты останешься со мной, грек, – заявил он, когда шум стих. – Будешь моим… собеседником. Моим живым талисманом от скуки. Ты будешь говорить мне правду, какую никто другой не посмеет.

Юра почтительно склонил голову, скрывая торжествующую ухмылку.

«Вот и договорились, уёбок. Я тебе – правду, а ты мне… пока что просто жизнь. Но это только начало».

В этот момент его взгляд упал на молодого раба, который, стоя у стены, с ненавистью смотрел на него. И Юра с абсолютной ясностью понял, что его только что вознесли на самую вершину, а этот раб с ему подобными попытаются скинуть…

После завтрака Луций, окрылённый успехом, решил продолжить представление. Он вёл Юру вместе с гостями через перистиль – внутренний двор с колоннадой, фонтаном и ухоженными клумбами.

«Экскурсия по владениям нового «работодателя», – язвительно размышлял Юра. – Интересно, будет ли у меня соцпакет?»

– Ну что, философ, – обратился к нему Луций, – твои слова за завтраком были подобны освежающему ветру. Но ветер – это одно, а реальные финансы – другое. Вот скажи, как повысить доход с моих виноградников в Кампании?

Юра едва не поперхнулся собственным цинизмом. «Боже правый, да они все одержимы эффективностью! Вчера – пшеница африканцам, сегодня – виноградники Кампании. Все мои воплощения – сплошная ебучая агропромышленная конференция!»

Он глянул на группу рабов, вкалывающих в саду. Их согнутые спины, потные лица и пустые глаза, быстро опустили его на землю.

– Всё просто, господин, – выдавил Юра. – Стимул рабов должен быть осязаем. Объяви им, что тот, кто выполнит норму, получит на ужин не похлёбку, а кусок мяса. Или, что ещё эффективнее, – в два раза меньше ударов плетью в конце дня. Отрицательный стимул – тоже стимул.

Луций рассмеялся, одобрительно хлопнув Юру по плечу.

– Гениально! Просто и цинично! Я назову этот метод «принципом греческого цинизма»!

В этот момент из-за колонны появился тот самый молодой раб, что с ненавистью смотрел на Юру за завтраком. За ним шел пожилой мужчина в дорогой, но неброской тунике, с лицом, исполненным собственного достоинства. Учитель? Ритор?

– А, Критолай! – воскликнул Луций без особой радости. – Ты как раз вовремя. Познакомься с моим новым приобретением. Он, как я погляжу, ставит под сомнение всю твою философию.

Критолай, ритор, холодно окинул Юру взглядом, полным профессорского снобизма.

– Я слышал, господин. Дикие и безосновательные высказывания. Без опоры на труды великих предшественников.

«О, вот и защита диссертации намечается», – мысленно усмехнулся Юра.

Луций, явно желая позабавиться, устроил импровизированный диспут прямо у фонтана.

– Ну, Критолай, попробуй-ка опровергнуть нашего циника. Говори о добродетели! – вспомнив вчерашнюю тему обсуждений ритора Марка.

Критолай надменно выпрямился и завёл свою шарманку.

– Добродетель, о Луций, есть высшее благо, к коему должна стремиться душа, отвергая низменные страсти и…

– Ага, – перебил его Юра, сделав на лице выражение неподдельного интереса. – А скажи, уважаемый, твоя душа, стремящаяся к добродетели, сильно страдает, когда ты пьёшь дешёвое вино вместо дорогого, что пьёт твой хозяин? Или она уже достигла такого просветления, что не замечает разницы?

Критолай покраснел от наглости раба, и да, он действительно пил дешёвое вино.

– Это… это не имеет отношения к…

– Или вот, – не отступал Юра, чувствуя запах крови. – Добродетель – это все сказки о воздержании и умеренности. А почему тогда твой взгляд только и скользит по груди служанок моего господина? В чём твоя добродетель? В том, чтобы хотеть, но не иметь? Это не добродетель, уважаемый. Это – импотенция. Духовная, разумеется.

Критолай издал звук, будто его ударили под дых. Он беспомощно захлопал глазами, его лицо побагровело от унижения и бессильной ярости. Гости Луция, следовавшие за ними, сдержанно хихикали.

– Ты… ты невежественный щенок! Ты оскорбляешь… – начал было Критолай.

– Я называю дерьмо дерьмом, – парировал Юра. – А вы его заворачиваете в свиток и называете философией. Разница лишь в упаковке.

Луций хохотал до слёз. Критолай, бросив на Юру взгляд, полный смертельной обиды, развернулся и удалился, волоча за собой свой разбитый авторитет.

«Отлично, Юра, – сказал он сам себе. – Ты только что приобрёл первого влиятельного врага. Поздравляю! Карьерный рост начался».

Триумф был сладким, но недолгим. По пути назад они проходили мимо хозяйственных построек. Надсмотрщик, мускулистый детина с бычьей шеей, избивал плетью старого раба, который что-то пролил.

– Неуклюжий пес! – рычал надсмотрщик, и удары со свистом опускались на согнутую спину. – Всю работу испортил!

Луций равнодушно скользнул взглядом по сцене и прошёл мимо. Для него это было так же привычно, как шум фонтана.

Юра же застыл на мгновение. Его взгляд встретился с взглядом старика. В этих выцветших, наполненных болью и пустотой глазах не было ни ненависти, ни надежды. Только бездонная усталость. И этот взгляд, как раскалённый гвоздь, пронзил всё его циничное нутро, весь сарказм, и больно кольнул где-то глубоко внутри.

Он отвернулся и пошёл за Луцием, но язвительная реплика так и застряла у него в горле. Впервые за этот день ему было не до шуток.

День, начавшийся с триумфа, неумолимо катился к вечеру. И с каждым часом Юра чувствовал, как почва под ногами становится всё зыбче. Его поселили в маленькой, но отдельной комнатке рядом с покоями Луция – неслыханная честь для раба. Но чем больше знаков внимания он получал, тем острее чувствовал себя дрессированной обезьяной.

«Прекрасно, – размышлял он, глядя на подаренную ему глиняную лампу. – Мой личный кабинет. Вид, не на Москву-сити конечно, но и не блиндаж уже хорошо. Ну и косяк, что дверь не запирается, и в любой момент могут вломиться с предложением «поговорить»».

Его «слава» быстро разнеслась по дому. Одни рабы смотрели на него со страхом, другие – с подобострастием, третьи – с плохо скрываемой ненавистью. К нему подошёл вилик, управляющий имением, сухопарый мужчина с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего.

– Хозяин доволен тобой, – безразличным тоном констатировал он. – Продолжай в том же духе. Но запомни: ты всё ещё раб. Один неверный шаг – и твоё место в каменоломнях.

«О, спасибо за коучинг, дружок-пирожок, – мысленно парировал Юра. – Напомни-ка мне, кто тут вчера пятьсот денариев на меня потратил? Кажется, не ты. Так что заткнись и не сотрясай воздух своими угрозами».

Но вслух он почтительно ответил:

– Я понимаю, господин.

Вечером Луций устроил ещё одно застолье, менее формальное, а точнее алкогольное. Юру усадили на низкое ложе у ног хозяина. Ему подали ту же еду, что и гостям, но в глиняной посуде, в то время как все пили из серебряных кубков. Эта мелкая, но унизительная деталь больно ударила по самолюбию.

«Сука, – думал он, сжимая в пальцах свою чашу. – Я сижу с ними, я их развлекаю, я заставляю их смеяться, а они мне – отдельную посуду, как прокажённому. Интеллектуальный шут, сука… Говорящая обезьяна».

Пир набирал обороты. Вино лилось рекой. Луций, раскрасневшийся и довольный, положил руку на плечо Юры.

– Ты сегодня был великолепен, мальчик мой, – проговорил он. – Ты разбил в пух и прах этого напыщенного Критолая! Я давно не получал такого удовольствия! Такой ум, такая живость мысли – редкость.

Гости гулом одобрения поддержали его слова. Юра натянуто улыбнулся, но внутри его заедала эта двойственность: его превозносили, но рука на плече, напоминала о его истинном статусе.

– И за такие заслуги, – продолжил Луций, и его тон стал доверительным, а рука легла на плечо Юры и осталась там, тяжелая и влажная, словно присвоив себе его, – я приготовил тебе награду. Сегодня ночью ты удостоишься особого внимания. Ты сопроводишь меня в термы. Мы продолжим наши беседы… наедине. Без этих условностей. – Он сделал паузу. – Я хочу обсудить кое-что важное, не для посторонних ушей. Твоя проницательность мне в этом пригодится.

В голове у Юры щёлкнуло в ожидании профита, и его циничный ум тут же начал просчитывать варианты диалога.

«Важные разговоры наедине? – мысленно приподнял он бровь. – Интересно. Значит, я всё же не просто шут. Возможно, он хочет посоветоваться о своих делах, а это возможность».

– Я… я польщён доверием, господин, – выдавил он, и на этот раз в его голосе прозвучала искренняя надежда.

– И правильно, что польщён! – весело воскликнул Луций, убирая руку. – Немногие удостаиваются такой чести. Уверен, наш диалог будет плодотворным.

«Да, – подумал Юра, с новой силой ощущая прилив азарта. – Вот он, мой шанс подняться. Нужно только не облажаться».

Его отпустили «приготовиться». В своей каморке он стоял, глядя в стену, но теперь его мысли лихорадочно работали. К нему зашли те самые служанки. Они, сияя, принесли ему чистую, на удивление дорогую тунику из тончайшей шерсти.

«Надо же, – с удовлетворением отметил он. – Дресс-код для важных переговоров. Статус растёт прямо на глазах».

– Хозяин приглашает тебя в личные термы, – сообщила темноволосая, помогая ему облачиться в новую одежду. – Уделил целый вечер! Таким вниманием могут похвастаться немногие.

Они улыбались, искренне радуясь за него. Они видели в этом милость хозяина, высшую форму одобрения.

«Баня… – мысленно кивнул Юра. – Всё как и в наше время. Докажу ему, что его инвестиция в пятьсот денариев была самой выгодной сделкой в его жизни».

Он чувствовал странное возбуждение. Азарт игрока, который делает новую, многообещающую ставку.

«Иди к чёрту, Женька, со своей жалостью, – подумал он, глядя на своё отражение. – Видишь? Я адаптируюсь и поднимаюсь. В этом мире, как и в любом другом, всё решает умение продать себя».

Термы Луция были роскошным помещением в его доме. Воздух был влажным и густым. Витал аромат кедра и каких-то трав. Мозаика на полу изображала сцены из жизни богов, которые смотрели на происходящее с каменным безразличием. В нише у стены стоял низкий столик, а на нём серебряное блюдо с фруктами, орехами и кувшин с вином.

Луций уже был там. Он лежал на каменной скамье, завернутый в простыню, его тело распарено и расслаблено. В руке он лениво вертел пустой серебряный кубок. У стены, в тени колонны, неподвижно стоял тот самый охранник с лицом боксёра.

«Интимная обстановка, – с лёгкой иронией подумал Юра. – Но с охраной!».

– А, вот и наш философ! – Луций лениво поднял кубок в приветствии. – Подходи, гречонок. Расслабься. Сними тунику. Здесь нет места церемониям.

Юра почтительно склонил голову и медленно, без особой поспешности, сбросил тунику с плеч и аккуратно сложил её на соседней скамье. Он остался в одной набедренной повязке. Теплый воздух прикоснулся к его коже.

Луций внимательно, с нескрываемым интересом оглядел его с ног до головы. Его взгляд был уже не просто оценивающим, а владельческим, изучающим товар.

– Недурно, – протянул он задумчиво. – Очень недурно. В тебе есть и ум, и… приятная внешность. Редкое сочетание.

Юра почувствовал лёгкое смущение. «Что это, комплименты? Какой-то гомосятиной попахивает».

– Благодарю, господин, – выдавил он, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Не за что. – Луций потянулся к столику, чтобы налить себе вина. Его движения были плавными, уверенными. Он взял со блюда сочный персик и небольшой изящный нож с бронзовой ручкой. Острый кончик лезвия вонзился в кожицу плода. – Подойди ближе. Не заставляй меня ждать. Давай обсудим твоё будущее.

Юра сделал шаг вперёд. Его босые ноги ощущали тепло мрамора. Он был готов к диалогу. Луций, не глядя на него, медленно разрезал персик пополам, вынул косточку.

– Ты показал себя человеком, мыслящим… нестандартно, – проговорил он, наконец подняв на Юру взгляд. В его глазах плескалось вино и та самая «оценивающая глубина», которая начала казаться Юре тревожной. – И я ценю это. Я думаю, мы можем найти тебе… особое применение.

Он протянул руку, чтобы коснуться Юры, а другой рукой, почти не глядя, положил нож, липкий от сока, на край каменной скамьи. Где-то в нутри Юра давно всё понял, но цеплялся за свой ум, как за спасательный круг. "Может, пронесет? Может, я действительно…" А сейчас этот круг вырвали из рук,и его накрыло с головой мерзкой действительностью.

«Ах ты, сука… Баня… Сними тунику… Твое будущее…»

Его, человека, делавшего состояния на играх с целыми государствами, этот римский пидор привёл в сауну не для философии, а чтобы просто поиметь, как последнюю шлюху. Всё его пафосное клоунадство, все эти «гениальные» речи – нахуй никому не упали. Он повелся на комплименты, на «особое отношение», на иллюзию, что его ценят за ум. А на деле… На деле он просто товар с ценником в пятьсот денариев. И сейчас этот товар собираются использовать.

– Я… я польщён, господин, – выдавил он, чувствуя, пытаясь понять, что делать.

– Конечно, польщён! – весело воскликнул Луций, его пальцы уже были в сантиметре от руки Юры. – Не стесняйся…

Прикосновение тёплых, влажных пальцев к его запястью стало последней каплей. Всё, что копилось за день – унижение, ярость, цинизм – перехлестнуло через край. Разум отключился, а вместо него пришла слепая и животная ярость. Его взгляд упал на нож, и он рванулся вперёд, не думая о последствиях. Схватил рукоять и с рыком, в котором было отчаяние двух жизней, нанес удар.

– ПОЛУЧИ АНТИЧНЫЙ ПИДОР!

Лезвие скользнуло по рёбрам Луция, оставив неглубокую кровоточащую полосу. Мало, но и Юра не был убийцей. Луций ахнул от неожиданности и боли, отшатнулся и грузно свалился с каменной скамьи на мокрый пол.

– УБЕЙ ЭТУ СОБАКУ! – проревел он, захлёбываясь болью и яростью.

Услышав приказ, охранник среагировал мгновенно. Пара стремительных шагов, и короткий меч блеснул в затуманенном воздухе.

Острый удар в бок, а за ним глухой и мокрый хруст. Боль, пришедшая секундой позже, была обжигающей. Юра рухнул на спину, глядя в мокрый потолок. Голос Луция где-то рядом был просто шумом.

«Как же нелепо… – поплыло в его сознании. – Я… умер… из-за фруктового ножа…»

Его взгляд зацепился за лицо статуи Януса. Двуликий бог смотрел на него с каменным безразличием, и Юра с горькой иронией подумал, что он и сам стал таким же. В одной ипостаси циником, а в другой жалким существом, жаждавшим признания, и оба эти лика привели его сюда.

«Да пошёл ты… – подумал Юра, обращаясь к Янусу, к Луцию, ко всему этому ебучему древнему миру. – И забери с собой… эту… гребаную… баню…»

Тьма нахлынула быстро, как волна....

Глава 4. Пир с огоньком

Юра не открывал глаза, а просто молча лежал. Шёлк простыни щекотал бока. Тело по ощущениям невредимое, без привычной ломоты. Оно было… сытым, ленивым и молодым. Это чувствовалось даже сквозь остатки сна, какая-то внутренняя бодрость, запас сил, который не нужно тратить на то, чтобы выжить.

«Третья попытка, – медленно поползла мысль. – Или четвёртая? Чёрт, уже сбился со счёта. Немец, раб… а теперь кто?»

Воспоминания о прошлых смертях всплывали обрывками… Он сглотнул. Карма? Наказание? Цирк с конями какой-то, а не воздаяние. Его просто швыряло по истории, как щепку в море. Без смысла и цели, чтобы просто помучать.

Он медленно, как после тяжёлого опьянения, приоткрыл один глаз. Потолок был высокий и расписной. Полуобнажённые мужики с серьёзными лицами и девки с томными взорами сплетались в каких-то бесполезных сценах – искусство, причём дорогое и настоящее.

Он осмотрел комнату. Большая и прохладная даже в этом предрассветном мареве. Колонны, тёмное дерево, на стенах видны фрески. На полу постелены шкуры, а в углу стоял бронзовый канделябр в рост человека, свечи в нём догорели до основания, и воск застыл причудливыми наплывами. Обстановка была очень богатой и впечатляла.

Внезапно ложе под ним качнулось. Лёгкий, но отчётливый толчок, как от проехавшего мимо поезда в первой жизни. Пыль золотым дождём посыпалась с потолка. Он замер. Землетрясение? Но паника отхлынула, так и не начавшись, а тело лениво потянулось. «Мелочи», – промелькнула мысль. Сейчас главное – это понять, кто он.

Он поднял руку перед лицом. Сильная рука, с массивным предплечьем и ухоженными пальцами. На пальцах массивные золотые кольца, а на запястье широкий золотой браслет. Он сжал кулак, почувствовал приятное напряжение в мышцах предплечья. Руки наполнены молодостью и силой…

«О-хо-хо… – что-то вроде улыбки начало расползаться по его лицу. – Кажется, я наконец сорвал джек-пот.»

Он сел, и голова чуть закружилась от лёгкого похмелья. Оно было благородным, как после хорошего, выдержанного вина. Никакой тошноты и головной боли, лишь лёгкий туман в голове.

Его взгляд упал на низкий столик из тёмного, почти чёрного дерева. На нём стояла серебряная чаша с остатками вина, а рядом гроздь спелого винограда, несколько оливок и… золотые монеты. Юра протянул руку и взял одну. Монета была тяжёлой и холодной. На одной стороне был профиль какого-то императора, а на обороте изображён орёл. Рим… Снова Рим…

«Так… – он поднялся с ложа. Ноги были немного ватными, но держали уверенно. – А где же зеркало? Где я могу полюбоваться на себя, новенького?»

Большое и отполированное до блеска бронзовое зеркало висело на стене. Он подошёл, заглянул и замер.

Из глубины металла на него смотрел парень. Лет двадцати пяти со смуглым лицом с чёткими и надменными чертами.

Короткие чёрные кудри. Тёмные глаза под густыми бровями смотрели с насмешкой. Над правой бровью небольшой шрам, который придавал некую брутальность. «Боевое крещение, – мелькнуло в голове. – На охоте? В драке? Да неважно.»

Он провёл пальцами по бритой щеке. Гладкая и упругая кожа, будто и не было всех этих лет. Отражение улыбалось чуть самоуверенно и нагловато. Ну да, это точно он.

«Марк, – вдруг всплыло в памяти имя. – Марк … что-то там ещё. Звучит довольно солидно. Не то что «эй, гречонок» или «эй ты в шинели». Наконец-то.»

Чувство было странным. Новое тело и самое главное перспективы… Он знал, что был в теле аристократа, для которого открыты все двери. После грязи, унижения и постоянного страха это было как глоток свежего воздуха. Юра выпрямил спину и почувствовал, как расправляются плечи.

Да, Марк. Сегодня явно твой день, а может, снова последний. Но хоть умрёшь красиво, – мелькнула нехорошая мысль, но он её тут же задавил.

Именно в этот момент позади, из-за большой расписной ширмы в дальнем углу, послышался сонный вздох, потом шорох, потом лёгкий стон. Он нахмурился и медленно подошёл к ширме, отодвинул её ногой.

Он остолбенел, и в голове его, поверх мыслей Марка, чётко и грубо проступило: «Ну просто ахуеть!».

На груде мягких, разноцветных подушек, прямо на полу, спали три девушки. Нет, не девушки, а нимфы, созданные для того, чтобы услаждать взгляд и прочие органы чувств. Первая – рыжая. Её волосы золотистого цвета были растрепаны по белой подушке, а на сонном лице лёгкая улыбка и изящные ямочки на щеках. Вторая – смуглая, с чёрными волосами, из сложной причёски превратившимися в хаотичные волны, с монументальной, стоячей грудью, виднеющейся под шёлком. Третья – белокурая девочка с кукольным лицом и пухлыми, будто надутыми губами, хранившими следы вчерашней помады. На них были лёгкие шёлковые туники цвета морской волны. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё отчётливо проступали изгибы бёдер, линия талии, округлости грудей.

Юра просто стоял и смотрел. Мозг отказывался поверить в эту картинку… Здесь был готовый набор для самой развратной и сладкой фантазии. Роскошь, власть и плоть.

Сначала его накрыло дикое и пьянящее ликование. «Да! Наконец-то!» Потом – острый, как игла, укол подозрения. «Слишком хорошо, слишком. Значит, будет подвох.» И наконец привычный цинизм. «А и похуй. Если это очередная залупа, то хоть умру красиво. С вином в бокале и бабой на коленях. Не в окопе же, в конце концов.»

Он отступил от ширмы и подошёл к своему ложу, у которого заметил свисающий с потолка шнур с кисточкой и дёрнул. Где-то в глубине дома прозвенел тихий и мелодичный колокольчик.

Менее чем за минуту дверь бесшумно открылась, и в неё вошёл раб. Старый и сухопарый, одетый в безукоризненно чистую белую тунику. Его глаза тут же опустились в пол.

– Господин? – голос был тихим, но отчётливым.

Он, не поворачиваясь к нему, махнул рукой в сторону ширмы.

– Разбуди их и приведи в порядок. Потом завтрак и вино. Вино самое лучшее, что есть в погребах.

– Понял, господин. Исполню.

Он склонился в почтительном поклоне и так же бесшумно исчез. Юра почувствовал глубокое удовлетворение. Вот она – настоящая власть.

Он снова подошёл к зеркалу, поправил воображаемую складку на своей простой, но явно дорогой льняной тунике. Да, Марк. Сегодня явно твой день.

Девушки проснулись и выплыли из-за ширмы, потягиваясь и позевывая, как кошки. Шёлк обтягивал их тела, и в утреннем свете, который теперь пробивался сквозь высокое окно, они выглядели ещё более соблазнительно.

Первой подошла рыжая. Она была самой смелой или самой опытной. Без всякого стеснения обвила его шею руками, прижалась всем телом. Он почувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань.

– Марк… ты уже проснулся… – её голос был низким, хрипловатым, с ленивой лаской. – А мы тебя ждали в постели и ты снился всем нам.

Смуглая, та, что с чёрными волосами, тем временем подошла к столу, взяла серебряную чашу, налила в неё вина из глиняного кувшина, который уже стоял там, и поднесла ему. Её движения были плавными и грациозными. Она не смотрела ему в глаза, но в её поклоне, в том, как она протягивала чашу, помимо рабской покорности, присутствовала какая-то скрытая дерзость.

Блондинка же просто подошла и села на пол у его ног, обняв его колено. Она смотрела на него снизу вверх, как щенок, своими большими, голубыми глазами.

Он принял чашу, отпил. Оно было вкусным и терпким со сложным букетом. Отличное вино. Он кивнул смуглой – мол, одобряю, и на её губах промелькнула едва заметная тень улыбки.

Он опустился на ложе, и рыжая тут же устроилась рядом, её туника задралась, открывая длинные, идеальной формы ноги. Он запустил пальцы в её огненные волосы. Они были мягкими, как шёлк.

– Ну-ка, рассказывайте, как вы меня ждали и как я вам снился, – сказал он, и в его голосе прозвучала властная и снисходительная интонация. Это был голос Марка, но он вышел из его уст так естественно, будто он пользовался им всю жизнь.

В комнату снова вошли рабы. Молча, опустив глаза, они начали расставлять на низких столиках еду. Блюда с фруктами, сыром и тёплыми лепешками, от которых шёл дурманящий запах. Оливки нескольких сортов, амфору с вином и мёд в глиняной чаше.

Он отломил кусок лепёшки, обмакнул его в оливковое масло и протянул его смуглой девушке.

– Ешь.

Она послушно наклонилась, её губы коснулись его пальцев, забрали хлеб. Она ела медленно, не отводя от него тёмных, как спелые маслины, глаз. В них был расчёт, любопытство и… вызов. Ему это понравилось.

– Ты не похожа на других, – заметил он.

– Я – Ливия, господин, – ответила она просто. – А другие – это другие.

– Хорошо сказано, умно, а за ум полагается награда.

Он наклонился и поцеловал её. Грубо и по-хозяйски. Её губы были мягкими, но неподатливыми. Она не отстранилась, но и не ответила на поцелуй. Просто приняла его, как неизбежную дань. Когда он отодвинулся, в её глазах читалось любопытство и холодная оценка.

Рыжая заныла, ревниво тычась носиком ему в плечо:

– Марк, а я? Мне тоже награда. Ты же мне снился. Я тебе самый приятный сон приснила.

Он рассмеялся. Её наигранная детскость была обворожительна. Он огляделся, увидел на блюде спелые, сочные персики. Взял один, самый крупный. Он был тяжёлым и мягким на ощупь. Он провёл им по её шее, от мочки уха до ключицы, потом медленно опустил ниже, к вырезу туники, который и так открывал изрядную часть груди.

– Вот твоя награда. Ешь.

Она захихикала, взяла его руку с персиком в свои и, не отрывая от него вызывающего взгляда, впилась в сочную мякоть прямо рядом с его пальцами. Сок брызнул, капля упала ему на подбородок. Не задумываясь, она наклонилась и быстрым движением языка слизала её.

«Чёрт возьми, – подумал он, чувствуя, как по телу пробегает знакомый, давно забытый трепет. – Да они здесь профессионалки высшего класса.»

Блондинке, которая всё ещё сидела у его ног, он повинуясь внезапному порыву приказал:

– Спой что-нибудь. Что-нибудь лёгкое и весёлое.

Она кивнула, сделала глубокий вдох и запела. Голос у неё был высоким и чистым. Она пела какую-то незамысловатую песенку про пастушка и нимфу. Он откинулся на подушки, закрыл глаза, позволил звукам увлечь его. Одна рука лежала на спине рыжей, пальцы другой перебирали волосы Ливии, которая теперь пристроилась с другой стороны. Он растворялся в этом удовольствии. Это была победа. После всех унижений, страданий и нелепых смертей.

«Вот она, жизнь, – думал он, и мысль эта была лишена всякой иронии. – Настоящая. А всё остальное… всё остальное было просто подготовкой.»

Находясь в этой неге, он потерял счёт времени, и когда открыл глаза, солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на мраморный пол. Воздух в комнате начал нагреваться и становилось душно.

Жара становилась невыносимой. Пот выступил на лбу. Юра уже собирался приказать открыть окно, как дверь в комнату с силой распахнулась. На пороге стоял вилик, управляющий, всплыло в дебрях памяти. Его лицо было серым от страха, но в глазах – привычная готовность исполнять.

– Господин! Везувий! – его голос был сдавленным, но чётким. – Боги гневаются. Над горой чёрная туча до небес. В городе начинается паника.

Юра замер, имя «Везувий» ударило по сознанию, как молот по наковальне. И его память проснулась… 79 год нашей эры…

Он медленно повернул голову к вилику. Голос Юры прозвучал спокойно, почти отстранённо.

– Где мы? Назови мне город.

Управляющий смотрел на него, не понимая.

– Господин? Мы… мы в твоём доме. В Помпеях. Где же ещё?

И тогда Юра рассмеялся. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех человека, который только что понял шутку. Самую гениальную и самую циничную шутку во вселенной.

«Меня, Юру, который всю жизнь наёбывал других, который считал, что обманул саму систему, – меня самого наебали по полной программе. Дали абсолютно всё, о чём только может мечтать человек в этой эпохе: богатство, статус, здоровье, женщин и власть. Дали с таким размахом, с такой щедростью, что дух захватывает. «На, понаслаждайся несколько часов. А потом тебя, твой дом и всех твоих шлюх накроет раскалённой лавой и засыплет пеплом на веки вечные.»

Это было настолько красиво, настолько в его стиле, что даже обидно не было. Наоборот, он в душе аплодировал тому, кто это придумал.

И когда он отсмеялся, его разум, закалённый в предыдущих жизнях, заработал на полную. Паника – это верный путь к смерти. Действие – хоть и маленький, но шанс.

– Слушай меня! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Сейчас же. Подели рабов на группы, первую грузи золото, серебро, самые ценные вещи. Вторую, собери провизию, бурдюки с водой. Третью, расчищать дорогу в порт. Быстро!

Вилик, получив ясные приказы, кивнул и выбежал. Юра вскочил. Циничный внутренний голос язвил: «Ну да, попробуй убеги. Интересно, сколько ты продержишься в этой толпе паникёров?» Но тело уже двигалось, натягивая поверх туники плащ, висевший на спинке стула. Он должен попробовать, ведь играть по-крупному – это его стихия.

Он выбежал в атриум. Дом кипел, как растревоженный улей. Рабы сновали с сундуками и бурдюками. С улицы доносился нарастающий гул: грохот вулкана, дикие крики, ржанье лошадей…

Через час вилик вернулся. Его плащ был в пыли, на щеке – ссадина.

–Господин… Улицы к морю завалены… К морю не пробиться. Только пешком, через каменный дождь.

Юра замер,глядя на его перекошенное лицо. «Пешком… – повторил он беззвучно. – Через каменный дождь». В этот миг над их головами, сквозь отверстие в крыше атриума, со свистом влетел и с глухим ударом шлёпнулся на пол обломок пемзы, покрытый пеплом. Вода в бассейне забурлила, а вслед за этим из глубины поднялись клубы пепла, затягивая поверхность воды саваном. Потом – ещё один камень, ударивший в колонну и отскочивший к ногам вилика.

Чёткий ответ с самого неба. В груди у Юры что-то оборвалось и упало. Знакомое чувство конца…

Юра замер, глядя уже не на перекошенное лицо вилика, а сквозь него, внутрь себя… Он знал, что будет дальше. Знал из проклятых учебников истории.

Он медленно обернулся. В атриуме столпились все: рабы, служанки и три его девушки. Они смотрели на своего господина, как на последнюю надежду. В их глазах был животный, немой вопрос: «Что теперь?»

И в этот миг в его голове всё сложилось. Бежать – значит умереть глупо и бессмысленно в толпе таких же испуганных.

Его лицо, которое только что было искажено концентрацией, внезапно расслабилось. Появилась весёлая и хищная улыбка. Он нашёл самый извращённый выход, как продать эту смерть им и себе самому.

– Отставить! – его голос громом прогремел под сводами. – Всё отставить!

Он шагнул вперёд, к толпе замерших в ожидании приказа людей.

– Забудьте о море! Морю конец! Вынести сюда ВСЁ вино из погребов! Всю еду, что есть! Драгоценные кубки, лучшие ткани! Сейчас! – Он приказывал, и его тон не оставлял сомнений.

Люди замерли в ступоре. Это было выше их понимания.

– ТЫ! – он ткнул пальцем в вилика. – Твоя последняя отчётность – это наполненные чаши. Чтобы у каждого в руках было вино!

–ВЫ ДВОЕ! – к конюхам. – Хватайте эти столы и несите в дом! Ломайте, если не проходят!

–А ВЫ! – к служанкам. – Снимите с меня этот плащ. Принесите самый праздничный. И оденьтесь сами в самое лучшее, что найдёте! Сегодня не время для серых тряпок!

Его приказы, дикие и парадоксальные, прозвучали и возымели эффект. Паника, уже готовая вырваться, на миг застыла и вылилась в действие. Они бросились исполнять, потому что приказ был единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться в этом безумии.

Когда первые амфоры с грохотом поставили на пол, а в воздухе запахло не только серой, но и вином, Юра поднял до краёв наполненный кубок.

– Вы видите конец! – крикнул он, и его голос перекрыл далёкий рокот. – Я же вижу последний и самый весёлый пир! Боги насылают на нас огонь? Отлично! Мы его встретим с улыбкой на губах и вином в кубках! Сегодня нет рабов! Нет господ! Есть только мы и великий спектакль! И мы сыграем свои роли до конца! ЗА ЭТО!

Он швырнул кубок в каменный пол атриума. Грохот серебра и брызги вина стали сигналом. Кто-то ахнул, кто-то истерично засмеялся. Граница между приказом и безумием начала стираться.

–Все в дом! – провозгласил Юра и возглавил процессию.

Спустя пять минут прощальный пир начался. Вилик наливал вино в серебряные чаши и протягивал всем желающим, не забывая и о себе. Гордый надсмотрщик чокнулся кубком с тщедушным писцом. Кухарка обняла плачущую юную служанку, вливая в неё вино со словами: «Пей, дурочка, станет легче!». Ливия, с холодным блеском в глазах, подняла свою чашу в сторону окна, где клубился чёрный дым, и выпила до дна, словно бросая вызов самому вулкану. Блондинка перестала реветь и сидела, укутанная в расшитый плащ, и жадно глотала вино.

Воздух сгущался, пахло гарью и серой. Пепел залетал в дом щедрыми хлопьями, но они не закрывали двери. Кто-то начал натирать пеплом лица, как воины перед битвой. Другие ловили хлопья на язык, смеясь: «Хлеб с того света!».

Когда грохот усилился и с крыши посыпалась первая пемза, грохнувшая во внутренний дворик, они закричали «ДААА!» и выпили ещё. Юра ходил среди них, хлопал по спинам, кричал тосты.

–За наш последний ужин на этой земле! – орал он, и голос его резал дымный воздух. – И за первый завтрак – в следующей! Кто сегодня пьёт до дна – тот завтра проснётся в садах богов! Выживут не те, кто бежит! Выживут те, кто не боится встретить конец с полной чашей!

Идея, брошенная как отчаянная шутка, пустила корни в опьяневшем, отчаявшемся сознании. Кто-то из слуг, уже не помнящий своего имени, подхватил: «В садах! В прохладных садах!». Другой пустился в неистовый пляс, выкрикивая: «На пиру! На вечном пиру!». «Смерть для малодушных!» – прошипела Ливия, и её холодные глаза загорелись фанатичным блеском. Жестокая сказка родилась сама собой в винных парах. Они поверили, ведь верить было больше не во что.

Все были пьяны вином, безумием и всеобщим братством обречённых. Границы рухнули. Горничная сидела на коленях у надсмотрщика, а конюх в обнимку с виликом пели похабные песни, перебивая рёв вулкана.

И посреди этого безумия, в какой-то момент сдали нервы у повара.

–НЕТ! – завопил он, срываясь с места. – ЭТО СМЕРТЬ! ПРОСТО СМЕРТЬ!

Он ринулся к тяжёлой дубовой двери, рванул её на себя и выскочил в коридор.

За порогом его встретила волна раскалённого воздуха. Он вскрикнул, вскинув руки, но уже через миг силуэт его почернел, скрючился и растворился в ослепительной белизне. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав путь назад.

В помещении повисла тишина. Только снаружи раздавался вой ветра, бьющий в стены, и запах гари, проникающий сквозь щели. Воздух стал густым и обжигал лёгкие при каждом вдохе. Пепел, раскалённый докрасна, сыпался с потолка, оставляя ожоги на коже.

«Тишину» разорвал крик кухарки. Она истерично захохотала, размазывая по лицу пепел и слёзы.

–Видали?! Видали?! – вопила она, тыча пальцем в дыру, где только что был повар. – Его не взяли в сады! Он испугался в последний миг и его стёрли!

Они сомкнули круг ещё теснее для последнего и отчаянного ритуала.

А уже за ней, в просвете исчезнувшего дверного проёма, хлынула слепящая белая вспышка и заполнила всё пространство. Она была концом всего…И когда рёв, идущий из-под земли, заглушил всё, они посмотрели друг на друга и подняли чаши в последнем, немом тосте. Сперва пришёл звук вытеснивший всё, а за ним волна сплошного, сокрушающего жара. Она вырвала двери с корнем, опрокинула столы и людей.

Последнее, что успел оформить мозг Юры – это безумная картина этого пира, который он устроил. И мысль, чистая и ясная:

«Хорошо погуляли…»

Глава 5. Обратный отсчёт

Юра пришёл в себя, лёжа лицом вниз на чём‑то твёрдом. Щека затекла от контакта с шершавой, ледяной поверхностью.

В ноздри ударил запах: старая пыль, холодная зола и что‑то ещё…

«Где…»

Он застонал и попытался перевернуться. Тело отозвалось глухой болью, будто его хорошенько потоптали, а потом бросили. Он открыл глаза. Под ним были тёсаные каменные плиты, меж которых чернела утрамбованная грязь. Он уткнулся лицом в половик из грубой ткани. Он лежал на полу.

«Опять. Сука. Опять».

Его выдернули из одного ада и швырнули в следующий, даже не дав опомниться. Он оттолкнулся от пола, сел, упёршись спиной в холодную шершавую стену. Комната представляла собой каменный мешок с высоким узким окном‑бойницей. Сквозь него лился скупой серый свет. Напротив стояла деревянная скамья с аккуратно сложенной серой рясой, рядом сундук. На стене висел простой деревянный крест без украшений. Больше ничего: голая спартанская коробка.

Взгляд упал на ноги. На нём были добротные, хоть и потёртые, кожаные сапоги. Одет он был в грубую полотняную рубаху и шерстяные штаны. А поверх… Он потянул к себе край ткани, наброшенной на плечи. Плащ – тяжёлый, плотный, из тонкой, явно дорогой шерсти. И на левом плече, у самого горла, красовался большой вышитый крест. Алый, как кровь, на тёмном, почти чёрном фоне.

Мозг выдал первую сухую справку: красный крест на чёрном или тёмно‑коричневом поле – знак ордена тамплиеров.

«Тамплиер, – тупо повторил он про себя. Голос был сиплым, чужим. – Я… тамплиер».

Память продолжила грузить обрывки информации. Самые богатые банкиры в Европе. Большая сеть командорств. Замок‑монастырь Тампль в Париже – целый город в городе. Свои законы, своя казна. Но это были общие знания, контекст, а не конкретика. Кто он здесь? Какого чёрта он на полу? Какое сегодня число?

Он встал, пошатываясь. Голова гудела. Похмелье или последствия «путешествия»? Он подошёл к луже застоявшейся воды в углу, где камень подтекал, образовав чёрное пятно. Заглянул. Смутное, искажённое отражение в тёмной воде: мужское лицо лет тридцати, жёсткое, с острым подбородком, тонкими плотно сжатыми губами и светлыми холодными глазами. Ничего примечательного, идеальная маска.

«Жерар… – вдруг всплыло имя, как название когда‑то прочитанной, но забытой книги. – Брат Жерар. Казначей… казначей вспомогательной кассы…»

Есть должность и доступ к деньгам. Пусть не к главной сокровищнице, но уже есть с чем работать… Но тут накатила паника. Он снова в ловушке: в теле человека, чью жизнь не знал, в месте, которое лишь смутно представляет. И это бессилие, потеря ориентиров хуже любой конкретной опасности. Он был в аду уже четвёртую жизнь подряд.

Он застонал, рухнув на скамью, уткнув лицо в ладони. Слёз не было. Была только всепоглощающая белая ярость. На кого? На себя? На эту ебаную игру без правил?

Внезапно за дверью послышались шаги – твёрдые и быстрые, звенящие шпорами по каменным плитам. Толстая дубовая дверь отворилась. В проёме возникла фигура в плаще с алым крестом. Мужчина постарше, с широким лицом, сединой в коротко стриженных волосах и взглядом, как у сокола.

– Брат Жерар, – голос был низким, без эмоций, – вы пропустили утреннюю молитву и мессу. Объяснитесь.

Юра‑Жерар вскочил, инстинктивно выпрямившись. Тело само приняло стойку «смирно». Голос, к его удивлению, зазвучал ровно и почтительно, без тряски:

–Простите, брат Гуго. Недомогание. Только к утру оклемался.

Брат Гуго. Командор этого крыла. Всплыло из глубин памяти Жерара.

Гуго окинул его оценивающим холодным взглядом. Взгляд задержался на помятой рубахе, на том, что он спал в плаще.

–Вы выглядите как побитая собака, брат. Соберитесь. Вас ждут в конторе. Ревизия по малым вкладам от горожан. – Он сделал шаг вперёд, понизив голос: – Будьте осторожны в разговорах. Сегодня утром из королевского дворца прискакал гонец. Требовал аудиенции у великого магистра. Выглядел взволнованным.

Юра почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Интуиция подсказала: что‑то не так.

–О чём речь, брат? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Гуго пожал плечами, но в глазах мелькнула тень нехорошего предчувствия.

–Кто знает. Король Филипп что‑то затевает. Он всегда что‑то затевает. Но в последнее время его люди слишком часто оглядываются на наши стены. Будто меряют их на предмет штурма. – Он резко махнул рукой, отгоняя мрачные мысли. – Не ваше дело. Ваше дело – счета. Идите и приведите себя в порядок.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Юра стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Король Филипп что‑то затевает…

Обрывки знаний в его памяти зашевелились, потянулись друг к другу, пытаясь сложиться в картину. Филипп IV Красивый. Франция. Гигантские долги короны, а тамплиеры – главные кредиторы…

Он вышел из кельи. Холод коридора заставил его поёжиться. Он шёл на автомате, следуя к конторе маршрутом, всплывающим из памяти. Его взгляд, обострённый печальным опытом прошлых воплощений, цеплялся за каждую деталь вокруг.

На стене у поворота, рядом с массивной дубовой дверью в капитульную залу, висел большой потёртый лист пергамента, приколоченный гвоздём. Литургический календарь. Взгляд скользнул по нему машинально, привычкой нового тела, ища сегодняшний день. Пятница, 6‑й день октября – день памяти святого Бруно. Дата ни о чём не говорила.

Во внутреннем дворе царила обычная утренняя суета. Двое сержантов тащили к воротам, ведущим в глубинные склады, массивный окованный сундук. Лица их были сосредоточены. У арки, ведущей в покои высших офицеров ордена, стражи было больше, чем обычно, и их руки лежали на рукоятях мечей.

В конторе его ждал, помимо клерка, свёрнутый в трубку и опечатанный сургучом пергамент с печатью брата Гуго. Рядом лежала короткая, от руки написанная записка на грубом клочке: «Брат Жерар. Отчёт по долгам сеньоров департамента Сены требуется на моём столе к 11 октября. Для Парижского командорства – к 12‑му».

11‑е. 12‑е. 13‑е.

Даты выстроились в зловещую цепочку.

Клерк, тщедушный брат Людовик, замер, увидев его взгляд, упавший на записку.

–Я… я только что принёс её, брат Жерар, – зашептал он, будто боясь, что бумага подслушивает. – Командор был очень… категоричен.

Юра медленно сел, отодвинул записку. Голос звучал ровно и спокойно, не отражая того, что бушевало внутри:

–Что происходит, брат Людовик? Почему такая спешка? 12‑е число – это что, церковный праздник какой?

Клерк заёрзал, его пальцы начали теребить чернильное пятно на рясе.

–Праздник? Нет… то есть… – он понизил голос до едва слышного шёпота, кивнув в сторону окна, за которым виднелась башня королевского дворца. – Говорят… великого магистра вызывали на совет. 13‑го числа.

6 октября. 11 октября – крайний срок. 12 октября – отправка в Париж. 13 октября – «совет» у короля.

Его память наконец получила точные координаты:

13 октября 1307 года.Одновременный арест всех тамплиеров во Франции по приказу короля Филиппа IV. Обвинение в ереси, содомии, поклонении идолам. Пытки и публичные казни на кострах.

Информация всплыла сухой справкой, но за ней пришло понимание опасности. Его через неделю поведут в подвал, а потом к столбу, обложенному хворостом.

Он продолжил сидеть, глядя на свою руку, лежащую на столе рядом с ножом для резки пергамента. Рука всё ещё была чужой, сильной, со шрамом на костяшке.

Разум, получивший за три прошедших дня опыт трёх жизней, пусть и коротких, начал искать пути спасения.

«У меня есть неделя. Ровно неделя, чтобы выбраться из этой тонущей крепости. Пока она не утянула меня на дно вместе со всеми фанатиками в красных крестах».

Он поднял взгляд на клерка. Тот смотрел на него с немым вопросом и страхом.

–Брат Жерар? С вами всё…?

– Всё прекрасно, брат Людовик, – сказал Юра, и его голос прозвучал так спокойно и естественно, что ему самому стало почти страшно. Он улыбнулся тонкой, ничего не значащей улыбкой. – Просто задумался о наших должниках. Некоторые из них, я чувствую, вот‑вот попытаются забыть о своих обязательствах. Нам нужно быть… настойчивее. Принеси‑ка мне реестр по сеньорам департамента Сены. Самый полный. И оставь меня.

Когда дверь закрылась, он подошёл к узкому окну. Во дворе сержанты грузили на телегу уже второй сундук. Солнце, бледное и октябрьское, бросало длинные тени от высоких стен. Всё вокруг было тюрьмой. Роскошной и могущественной, но тюрьмой, и её часы уже тикали обратный отсчёт.

Он повернулся, его взгляд упал на кинжал, лежащий среди бумаг. Лезвие отразило скупой свет.

«Хорошо,– подумал он с холодным профессиональным интересом. – Игра на выживание. Ставка, как всегда, моя шкура. И я сейчас в банке, который нужно как‑то обобрать перед бегством».

В этой тишине, под отдалённый лязг железа со двора, началась его личная война против истории, короля и всего этого проклятого ордена. А груда пергаментов на дубовом столе была первым полем боя. Нужно в них разобраться, чтобы понять, как обобрать до нитки этот орден. Прежде чем эти стены рухнут, погребя под собой идиотов в красных крестах.

Он выпрямился. В его глазах, сухих и горящих, не осталось ничего, кроме расчёта и холодного, беспощадного цинизма.

«Хорошо,– подумал он, и мысль была острой, как отточенный клинок. – Король, как и я, хочет ваше золото? Посмотрим, кто успеет первым. А вам, братья, останется только костёр».

В углу стоял массивный, окованный железом сундук. Он подошёл, дёрнул крышку. Заперто. Ключ. Где ключ? Он начал лихорадочно шарить по столу, сбрасывая на пол таблички, рылся в ящиках. Ничего. Пот выступил на спине, хотя в каменном мешке было холодно.

«Спокойно, Юра, спокойно, – прошипел он сам себе. – Ты в банке, а не на рынке. Думай».

Он заставил себя остановиться, сделать глубокий вдох. Вспомнить. Что знал брат Жерар? Его обязанности, доступ и прочее. Он был бухгалтером. Тем, кто видит долговые расписки, кто знает, кому и сколько должны. Его сила была в информации, а не в золотых слитках.

Он вернулся к столу и начал вдумчиво перебирать документы. Спустя пару минут нашёл кое‑что интересное – чуть пожелтевший пергамент с красивой вязью:

«Я, Гийом де Ланже, сеньор де Монтаржи, признаю за собой долг перед Священным орденом Храма в размере семисот серебряных ливров…» Ниже другой рукой, уже орденского писца, было приписано: «В счёт долга передано в залог два серебряных потира, одна икона в окладе, право на сбор десятины с деревни Сен‑Клу до полного погашения».

Лёгкая улыбка тронула его губы. Залог – это почти товар, который можно продать. И ему нужен человек снаружи. Какой-нибудь жадный ростовщик или кто-то подобный.

Клерк вернулся с кувшином и деревянной миской с чем‑то тёмным и неаппетитным, держа под мышкой новую охапку пергаментов. Юра махнул рукой:

–Оставь и уходи. Не беспокой меня до вечерней молитвы. Скажи, я проверяю сложные случаи.

Когда дверь снова закрылась, он налил вина в глиняную чашку. Он залпом выпил, почувствовав, как по пищеводу разливается теплота. Оно было кислым и терпким. Нужен был план. Простой и эффективный.

Взять физически золото из хранилища было самоубийством. Его проверят на выходе. А вот взять права на золото, на имущество… это уже другое. Нужно было найти в этих бумагах то, что можно быстро и без шума конвертировать в звонкую монету за стенами Тампля. И снова мысли вернулись к поиску посредника.

Он провёл за бумагами несколько часов, пока свет из щели под потолком не начал тускнеть. Он выписал на отдельный клочок пергамента несколько имён и сумм – не самых крупных, но и не мелких, тех, что не бросятся в глаза при ревизии. Средние долги, обеспеченные залогами, которые можно было бы списать на «ошибку учёта» или «утрату документа». Пока не начнётся паника и не придут королевские люди.

Вечером в общей трапезной он впервые почувствовал себя актёром на сцене. Длинный зал с грубыми столами, братья ели в тишине, изредка перебрасываясь короткими фразами. Он сидел, отворачиваясь, делая вид, что устал, и впитывал атмосферу. Штаб гигантской корпорации накануне банкротства. В воздухе висело напряжение. Брат Гуго сидел во главе стола, его лицо было сосредоточенным. Шёпот о «пятнице, тринадцатого», наверное, уже полз по ордену.

Все что‑то знали или догадывались, но делали вид, что всё в порядке – как пассажиры на тонущем корабле, которые продолжают пить, чтобы не сойти с ума.

«Дибилы, мля, – думал Юра, разжевывая жёсткий хлеб. – Нужно действовать на опережение, используя все ресурсы, а не ждать первого хода от короля. Но мне их тупость только на руку».

Ночью он долго не мог уснуть, лежал на жёсткой койке, глядя в потолок. Он думал, что впервые за череду этих безумных жизней пережил первый день. Потом мысли вернулись к плану. Он постепенно обретал форму: завтра он выйдет из Тампля под предлогом проверки залогового имущества у одного из должников. Выйдет один, и у него будет несколько часов. Этого хватит, чтобы найти нужного человека. Нужна лавчонка, где не задают вопросов, где с руками оторвут право на взыскание долга за половину стоимости. А потом… потом надо будет думать, как вывезти из Парижа награбленное. Но сначала – первая сделка.

Он повернулся на бок, сжав кулаки. В груди клокотала надежда: теперь он точно выживет и создаст условия для шикарной жизни даже в это мрачное время. Он снова был в своей стихии – среди цифр, обязательств и чужой алчности.

Утром он проснулся до звона колокола, быстро оделся. Надел потрёпанный плащ без креста из сундука, взял кошель с мелочью, нож за пояс и свёрнутый пергамент с долгами.

Брат Гуго застал его у ворот, ведущих в город:

–Так рано, брат Жерар? И в таком виде?

– Проверка залога, брат командор, – Юра опустил голову, глядя под ноги. – У сеньора де Монтаржи документы в беспорядке. Хочу застать его врасплох.

Гуго кивнул. В его глазах читались усталость и озабоченность:

–Будь осторожен. Народ нервничает. Не задерживайся. Возвращайся к вечерней молитве.

–Будет исполнено.

Воздух Парижа встретил его вонью от невычищенных помоек, дыма тысяч очагов и испражнений. Он зажмурился, втягивая этот смрад полной грудью. Вонючая и грязная, но свобода.

Он брёл по узким улочкам, держась подальше от соборов и площадей. Цель была в другом конце города, у реки, где селилась беднота и те, кто не хотел светиться. Он знал это памятью Жерара и умом финансового гения будущего.

Наконец он добрался до лавчонки у городской стены. Без вывески – только кривая дверь и решётка на окне. Из окна тянуло запахом горячего воска и металла.

Он толкнул дверь. Внутри было темно, душно и тесно. За прилавком, заваленным хламом, сидел человек. Облысевший, с водянистыми глазами и тонкими губами. Он что‑то чинил, не глядя на вошедшего.

– Закрыто, – буркнул он.

–У меня есть товар, – сказал Юра вкрадчиво. – Информация, на которой можно неплохо заработать.

Человек поднял голову. Его глаза сузились.

–Какая информация? Я торговец, а не шпион.

–Торговец тем, что плохо лежит, – парировал Юра. Он шагнул к прилавку, достал из‑под плаща свёрток. – Долговые расписки обеспеченных сеньоров.

Лицо ростовщика не дрогнуло, но во взгляде что‑то мелькнуло – жадность или настороженность.

–Зачем они мне? Я не судебный пристав.

–А я предлагаю тебе стать им, – сказал Юра. Он развернул пергамент и ткнул пальцем в строчку. – Видишь? Семьсот ливров. Залог – церковная утварь. Право на взыскание сейчас принадлежит ордену, но через неделю… оно может никому не принадлежать. Или принадлежать кому‑то очень жадному и очень сильному. Ты успеешь быстрее, если я продам тебе это право сегодня. Всего лишь за треть суммы наличными.

Ростовщик замер. В лавке стояла тишина, нарушаемая только треском балок над головой.

–Ты… ты с ума сошёл, – прошипел он наконец. – Это же грабёж своего же ордена! Тебя сожгут!

–Меня и так сожгут, – хрипло рассмеялся Юра. Он был в аду четвёртую жизнь подряд, и в его смехе была горькая, нескрываемая правда. Ростовщик отшатнулся. – Но не за это и не через неделю. Ты же покупаешь время, а не бумажку. У тебя есть неделя, чтобы найти этого сеньора де Монтаржи и… договориться. А когда придут другие и спросят – скажешь, что выкупил долг у частного лица. Кто проверит?

Он видел, как в голове у этого человека крутятся шестерёнки: жадность боролась со страхом.

–Треть… это двести тридцать три ливра и несколько солидов, – пробормотал ростовщик, уже машинально считая.

–Двести тридцать наличными. Сейчас. И мы забываем друг о друге.

–А если орден потребует бумаги обратно?

–Ордену скоро будет не до этих бумаг, – тихо сказал Юра. – Поверь мне.

–Зачем тебе это? – пробормотал ростовщик. – Ты же из Храма, а у вас своих денег куры не клюют. Это какая‑то ловушка?

Юра почувствовал, как по спине побежал пот. Этот тип чуял подвох за версту. Сказать правду – значит подписать себе смертный приговор. Этот тип сольёт его королевским приставам за половину этой суммы, чтобы выслужиться.

–Ловушка? – Юра хрипло рассмеялся, и в его смехе была неподдельная горечь. – Посмотри на меня. Я в потрёпанном плаще, пришёл в жопу мира к тебе. Я похож на человека, который расставляет ловушки, на того, у кого есть выбор?

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

–В Храме происходят перемены. Чистки. Не всем нравится, как я веду счета. Мне нужен запасной выход. Наличные. Пусть небольшие, но свои. Чтобы если что… исчезнуть. Ты же понимаешь, о чём я?

Он говорил полунамёками, позволяя ростовщику самому додумать нужное. Тот кивнул, не меняясь в лице. Версия была правдоподобной.

–Но почему так дёшево? – не отступал ростовщик. – Ты рискуешь головой. За треть?

–Потому что у меня нет времени торговаться, – отрезал Юра, и в его голосе впервые прозвучала сталь, отточенная в тысячах переговоров. – Потому что завтра этот долг могут передать другому. Потому что сеньор де Монтаржи может внезапно вспомнить о своём долге перед кем‑то более влиятельным. Я продаю скорость, и ты первый, кому я это предложил. Будешь тупить – пойду к твоему конкуренту за Сеной. Он, думаю, обрадуется.

Это был блеф чистой воды. Он не знал ни конкурентов, ни того, что за Сеной. Но он знал психологию. Ведь жадность всегда борется со страхом упустить выгоду.

–А если орден потребует бумаги обратно? Проверит? – Ростовщик задавал последний, самый важный вопрос.

Юра медленно, с театральным сожалением, покачал головой. Он наклонился через прилавок, понизив голос до конфиденциального шёпота.

–Ты слышал, какие слухи ходят по городу? О короле и его финансовых затруднениях?

Он указал на очевидное. На растущее, как нарыв, напряжение между короной и орденом, которое чувствовал весь Париж. Ростовщик не мог не знать.

Лицо ростовщика оставалось каменным, но в его глазах что‑то изменилось. Появилось понимание, что если начнётся драка между королём и Храмом, кому будут нужны старые расписки? Нужно будет успеть урвать своё, пока гиганты отвлекают друг друга.

Молчание затянулось. Юра не шевелился, не выдавая и тени нервозности. Он был как игрок, поставивший всё на одну карту и теперь спокойно ждущий, когда крупье откроет ривер.

Наконец ростовщик беззвучно выдохнул.

–Двести двадцать. И я никогда тебя не видел.

–Двести двадцать пять. И я ухожу, и мы оба забываем этот разговор.

Ещё пауза, и наконец кивок.

–Жди.

Когда ростовщик скрылся в задней комнате, Юра позволил себе глубоко вдохнуть. Он ничего не сливал, а лишь намекнул на общую тревогу. Он продал ощущение срочности и возможность хаоса, на котором можно поживиться. Это было гениально и безопасно одновременно.

Ростовщик вернулся с мешком, и сделка состоялась.

Выходя из лавки, Юра понимал, что лишь купил себе немного времени и стартовый капитал в игре, где ставкой по‑прежнему была его жизнь. Но он действовал как профессионал, руководствуясь холодным рассудком. И в этой ебаной чехарде смертей это было единственным, за что ещё можно было зацепиться.

Он шёл обратно к Тамплю, а мешок с серебром оттягивал плечо. Он сделал первый шаг в трясину, но остановиться уже было нельзя.

Глава 6. Игра вслепую

От переполнявшего Юру адреналина мостовая под ногами казалась зыбкой, как палуба корабля в шторм. Мешок с серебром тянул плечо вниз, каждый звон монет отдавался предупреждением: раз украл и предал, то обязательно поймают. Юра стиснул зубы, заставив себя идти неторопливым шагом. "Я не украл, а реструктуризировал активы в условиях приближающегося дефолта. Хозяева этого добра всё равно сгорят на кострах, а серебро переплавят в королевские монеты. Я просто ускорил процесс перераспределения капитала."

Циничная логика успокаивала, но животный страх внутри норовил вырваться наружу. Он прошёл уже половину пути, петляя по грязным улочкам, когда у грубой каменной стены какого-то амбара заметил кое-что подозрительное.

На стене, на уровне глаз, был нацарапан углём круг, внутри него – перевёрнутая буква «Т», от которой вниз шла волнистая линия. Граффити было свежим. И тут уже справку выдала остаточная память Жерара: «Тау-крест, часто использовавшийся тамплиерами как один из опознавательных знаков. Перевёрнутый… символизировал предательство. Волнистая линия – путь, бегство».

Кто-то здесь, в Париже 1307 года, нарисовал символ, понятный только посвящённым. И этот символ кричал о бегстве предателя. Он резко огляделся, но переулок был пуст. Лишь где-то вдалеке слышался крик глашатая. Знак мог быть предупреждением или меткой для слежки. «Предатель прошёл здесь».

Юра сдернул с головы капюшон, сделал вид, что поправляет обувь, и боковым зрением попытался охватить окна и улицу. Ничего не заметил. Тогда он выпрямился и с силой стёр знак рукавом плаща, размазав уголь в невразумительное пятно. Сердце застучало быстрее. Он двинулся дальше, уже не петляя, а почти бегом, стремясь поскорее раствориться в толпе на одной из главных улиц.

Ворота Тампля встретили его будничным спокойствием. Стража пропустила его, не задавая вопросов. Но когда он проходил внутрь, один из сержантов, мужчина с лицом, изрытым оспой, задержал на нём взгляд чуть дольше необходимого. Взгляд был пустым, но Юра почувствовал его, как от прикосновения.

Он направился прямо в свою келью, чтобы спрятать мешок. Серебро было смертным приговором, если его найдут при обыске. А обыск, он чувствовал, мог случиться в любой момент. В углу, за сундуком, отставала каменная плита. Свежие, тонкие царапины на камне и слой пыли, явно сдвинутый в сторону, выдавали недавнее вмешательство. Он поддел её ножом – под ней была пустота, выбоина в полу, прикрытая щепой и пылью. Идеальный тайник для небольшого состояния. Он опустил туда мешок, вернул плиту на место, разровнял грязь ногой.

Только теперь он позволил себе выдохнуть. Первый этап выполнен. Начальный капитал есть, но его хватит лишь на первый шаг. Чтобы выжить и не просто выжить, а выжить с комфортом, нужен был план посерьёзнее. Нужно было приватизировать целый поток, и для этого нужны союзники и железные нервы.

Вечером в трапезной в воздухе витало напряжение, и братья ели молча, уткнувшись в миски. Брат Гуго сидел на своём месте, пил вино и его лицо было похоже на безэмоциональную маску. Юра ловил обрывки шёпота, долетавшие с дальнего конца стола:

«…снова вызывали в Лувр…»

«…говорят,в Шартре уже арестовали командора… слух, конечно, но…»

«…корабли в Ла-Рошели стоят под погрузкой,но приказ не отдают…»

Орден, этот исполин, замер в параличе перед ударом. Верхи не могли принять решение, а низы боялись его потребовать. Идеальная среда для такого паразита, как он.

После ужина Юра нагнал в полутемном коридоре брата Гильома. Молодого, лет двадцати пяти, из небогатого дворянского рода, застрявшего на должности помощника библиотекаря. В его глазах за ужином Юра увидел животный и неприкрытый страх.

– Брат Гильом, пройдёмся? Свежий воздух прочищает голову от дурных мыслей.

Они вышли в прохладный октябрьский вечер. Небо было затянуто тяжёлыми, низкими тучами. Где-то вдали, за стенами, лаяли собаки.

– Ты выглядишь несчастным, брат, – начал Юра, взяв тон старшего и озабоченного товарища.

– Кто в наши дни выглядит счастливым? – горько буркнул Гильом. – Шепчутся, что король собирает войска. Что папа римский нас не поддержит. Я… я не для этого сюда шёл. Мой кузен служил в командорстве в Пон-де-л'Арш. Месяц назад от него перестали приходить письма. А вчера странствующий монах сказал мне, что там всех забрали королевские люди. Все исчезли. И я чувствую, что я следующий.

«Идеально, – ликовал внутри Юра. – Он поведется на любую надежду».

– А если бы у тебя был шанс? – Юра понизил голос до шёпота. – Не на геройскую смерть на костре по надуманному обвинению, а на жизнь. Настоящую жизнь с деньгами. В Англии, где у ордена ещё есть сила.

Гильом остановился как вкопанный. В темноте его глаза широко блеснули.

– Ты… ты говоришь ересь, брат Жерар!

– Я говорю о выживании, – холодно парировал Юра. – Ересь – это то, в чём нас обвинят в любом случае. Вопрос лишь в том, будешь ли ты к тому времени уже на пути в Лондон с кошельком золота, или в камере, ожидая, когда палач разожжёт огонь под твоими ногами.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– У меня есть… канал. Один генуэзец. Он обязан ордену – жизнью. Он согласен помочь. Но места мало и его помощь… стоит дорого.

– Сколько? – вопрос вырвался у Гильома с такой жадной готовностью, что Юра едва не усмехнулся.

– Пятьсот золотых ливров. Или эквивалент в правах на землю, которые можно продать в Англии.

Гильом ахнул, будто его ударили.

– Это безумие! У меня нет таких денег!

– Но у тебя есть доступ, – тихо прошипел Юра, делая решающий ход. – Ты помощник библиотекаря. Ты отвечаешь за инвентаризацию манускриптов. Среди них есть такие, чья ценность… не в святости текста, а в стоимости. Один-два манускрипта, правильно проданные… и твой билет на свободу оплачен.

Он видел, как в глазах Гильома борются ужас и жадность. Страх перед костром и страх перед воровством. Юра подкинул последнее полено в этот костёр сомнений.

– Думай быстро, брат. Генуэзец уходит через три дня. И он берёт только тех, кто уже заплатил. Завтра, после вечерней молитвы, я буду у колодца во внутреннем саду. С ответом. Если «нет» – мы никогда не говорили. Если «да» – принеси половину в качестве задатка. Остальное – перед посадкой на корабль.

Он сделал несколько шагов, замер, обернулся. Гильом всё ещё стоял на том же месте, силуэт его дрожал в темноте.

– Брат, – резко позвал Юра, возвращаясь. – Забудь о завтрашнем вечере. Если хочешь спастись, то принеси задаток прямо сейчас. Я прогуляюсь немного по саду. Если нет, считай, что мы не говорили.

Он неспеша двинулся, удаляясь от Гильома. Минут через десять услышал торопливые, спотыкающиеся шаги. Гильом сунул ему в руку плотно завёрнутый свёрток.

– Псалтырь, – прошептал Гильом, и в его голосе был и стыд, и облегчение. – Золотой оклад, сапфиры. Больше не смог.

– До рассвета послезавтра жди у конюшен, – хрипло сказал Юра, засовывая свёрток за пазуху. – Будет инструкция. И помни, ты теперь в деле, проговоришься и сожгут нас обоих.

Гильом кивнул и его силуэт растаял в темноте. Юра почувствовал вес украшенной святыни у себя на груди. Теперь у него был товар. Второй шаг сделан.

Сжимая в руке свёрток, Юра не пошёл в келью. Нести туда псалтырь было безумием. Если найдут, то казнят за святотатство, даже не дожидаясь королевского указа. Ему нужен был тайник вне его личного пространства. Он крадучись двинулся в дальний конец коридора, к уборной – каменной каморке с дырой в полу и ведром извести. Вонь стояла такая, что глаза слезились. Идеально. Никто не станет искать сокровище здесь. Он нащупал под камнем у стены рыхлую кладку, достал несколько кирпичей, засунул туда свёрток, вернул кирпичи на место и замазал стыки грязью. Сокровище в говне… поэтично и надёжно. Теперь, даже если его келью перевернут вверх дном, у него останется хоть один козырь в рукаве. Вытер руки о плащ и с облегчением направился в архив.

По дороге в архив Юра чувствовал пьянящее головокружение от риска. Он только что протянул паутину своей лжи в самое сердце ордена. Первая муха дрожала на её краю. «Игра началась», – подумал он, и на губах его застыла дьявольская улыбка.

Теперь, с первым потенциальным «пассажиром», нужно было искать реальные, скрытые ценности. Он направился в архив. Он представлял собой низкое, сырое помещение под часовней, где хранились старые документы, грамоты и реестры имущества. Туда редко заглядывали, и там всегда царил полумрак и запах плесени. Стоящий на страже сержант, пропустил его без вопросов. Благодаря памяти Жерара, Юра знал, что допуск у него имеется.

Он зажёг сальную свечу, и пляшущий свет оживил лица химер, вырезанных на деревянных стеллажах. Он начал с самых дальних полок, где стояли толстые, пыльные фолианты. Он сам не знал, что искал, поэтому взгляд цеплялся за всё: пометки на полях, повторяющиеся имена, города за пределами Франции…

Час пролетел незаметно. Свеча оплыла наполовину, когда его пальцы наткнулись на тонкую, изящно переплетённую книжицу, спрятанную за грудой ветхих свитков. Он открыл её. Страницы были из тончайшего пергамента, исписанные мелким почерком на странном смешении латыни и каких-то шифрованных обозначений. Это был частный дневник или регистр.

Имена. Даты. Суммы. Города. «Генуя, меняльная контора братьев Нери, депозит на предъявителя… Лондон, дом у моста, третья балка слева от входа… Авиньон, сад монсеньора Бертрана, фонтан, левая нимфа…»

Это была карта тайных схронов, «чёрной казны» ордена или, что более вероятно, личных сбережений кого-то из высших чинов, кто готовился к худшему. Суммы там были обозначены символами: голубь, лев, корона. Ключ к шифру, должно быть, был у автора. Но даже без ключа это была бесценная информация. Это были реальные, спрятанные ценности, а не долги, которые нужно взыскать. Нажива, по сравнению с которой двести двадцать пять ливров – это просто детская забава.

Он лихорадочно начал копировать самые многообещающие записи на чистый лист пергамента, который нашёл тут же. Рука дрожала от волнения. Он нашёл золотую жилу. Теперь нужно было понять, как её разрабатывать, имея в запасе считанные дни.

Внезапно скрипнула дверь. Юра резко прикрыл книжицу грудой других бумаг, прижал ладонь к своему списку. В проёме возникла фигура. Молодой тамплиер, почти мальчик, с бледным, испуганным лицом. Его звали… Пьер. Послушник, помощник в конторе.

– Брат Жерар? – голос его дрожал. – Брат Гуго… он просит вас. Сейчас. В его покои.

– Сейчас? Уже поздно, – попытался выиграть время Юра, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– Он сказал «немедленно». Он… он не один.

Не один. Значит, с кем-то. С кем? С королевским чиновником? С доверенным лицом магистра?

Юра кивнул, стараясь выглядеть спокойным. Спрятал свой список в складках рубахи, под поясом. Книжицу сунул обратно в тайник, но уже не так, как она лежала. Если её найдут, будет понятно, что её трогали. Но выбирать не приходилось. Он последовал за Пьером по коридорам. Обычно по ним сновала братия, теперь же они были пустынны, как катакомбы. Только их шаги нарушали тишину. Пьер шёл, не оборачиваясь, его плечи были напряжены.

Покои Гуго находились в башне, и окнами выходили на внутренний двор. У двери стояли двое сержантов с бесстрастными, профессиональными лицами. Они пропустили Юру внутрь без слов.

Комната была просторнее кельи, но так же аскетична. Горел камин, борясь с осенней сыростью. За массивным столом сидел брат Гуго, а напротив него, в кресле с высокой спинкой, сидел человек в тёмном, дорогом, но не броском плаще. Его лицо было скрыто в тени, но руки, сложенные на столе, были ухоженными, без мозолей, с тонкими пальцами. На одном из них сиял перстень с тёмным камнем. Человек из мира, но не из церкви. Чиновник? Банкир? Шпион?

– Брат Жерар, – голос Гуго был усталым и в нем была какая-то странная, обречённая вежливость. – Извини за беспокойство в столь поздний час. Наш… гость, мессир Рено, имеет к тебе несколько вопросов. Касающихся твоих сегодняшних дел.

Юра поклонился, чувствуя, как под рубахой прилипает к телу украденный список.

– Чем могу служить, мессир?

Человек по имени Рено медленно поднял голову. Свет от камина упал на его лицо: сухое, интеллигентное, с острым носом и внимательными, проницательными глазами.

– Брат Жерар, – заговорил Рено. Голос у него был тихим и мягким, без угрозы. И оттого, ещё более опасным. – Вы сегодня покидали командорство с позволения брата Гуго. Для проверки залогового имущества сеньора де Монтаржи.

– Да, мессир.

– И какова ситуация с этим залогом? Сеньор де Монтаржи известен своей… забывчивостью в финансовых вопросах.

Юра почувствовал, как подкатывает паника. Они проверяют, и у них есть информация. Они могли уже послать своего человека к Монтаржи или к тому самому ростовщику. Он был в мышеловке.

– Ситуация… сложная, – начал он, выигрывая секунды. Его мозг работал на пределе, перебирая варианты. Отрицать факт выхода? Бесполезно. Сознаться в сделке? Смерть. Нужна третья правда. – Имущество, увы, не соответствует оценке. Серебряные потиры… были заменены на оловянные. Видимо, давно. Документы в полном беспорядке. Я провёл там несколько часов, пытаясь навести порядок в его архивах. Без особого успеха.

Он смотрел прямо в глаза Рено. Ложь, замешанная на правде, – это лучшая ложь. Он действительно мог бы провести там часы. И потиры действительно могли быть подменены.

Рено не моргнул.

– Странно. Наш источник сообщает, что вы были замечены не в квартале сеньора де Монтаржи, а у городской стены, в районе, где селятся… менялы и ростовщики. И вышли вы оттуда не с пустыми руками.

Источник. Значит, следили. Или ростовщик оказался не так прост и сдал его сразу. Возможно, этот Рено – агент короны и ростовщик, узнав, с кем имеет дело, предпочёл купить себе безопасность.

– Мессир Рено оказывает нам честь своим вниманием, – вдруг вступил Гуго, и в его голосе прозвучало что-то вроде укора. – Вопросы финансовой дисциплины – наша внутренняя обязанность.

– В нынешних обстоятельствах, брат командор, – мягко парировал Рено, не отводя взгляда от Юры, – все обязанности становятся общими. Брат Жерар, вы не ответили на вопрос.

Юра понял, что Гуго пытается его прикрыть. Почему? Может, не хочет скандала внутри ордена накануне бури? Может, видит в нём не вора, а человека, который, как и он, чувствует приближение конца и пытается как-то к нему подготовиться? Эта мысль стала единственной соломинкой.

– Я пошёл к ростовщику, – сказал Юра, опуская глаза. Притворное смущение – лучшая маска для признания в мелкой провинности. – После того как увидел состояние залога. Я… хотел узнать, не предлагал ли сеньор де Монтаржи продать ему это имущество ранее. Чтобы оценить масштаб мошенничества. Это была… самостоятельная инициатива. Я понимаю, что вышел за рамки и готов понести наказание.

Он сделал паузу, позволив висеть в воздухе унизительному признанию в самоуправстве, но это лучше, чем в воровстве.

– И что же вы узнали? – неумолимо спросил Рено.

– Что сеньор де Монтаржи действительно пытался продать потиры тому ростовщику полгода назад. Но тот отказался, заподозрив подмену. – Юра снова посмотрел на Рено. – А ещё я узнал, что ростовщик этот имеет регулярные сношения с чиновниками королевской казны. И что в последнее время его лавку посещают странные люди, интересующиеся не столько залогами, сколько… структурой наших местных вкладов. Он блефовал, но блефовал, атакуя. Переводя стрелки с себя на «королевских шпионов».

Рено наконец отвёл взгляд. Он перевёл его на Гуго, и между ними пробежало мгновенное, почти невидимое понимание.

– Брат Жерар, – снова заговорил Гуго, и теперь его тон стал твёрже, почти отеческим. – Твоё усердие… похвально. Но твоя беспечность – нет. Ходить одним, без сопровождения, в такие районы сейчас – безрассудство. Королевские люди рыщут повсюду, выискивая предлоги. Твой визит к тому ростовщику мог быть истолкован превратно. Как попытка вывести активы.

– Я думал только о пользе для ордена, – пробормотал Юра, играя роль смущённого ретивого службиста.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Гуго. Но в его словах была двусмысленность. «Я не сомневаюсь, что ты думал о пользе. Но о чьей?» Он вздохнул. – Ступай. Но с завтрашнего дня без моего личного разрешения и без сопровождения сержанта стены не покидать. Ревизию по сеньору де Монтаржи передай брату Людовику. У тебя будет другая задача.

Юра поклонился и повернулся к выходу. Спина горела под пристальным взглядом Рено. Он был на волоске. Его история была принята, но ей не поверили. Его ограничили в передвижениях. И этот Рено… кто бы он ни был, он теперь знал его в лицо.

В коридоре он прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он едва не провалился и вынес из этой встречи кое-что важное. Гуго его прикрыл. Гуго не хотел скандала. Гуго, возможно, сам что-то замышляет. И этот Рено – ключевая фигура. Посредник? Переговорщик? Возможно, тот, кто уже сейчас, до официального удара, прощупывает почву для сделки? Сдачи ордена с потрохами в обмен на личное спасение для некоторых?

Вернувшись в келью, Юра вытащил из-под пояса смятый список. Он разгладил его дрожащими пальцами. Золотая жила. Но чтобы её освоить, нужно было выбраться из этой крепости. И теперь это было в разы сложнее.

На следующее утро всё пошло к чёрту. Юру выдернули из кельи до звонка. В дверях стояли двое сержантов с каменными лицами.

– Брат Эмерик требует. Немедленно.

В голове завыла сирена: наверное, Гильом уже всё рассказал.

Его провели в капитульную залу. Эмерик сидел за длинным столом один. Перед ним лежал Юрин набросок плана. Тот самый листок с уродливыми каракулями. Отлично. Просто охренеть. Где он его нашёл? В конторе? Я же должен был его сжечь!

– Садись, брат Жерар, – голос Эмерика был спокоен.

Юра сел, и ноги сразу стали ватными.

– Объясни это, – Эмерик ткнул пальцем в листок. – «Проблема первая: один в поле не воин». «Проблема вторая: легенда». Кто у нас тут сочиняет сказки, а?

Мозг заработал на пределе. Отрицать? Бесполезно. Его почерк. Признавать? Самоубийство.

– Это… мысли вслух, брат, – выдавил Юра. Голос скрипел. – Размышления о безопасности командорства. В свете слухов.

– В свете слухов, – Эмерик медленно повторил. Он взял листок, аккуратно сложил его вдвое. Звук был громким, как выстрел. – Твои размышления, брат Жерар, пахнут паникёрством, а не преданностью. Или чем-то похуже.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки.

– Вчера ты тайно встречался с братом Гильомом во дворе. После комендантского часа. О чём вы говорили?

Значит, не Гильом сдал, но кто-то следил. "Сука."

– Говорили о его долгах, – соврал Юра автоматически. – Он просил отсрочки по взносу за посвящение, но я отказал.

– Щедрость не в наших правилах, – кивнул Эмерик, но в его глазах не было веры. – И где же отчёт об этом разговоре? Где запись о долге?

Юра замолчал. Ловушка захлопнулась, а Эмерик вздохнул разочарованно, будто учитель несмышлёного ученика.

– Ты знаешь, что происходит на улицах? Горожане шепчутся. Говорят, король подписал какой-то указ про нас, а великий магистр уже второй день не выходит из покоев. А ты суетишься как крыса на тонущем корабле. Ты пахнешь страхом, брат Жерар. А страх – это опасная зараза.

Он встал, подошёл к камину. Бросил в огонь тот самый листок. Бумага вспыхнула, осветив его неподвижное лицо.

– Я прикажу обыскать твою келью и контору. Всё. Каждый пергамент. Если найду хоть намёк на то, что пахнет изменой или воровством… – Он не договорил. Повернулся. – Ты останешься здесь, под наблюдением, пока обыск не закончится. Можешь молиться или думать. Лично я советую подумать.

Он вышел, оставив Юру с двумя сержантами у дверей. В голове стоял панический сумбур. Сейчас они найдут серебро от ростовщика в тайнике за плитой. Как же глупо прокололся.

Прошёл час, а может, два. Он потерял счёт времени. Когда дверь наконец открылась, вошёл Эмерик, а с ним сержант, несший находку из его кельи.

– Интересно, брат Жерар, – сказал Эмерик сухо. – Полые стены и серебряные ливры. Много ливров. Откуда, брат Жерар? Твоё жалование за десять лет?

Юра сглотнул, а в горле пересохло.

– Это… личные сбережения. От семьи.

– Семья? У тебя, сироты из Лангедока? – Эмерик усмехнулся и звук был неприятным. – Не продолжай. Ты только усугубишь.

Он махнул рукой сержанту, и тот высыпал серебро на стол. Звон стоял оглушительный.

– Ты отстранён от должности до выяснения. – Он снова уставился на Юру. – Не покидай командорство. Каждый твой шаг отныне будет под надзором.

Разоблачение было беспощадным. Его разорили и посадили под домашний арест. Весь план рухнул к чёрту, а его отвели обратно в келью и поставили караульного. В окне за решёткой маячило бледное октябрьское небо. Всё, конец. Я опять облажался, проспал соглядатая и спрятал деньги в месте, где будут искать первым делом.

Ярость подступила комком к горлу, и он, схватив глиняный кувшин с водой, швырнул его в стену. Осколки брызнули по полу. За дверью послышался смешок сержанта. Юра сел на койку, стиснув кулаки. Стоп. Паника – это смерть. Думай, Юра, думай. Эмерик не арестовал и не выдал инквизиции. Значит, ему нужен не скандал, а что-то другое. Возможно, он боится паники больше, чем моего воровства. Он просто снял меня как угрозу и забрал бабки. Холёная сволочь.

Значит, шанс ещё есть. Очень маленький, но есть. Просто нужно действовать изнутри, но как? Вечером, когда принесли ужин, он поймал взгляд служки. Мальчишки лет пятнадцати, с испуганным лицом.

– Эй, – прошипел Юра. – Слышал, что про меня говорят?

Мальчик затрясся.

– Ни… ничего, брат Жерар.

– Врёшь. Все говорят, что я вор и что меня сожгут. – Юра сделал паузу, дал страху прорасти. – Но знаешь что? Я знаю, что будет через три дня. Всех тут возьмут, включая тебя. Потому что ты служишь еретикам. Тебя передадут светскому суду как пособника. Сперва будет дыба, чтобы порвать сухожилия и сломать кости. Потом огонь, но для таких, как ты, огонь будет помедленнее. Сожгут по частям, начиная с ног.

Мальчик побледнел, как полотно.

– Я… я ничего не сделал!

– А им пофиг, – отрезал Юра. – Но я могу тебя спасти. Ты мне окажешь услугу, а я тебе организую дорогу на улицу. До того как сюда придут.

– Какую услугу? – шёпотом спросил мальчик.

– Нужно передать записку. Одному человеку в городе. Ты же ходишь на рынок за провизией?

Мальчик кивнул, глаза выпучены, как у совы.

– Передашь – и я тебе скажу, где спрятан маленький мешочек с деньгами. Хватит, чтобы сбежать и начать новую жизнь. Не передашь… – Юра показал на дверь. – Через три дня за ней будут не сержанты, а королевские гвардейцы. Выбирай.

Это был грязный и подлый шаг. Шантаж ребёнка. Юра почувствовал тошноту от самого себя, но тут же подавил её. Выжить, нужно выжить. Мальчик разумеется согласился.

– Придёшь попозже, принеси мне кувшин воды. Свой я разбил, сержант за дверью слышал. И ещё… – Юра добавил жесткости в шёпот. – Если ты проболтаешься, я скажу, что это ты принёс мне псалтырь из библиотеки. На нас будут одинаковые улики.

Мальчик ушел, а Юра при тусклом свете сел писать записку. А… кому? Нужен был кто-то вне системы, голодный и без принципов.

В памяти Жерара всплыло имя: Готье Поташ. Бывший сержант, уволенный за драку, теперь подручный мясника и известный в округе исполнитель «деликатных поручений» за соответствующую плату. Жил у Рынка Невинных. Идеальная кандидатура для такой рискованной сделки.

Записка была простой и адресной:«Готье. Жду у разрушенной пекарни на рассвете послезавтра. Плачу пятьдесят ливров. Не обсуждай ни с кем. Жерар».

Спустя полчаса снова появился служка. Молча поставил на стол кувшин с водой, схватил записку и исчез.

Посреди ночи Юра проснулся, захотелось в туалет. Он громко постучал в дверь, крикнув: «В туалет, черт возьми, можно выйти! Или вам тут убирать?» После паузы сержант лениво отозвался: «Давай, только быстро. Задержишься, подниму тревогу». Юра, получив разрешение, направился к нужнику, по дороге никого не встретив. Возвращаясь, он услышал голоса из-за угла. Эмерик и кто-то ещё. Низкий, незнакомый голос.

– …подтверждено. Приказ запечатан. День Х – это тринадцатое. На рассвете.

– Все готовы? – голос Эмерика.

– Все ждут сигнала. Ваша задача – не допустить паники внутри. Особенно таких смышленых, как ваш Жерар. Он может всё испортить.

– Он уже нейтрализован. Ему запрещено покидать территорию.

– Убедитесь, что так и останется. Или решите проблему окончательно. Король не потерпит сбоев.

Юра застыл, вжавшись в стену. Значит, Эмерик – не просто начальник. Он агент короны внутри ордена. Он знает дату и готов меня «убрать», если понадобится. Он тихо, как тень, прошмыгнул обратно по коридору в свою келью, закрыл дверь. Руки дрожали. Всё было хуже, чем он думал, но и знал теперь гораздо больше. А знание – это всё ещё сила. Что у него имеется? Два дня и украденная книжка, спрятанная в сортире. Нужно было выжить любой ценой. Даже если для этого придётся стать ещё большим ублюдком, чем он уже был. Он лёг на койку и уставился в потолок, а в голове боролись страх и желание выжить…

Глава 7. Цена святыни

Юра не спал, а просто сидел на краю койки и смотрел в чёрную лужу на полу. В голове засела одна мысль: «Эмерик считает меня загнанной крысой и ждёт, когда я начну метаться по клетке. Дебил. Я не крыса, а таракан. Меня не выкурить, не выморить голодом. Я буду цепляться за жизнь до последнего».

Он встал и потянулся, кости хрустнули. Два дня до того, как королевские головорезы вломятся в эти ворота. До того, как Эмерик получит приказ «решить проблему окончательно».

«Хорошо, сука. Сыграем».

Тишину разорвал скрип засова, и Юра, не спавший полночи, мгновенно открыл глаза. В проём протиснулся служка с утренней похлёбкой. Пока мальчик ставил миску, Юра схватил его за рукав. Движение было быстрым, но под столом, вне поля зрения сержанта в коридоре.

– Слушай, и не дёргайся, – прошипел он, его губы почти не шевелясь. – Ты идёшь на рынок за провизией сегодня?

Мальчик, бледный и напуганный, кивнул.

– Отлично. Запомни. Лавка «Три быка» у Рынка невинных. Спроси Готье Поташа. Скажи ему: «Развалины пекарни». Восточная стена, пятьдесят шагов от Тампля. Завтра, за час до рассвета. Больше ничего. Если спросит, кто, – скажи «Брат Жерар». Понял?

– П‑пекарня… завтра… рассвет… – беззвучно повторил мальчик.

– Раз всё запомнил, то записку вчерашнюю можешь сжечь. Не факт, что это тупое животное читать умеет, – осклабился Юра своей плоской шуткой и продолжил. – И второе. В уборной для слуг, под третьим камнем от стены у дыры, лежит свёрток в тряпье. Принеси его мне к ужину. Спрячешь под одеждой. Теперь уходи.

Юра отпустил его, и служка, не глядя, выскользнул из кельи. Дверь захлопнулась. Первый шаг сделан. Теперь самый тяжёлый этап – ожидание.

Перекусив, Юра откинулся на кровати и продолжил думать. В груди колотилось сердце, но это был не страх, а чистый азарт. Он только что запустил механизм, собранный из страха и алчности этого тупого века.

Он закрыл глаза и стал ждать. Мысли текли одна за другой.

«Вот она, его система. Карточный домик, построенный на страхе и алчности. Ткни в слабое звено и всё рухнет. Пацан – слабое звено. Этот Готье, жадный ублюдок, – слабое звено. Да, всё зыбко. Но больше вариантов нет».

Он присел на корточки и на новом месте у стены, в пыли, начал рисовать. Круги, стрелки. «Келья. Коридор. Уборная. Конюшня. Ворота. Развалины пекарни». Он видел это в голове как макет. Видел слабые точки. Пост стражи меняется в полночь. Сержанты на рассвете самые сонные. Из уборной есть окно для вытяжки воздуха, оно выходит в слепую зону у внутренней стены. Оттуда до ворот – десять метров открытого пространства, это самое опасное место, но есть ещё вариант с конюшней, и он может быть интереснее.

Он стёр схему ладонью и встал. Мышцы ныли от неподвижности, но в голове была ясность и надежда.

«Пацан принесёт свёрток с псалтырем. В принципе, и сам мог забрать, бежать‑то через сортир. Но вдруг сопровождение или времени не будет? Лучше пусть пацан принесёт. Ещё есть мои расшифровки – это самое важное. Остальное по сути приманка. Отдам Готье псалтырь как аванс. Жадная свинья клюнет. Посадка на лошадей. Рывок к реке. Там…»

Он подошёл к луже на полу, плюнул в неё. Отражение расплылось. «Прокол в том, – прошипел он, – что эти уёбки мыслят прямо. Как таран. Значит, и ловушка будет тупой. Такой, что я её не увижу, пока не клюну». Больше думать было не о чем. Оставалось рискнуть и играть на их жадности.

Он вернулся на койку и снова уставился в потолок. В голове, как мантру, повторял единственный возможный сценарий. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое движение. Он прогонял его снова и снова, ища слабые места и не находил. Потому что слабым звеном был он сам и его удача…

Снаружи, в коридоре, послышались тихие шаги. Пацан возвращался, и, судя по лёгкому шуршанию, не с пустыми руками.

Служка принёс на обед похлёбку и хлеб. Ставя миску, он прошептал так тихо, что это было похоже на шелест:

–Был у него… Передал… Он спросил: «Один?». Я сказал: «Не знаю»… Он хмыкнул и сказал: «Пусть приходит».

Юра кивнул, почти незаметно. Готье согласился, но насторожился. Вопрос «Один?» значил, что тот ждал подвоха или сам его готовил.

–Свёрток? – беззвучно спросил Юра, делая вид, что отламывает хлеб.

–К ужину сделаю, – последовал ответ, и служка, забрав пустую утреннюю миску, поспешил прочь.

В голове Юры мысли снова пошли в пляс. Готье согласился, но был настороже. Значит, либо он просто осторожен, либо… либо Эмерик уже вышел на него. Он представил себе лицо Готье – тупое и жадное. Такой человек не будет размениваться на сложные схемы предательства. Он захочет всё: и плату от Юры, и возможную награду от Эмерика. Но что он будет делать дальше? Сдаст его или поведётся на прекрасное далёко…

Остаток дня прошёл в тянущемся ожидании. Его выводили под конвоем в нужник, никто с ним не общался. Сержанты смотрели на него безразличным взглядом. Юра в свою очередь играл роль сломленного брата: опущенная голова, дрожащие руки, взгляд в пол. Внутри же всё кипело…

Сумерки сгущались, окрашивая каменные стены в оттенки красного. Когда дверь в очередной раз открылась, Юра почувствовал, как у него внутри всё сжалось. Пацан или кто‑то другой?

Служка вошёл, неся ужин. Его лицо было серьёзным. Он поставил миску, а рядом с ней лязгом упала ложка. Мальчик наклонился, чтобы её поднять, и в этот момент его рука, дрожащая и липкая от пота, сунула Юре под столом твёрдый свёрток в грубой тряпице.

–Кое‑как нашёл, – шепнул он испуганным голосом.

Юра кивнул, сунул свёрток за пазуху. Холод металла и камней проступил сквозь ткань.

– Уходи. Завтра на рассвете всё кончится. Беги сегодня ночью. Про тебя все забудут. Я разыщу тебя позже.

Служка метнул на него последний недоуменный взгляд и исчез. Дверь закрылась.

В темноте кельи Юра развернул свёрток. Золотой оклад был холодным, сапфиры даже в полумраке отливали блеском. Убедившись, что всё на месте, снова обернул его. Самое ценное – записку с адресами в Генуе и Лондоне – спрятал глубоко за пазуху. Плата и перспектива были на руках.

Ночь, благодаря облакам, стояла безлунная. Юра радовался этому, стоя у двери и слушая, как за стеной похрапывает сержант. Пора.

Юра постучал в дверь. Негромко, но настойчиво. Голос за дверью прорычал что‑то неразборное.

– В туалет, – сказал Юра просто, без интонаций.

Тяжкий вздох и скрип лавки в ответ.

– Час же ещё не прошёл с прошлого раза.

– Не вытерплю. Загажу весь угол.

Пауза, и дверь приоткрылась. Сержант окинул его недовольным взглядом.

– Давай, только быстро! И чтобы тихо.

Юра кивнул и проскользнул в проём. Сержант уселся обратно и проводил его взглядом. За ночь это уже второй раз бегает. Братец Жерар, видимо, совсем расклеился.

Коридор тонул почти в абсолютной темноте. Юра шёл медленно, и его шаги гулко отдавались под сводами. Дверь в уборную была низкой, из старого дуба. Он толкнул её и вошёл, не закрывая.

Вонь ударила в лицо. Лунный свет падал из отдушины под самым потолком, высоко. Очень высоко. От пола до неё чуть меньше трёх метров. Хорошо хоть, что решётки нет. Просто чёрный квадрат в толще стены.

Юра свёрток с книгой засунул за пояс спереди. Отошёл к стене, посмотрел на дырки сортира в полу, чтобы не наступить в одну из них. Разбег в три шага и прыжок. Пальцы едва достали до нижнего края камней, а штукатурка осыпалась, падая на лицо. Нужно было подтянуться, и у него всего одна попытка. Мышцы рук горели огнём. Он подтянулся на сантиметров двадцать. Носком нащупал неровность кладки, упёрся и рванул снова. Схватился за внешний край окна и потянулся в проём.

В коридоре послышались шаги и лязг металла.

– Жерар? Ты там скоро! – голос сержанта прозвучал ближе. Он почуял неладное и пошёл проверить.

Юра из последних сил втянул тело в тёмный провал. Сзади, внизу, дверь уборной распахнулась.

– Твою мать…

Свет факела метнулся по стенам, не доставая до отдушины. Юра замер. Снизу донёсся хриплый, яростный вопль:

– Тревога!

Но это уже не имело значения. Юра скользнул вниз головой, пытаясь перегруппироваться, и упал на что‑то мягкое и упругое. Навоз. Он лежал на спине, глотая ртом ночную свежесть, не веря, что его кости ещё целы.

Над ним уже раздавались крики, а на стене зажглись факелы.

Дворик был крошечным, замкнутым со всех сторон. Справа была стена конюшни, а слева – главная стена Тампля. Юра бросил взгляд на последнее препятствие – решётчатые ворота для вывоза мусора. За ними находились ров и пустырь.

Юра отполз от навозной кучи, прижался к стене конюшни. Его руки дрожали от перенапряжения, в висках стучало. План был до этого места, а дальше – импровизация.

Попытка перелезть через ворота – запасной вариант, сначала конюшня. Там, в памяти Жерара, была сливная канава для дождевой воды и нечистот. Она уходила под основание внешней стены через дренажную решётку.

Канава оказалась зловонным ручьём из жижи и тухлой воды. Решётка у стены была толстой, но снизу, где камень подмыло, оставалась щель. Щель размером в свободу.

Он лёг в эту жижу, и холод сразу же пронзил до костей. Он вдохнул полной грудью, задержал дыхание и втянул голову под ржавые прутья. Камень скрёб ему спину. Он оттолкнулся ногами от слизистого дна и просочился.

С другой стороны стены был ров. Неглубокий, заросший. Он скатился по склону, завязнув в тине, и только потом выбрался на противоположный берег. Остановился отдышаться.

Сзади, за стеной, кричали и звонили в колокол. А перед ним лежал ночной Париж. Он отряхнулся и осмотрелся. Город спал, только вдалеке лаяла собака.

Он был на свободе. Мокрый, грязный, пропахший дерьмом и страхом. Свёрток за поясом отсырел. Он вытащил его и развернул. Псалтырь блеснул тусклым золотом в лунном свете. Убедившись в сохранности, решил нести в руке, чтобы просох. Повернулся спиной к башням Тампля и зашагал прочь, не скрываясь. Он двинулся на восток, к развалинам пекарни. Свёрток в руке казался непомерно тяжёлым.

Развалины были ещё темнее, чем окружающая ночь. Внутри пахло горелым деревом и испражнениями случайных гостей. Юра прислонился к уцелевшей стене, стараясь слиться с камнем. Сердце колотилось, а время в темноте текло очень медленно.

И вот из мрака материализовалась фигура, а за ней ещё одна. Готье Поташ и ещё один человек, высокий и тощий, с арбалетом в руках. Лицо Поташа, тупое как у кабана, было напряжено.

–Жерар? – голос прозвучал хриплым шёпотом.

–Тише, блять, – отозвался Юра, выходя из тени. – Кого привёл?

–Мой братан. Лошади там, в переулке. Пошли.

Юра окинул «братана» оценивающим взглядом. Тот смотрел в пустоту, а его пальцы нервно перебирали спуск арбалета. Новичок или просто нервный тип?

–Плату взял? – спросил Готье, его глазки блеснули в темноте.

Юра молча протянул свёрток.Готье жадно развернул его, нащупал оклад псалтыря. На его лице расплылась ухмылка.

–Красиво, – пробормотал Готье, не отрывая глаз от псалтыря. Он вытащил его из тряпки, повертел в руках. – А когда остальное?

–Остальное будет, как уберёмся из города. Давай лошадей, – бросил Юра, нервно оглядываясь. Он ждал засады Эмерика, и нужно было торопиться.

Но Готье не слушал. Он поднёс книгу ближе к глазам, тыча грязным ногтем в строки уставного письма, в выцветшие краски миниатюр. Он водил пальцем по окладу, где между сапфирами чернели эмалевые застёжки с почти стёртыми узорами.

И вдруг присвистнул. Долгим и шипящим звуком, от которого по спине Юры побежали мурашки. Глаза Готье расширились, и в них вспыхнуло благоговение.

– Братан… – Готье обернулся к тощему арбалетчику, и голос его дрогнул. – Глянь‑ка. Это ж… Греческим письмом подписано. И эмаль… видишь узор? Такого не делали лет триста. Сами тамплиеры‑первопроходцы, может, на нём молились…

Юра почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он оценивал псалтырь как товар: вес золота, размер камней и прочее. Он, дитя рынка, мыслил категориями перепродажи.

Готье, дитя этого тупого, суеверного века, увидел в нём святыню. Такую, которую прячут и берегут как родовую тайну, как ключ к милости Божьей.

– Готье, – голос Юры стал низким и резким, как удар камня о камень, – отдай книгу. Это не твой уровень. Это сокровище тебя сожрёт.

Готье даже не рассмеялся. Он облизнул толстые губы, не сводя глаз с книги. Голос его стал тихим, вкрадчивым, будто он боялся спугнуть собственную удачу.

– Хах… Это ж… счастливая вещь. Такая, перед которой все коленки гнут. Её не в лавке показывать, а о ней шёпотом рассказывать. Знаешь, как власть получают? Страхом. А чем человека страшнее всего напугать? Тайной. А эта книга – она и есть тайна. В золоте. Я теперь не Готье. Я – тот, кто про эту тайну знает. А ты… ты теперь дырка от этой тайны. Лишняя.

И он, не меняя выражения лица, резко кашлянул. «Братан» с арбалетом вздрогнул и вскинул оружие…

Юра рванулся влево, в тень груды обломков. Раздался негромкий звук выстрела, и Юра почувствовал, как что‑то сорвало с него кусок плаща, кожи и мяса с плеча. Обожгло так, будто его ударили раскалённой кочергой, а следом по руке побежали тёплые ручейки крови. Не смертельно, но достаточно, чтобы мир на мгновение поплыл.

– Держи его! Не дай уйти! – зарычал Готье, вытаскивая на бегу свой короткий тесак. Он двигался неспешно, уверенно, перекрывая путь к выходу из развалин. «Братан» с перекошенным от азарта лицом бросился вправо, чтобы отрезать Юре путь к улице.

Юра, прижимая окровавленное плечо, метнулся вглубь развалин. Это был лабиринт из обгорелых балок, обрушенных перекрытий и кирпича. Он споткнулся о черепок, упал на колени, вскочил, швырнул в преследователя обломок черепицы. Тот вскрикнул, но не остановился.

Мысли в голове Юры метались. «Вот же тупость! Я всё просчитал, кроме того, что мой покупатель окажется не жадным, а одержимым! Дебил захочет власти…»

Он нырнул в низкий проём, ведущий в то, что когда‑то было печью. За ним был тупик. Готье, тяжело дыша, появился в проёме, заполнив его своей тушей. В руке блестел тесак.

– Кончай, Жерар. Не мучайся. Я сделаю это быстро. По‑деловому.

Юра, пятясь, нащупал за спиной стену. Выхода не было. Он видел лицо Готье. Красное и потное, сияющее странным восторгом. Этот человек уже был не наёмником, а бароном или графом. Которому не нужны свидетели его возвышения.

– Готье, – хрипел Юра, – ты не понимаешь… Тебя найдут. И за эту книгу тебя не просто убьют. С тебя живьём кожу сдерут и заставят её сожрать…

– Молчи, – просто сказал Готье. – Надоел.

И он бросился вперёд с тяжёлым, бычьим рыком. Удар тесака был страшен в своей простоте. Горизонтальный взмах, чтобы рассечь живот.

Юра, собрав последние силы, отпрыгнул вдоль стены. Лезвие чиркнуло по камню, высекая сноп искр, и концом впилось ему в бедро. Не глубоко, но достаточно, чтобы нога подкосилась. Он рухнул на груду мусора, чувствуя, как горячая волна боли расходится от бедра по всему телу.

Готье стоял над ним потный и запыхавшийся. Он вытащил тесак, посмотрел на окровавленное лезвие, потом на Юру.

– Всё. Достаточно.

Он перехватил тесак и нанёс удар. Удар пришёлся чуть ниже шеи, прямо в кадык. Раздался глухой, влажный звук, будто лопнул мокрый мешок. Юра не смог закричать, из горла вырвался только сиплый, булькающий выдох.

Он упал на бок, и первое, что он почувствовал, – тепло, хлынувшее из горла на грудь и подбородок. Дыхание перехватило, а вместо воздуха в горло полезло что‑то горячее и солёное – его собственная кровь. Он попытался вдохнуть и услышал внутри себя ужасающий, хлюпающий свист.

Готье, отойдя на шаг, вытер лезвие о штанину. Он даже не посмотрел, как окончательно затихает тело. Его внимание было приковано к пятну крови на псалтыре. Он тщательно, со слюной, протёр его грязным пальцем, заворожённо следя, как кровь растворяется и стирается, оставляя лишь лёгкий розоватый отлив на старом пергаменте.

Последнее, что успел увидеть Юра, – это лицо Готье, любующегося книгой. И фигуру «братана» позади него, нацеливающего на Готье арбалет… А потом в глазах поплыли тёмные пятна, и тело, уже не его, судорожно дёрнулось несколько раз, оставляя последнее тёплое и липкое пятно на земле.

Тьма нахлынула резко, как падающий театральный занавес. Идиот даже не понял, что выиграл. Он просто взял то, что хотел. А всё, что мешало, убрал, как мусор.

Глава 8. В чужом доспехе

Юра открыл глаза. Сознание плыло, и он не понимал, где находится. Он снова закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Тело было расслабленным, и ничего не болело. Он глубоко вздохнул и попытался остановить броуновское движение мыслей. Накатили воспоминания: жизнь в Москве, бар «Гараж», последующие непонятные перерождения, Готье… Последнее заставило его заскрипеть зубами и молча выругаться. Ладно, это уже в прошлом. Кто он сейчас и где находится? Он всячески напрягал память, но тело отказывалось с ним делиться. Тело…

Он сел одним движением, без усилия, как в детстве или юности. Спина прямая, плечи расправлены. Он осмотрелся, и его взгляд мгновенно оценил помещение: пять метров в длину, четыре в ширину. Дверь из тяжёлого дерева с глазком из непонятного материала на уровне груди. Пол – отполированные временем каменные плиты. В углу висел на кожаных ремнях странный щит. Изогнутый, похожий на крыло птицы, из тёмного дерева с блестящими, как лёд, металлическими накладками. На стене же прямой длинный нож с рукоятью из рога. Над ним распологался вырезанный в камне знак, напоминающий трёхлучевую звезду. Но при ближайшем рассмотрении лучи оказались спиралями, закрученными вокруг пустоты в центре. Символ, знакомый Юре по книгам о квантовой физике как «уравнение вечного поля».

Стены были не просто каменными. Между плитами пролегали тонкие, почти невидимые нити холодного света, пульсирующие с едва уловимой ритмичностью, словно жилы. Воздух был стерильным, как в операционной, с лёгким запахом озона и чего-то неизвестного. Смесь высоких технологий и древнего Рима витала в пространстве.

Он подошёл к щиту и снял его со стены. Ремни легли на предплечье с привычной, почти родной точностью. Вес был знакомым. Он инстинктивно вскинул левую руку, приняв стойку. Правая сама потянулась к ножу на стене.

И тут память пробудилась, но нестандартно. Его накрыли ощущения, а не воспоминания. Память рук, годами носившей этот щит. Память ладони, знавшей точный вес и баланс этого ножа. Знание многочисленных стоек, ударов и блоков. Всё это он знал и ощущал, но одновременно не помнил.

Сознание Юры осознавало инструменты, но не понимало, как ими пользоваться. Как если бы великому пианисту дали скрипку… Вроде и пальцы сильные, и слух есть, но смычок в руках – это бесполезная палка.

Без стука открылась дверь, и вошёл светловолосый мужчина. Он был в простой, но чистой одежде из плотной шерсти. Обычная неприметная внешность. На груди аналогичный настенному трёхлучевой знак, вышитый серебряной нитью. Его глаза, серые и спокойные, остановились на Юре со щитом в руке.

– Похоже, тело помнит, – сказал мужчина. Голос был тихим, но резал тишину. – А душа? Понимаешь, кто ты и где ты?

Юра медленно опустил щит. Говорил он на странном наречии, но смысл доходил отчётливо. Опять эта чертовщина с памятью языка.

– Нет. Где я? – спросил Юра. Свой собственный голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой.

– В Ордене Хранителей Границы. Тебя зовут Аркт, и ты Воин Третьего Круга. Нарушил Клятву Молчания у Священного Озера. Твой приговор – десять лет службы на Великой Стене. Или… – мужчина взглянул на нож на стене, – испытание в Яме. Один бой насмерть.

Яма. Гладиаторские бои. Значит, опять я во временах Древнего Рима… только вот пульсирующие линии смущают…

– Зачем мне это знать? – спросил Юра, и в его тоне прозвучала знакомая язвительность. – Чтобы страшнее было?

Мужчина усмехнулся. Но как-то сухо, без веселья.

– Чтобы ты понимал, что ты не раб и не преступник, а наказанный воин. Твоё тело знает долг. А твоя душа… – он прищурился, – твоя душа пахнет страхом. Ты прожил много жизней, путник. И ни одна не научила тебя драться. Отсюда и страх.

Эти слова попали точно в цель. Солдат в окопе, раб с фруктовым ножом, аристократ на пиру, бухгалтер в ордене… Он никогда не был воином. Все они умерли, потому что не умели за себя постоять.

– Кто ты? – хрипло спросил Юра.

– Я – Ульфгард. Мастер Братства. Я буду решать кем ты станешь? Воином или удобрением для северных мхов. Одевайся, и я покажу тебе твою новую школу.

– Подожди. – Мозг Юры наконец избавился от помутнения, и появилась куча вопросов. – Я так понял, ты откуда-то знаешь, что я не Аркт. И знаешь о моих прошлых жизнях? Проясни!

– Садись, – сказал Ульфгард, не отвечая прямо. Он сам опустился на деревянную скамью у стены, жестом предложив место рядом. – Вопросы задавай, но помни, что каждый ответ отнимает у тебя драгоценное время. Решай, что важнее – любопытство или подготовка к смертельному поединку в Яме?

Юра остался стоять, всё ещё держа щит в руке. Он чувствовал его вес как доказательство того, что всё это не бред.

– Первое, – Юра впился в него взглядом, не отрываясь. – Где я, чёрт возьми? Конкретно.

– Континент Туле. Северная цитадель Ордена Хранителей. Та, что у людей позади Скифских гор зовётся Гипербореей. – Он поймал мгновенное изменение в глазах Юры. – Что ещё?

Гиперборея – легендарный север из мифов. Получается, не Рим, до него чуть ближе по времени, чем до его Москвы…

– Второе, – он сделал шаг вперёд, голос стал тише и жёстче. – Ты сказал, я – Аркт, воин. Но я – не он. Откуда ты это знаешь?

Ульфгард выдохнул, сложив пальцы перед лицом.

– Всё просто. Ты – это душа, а Аркт – это тело, рождённое здесь, со своей памятью, навыками и долгом. Твоя душа вселилась в это тело в момент его… скажем так, максимальной уязвимости. Когда его собственная душа на миг отступила, оглушённая позором. Мы называем это «Трещиной». Мы, Хранители, умеем такие трещины находить и использовать.

– Использовать? – Юра почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Как товар?

– Как возможность, – поправил Ульфгард без эмоций. – Для тебя – получить новую жизнь и тело воина. А также шанс научиться тому, в чём ты слаб. Для тела Аркта – получить волю, которая выполнит его долг. Душа его не исчезла. Она отступила вглубь, пока твоя воля держит тело на плаву. Это временный симбиоз, так устроен поток.

Юра с силой бросил щит на пол. Звук гулко отдался в каменном мешке.

– То есть вы, блять, как паразиты, подселяете в своих провинившихся бойцов посторонние души? А что будет с его душой, когда я уйду?

– Она может проснуться в очищенном теле, – Ульфгард отвёл взгляд, разглядывая светящиеся прожилки в стене. – Может отправиться дальше по течению. Мы лишь создаём условия для исправления ошибок – и твоих, и его. Остальное решают законы мироздания.

– А почему я? – в голосе Юры прозвучало уже не требование, а почти растерянное любопытство. – Почему именно мою душу воткнули в этого… Аркта?

Ульфгард впервые внимательно, изучающе посмотрел на него.

– Твой паттерн подошёл. Несколько смертей подряд, и каждая от бессилия. От неумения взять в руки оружие и отстоять свою жизнь. Наша система находит такие души и предлагает им исправить ошибку здесь.

Юра замолчал, переваривая. Это было чудовищно и… логично. Если отбросить мораль, чистая прагматика. Он был ошибкой, которую пытались исправить, используя другую ошибку.

– Кто вы такие, чтобы решать? Кто вообще вы?

– Орден Хранителей Границы. Мы стоим на рубеже между состояниями бытия. Мы – смотрители и регулировщики которые следят, чтобы поток душ… не загрязнялся. Чтобы те, кто упорно не усваивает урок, получили шанс усвоить его в контролируемых условиях. Гиперборея – это не просто страна, а скорее учебный полигон для таких, как ты.

Юра переваривал услышанное. Учебный полигон для душ. Контролируемая реинкарнация.

– Подожди, – сказал он, задерживая Ульфгарда у двери. – Ты говоришь, вы – регуляторы. Откуда вы всё это знаете? О душах, перерождениях? Это ваша религия или философия? Вы верите в Бога?

Ульфгард посмотрел на Юру, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Религия? – он произнёс слово так, будто пробовал его на вкус. – У нас нет религии в твоём понимании, но у нас есть Знание. Бог – это не старик на облаке, как думают дикари за Скифскими горами. Бог – это действие, а точнее любовь в действии и познание в действии. Познать это действие можно двумя путями, идущими вместе: остриём науки, рассекающей материю, и тишиной медитации, проникающей в душу. Одно без другого – слепо или глухо. А душа… душа – это информация, записанная в ткани реальности. Бессмертная, но обучающаяся. Мы научились… читать её шрамы.

– И ставить им диагноз, – язвительно добавил Юра.

– И предлагать лечение, – невозмутимо парировал Ульфгард. – Но обсудим это позже. Сначала тебе нужно увидеть мир, в который тебя поместили.

– Учебный полигон, – с горькой усмешкой повторил Юра. – Со смертельным исходом. Очень гуманно. Сейчас захлопаю в ладоши!

– Смерть здесь – не финал, а обратная связь, пусть и жёсткая. – Ульфгард встал. – Но я трачу время. Твой выбор: десять лет на Стене, в снегах и ветрах, отрабатывая долг этого тела. Или Яма? Где один бой решает всё или ничего.

– Что за Яма? – выдавил Юра, чувствуя, как в животе холодеет.

– Ритуальный поединок, – Ульфгард произнёс это безразличным тоном, будто читал инструкцию. – Перед лицом общины. Против такого же, как ты – провинившегося воина, в теле которого может быть душа другого невезучего идиота. Или против ветерана, ищущего искупления через смерть в бою без правил. Победишь – долг Аркта считается исполненным. Его душа, возможно, обретёт покой. Твоя – получит опыт победы в смертельной схватке. Проиграешь… – он чуть заметно пожал плечами, – ну, ты знаешь.

Юра закрыл глаза. В голове снова проплыли картинки. Снег. Древний Рим. Вспышка. Удар в горло. Он открыл глаза.

– Если я выиграю в этой Яме… что дальше? Я стану этим Арктом навсегда?

– Да. Ты останешься в этом теле до его естественной смерти. Можешь жить как воин Ордена или уйти. Твоя душа, возможно, двинется дальше, но уже с новым багажом знаний.

Такой инструмент, как навык убивать. Это то, чего у него не было никогда.

– А если я откажусь от всего? От Ямы, от Стены?

Ульфгард пожал плечами.

– Отказаться нельзя. Ты окажешься в Яме в любом случае. Не подготовишься и твоя душа, не усвоившая урок, отправится в следующий мир, к следующей случайной смерти. Может, тебе повезёт, и ты родишься в теле мирного крестьянина. А может, снова окажешься в теле солдата, который так и не научился стрелять.

Юра посмотрел на свои руки. Сильные руки воина, которые держали щит и меч. Которые знали, как это делать. Его сознание было слабым звеном.

Внутри всё кричало и рвалось наружу. Протестовало против этой бесчеловечной, холодной машины перерождений. Но где-то глубже, в самой сердцевине того, что было Юрой, проснулся самый старый инстинкт. Инстинкт выживания.

Он проебал четыре жизни подряд. Каждый раз потому что не мог дать сдачи, когда на кону была жизнь. Здесь ему дали тело, которое умело это делать. Давали учителей и шанс… Пусть и извращённый, но шанс.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я согласен, но не на Яму. Я выберу десять лет на Стене, но с одним условием.

Ульфгард приподнял бровь.

– Каким?

– Вы учите меня всему. Я хочу не просто махать этим, – он кивнул на нож на стене, – я хочу понимать, как это работает. От и до. Тактику, стратегию, психологию боя. Абсолютно всё. Я хочу, чтобы к концу этих десяти лет, даже если я проснусь в теле хромой старухи, мой мозг знал, как убить здорового мужика голыми руками. Или хотя бы выжить, пытаясь это сделать.

В глазах Ульфгарда мелькнуло нечто похожее на уважение.

– Нелёгкий путь. На Стене тебя будут гноить бывалые. Мороз, тяготы, рутина. А учиться придётся в свободное от караулов время. Будет очень больно.

– Мне уже было больно, – отрезал Юра, и в его голосе впервые прозвучала сталь, а не язвительность. – От беспомощности! И это намного хуже. Веди меня. Покажи эту школу и с чего начать.

Ульфгард молча кивнул. Он подошёл к двери и открыл её.

– Тогда выходи. Начнём с простого. Попробуешь вспомнить, что умеет твоё тело. А позже разберёмся, почему этого всегда не хватает, чтобы выжить.

Юра вышел за ним, оставив щит в камере. Раз уж эта чехарда с перерождениями непонятно когда закончится, нужно учиться выживать.

Коридоры были просторными галереями из светлого дерева и гладкого камня. Это были пространства, где римская строгость форм сочеталась с технологиями, которыя Юра обозначил для себя «биоорганическими». Колонны, выточенные из цельного чёрного базальта, были оплетены живыми, светящимися лианами, которые меняли цвет. На стенах вместо факелов висели плоские панели, испускавшие мягкий, ровный свет, а между ними – мозаики, изображавшие какие-то формулы и диаграммы. Стены украшали резные фризы с нарисованными сложными символами, созвездиями и ещё чем-то непонятным. Воздух пах хвоей и чем-то металлическим, озоном что ли.

Они вышли на огромный тренировочный двор под открытым небом. Но небо было странным – не привычным голубым, а переливающимся, как шёлк, с мягким, рассеянным светом. Над всем пространством сияло энергетическое поле в форме купола, мерцающее, как мыльный пузырь, защищая от сурового гиперборейского холода, но при этом пропуская свет. Солнца не было видно, только равномерная, искусственная люминесценция. Вокруг возвышались остроконечные вершины гор, покрытые не снегом, а изумрудной, слишком яркой для севера зеленью – явный продукт инженерии или терраформирования.

На дворе десятки мужчин и женщин отрабатывали приёмы. Они были одеты в подобие римских туник, но сшитых из серой, искусственной ткани, а поверх – лёгкие ламинарные доспехи, собранные из перекрывающихся пластин неизвестного полимера. Плащи закреплялись не булавками, а магнитными клипсами. Их движения были плавными и точными, больше похожими на танец или боевое искусство. Они работали с оружием, похожим на то, что висело в его камере, а также с посохами, сетями, странными метательными дисками, которые, отпущенные, возвращались в руку по сложной траектории. Некоторые сражались… с тенями? Нет, это были голографические проекции. Рядом, в нише, группа воинов сидела в позе лотоса перед небольшой стационарной голограммой, изображавшей вихревое поле; они не двигались, но по их напряжённым лицам и пульсирующим в такт световым узорам на их одежде было ясно – это тоже тренировка, медитативная, наверное, по управлению внутренней энергией.

«Ахуеть. Как так? Ладно, потом узнаю», – пронеслось у Юры в голове.

– Мы не качаем мышцы, – сказал Ульфгард, следя за его взглядом. – Мы учим тело слушать пространство и чувствовать поток силы вокруг. Твоё тело это умело, но твоя душа разучилась его слушать.

Он подозвал одного из тренирующихся. Молодой парень с острым и цепким взглядом.

– Йормунд, покажи новичку «Режущий Ветер». Без силы. Только форма.

Йормунд кивнул, взял деревянный аналог того кривого ножа и встал в стойку. И начал… не наносить удары, а плавно их проводить. Каждое движение было выверено, каждый поворот стопы, каждый наклон корпуса. Это был какой-то смертельный балет.

– Твоё тело знает эту форму, – сказал Ульфгард Юре. – Попробуй повторить.

Юра взял деревянный нож. Рука сама легла в знакомую рукоять. Он попытался скопировать первое движение – шаг вперёд, скользящий удар снизу вверх.

Тело выполнило его. Мышцы сработали сами, без его команды. Движение получилось резким, рваным, лишённым той плавной грации, что показывал Йормунд. Юра был похож на куклу, которую дёргают за верёвочки.

Йормунд фыркнул.

– Деревянный медведь. Сила есть, а души нет.

– Молчи, – отрезал Ульфгард, но не стал спорить. – Ты видишь? Твоя плоть помнит алгоритм. Но твой дух не вкладывает в него намерения. Ты не управляешь, а позволяешь телу вспоминать. В настоящем бою этого не хватит.

Он взял второй деревянный нож и протянул один Юре.

– Попробуем спарринг. Он покажет гораздо больше.

Йормунд ухмыльнулся и принял стойку, а Юра инстинктивно скопировал её. Его тело встало правильно, он это почувствовал… вес на задней ноге, нож прикрывает центр, левая рука выдвинута вперёд.

Йормунд атаковал быстрым и простым ударом в голову.

И тело Юры среагировало. Оно ушло в лёгкое уклонение, левое предплечье отвело удар, а правая рука с ножом сделала молниеносный выпад в открытый бок.

Удар не достиг цели – Йормунд отпрыгнул, но на его лице мелькнуло удивление.

– Неплохо, для голого «воспоминания», – проворчал он.

Юра стоял и чувствовал себя пассажиром в собственном теле, которое вело смертельный танец. Серия ударов, блоков, уходов и контратак. Около минуты казалось, что Юра ни в чём не уступал противнику.

Йормунд замер в стойке, и Юра заметил тонкий белый шрам, змеившийся от виска к скуле. Его глаза – светло‑серые, почти прозрачные – не выражали никаких эмоций. Это был взгляд человека, который слишком часто смотрел смерти в лицо.

А затем деревянный нож Йормунда свистнул в воздухе, и Юра инстинктивно дёрнулся в сторону. Удар пришёлся в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы в глазах вспыхнули искры. Мышцы свело от неожиданной боли, а в нос ударил запах собственного пота, смешанного с запахами местного воздуха.

– Снова медлишь, – процедил Йормунд, и в его голосе прозвучало легкое разочарование.

Йормунд атаковал снова серией ударов. Тело Юры парировало, уворачивалось и даже контратаковало. Движения были чёткими, эффективными. Но в один момент, когда тело напряглось для очередного блока, в сознании Юры вспыхнуло воспоминание…

Перед глазами всплыл снег, холод окопа, звук ломающихся рёбер. Рука Юры дрогнула, и в тот же миг колено Йормунда врезалось в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, а во рту появился металлический привкус. Он упал на четвереньки, кашляя и чувствуя, как по спине стекает липкий пот.

Ульфгард поднял руку, останавливая Йормунда. Подошёл и посмотрел на него сверху.

– Что это было? – спросил он без осуждения, с холодным любопытством.

Юра, сквозь боль, выдохнул:

– Воспоминание… Не отсюда. Оно… помешало.

Ульфгард долго смотрел на него. Потом кивнул, как будто что-то понял.

– Твоя беда не в том, что ты не умеешь. Твоя беда в том, что твои прошлые смерти кричат громче, чем память твоего тела. Они парализуют дух в ключевой момент. Ты боишься не противника, а смерти.

Он выпрямился.

– Подъём. Будешь тренировать дух и заново учиться владеть этим оружием, которое тебе дано. Если ты не овладеешь им здесь и сейчас, в следующей жизни тебя снова будет ждать смерть. От того, кто просто крепче держит нож.

Юра поднялся. Боль в груди пульсировала, но в голове, поверх боли, зрела мысль. В этом мире он должен заложить в свой вечный дух навык убивать, когда на кону поставлена жизнь. Чтобы в следующий раз он точно знал что делать.

Он посмотрел на Ульфгарда.

– Что первым?

Ульфгард показал на голографические проекции, бесшумно мерцающие в углу.

– Поработай с ними. Они не устают и не насмехаются. И они помогут тебе выгнать из головы призраков. Идём.

Юра направился за ним, потирая ушибленные рёбра.

Они подошли к мерцающей фигуре, и та приняла боевую стойку. Его тело автоматически скопировало её. Ульфгард снял щит с ближайшей стены и протянул Юре в дополнение к ножу. Юра на автомате натянул его на руку.

«Хорошо», – подумал Юра, глядя на руку, сжимающую деревянный нож. Начнём с азов, как когда-то в продажах. Первый холодный звонок всегда проваливаешь, а потом как по маслу…

Он сделал шаг, и голограмма атаковала простым уколом. Его тело отвело удар щитом и тут же контратаковало. Движение было чистым и быстрым. Но опять не осознанным, и Юра лишь наблюдал.

Он попробовал вмешаться. Скомандовал себе: удар в пах. Тело выполнило удар, но на долю секунды позже, потеряв скорость. Голограмма «забрала» его на контратаке, и деревянное лезвие упёрлось ему в горло.

– Думаешь слишком медленно, – раздался голос Ульфгарда сзади. Он наблюдал, скрестив руки. – Ты пытаешься командовать каждым мускулом. Так не работают. Ты должен захотеть результата, не думая, а тело вспомнит и найдёт путь.

– Это как хотеть стать богатым, – хрипло выдавил Юра, отходя от голограммы. – Хотеть мало. Нужен план.

– План у твоего тела есть, – Ульфгард махнул рукой, и голограмма замерла. – Он записан в мышцах, в костях и в нервной системе. Твой ум должен прочитать старый план, а не выдумывать новый. И принять его.

Внутри Юры всё кипело. Принять и смириться с тем, что он – пассажир? Нет, чёрт возьми. Он всегда всё контролировал.

Он снова развернулся к голограмме. На этот раз он не думал об ударах, а представил, что перед ним – Готье. Его тупую и жадную рожу с тесаком мясника и тот самый момент, когда холодная сталь вошла в горло. Вспомнил заново то чувство абсолютного и унизительного бессилия.

Ярость вырвалась наружу, и он отпустил её. Тело рванулось вперёд, как таран, и деревянный нож со всей силой ударил в «голову» голограммы. Проекция дрогнула и погасла на секунду, прежде чем восстановиться.

Юра стоял, глубоко дыша. Это был срыв, удар без техники. Но в этом срыве было пусть и короткое, но единение мысли и действия.

– Лучше, – констатировал Ульфгард. – Но это злость. А злость легко обмануть. Настоящее намерение должно быть холодным. Пробуй снова и снова.

И Юра пробовал снова и снова. Тело вело его за собой, но разум не всегда за ним поспевал. Юра пробовал прислушиваться к себе, анализировать всё, что с ним творилось. Но разум раз за разом отставал. Спустя час или около того Ульфгард подошёл ближе и пристально посмотрел на Юру.

– Я смотрю на тебя и вижу мою ошибку. Путь со Стеной – не твой.

Юра нахмурился и замер в ожидании продолжения, а потом напомнил.

– Мы же договорились. Десять лет посвятить учёбе.

– Я думал, что тебе нужно время, чтобы стереть старые шрамы. Но я ошибся. – Ульфгард покачал головой. – Твоя проблема не в незнании. Она здесь. – Он ткнул пальцем Юре в лоб, а потом в грудь, в самое солнечное сплетение. – И здесь. Страх. Ты знаешь, что такое смерть и помнишь её вкус. И твоя душа и твой разум – как две побитые собаки, которые ждут удара. Представь, что ты стоишь на краю обрыва, – продолжил Ульфгард. – Если дать тебе время подумать, ты начнёшь искать пути назад, придумывать оправдания. Но если толкнуть вперёд – ты либо упадёшь, либо научишься летать.

Юра хотел возразить, но в последний момент передумал. Потому что это была правда, пусть и неприятная.

– Поэтому, – продолжил Ульфгард, и в его голосе прозвучала непоколебимая, стальная решимость, – мы меняем условия. Не десять лет, а три месяца. Три месяца – это и будет толчок в пропасть.

– Три месяца? – Юра пытался отогнать нахлынувшую панику

– Три месяца интенсивных тренировок здесь, а не на Стене. —Продолжил гнуть свою линию Ульфгард. – А потом – Яма.

Ульфгард на мгновение задержал взгляд на деревянном ноже, словно увидел в нём что‑то своё.

– Три месяца – это не произвол. Я сам прошёл через это. Когда‑то мне дали ровно столько же времени, чтобы решить, стану ли я Хранителем или прахом.

Юра чувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Ты с ума сошёл? Три месяца против чьих-то лет опыта? Это самоубийство!

– Это – единственный верный путь, – холодно парировал Ульфгард. – На Стене страх будет грызть тебя медленно, и ты сгниешь заживо, так и не сделав ни одного настоящего выбора. Яма будет ставить тебя перед выбором каждый день. Либо ты за три месяца осознаешь память этого тела, примешь её и научишься ей управлять. Либо ты примешь смерть. Всё быстро, чётко и по делу.

– Это не выбор, а ультиматум! – выкрикнул Юра.

– Это лекарство, – не повышая голоса, сказал Ульфгард. – Горькое и возможно даже смертельное, но другого нет. Так, что не обсуждается.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

– Три месяца. Начинай сейчас. Завтра на рассвете приведу тебе нового спарринг-партнёра. Он тоже готовится к Яме и тоже боится. Посмотрим, чей страх окажется сильнее.

Ульфгард пошёл, оставляя Юру одного посреди огромного двора, в мерцающем свете странного неба.

Три месяца на то, чтобы заставить своё сознание вспомнить память тела и выгнать из головы призраков прошлых смертей. И самое главное – научиться убивать, либо быть убитым.

Юра медленно поднял деревянный нож. В голове, поверх ужаса, включился холодный, аналитический ум. Тот самый, что зарабатывал миллионы на сделках.

Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов.

Конечная цель— это выжить в поединке до смерти.

Исходные данные: тело – обладает навыками, а сознание мешает. Противник – неизвестен, но хоть тренер жёсткий и компетентный.

План нужно составить к утру опираясь на те данные, что имеются. А данные были таковы: он попал в мифическую Гиперборею. Место из легенд, которое его современная наука считала вымыслом.

Нужно больше информации, – подумал он и бросился догонять Ульфгарда, который уже подходил к арке, ведущей вглубь цитадели.

– Ульфгард. Последний вопрос на сегодня.

Тот остановился, обернулся. Кивнул, мол задавай.

– Я из будущего, – прямо сказал Юра. – Из далёкого. В моём мире о Гиперборее есть только обрывки мифов и сказки про северную страну мудрецов. Никаких доказательств. Значит, от вас до нас – пропасть в тысячи, десятки тысяч лет. И я смотрю на всё это… – он махнул рукой, охватывая двор, голограммы, сияющий купол, строгие базальтовые формы, – и вижу расцвет. Культуру, технологии, знания о душе, до которых мы не доросли. Вы управляете энергией, материей, сознанием.

Он сделал паузу, впиваясь взглядом в невозмутимое лицо мастера.

– Так почему вы погибли? Почему от всей этой мощи остались только сказки? Что сгубило вас? Война? Катаклизм? Или… – здесь голос Юры стал особенно язвительным, – что-то другое?

Ульфгард долго смотрел на него. В его серых глазах не было ни гнева, ни обиды. Только глубокая, бездонная печаль и… принятие.

– Ты задал не один вопрос, путник, а целый пучок. И ответ на все один, – он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. – Ничто из того, что построено из материи, не вечно. Ни цивилизации, ни звёзды, ни сами миры. Вечна только душа в её странствии. Мы знаем об этом с самого начала. Мы достигли многого и читаем законы мироздания как открытую книгу, мы даже беседовали с самим полем сознания, которое ты называешь Богом. Мы победили болезни, старение и нужду.

Он отвернулся, глядя в сторону гор, на их слишком идеальную зелень.

– А то что ты рассказал… Это, конечно, печально… – Он глубоко вздохнул и продолжил. – И у меня на это счёт только одна теория… – Он снова вздохнул. – Есть один вирус, который не берёт ни один нано-медикамент, не излечивает ни одна духовная практика до конца. Это вирус человеческой природы. Страх, порождающий жадность. Невежество, порождающее гордыню. Отделение «я» от «целого». Мы думаем, что управляем им. Что наш синтез науки и духа создаёт нового человека, но после твоих слов становится понятно, что мы ошибаемся. Видимо, семена падают в благодатную почву… и прорастают. Одни тайком хотят не познания, а власти над другими – даже с помощью этого познания. Другие, познав тайны души, мнят себя богами, которым позволено всё. Третьи просто устали от величия и хотят… простых, тёмных страстей.

Он снова посмотрел на Юру.

– Цивилизация не гибнет от удара извне, если не ослаблена изнутри. А мы получается слабеем, и это будет долгий закат, растянувшийся на века. Расколы в Ордене. Забвение истинных целей. Превращение инструментов познания в орудия контроля. Мы не погибнем в огне войны – мы уснём в комфорте собственного превосходства, пока фундамент под нами не превратится в песок. И от нас останется лишь эхо… и мифы. И мы, Хранители – последний форпост, последний класс в этой закрывающейся школе. Наша задача теперь – не спасать цивилизацию. Её время ушло. Наша задача – спасать души. Хотя бы некоторые. Чтобы ошибки, которые нас погубят, не повторялись в бесконечных циклах вновь и вновь.

Юра слушал, и внутри него что-то переворачивалось. Он видел в словах Ульфгарда отражение собственного мира – с его небоскрёбами, технологиями и тем же вечным, примитивным хаосом человеческой натуры.

– Так вы… не начало, а конец? – тихо спросил он.

– Возможно, ведь всё имеет свой цикл, – ответил Ульфгард. – Семя, росток, цветок, увядание, семя. Мы – увядающий цветок, а ты – одно из семян, путник. Заражённое, да. Но с потенциалом. Тебе дали шанс прорасти по-другому. Используй три месяца не только чтобы научиться драться. Но и чтобы понять, что именно ты будешь защищать, когда возьмёшь в руки оружие.

Он повернулся и на этот раз ушёл окончательно, его фигура растворилась в арке, очерченной холодным светом.

Юра остался один под искусственным небом цивилизации полубогов, которая в будущем исчезнет. Три месяца, чтобы понять, чему на самом деле должен научиться воин в мире, где всё, кроме души, обречено на гибель. С такими мыслями он двинулся обратно.

Вернувшись к голограмме, внимательно осмотрел её. Та снова приняла боевую стойку. Бездушный, бесстрашный и идеальный соперник.

«Хорошо, – прошептал он сам себе, глядя в пустые глаза проекции. – Раз выбора нет, берём яйца в кулак и тренируемся».

Он вновь принял стойку. На этот раз не копируя её у голограммы, а доверяясь ощущениям. Вспоминай, Юра-Аркт, вспоминай…

Глава 9. Последний паттерн

Первый удар пришёлся ещё до того, как Юра понял, что спарринг начался. Йормунд, стоявший в пяти шагах, оказался вдруг в одном, и его кулак с размаху врезал Юре под дых.

Воздух вышел со всхлипом. Мир на секунду схлопнулся, потом вернулся в виде песчаного пола, на который он рухнул, свернувшись калачиком.

– Думал, – прозвучало сверху. Голос Йормунда был плоским, как доска. – Всегда думаешь, а думалка за телом не поспевает.

Три месяца – это не девяносто дней. Это один сплошной, бесконечно длящийся сегодняшний день, который бьёт тебя по рёбрам, по почкам, по самолюбию, пока от последнего не остаётся мокрая тряпка. Юра поднялся, отплёвывая песок, смешанный со слюной.

Его красивый план с разбивкой по часам и этапам разлетелся в пыль к концу второй недели. Тело Аркта знало «поток», а не только приёмы, и это не было какой‑то поэтической хуйнёй. Юра ощущал его как чёткую механику: удар идёт не от зажатой грудной клетки, а от таза. Смещать вес нужно не мышцами ног, а подталкивая себя костями, будто перераспределяя нагрузку внутри скелета. Видеть не противника, а всю площадку целиком: песок, дрожащий свет под куполом, тени от колонн. И ещё троих таких же лузеров, кружащих рядом, с шелестом песка под босыми ногами.

На второй день прибывания на этом полигоне Ульфгард выдал инструкции по дыхательным практикам. Пока другие истязали друг друга в пыли, он садился у стены, спиной к холодному камню, и просто дышал. Вдох на четыре секунды, задержка на две, выдох на шесть. Его мозг, воспитанный кучей переговоров, орал внутри: «Зачем эта йога, блять? Чтоб красиво обосраться в Яме? Мы же не на курсах осознанности! Мы тут, сука, убивать учимся!». Но через неделю он, запыхавшись после очередного избиения, поймал себя на том, что не хватает воздуха уже не через тридцать секунд, а через две минуты. Первый успех в копилку.

Потом он стал разбирать движения, как разбирал контракты. Голограмма делала выпад, а он ловил тот миг, когда её проекция только собиралась начать движение. И совершал призрачный сдвиг центра тяжести, отступая ровно на сантиметр. Деревянное лезвие проносилось мимо, рассекая воздух там, где полсекунды назад была его грудная клетка. Он повторял это сотни раз, до полного изнеможения. Он искал паттерны и баги в системе и находил. У каждого удара была «презентация» – микроскопическое сокращение мышцы, беглый взгляд в цель, изменение постановки стопы. «Неосознанное, да, – мысленно язвил он, откатываясь. – Клиент всегда выдаёт себя до того, как подпишет контракт».

Йормунд, проходивший мимо, остановился и посмотрел на это цирковое представление: человек, уворачивающийся от голограммы.

– Какой в этом толк? – бросил он. – Ты её как механизм ломаешь. В Яме будет не механизм, а соперник, желающий тебя убить. Без всяких паттернов.

– Всё имеет паттерн, – огрызнулся Юра, вытирая пот со лба рукавом. – Даже идиотизм.

– Идиотизм – это когда ты думаешь, что успеешь его просчитать, пока он твои кишки на меч наматывает, – беззлобно констатировал Йормунд и пошёл дальше.

Юра не спорил. Он добавил в свой план раздел «Фактор непредсказуемой тупости». Для эксперимента начал провоцировать живых спарринг-партнёров. Кричал им что-то абсурдное посреди атаки: «Стоп, у тебя хер на лбу вырос!». Делал нелепые и клоунские выпады. Один раз, в приступе отчаяния, швырнул в лицо налетавшему на него здоровяку пригоршню песка. Результат был наглядным: следующий удар сломал ему одно ребро. Три дня он провёл, лёжа на каменной плите и пытаясь дышать так, чтобы не плакать от боли. Но он запомнил главное: в тот миг, когда песок ударил парню в глаза, в них на долю секунды вспыхнули растерянность и полная дезориентация. «Окно возможностей, – думал он, глотая безвкусную кашу, которой его кормили. – Подлое и грязное окно».

Ульфгард появлялся редко, как призрак. Он стоял в тени арки, руки скрещены на груди, и смотрел. Иногда, после особенно разгромного спарринга, он подходил и давал советы.

– Слишком много думаешь, тело само знает, что делать, а ты лишь мешаешь.

– Оно часто ведёт прямо под удар, – хрипел Юра, выплёвывая кровь из разбитой губы.

– Потому что ты кричишь «направо!», когда дорога идёт налево. Ты не доверяешь карте. Доверься!

Довериться? После четырёх смертей, каждая из которых была итогом доверия системе, хозяину, собственному уму? Это было всё равно что предложить волку довериться капкану.

Но понемногу, сквозь боль, усталость и постоянное ощущение, что он вот-вот сломается, стало проступать что-то другое. Когда решение рождалось из внезапной пустоты в голове и рефлекторного отклика тела. Как будто кто-то щёлкал выключателем, и ты уже не там, где был, удар прошёл мимо, а твоя рука сама нанесла в ответ. Потом ты откатываешься, сердце колотится как сумасшедшее, а мысли возвращаются: «Что, чёрт возьми, это было?». Это было похоже на то, как две компании наконец-то сливаются, начинается неразбериха, но денежный поток уже пошёл.

Как-то вечером Ульфгард позвал его в одну из башен. Комната была круглой, без окон, облицованной тёмным камнем, в котором пульсировали тусклые прожилки света. В центре на низком постаменте лежал шар из такого же камня. Казалось, что он втягивал в себя окружающие звуки.

–Присаживайся, – пригласил Ульфгард и сел по-турецки на пол. – Разберём твои ошибки.

Юра с трудом опустился на холодный пол, чувствуя, как ноют все заживающие синяки.

– Ты мыслишь, как учёный, – продолжил Ульфгард. – Ищешь точки приложения силы, углы удара, момент для контратаки. Но бой – это не геометрия.

– А что? – Юра сжал кулаки. – Если нет системы, то что тогда? Случайность?

– Бой – это чувство. Как птица знает, куда лететь, не измеряя ветер. Как дерево растёт в сторону света, не рассчитывая траекторию. Твоё тело уже знает путь и помнит удары, падения и боль. Но ты заставляешь его думать вместо того, чтобы позволить ему быть.

– Если я не буду думать, я умру.

– Если не перестанешь думать, умрёшь раньше. Потому что в Яме нет времени на расчёты. Там есть только сейчас.

Он положил ладонь на шар. Камень, казалось, на мгновение втянул свет из комнаты, став ещё чернее.

– Скажи, – внезапно спросил Юра. Вопрос копился неделями. – Почему вы этим занимаетесь? У вас есть знание и технологии, от которых у меня, человека из будущего, мозги плавятся. Вы могли бы… я не знаю, исправить мой мир. Остановить все войны. Сделать всех просветлёнными и сытыми. Или наоборот, захватить всё и править как боги. А вы вместо этого копаетесь в грязном белье таких неудачников, как я. В чём профит?

Ульфгард немного помолчал, прежде чем ответить. Его лицо в тусклом свете ловило отражение камня и выглядело усталым.

– Мы пробовали, – сказал он наконец. Слово «пробовали» прозвучало как приговор. – Давно. Когда ещё верили, что можно вылечить болезнь, отрубив больную конечность. Вмешивались в цивилизации и становились для них богами, пророками, царями-философами. Результат был всегда один и тот же. Система, лишённая права на ошибку и на собственную боль, становилась хрупкой, как стекло. Она сияла, но ломалась от первого же удара реального хаоса. А души… – он сделал паузу, – души, которым указали «верный» путь, оставались детьми. Они не взрослели, а только боялись. А потом, рано или поздно, начинали ненавидеть своих создателей за это невыносимое совершенство.

Он отнял руку от шара.

–Мы не боги, а садовники в саду, который замерзает. Мы не можем отменить зиму, и остаётся только выбирать семена, которые, возможно, перенесут мороз. Сажать их заново, даже зная, что большинство не взойдёт. Наш «профит», как ты говоришь, в самой возможности выбора, а не в результате.

– А я что за семя? – спросил Юра. Просто чтобы завершить логическую цепочку.

Ульфгард посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни жалости, ни ободрения.

– Ты – упрямый сорняк, который цепляется за жизнь с таким циничным остервенением, что это почти красиво. Это может быть как силой, так и слепотой. Яма это покажет. Она проверит не как ты дерешься, а покажет, зачем ты это делаешь.

После этого разговора Юра не стал меньше анализировать, но перестал бороться с «потоком» и начал его использовать. Как используют течение, чтобы плыть быстрее. Он позволял телу начинать движение, а потом в последний момент вносил свою коррективу сдвигом намерения. Не «нанести удар в челюсть», а «сделать так, чтобы челюсть оказалась на пути кулака». Разница была тоньше волоса, но она работала. Он наконец перестал быть пассажиром и стал со-водителем.

Он снова сошёлся с Йормундом. Не в учебном спарринге, а в чём-то, что было на грани. Три минуты непрерывного, жесткого обмена. Юра снова проиграл, но отлёживаясь у стены, с лицом, залитым потом и кровью из носа, он осознал, что помнит весь бой. От начала до конца. Каждый свой просчёт и каждую удачу противника. Раньше после таких стычек в голове оставалась только агония и злость. Теперь там была информация для анализа.

За месяц до Ямы привели новых «кандидатов». Одного, тощего паренька, через неделю забрали. Говорили, он пытался взломать «ядро голограмм» и получил обратный энергетический импульс. Из кандидата превратился в хорошо прожаренный шашлык. Второй кандидат – девушка с глазами, как у затравленного зверька, однажды просто не проснулась. Её тело унесли на рассвете, без объяснений. Место у стены к полудню уже занял другой кандидат – широкоплечий детина с жестким взглядом. Юра смотрел на это и думал: «Отбор активов и списание убытков. Всё, как и в моё время».

Он перестал считать дни. Время спрессовалось в однородную массу: боль-отдых-еда-боль. Он ел безвкусную, серую пасту, пил воду, ощущал, как его тело меняется. Мышцы наливались железной твердостью, но это была не его сила. Это было как носить чужой, идеально подогнанный экзоскелет. Он чувствовал его мощь, но и его чужеродность. Его собственные руки теперь были покрыты слоем новых шрамов поверх невидимых, но оттого не менее реальных старых… от немецкого штыка, от римского ножа, тесака Готье…

По ночам ему теперь иногда приходили сны Аркта. Не только образы, но и ощущения. Запах хвои и льда, идеальное лицо неизвестной ему валькирии, от которых щемило в груди. Давящее чувство стыда, но не за свою трусость, а за нарушенное слово. Чужая вина и память сквозь сны напоминали, что он временный хранитель чужой жизни, чести и чужого долга, который нужно было закрыть.

За неделю до Ямы Ульфгард забрал его с общего двора и привёл в зал для приватных тренировок.

– Всё, что могло, тело тебе уже дало, – сказал мастер. Он выглядел осунувшимся, будто эта работа вытягивала из него не меньше, чем из учеников. – Теперь там, – он ткнул пальцем в висок Юры, – только ты. Используй симбиоз души и тела или проиграешь.

– Что конкретно будет в Яме? – спросил Юра. Ему нужно было техническое задание на выживание.

– Один противник. Никаких правил, кроме одного – выйти может только один. Зрители – Совет Хранителей, для которых это не зрелище, а диагностика.

– Диагностика чего? Моей способности перерезать глотку?

– Твоей готовности жить, – поправил Ульфгард. – Не выживать, а именно жить. Драться за место под этим искусственным небом. Если ты победишь, но останешься тем же перепуганным зверьком, что пришёл сюда, то ты проиграл. Если проиграешь, но примешь конец без того животного ужаса, что гнал тебя через все жизни… может, это и будет твоей победой.

– Охуенная теория, – с горечью выдохнул Юра. – С посмертным диагнозом.

– Именно, – холодно согласился Ульфгард. – Такова наша работа – ставить диагнозы.

Накануне боя в Яме его ударили так, что он не встал. Просто лёг на песок лицом вверх и смотрел в мерцающий купол, где танцевали искусственные зори. Йормунд постоял над ним, ткнул его слегка деревянным мечом в бок.

– Ну вот. Теперь ты готов.

– К чему? К тому, чтобы красиво лежать? – хрипло спросил Юра, не двигаясь. Рёбра гудели острой болью.

– К тому, чтобы перестать бояться падать. Завтра будет не страшно. Будет просто… финально.

Юра не ответил, а просто кивнул. Он понял Йормунда. Три месяца не прошли даром. Они въелись в кожу, в мышцы, в кости, как въедается грязь. Юра больше не был пассажиром в теле Аркта, которое знало всё. Оно понимало, как сместить вес, чтобы удар был всем телом. Как провести лезвием так, чтобы оно не застряло в кости. Как дышать, чтобы сердце не выпрыгнуло после первой же минуты драки. И с приходом всех этих знаний ушёл страх. Его место заняла апатия, разбавленная редкими вспышками ярости на всё происходящее вокруг.

Также накануне боя к нему заглянул Ульфгард.

–Завтра, – сказал Ульфгард, не садясь. – Думаю, ты готов.

–Я в курсе, – буркнул Юра. Он сидел на полу, спиной к холодной стене. – Есть вопрос?

Юра помолчал. Этот вопрос глодал его изнутри все эти три месяца.

–Это… бесконечно? – спросил он наконец, не глядя на Ульфгарда. – Вот я умру завтра. И что? Новая жизнь? Новый урок? Новое тело какого-нибудь ебучего крестьянина или кого похуже? Вечный конвейер, пока я не научусь… ну не знаю, медитировать например или не ссаться от страха? Это когда-нибудь закончится?

Ульфгард не ответил сразу, а подошёл и присел рядом.

– Нет, – сказал он тихо. – Не бесконечно. У всего есть конец, как и у пути души…

Он обернулся, и его глаза в тусклом свете казались бездонными.

– Конечная цель всякого сознания – это воссоединение. Растворение в мироздании. В том, что ты, со своим словарём, назвал бы Богом. А мы называем первопричиной и точкой покоя.

Юра усмехнулся, горько и сухо.

–Звучит как смерть или вечный покой.

– Это не смерть. Это – становление частью целого. Но чтобы часть была принята, она должна созреть или доказать своё право.

– Каким образом? – Юра подобрался, словно перед прыжком.

– Есть два пути, – ответил Ульфгард. Он говорил теперь как учёный, констатирующий факты. – Первый – это духовный рост. Постепенное очищение, отказ от эго, слияние через любовь и познание – это долгий путь. К которому рано или поздно придёт каждая душа. Второй… – он сделал едва заметную паузу, – второй – это путь демиурга.

Юра насторожился. Слово прозвучало чуждо и мощно.

–Демиурга?

–Творца, но не в смысле «создателя миров». А в смысле того, кто оставляет в ткани реальности неизгладимый, краеугольный след. Кто меняет правила игры для целой цивилизации, для вида или для вселенной. Тот, чьё действие навсегда меняет поток. – Он на пару секунд замолчал, вздохнул и продолжил. – Прорывной учёный, открывший закон мироздания. Философ, перевернувший само понятие добра и зла. Воин, решивший исход эпохи. Иногда – тиран, чья тень на века легла на историю. Их души… слишком яркие, слишком тяжёлые, чтобы просто раствориться. Они встраиваются в каркас бытия как опорные балки и становятся частью Закона.

Юра слушал, и в его голове, привыкшей к оценке активов, приходило понимание.

–То есть… можно либо долго и нудно просветляться, либо… совершить нечто настолько грандиозное, что тебя заберут в «пантеон» на правах не бога, а… структурной единицы?

–Грубо, но верно.

–И что, любой уёбок, устроивший геноцид, имеет шанс?

–Имеет, – холодно подтвердил Ульфгард. – Его след в реальности хоть и чёрный, но глубокий. Душа такого калибра не исчезает, а становится частью болезни мироздания. Вечным узлом боли, самым мучительным вариантом бессмертия.

В комнате повисла тишина, пока Юра переваривал услышанное. Получалось, мирозданию было похуй на мораль. Ему важна была только сила воздействия, масштаб и величина следа.

–А вы… Хранители. Вы к чему идёте?

Ульфгард впервые за весь разговор улыбнулся.Улыбка была печальной и одновременно доброй.

–Мы – садовники, как я уже говорил. Мы не оставляем след, а направляем следы других. Наша цель – не воссоединение, как у всех, а служба до самого конца. Пока сад не замёрзнет окончательно. А потом… возможно, тихое растворение без следа. Это и есть наш выбор.

Он поднялся, хлопнул Юру по плечу и сделал шаг к двери.

–Завтра – не конец, Аркт, а ещё один шаг. Для тебя сейчас важен только он. А теперь ложись спать, если сможешь.

Ульфгард ушёл, а Юра остался в комнате наедине со своими мыслями. Духовный рост? Он, Юра, продавший душу за цифры на счету? Смешно. Демиург? Оставить след? Он оставлял следы своими трупами в прошлых жизнях. Но, к сожалению, ничего краеугольного… так, мусор истории…

Он поднялся и вышел пройтись перед сном, вдруг в последний раз… По дороге прошёл мимо тренировочного двора. Там в полумраке один из новых, тот самый плечистый детина, отрабатывал удары по столбу. Монотонно, раз за разом. Лицо его было абсолютно спокойным. В нём не было ни ярости, ни страха, а только тупая, механическая решимость.

Юра остановился и посмотрел на него несколько минут. Вот он, его вероятный противник. Сила плюс опыт и главное – это отсутствие сомнений. Юра почувствовал нечто похожее на то, что он испытывал перед самыми крупными сделками. Лёгкую тошноту, леденящую ясность и дикое, животное желание убежать, спрятаться, отменить всё.

Он развернулся и ушёл в свою камеру. Лёг на твёрдую плиту, уставившись в потолок, где светились те же странные, пульсирующие прожилки. Завтра! Яма и бой до смерти.

Он закрыл глаза и попытался представить песок под ногами и лезвие напротив. Нужно сделать первый шаг, и страшно ошибиться… опять…

Мысль о бесконечном цикле, которую он так боялся, вдруг потеряла остроту. Даже если это не конец, то завтра все равно будет конец чему-то. Этой жизни, этой попытке или этой жалкой, утомительной борьбе с самим собой..

Он повернулся на бок, и тело, большое и сильное, отозвалось привычной болью в мышцах. Оно было готово. Оно знало, что делать. Ему оставалось только… довериться.

«Ну что ж, Аркт, – подумал он в темноте, обращаясь к тому, чьё тело он носил. – Завтра или твой долг будет исполнен, или твоё тело станет удобрением. Без обид, дружище, но мне поебать…».

Снаружи, в коридорах цитадели, воцарилась ночная тишина, нарушаемая лишь далёким, ритмичным гулом невидимых механизмов. Последняя ночь перед Ямой была похожа на все предыдущие. Только осознание того, что у неё есть утро, делало её невыносимо долгой.

Глава 10. Погашение долга

Утром за ним пришли прямо на тренировочное поле, где он в сотый раз отрабатывал один и тот же уход. Двое стражей в лёгких, почти невесомых доспехах. Даже говорить ничего не стали, а просто жестом показали: «Пошли».

– Что, завтрак отменяется? – хрипло поинтересовался Юра, отряхивая песок с ладоней. – Или у вас тут традиция отправлять на убой на голодный желудок?

Стражи промолчали, а их лица под шлемами были бесстрастны, как у роботов. Точнее, как у очень дорогих и эффективных охранников, которых он нанимал когда-то для своих объектов. Та же пустота в глазах, сразу видно, что профессионалы.

– Ладно, ладно, – буркнул он, сплюнув. – Ведите, куда надо. Только если я сейчас рухну от гипогликемии, вы потом своему боссу сами объясняйте, почему ваше шоу не состоялось.

Они повели его вниз, по длинному, слабо освещённому коридору, который уходил в самое сердце скалы. Воздух становился тяжелее и влажнее, пахло сырым камнем и ржавчиной. Звук их шагов глухо отдавался от стен, будто они шли внутри гигантского черепа.

– Уютненько, – прокомментировал Юра тихим, но чётким голосом. Эхо подхватило слово и разнесло его по коридору: «…ютненько…ютненько…». – Прямо как в моём первом офисе в подвале. Только там пахло плесенью и отчаянием, а здесь – плесенью и смертью. Прогресс налицо.

Один из стражей обернулся и бросил на него быстрый, ничего не выражающий взгляд, а Юра ухмыльнулся в ответ. Это был его щит: пока он шутил, он не думал о том, куда идёт.

В конце коридора была каменная дверь, грубо вытесанная, покрытая стёртыми от времени рунами. Один из стражей упёрся в неё плечом, и створки с низким, скрипучим скрежетом поползли внутрь.

За дверью была не яма в привычном смысле, а круглая камера, вырубленная в скале, напоминающая колодец, превращённый в амфитеатр. Высокий потолок терялся в темноте, и оттуда, с высоты в добрых тридцать метров, лился холодный свет. Он не имел видимого источника, просто разливался, выхватывая из мрака каждую неровность на стенах. В центре была ровная, утоптанная площадка из почти чёрного песка, метров двадцать в диаметре, и вокруг – небольшой амфитеатр. Неудобные каменные скамьи, на которых, как изваяния, сидели неподвижные фигуры в серых плащах. Десять, может, двенадцать человек. Лиц не было видно, а капюшоны отбрасывали глубокие тени. Только смутные силуэты и редкие блики света на пряжках поясов или на перстнях на сложенных руках. Совет Хранителей – судьи, пришедшие поставить диагноз. В воздухе висела абсолютная тишина, нарушаемая лишь далёким, едва слышным гулом.

– Ну, спасибо за экскурсию, ребята, – прошептал Юра стражам, уже не шутя. – Ресторан, ну честно, не фонтан. Обслуживание никакое, атмосфера депрессивная и шансы свалить нулевые.

Его подтолкнули в спину, и он сделал шаг внутрь. Тяжёлые створки с грохотом захлопнулись за ним. На противоположной стороне площадки, у такой же двери, стоял его противник. Юра узнал его мгновенно. Тот самый детина, что монотонно, как метроном, долбил деревянный столб в дальнем углу двора все последние недели. Йохан. Ветеран стражников, которых ставили на самые скучные и неопасные посты. Профессионал низшего, но оттого не менее опасного звена. На его лице был шрам, который сразу бросался в глаза: бледный и кривой, ползущий от левого виска к уголку сжатых толстых губ. В его руках был короткий меч с широким лезвием, идеальным для рубящих ударов.

Юра почувствовал уверенность. Он спаринговал с Йоханом пару раз на деревяшках. Тот был силён, как бык, но медлителен и тяжёл. Его атаки были прямолинейны и незамысловаты. Юра побеждал его с легкостью, используя скорость и те самые «окна», которые высматривал в движениях голограмм. Тело Аркта и его собственная, вымученная за три месяца реакция работали в почти идеальном симбиозе. Он не был непобедим, но чувствовал себя эффективным и отлаженным механизмом по выживанию.

Не было никаких речей и объявлений. Просто свет сверху стал чуть ярче, подчеркнув две одинокие фигуры на тёмном песке. И Юра сделал шаг вперёд. Песок под босыми ступнями был прохладным и податливым. Его тело приняло низкую стойку: левая нога вынесена вперёд, правая отставлена и чуть развёрнута, руки расслаблены. Дыхание ровное и глубокое, как его и учили. Всё как на тренировке, пронеслось у него в голове. Сейчас он кинется, а я уйду вправо, ударю ребром ладони в горло, потом…

И тут его ноги стали ватными, а в памяти всплыло казино… Он вспомнил свою первую крупную игру в покер на реальные деньги, а не на виртуальные фишки в одном из приложений. Он был королём симуляторов и знал наизусть все вероятности. Но за настоящим столом, с настоящими крупье и противниками его накрыло. Ладони вспотели так, что карты прилипали к пальцам. Он разволновался, и его моментально прижали и разделали как начинающего фиша, пришедшего в мир больших дядь. И он тогда осознал, что между виртуальной игрой и реальностью находится огромная пропасть. И в ней тонут все твои гениальные расчёты и навыки, оставляя только первобытный страх, из которого ты сделан.

Здесь было то же самое. Три месяца деревянных мечей, голограмм, спаррингов до первой крови, после которых ты встаёшь, отряхиваешься и идешь жрать еду, похожую на блевотину. А теперь перед ним настоящий кусок стали, которым собираются вспороть ему живот и вывалить кишки на песок. Настоящий, а не тренировочный бой и настоящая смерть.

Йохан был опытным волком и мгновенно почуял изменение в состоянии Юры. В его серых глазах промелькнуло профессиональное понимание. Он почуял панику Юры и стремительно атаковал. Сделал резкий выпад без замаха и крика. Получился грубый и практичный тычок мечом в район солнечного сплетения.

Тело Юры среагировало и рванулось в сторону, спасаясь от удара, но на долю секунды позже. Предательски дрожащие ноги подвели и не дали нужного импульса. Лезвие прошлось по левому боку, от нижних рёбер к тазу, с противным, влажным звуком.

Юра не сразу почувствовал боль, а только странное, обжигающее тепло и ощущение, будто его резко дернули за бок. Он отпрыгнул, спотыкаясь и инстинктивно прижимая руку к ране. Пальцы мгновенно погрузились во что-то горячее и липкое. Он посмотрел вниз, и мир на секунду сузился до этой картинки. По его бедру струились алые ручейки, собираясь в отвратительное пятно на песке. Под вспоротой туникой на боку зиял неглубокий, но сильно кровоточащий порез…

– Первая кровь, – хрипло сказал он вслух, и его голос, сорванный и неузнаваемый, гулко отозвался под сводами. – Сразу к делу, без прелюдий, Йохан… Уважаю.

Йохан не ответил, а отступил на шаг и принял оборонительную стойку. Его лицо оставалось каменным, лишь ноздри слегка раздувались, вдыхая запах близкой победы. Он видел и понимал, что Юре осталось жить несколько минут, максимум. Силы будут уходить с каждым ударом сердца, выплёскиваясь через рану в боку. Зачем рисковать? Нужно просто подождать, и соперник сам окочурится.

И в этот момент в Юре что-то оборвалось, и страх испарился, а на его место пришла всепоглощающая ярость. На себя, на этот ебаный, извращённый мир и на Ульфгарда с его высокопарными речами о «потоке» и «семенах». На все четыре предыдущие жизни, в которых его убивали как скот. На три месяца ада и сопутствующие ему боль и унижения, которые сейчас превращались в абсолютное ничто. Всё зря. Он снова проигрывает и на этот раз окончательно.

Рыча сквозь стиснутые зубы, он забыл про всё, чему его учили. Сейчас в нём была только ярость, и с криком затравленного зверя он бросился на Йохана. В голове была только одна мысль: он должен уничтожить Йохана и забрать с собой.

Йохан, не ожидавший такого, на секунду опешил от этой слепой агрессии и ушёл в глухую оборону. Меч в эти мгновения стал его вторым щитом, от которого отскакивали дикие и мощные удары Юры. Йохан действовал экономно, парируя удары и отступая назад. Изредка, так же экономно, контратаковал в руку и в плечо, стараясь ещё больше измотать Юру. Ему нужно было просто ждать, и это у него мастерски получалось.

Юра чувствовал, как силы покидают его, и мир начинал плыть перед глазами. В ушах стоял звон, и он понимал, что сейчас рухнет. А этот здоровенный уёбок просто подойдёт и перережет ему горло.

«НЕТ!» – завыло что-то внутри. Упрямство, подкованное прошлым опытом смертей, помогало ему удерживаться на ногах. Если уж сдохнуть, то не как баран. Ведь эти три месяца ада он мучался не просто так. Если научился хоть чему-то, то докажи это прямо сейчас… хотя бы раз…

В последнем, отчаянном порыве, он сделал то, чего никогда не делал в спаррингах. Он сымитировал полную потерю сил: споткнулся, как будто ноги подкосились, и начал падать вперёд, подставляя под удар спину.

Йохан клюнул и сделал короткий шаг вперёд, чтобы добить. И в этот миг падающее тело Юры совершило последнее, отточенное за три месяца движение. Резкий, кошачий поворот на падающем колене, и правая рука описала короткую, молниеносную дугу снизу вверх. Йохан не успел среагировать, так как уже вложился в свой удар. Лезвие Юры вошло ему под челюсть, почти без усилия, скользнуло вверх, в мягкие ткани, и вышло, обагрённое алым, в районе затылка.

Наступила тишина, и Йохан замер. Его глаза округлились от изумления, а меч выпал из ослабевших пальцев и глухо шлёпнулся на песок. Потом, медленно, как подрубленное дерево, он начал оседать на колени.

Юра, истекая кровью, тоже не смог удержаться на ногах и рухнул на спину рядом. Боль отступала, её сменяла нарастающая пустота и холод. Он последним усилием повернул голову. Йохан лежал в позе эмбриона, дёргаясь в предсмертных судорогах, хрипло булькая горлом, полным крови.

Юра смотрел на него и чувствовал глубокое удовлетворение. Как после идеально проведённой сделки, где обошёл принципиального конкурента. Он взял его с собой. Он умер не как жертва, а как воин, исполнивший контракт. Пусть и ценой своей жизни, но исполнивший. Урок усвоен, и больше он не будет беспомощным.

Темнота на краях зрения смыкалась быстро, как будто кто-то задергивал тяжёлые шторы. Последнее, что он увидел, – это каменные лики Хранителей на скамьях, безмолвно наблюдавшие за финалом поединка, который они называли диагноз. И подумал, уже почти беззвучно:

«Ну что, Аркт… долг… твой… выполнен…»

Потом тьма поглотила всё, включая чувство падения в бездонный, тёплый и окончательный колодец небытия.

Глава 11. Деление Кассини

Юра пришёл в себя от непонятного и пронзительного звона в ушах, будто рядом сработала сирена. Сквозь этот вой пробивался голос. Чужой и надтреснутый, повторявший одно и то же.

– Гарри! Гарри, блять, ты живой? Гарри, отзовись! Гарри!

Гарри. Имя упало в темноту сознания и там же растворилось, не вызвав никаких ассоциаций. Он всегда был Юрой, всегда! Ещё немного Арктом, Жераром… Стоп! Воспоминания накрыли его словно лавина, и он заставил свои веки разлепиться.

Первую секунду он ничего не понял, а только увидел смазанные блики на черном стекле шлема. Моргнул, потом ещё раз. И тут внутри всё оборвалось и провалилось в пропасть дикого ужаса. За стеклом виднелся Сатурн…

Гигантский и полосатый шар прямо здесь, перед ним. Кольца, лежавшие сбоку, выглядели неестественно плоскими и чёткими, а сам Сатурн светился тусклым, больным светом. И в текущем моменте это была не красота космоса, а приговор, написанный маслом на холсте вселенной.

«Ёбаный насос», – прошептали его губы внутри шлема. Но звука он не расслышал, а только густое и гулкое дыхание в ушах.

Он был в скафандре, и тот давил на грудь и плечи. Страховочный трос уходил куда-то за спину, в пустоту. Он повернул голову, и шея заскрипела позвонками.

Он увидел космический корабль, похожий на кривую, безвкусную скобу. Никакого блеска, как в фильмах его времени, только практичное уродство. Комки выступающих модулей, щупальца антенн. Жёлтый свет из иллюминаторов, как глаза дохлого паука.

Память Гарри наконец проявила себя и начала выдавать обрывки информации. 2136 год. «Кассини-2». Изучение колец. Внеплановая проверка датчиков внешнего контура. Он, инженер Гарри Девил, вышел наружу. На связи был Саймон. Потом… Хлопок, тряска и тишина…

Юра истерично захохотал, захлёбываясь хриплым гулом в шлеме. Он смеялся над Ульфгардом, над его Ямой, над всеми своими смертями. Над тем, что после трёх месяцев ада, после того как он научился владеть своим телом и убивать, его зашвырнули в пустоту, где ближайший враг был в хуй знает скольких миллионах километров. Где единственное, во что можно было воткнуть нож, – это вакуум.

– Гарри! Что с тобой? Ты в порядке? – в ушах опять затрещал голос Саймона. В его голосе не было страха, а только раздражение, как у механика, у которого ломается отвёртка в самый неподходящий момент.

Юра перестал смеяться и попытался ответить. Рот открывался, язык шевелился, но слов не было. Только влажное хлюпанье воздуха. Паника снова нахлынула и сдавила горло. Как говорить, блять? Где тут кнопка?

– Гарри, не дёргайся. Слушай, – голос Саймона стал ровнее и деловитее. – У тебя сгорел передатчик при скачке. Связь сейчас односторонняя, только на приём. Мы видим твои показатели. Кислород, давление, пульс – всё в зелёной зоне. Главное – не паниковать и не дёргаться. Понял?

«Не дёргаться. Лежать, не шевелиться и молча откладывать кирпичи в скафандр», – прошипела в голове мысль. Он только осознал своё положение, но уже ненавидел всё вокруг. Всю свою жизнь он что-то контролировал, на что-то влиял. А здесь он был консервой, болтающейся на верёвочке.

Память Гарри плюнула ещё одним обрывком информации. Сенсорная панель на левом предплечье. Управление. Он опустил взгляд. На рукаве светился зелёным экран. Куча иконок, цифр, графиков. Он ткнул пальцем в первую попавшуюся.

В скафандре что-то щёлкнуло, и сбоку, из маневрового двигателя, рванула струя газа. Его резко провернуло. Сатурн, корабль, звёзды – всё смешалось в карусели. В животе проснулась тошнота.

– Эй, прекрати! – взорвался Саймон. – Не тыкай, как обезьяна! Я же сказал, не дёргайся!

«Сам ты обезьяна», – подумал Юра, ловя взглядом неподвижную звезду, пытаясь сообразить, как остановить это вращение. Он нашёл иконку «стаб» и ударил по ней пальцем. Движение замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Он снова висел лицом к гигантской планете.

– Ладно, слушай сюда и не перебивай, – сказал Саймон, и в его голосе появилась та самая, знакомая Юре по сотням совещаний, нотка «у нас проблемы». – У нас тут… небольшой косяк. При манёвре заклинило двигатель ориентации номер три. Он не отключился и даёт постоянный, малый импульс. И нас тянет к Сатурну.

Юра почувствовал, как по спине, поверх липкого пота, побежали мурашки от страха.

– Гравитация плюс этот долбаный движок, – продолжал Саймон. – Мы компенсируем другими двигателями, но топливо не бесконечное. Мы работаем. Тебе надо просто висеть и ждать. Понял? Сидеть смирно. Это приказ.

«Ждать. Пока вы, умники, будете ковыряться в своём сломанном утюге. А я тут, как груз на ниточке, который качается над унитазом вселенной». Он посмотрел на Сатурн. Ему показалось, что полосы на кольцах стали чуть чётче и лиже.

«Сколько?» – хотел спросить он, но снова лишь беззвучно пошевелил губами. Ярость, беспомощная и жгучая, снова подкатила к горлу. Он был отрезан от всех мёртвым пространством космоса и ни на что не мог повлиять.

Он снова уставился на панель. Нужно было понять этот интерфейс. Знания Гарри лежали где-то глубоко, под грудой его собственного отчаяния. Он начал медленно водить пальцем, не нажимая. Вот кислород. Батареи. Температура. Схема двигателей малой тяги. Три сопла.

Он коснулся иконки левого, и на экране всплыл ползунок. Он сдвинул его, и скафандр плавно развернул его вправо. Прогресс. Мать его, прогресс! Он мог двигаться, а не просто висеть.

Мысль отстегнуть трос и попытаться долететь самому умерла, не родившись. Корабль был далеко. Гарри знал, как управлять реактивной системой, как выйти на траекторию сближения, как сэкономить топливо. Но Юра? Он умел уворачиваться от топора, а не рассчитывать силу импульса в вакууме.

Он посмотрел на натянутый трос, и тот показался ему тонким, как проволка. Он почувствовал, как планета тянет его, как живая. Как гравитационная ловушка, в которую попал мотылёк.

«Даже если я отстегнусь… эти двигатели не вытянут. Против такого притяжения».

Этот вариант отпадает, но нельзя просто ждать, нужно искать варианты. Он лихорадочно сканировал панель. Аварийный маяк. Должен быть. Где, сука, где? Его пальцы скользили по экрану, взгляд метался между иконками и планетой. Сатурн действительно стал больше. Кольца теперь были не линией, а широкой, мерцающей полосой, уходящей в никуда.

– Гарри, – голос Саймона прозвучал снова, и в нём что-то надломилось. – Становится хуже. Конструкция… дёргается. Она на такие перегрузки не рассчитана. Будь готов ко всему.

«К чему готов? К тому, что меня сейчас порвёт, как тряпку? Или к красивому виду, пока я буду гореть в атмосфере?» Юра почувствовал, как трос у него за спиной дёрнулся. Словно кто-то дёрнул за поводок нетерпеливой рукой.

И тут что-то произошло. Юра почувствовал это мощнейшей вибрацией, которая прошла по тросу, через весь скафандр и его внутренности. Корабль дёрнулся, а трос натянулся, как струна, и его с силой рвануло вперёд, к планете, а потом отбросило назад. Он кувыркнулся в пустоте, потеряв горизонт, а в глазах потемнело.

Когда мир перестал вертеться, он увидел, что от корпуса корабля, прямо в месте крепления его троса, отрывался и медленно, влекомый гравитацией планеты, уплывал в темноту огромный, изогнутый лист обшивки. Он крутился, блестя на свету, как чешуя дохлой рыбины. А трос… трос теперь был прицеплен к этому летящему хламу.

– Сектор семь… обшивка сорвана, – донёсся голос Саймона, прерывистый, со свистом помех. – Гарри… твой трос…

Юра уже всё понял. Он понял это раньше, чем трос, потерявший крепление, но державшийся за сорванный лист, начал своё движение. Кусок металла, получивший импульс, медленно, с нарастающей скоростью, потянул его за собой прочь от корабля. По широкой дуге… прямо к Сатурну…

Он начал падать, но не вниз, а куда-то в сторону. Пока это было плавное, почти величавое скольжение. Корабль стал уменьшаться, и его огни превратились в жёлтые булавки. А Сатурн рос и заполнял собой весь обзор. Теперь он видел не просто планету, а величественную космическую мощь. Чудовищные вихри в атмосфере, размером с горы родной Земли. Тёмные и светлые полосы стали реками и океанами. Это был, пожалуй, самый величественный и одновременно ужасный вид за все его жизни. Везувий на этом фоне смотрелся, как карманная зажигалка…

И тут в нём снова вспыхнула ярость. Та самая, гиперборейская, которая в последний миг заставила его воткнуть меч Йохану в глотку.

«Нет. Нет, блять, не так».

Он снова смотрел на панель и пытался что-то придумать. Он Гарри Девил – инженер-электроник и знает эту хреновину изнутри. Нужен аварийный маяк, он должен где-то быть. Чтобы хоть что-то оставить, хотя бы радиоволну в эфире, хоть какой-то след…

Его пальцы летали по экрану, вызывая подменю, проваливаясь в системные настройки. Дыхание стало частым и хриплым. Он нашёл службы телеметрии и вырубил всё лишнее. Всё своё жизнеобеспечение, температуру, пульс – нахер. Весь скудный запас энергии скафандра он перебросил в усилитель коротковолнового передатчика, который чудом уцелел.

– Что ты делаешь? – закричал Саймон. – У тебя скачут показатели! Гарри!

На экране всплыла строка ввода. Частота. Мощность. Он, не думая, выставил всё на максимум. И начал стучать по сенсору прерывистыми, длинными и короткими нажатиями. Морзянка. Кто, блять, её сейчас знает? Но он знал. Откуда-то из глубин памяти Гарри, из курса выживания.

Три точки. Три тире. Три точки. SOS.

Он повторял это снова и снова, вбивая в безразличный эфир. Его мир сузился до зелёного экрана, до дрожащего пальца и до гигантской планеты, плывущей ему навстречу.

– Гарри, прекрати! Ты спалишь батареи жизнеобеспечения! – орал Саймон. – Ты сойдёшь с ума!

«Я уже сошёл, уёбок! – мысленно крикнул Юра, продолжая стучать. – Я сошёл с ума четыре смерти назад!»

Он продолжал стучать, пока Сатурн не заполнил собой весь обзор, а скафандр начал дрожать, входя в верхние слои атмосферы. На экране пополз вверх датчик температуры, мигая красным светом…

Он посылал сигнал до последнего. Пока палец не онемел, а связь с Саймоном не умерла в шипении статики. Пока не стало невозможно дышать от перегрузки. И только тогда, когда стекло шлема начало светиться багровым заревом, а рёв трения заполнил всё, он оторвал палец от экрана.

Он смотрел в кипящую желто-оранжевую пелену, в которую превратилась величайшая планета Солнечной системы. Внутри уже не было ни страха, ни ярости, а только странная, обречённая ясность.

«Вот и мой след, Ульфгард, – подумал он. – Не труп, не имя, не память. Только фотоны радиоволн, рассеянные в чёрной пустоте. Даже не углеродный след. А просто ноль. Абсолютный ноль».

Вибрация перешла в гул, гул – в рёв, рёв – в абсолютную, всесокрушающую боль. Скафандр сжало и скрутило.

«Нахуй этот прогресс, – подумал Юра с констатацией очередного фиаско. – Лучше бы меня в дикие времена закинуло, к пещерным людям. Охотиться на мамонтов, бороться за жизнь с саблезубым хуем каким-нибудь… Всё что угодно, только не вот это…»

И закрыл глаза, и в последний миг ему почему-то вспомнился тот самый немецкий мальчишка в окопе, который хотел домой.

А потом его не стало, растворило без остатка. Была только слабая помеха в эфире, которую через секунду съели шумы планеты-гиганта.

На корабле «Кассини-2» Саймон ещё десять минут смотрел на экран, где точка с позывным Гарри медленно сливалась с бешеным фоном атмосферы Сатурна, а потом исчезла. Он молча стёр ладонью пот со лба, потянулся к клавиатуре и начал печатать.

«Борт-инженер Гарри Девил. Погиб при исполнении служебных обязанностей во время внепланового выхода в открытый космос. Потерян в атмосфере Сатурна. Тело не найдено».

Глава 12. Озарение в тени

Проснулся он от того, что по лицу полз муравей. И делал это деловито и нагло, будто по бревну. Юра скривился, щёлкнул пальцами, и муравей свалился куда-то в темноту. Темнота была искусственной и пахла потом, дымом и навозом.

Он лежал на чём-то жёстком. Пощупав рукой, понял, что это просто циновка, брошенная прямо на земляной пол. Тело ломило, и когда он попытался сесть, спина отозвалась ноющей болью.

«Опять», – подумал он с обречённостью, но без паники. Паника была в прошлых жизнях. Сейчас осталась только усталость, въевшаяся в подкорку, глубже, чем память о космическом холоде или гиперборейском куполе. Глубочайшая усталость от самого факта того, что это продолжается.

Он провёл ладонью по лицу, и пальцы утонули в колючей, спутанной бороде, как в старом гнезде. В пальцах остался сухой комок – крошки чечевицы или хлеба, не разобрать. Повёл руку вниз, по груди. Рёбра проступали под кожей, будто рёбра скелета, выставленного на солнце. Пощупал руки и ноги: они тоже были худющие. Запах собственного немытого тела ударил в нос, и он почувствовал кожей полную антисанитарию вокруг.

Память нового тела просочилась, как вода в песок. Имя – Гаргья. Возраст лет сорок, может, больше, счёт лет тут вёлся как-то иначе. Человек, который таскает воду, рубит дрова, подметает двор и слушает. Слушает гуру Кашьяпу, старого, сморщенного, как гриб, мужика, который целыми днями сидит под огромным баньяном и говорит о вещах, от которых у Гаргьи сводило скулы.

Именно эту скуку, это раздражение он почувствовал первым делом. Скуку от примитивности всего вокруг. Глиняные чашки, деревянные миски, одно и тоже блюдо из чечевицы, которое он должен был месить в чугунном котле. Ни чистого огня, ни чистого света. Только дрожащее, коптящее пламя масляной лампадки, которое не освещало, а размазывало тени по стенам, как грязь. Да солнце, которое в этой проклятой долине не светило, а било по голове, как молот по наковальне.

Он отметил про себя, что память проявилась быстрее, чем в прошлых телах. Просто взяла и открылась, как старая калитка. Юра нахмурился: либо душа была слаба, либо тело настолько хилое, что нечему было сопротивляться. В любом случае это хорошее начало.

Он выполз из своей конуры,примостившейся к глиняной стене общего дома. Было утро, но воздух уже душил своей влажностью. Над ашрамом стоял гул молитв и жужжащих повсюду мух.

«Да уж, не пятизвёздочный отель…» – промелькнула мысль, когда он огляделся. Вокруг были низкие хижины и загоны для таких же тощих, как он, коров. Люди в оранжевых и грязно-белых тряпках. Одни сидели неподвижно, уставившись в пространство, а другие, сгорбившись, пололи близлежащие грядки. Третьи таскали кувшины с водой от реки.

Его взгляд упал на огромное дерево в центре. Под ним сидела фигура в оранжевом – Кашьяпа. Рядом уже сидело с полдюжины человек. И ещё один, незнакомый, тощий, как жердь, с кожей цвета старого пергамента, – видно, какой-то странствующий аскет. У них шёл очередной диспут. Они могли днями сидеть и спорить о том, есть ли у воздуха запах, или это нос создаёт запах. О бесконечных перерождениях, как вырваться из колеса сансары и реальна ли боль.

Юра, уже Гаргья, потянулся к большому глиняному кувшину. Он уже вспомнил утреннюю обязанность – принести воду для омовения гуру. Он взвалил пустой кувшин на плечо, и тело, не дожидаясь приказа, понеслось по натоптанной тропинке к реке. Мышцы ног сами знали дорогу, сами обходили камни. Снова возникло жуткое ощущение, что тело живёт своей жизнью, а Юра словно пассажир в этой развалине.

Дорога к реке шла мимо того самого дерева, и голоса спорщиков доносились отчётливо.

«…но если Атман вечен и неизменен, то как он может быть связан с невечным телом?» – скрипел голос аскета.

«Он связан иллюзией, о брахман! Как верёвка в полумраке кажется змеёй!» – отвечал Кашьяпа, его голос был низкий и вальяжный.

Юра замедлил шаг, и его мозг, что когда-то считал миллионы, отреагировал на эту чепуху как на фоновый шум. «Боже, да замолчите вы уже», – пронеслось у него внутри. Благодаря гипермнезии он знал ответы на все их вопросы. Знал их из прочитанных книг и лекций в университете. Знал, что через несколько сотен лет тут пройдёт парень по имени Сиддхартха и скажет всё то же самое, но другими словами, и его назовут Буддой. Знал, что будут адвайта, йога, тантра и миллионы трактатов. И все они будут блуждать вокруг да около, пытаясь языком описать то, что описать невозможно.

Он дошёл до реки и зачерпнул кувшин мутной воды, взвалил его на плечо и пошёл обратно. Кувшин стал невыносимо тяжёлым. Да, тело ему досталось так себе. Вспомнились тренировки в Гиперборее, и он засмеялся, представив себя нынешнего в поединке. Надо будет заняться собой.

Возвращаясь, он снова прошёл мимо спорящих, у которых спор, по-видимому, зашёл в тупик. Аскет, видать, ловко загнал старого Кашьяпу в логическую ловушку. Потому что тот молчал, и его сморщенное лицо было напряжённо, а ученики переглядывались в растерянности. Повисла неловкая тишина.

И Юра, проходя мимо с этим чёртовым кувшином, не выдержал. «Трындят об одном и том же, просто на разных наречиях. Как два слепца, которые дерутся из-за цвета слона». Негромко сорвалось с его губ, почти про себя, но все услышали. Он даже не остановился и сделал ещё пару шагов, когда услышал голос гуру.

«Что… что ты сказал, Гаргья?» – прошепелявил Кашьяпа.

Он медленно обернулся. На него смотрели все с каким-то немым изумлением, а аскет – с нарастающей яростью.

Юра поставил кувшин на землю и подошёл к их небольшому кругу мыслителей.

«Я сказал, что вы спорите о словах. Атман…» – он махнул рукой с таким презрением, будто отмахивался от назойливой мошкары, – «…это не капля в океане, как ты, учитель, толкуешь. И не пустота, как намекает этот почтенный странник. Это и есть весь океан. Просто океану на мгновение привиделось, что он – капля. Иллюзия, как вы любите говорить, – это и есть этот сон. Весь этот мир и все ваши споры – это сон океана о самом себе».

Он сделал паузу, глядя на их изумлённые лица, и внутри закипела его привычная язвительность.

«А что делаете вы? Вы – две сновидящие капли в этом сне, которые спорят о том, каков на вкус океан. Одна говорит, что солёный, а другая, что безвкусный. И тратят на это всю свою короткую и бренную жизнь во сне».

Он закончил и молча стоял, ожидая реакции оппонентов.

Кашьяпа молчал. Его пальцы сжали землю. Он хотел закричать: «Лжец!» – но слова не шли. Где-то глубоко, в том месте, куда не доходил свет его учения, зазвенела тонкая струна. Он не слышал её десятилетиями, а теперь она дрожала. Медленно он поднял руку и прикрыл ей глаза. Плечи его затряслись и из-под ладони вырвался странный, хриплый смех. Аскет же вскочил на ноги, а его лицо исказил священный ужас. Как будто он увидел, как святыню пачкают грязью.

«Это богохульство! Ты смешиваешь чистоту с нечистотой! Ты отрицаешь и путь знания, и путь отречения!»

Юра посмотрел на него, как когда-то смотрел на жадного клиента, который пытается сбить цену.

«Отрицаю? – его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Я не отрицаю ваши тропинки, а говорю, что вы потерялись в лесу и спорите, какая из этих тропинок ведёт к солнцу. А я просто поднялся на холм и вижу, что солнце – прямо над головой. Оно освещает все тропинки сразу. Как и сам лес, и даже те места, где тропинок нет».

Он наклонился, снова взвалил кувшин на плечо. Вода внутри плеснулась. «Мне ещё воду нести. Океан ждёт».

И пошёл прочь, оставив за собой гробовую тишину. Он донёс воду. Вылил её в большой медный таз у входа в хижину Кашьяпы. Вода плеснулась, звонко ударив по металлу. Руки сами выполнили работу по наработанной годами привычке. А мозг тем временем анализировал состоявшийся диалог и возможные последствия. «Ну вот, Гаргья, поздравляю. Ты показал товар лицом, теперь ждём предложений от покупателя».

Он сел на корточки у стены своей конуры, взял в руки палку и начал чиркать ей по земле. Чертил непонятные знаки: различные спирали и угловатые схемы, которые запомнил из жизни Гарри. Все эти символы на пыльной земле выглядели сумасшедшим бредом и плевком в лицо данной реальности.

Шум под деревом постепенно возобновился. Сначала шёпот, потом голоса стали громче. Спор не продолжился, так как Юра сорвал его своим вмешательством. Спустя полчаса к нему подошли двое молодых учеников. Смотревших на него с каким-то пугливым любопытством, как на обезьяну, которая начала говорить.

– Гаргья-джи… Учитель зовёт тебя.

Не «велит явиться», а именно «зовёт». В голосе парня слышалось неподдельное изумление. Юра вздохнул, швырнул палку и поднялся. Колени хрустнули. «Сорок лет, блин… или все пятьдесят…» – мелькнуло в голове.

Он подошёл к кругу, и все взгляды впились в него. Кашьяпа сидел неподвижно, его глаза, маленькие и мутные, теперь были широко открыты и смотрели на Юру без привычной сонной уверенности. В них было что-то новое: острый и неподдельный интерес. Аскет же пылал, и весь его тощий скелет дрожал от невысказанной ярости. Он был похож на высушенную траву, готовую вспыхнуть от одной искры.

– Повтори, – хрипло сказал Кашьяпа. Попросил, а не приказал, что было необычно, всплыло из памяти Гаргьи. – Повтори, что ты сказал об океане и капле.

Юра почувствовал, как внутри разгорается азарт перед новой игрой, в которую он ввязался. И сейчас нужно сделать первую ставку…

– Я сказал то, что вижу, и не обязательно в океане – голос его был ровным и уверенным. – Вы ищете Атман, как будто он в священном огне. А он – это сам огонь в вашей груди. Просто вы всю жизнь дрова таскаете, чтобы его разжечь, а он уже горит. Вы просто называете это «началом подготовки к началу».

Он говорил, и слова лились сами, как будто кто-то включил кран. Не Гаргья, не Юра даже. Какая-то часть его, набитая знаниями тысячелетий, вдруг прорвалась наружу.

– Ты отрицаешь закон кармы? – прошипел аскет. Его голос был тонким, как лезвие. – Отрицаешь, что каждое действие имеет последствие?

Юра не смог удержаться и фыркнул.

– Карма? Это не закон богов. Это просто… грязь под ногтями. Делал грязное – значит, руки грязные. Мыл – значит, чистые. Но руки-то одни и те же. А вы строите храмы, чтобы помолиться за чистоту, вместо того чтобы просто вымыть руки.

Он видел, как у аскета дёргается глаз. Это была приземлённая, обывательская ересь, и он сводил возвышенное к абсурду.

– Ты… ты насмехаешься над святым! – выдохнул аскет.

– Над святой путаницей, – поправил Юра. – Вы всё усложняете. Ищите просветления, как будто это титул, который можно получить после сорока лет зубрёжки. А оно, может, вообще не «оно». Может, это просто… тишина. Просто момент, когда эта бесконечная болтовня в голове наконец прекращается. Не потому что ты достиг чего-то, а просто потому что сильно устал.

Он замолчал и сам удивился тому, что сказал. В его словах, сквозь цинизм, пробивалась какая-то странная, исковерканная правда. Правда того, кто действительно устал, но не от физической работы, а от самого процесса быть.

Кашьяпа долго молчал, а потом медленно кивнул.

– Усталость… – произнёс он, пробуя слово. – Да. Это… знакомое чувство. Но разве усталость – это конец пути?

– А кто сказал, что путь должен куда-то вести? – парировал Юра, уже наглея и входя во вкус. Он ловил кайф от этой игры. Наконец-то интеллектуальная задача, а не таскание воды. – Может, весь смысл в том, чтобы идти. А «просветление» – это просто красивая сказка, чтобы идущим не было так тоскливо.

Аскет не выдержал и вскочил на ноги, его трясло.

– Ты предлагаешь сдаться? Прекратить поиск? Это путь животного! Раба своих чувств!

Юра посмотрел на него с искренним недоумением.

– А чем ты сейчас не раб? Ты раб идеи о том, что ты не раб. Ты запер себя в клетке из правил, постов и отречений и гордишься прочностью прутьев. Я, по крайней мере, свой кувшин с водой ношу осознанно. Знаю, что я – раб, таскающий воду. А ты – раб, который притворяется свободным. И тратит кучу сил на это притворство. Кому сложнее?

В воздухе повисло напряжение, ученики перестали дышать. Это был уже какой-то психоанализ, а не философия. Причём грубый и безжалостный.

Кашьяпа снова засмеялся, но смех его оборвался, сменившись свистящей одышкой. На миг в его мутных глазах вспыхнуло что-то первобытное и дикое – неверие или ярость раненого зверя, чьё логово разрушили. Он вглядывался в Юру, как в пропасть. Потом взгляд погас, и осталась только всепоглощающая усталость.

– Всю жизнь я складывал слова, как драгоценные камни, в узор мандалы, – сказал он, глядя куда-то внутрь себя. – А Гаргья взял и пнул мою мандалу ногой. И оказалось, что под камнями тоже просто земля. Та же самая, что везде.

Он перевёл взгляд на Юру. В его глазах была не обида, а странное, почти отеческое сожаление и… уважение?

– Гаргья, признайся. Ты спал все эти годы? Или притворялся?

Юра пожал плечами.

– Спал. И просыпаться не хотелось. А сегодня… что-то изменилось.

Аскет, видя, что Кашьяпа не только не гневается, но и заинтересовался, понял, что проиграл. Но не в диспуте, а в чём-то более важном. Его авторитет и весь его образ жизни были публично и цинично разобраны на части за пять минут. Он посмотрел на Юру и произнёс:

«Ты не разрушаешь иллюзии,Гаргья. Ты просто заменяешь одну ложь на другую. И называешь это правдой». Он собрал свои жалкие пожитки и снова бросил на Юру взгляд, полный холодной ненависти. Этот взгляд говорил: «Это не конец». Развернувшись, он зашагал не как побеждённый, а как посланник, спешащий сообщить о чуме. Спина его была прямой несмотря на унижение. Сначала все молча смотрели ему вслед, а потом взгляды медленно вернулись к Юре. Юра осознавал, что игра только начинается и ставки потихоньку растут.

Кашьяпа поднял руку и жестом подозвал его ближе.

– Садись, – сказал он просто. – Теперь ты будешь сидеть на этом месте рядом со мной.

Юра посмотрел на свободное место рядом со старым гуру. Место ученика, которого тоже слушают. Он медленно опустился на землю. Пыль дымкой потянулась из-под него. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз. И в них читалось недоумение, непонимание и даже надежда. А в голове у Юры расцвела только одна мысль, ясная и чёткая мысль: «Карьерный рост начался».

Юра сидел рядом с гуру и наблюдал за неподвижным Кашьяпой. Лицо старика напоминало высохшую глину, на которой только что прочертили новые, глубокие трещины. А тот смотрел сквозь Юру, в какую-то точку в пространстве, где только что развалилась в прах концепция из его жизни.

– Весь этот сыр-бор… – старик повторил про себя слова Юры, беззвучно шевеля губами. – Капля…

Он медленно, с трудом повернул голову. Его мутные глаза нашли Юру и сфокусировались.

– Гаргья. Раньше ты был как пустой кувшин. Входил звук и выходил звук. Сегодня же… – он сделал паузу, подбирая слова, – сегодня из кувшина хлынула река. Где ты её хранил?

Юра почувствовал, как по спине побежал холодок перед необходимостью продолжения. Логического, а самое главное – естественного.

– Я не хранил, учитель, – голос его звучал отстранённо. – Она всегда текла. Я просто… перестал ей мешать.

Это была ложь, но красивая. Сотканная из обрывков будущих духовных метафор о «снятии покровов» и «внутреннем источнике». Его память подсказывала, что так говорят пророки. Кашьяпа кивнул, будто это было глубокомысленным ответом, и устало закрыл глаза.

– Уходите все, – произнёс он, не повышая голоса. Но в тишине это прозвучало неестественно громко. – Оставьте нас. Гаргья остаётся.

Ученики зашевелились, зароптали, но поднялись. Они уносили с собой шок, замешанный на непонимании, как человек, который таскал их нечистоты, только что развеял дым десятилетий мудрости. Они теперь по-настоящему его боялись. Когда площадка под деревом опустела, остались только они двое. Старик и тот, в ком таилась память тысячелетий. Между ними лежали разрушенные, но ещё дымящиеся философские руины.

– Что теперь? – спросил Кашьяпа без предисловий. Он спрашивал не о себе, а о пути, карту которого у него отняли.

Юра взглянул на него и увидел не авторитетного гуру, а старика, который потратил жизнь на изучение языка, оказавшегося диалектом. И в этот момент его мозг выдал не философский трактат, а стратегический расчёт. Слабый старик и десятки растерянных последователей дают ему огромный простор, чтобы развернуться в этой эпохе. Опасностей для жизни не наблюдается, значит, нужно действовать.

– Ничего, – сказал Юра. Его голос приобрёл новую окраску. Голос инженера, объясняющего поломку. – Ничего не изменилось. Дерево всё так же даёт тень, а река течёт. Изменилась только иллюзия. Раньше была иллюзия, что ты понимаешь. Теперь же иллюзия, что не понимаешь. Это просто мысли.

Эти слова не несли нового знания, а обезвреживали старое. Разрушали дилемму, и по своей сути были идеальны. Это был философский проводник, перенаправляющий энергию отчаяния в нейтральное русло. Его память подсказала, что так действуют лучшие гуру. Они растворяют вопросы, а не дают ответы.

Кашьяпа долго смотрел на него. Потом медленно, с невероятным усилием, поднял свою худую, трясущуюся руку и потянулся к Юриным стопам, пыльным от ходьбы по земле. Юра внутренне дёрнулся, не нужен ему этот акт признания превосходства.

– Не надо, – резко сказал он вслух, отдергивая ноги. Инстинкт был быстрее понимания. Принять такое – значит взять на себя груз ответственности и ожиданий. Он понимал, к чему это ведёт, так как в памяти были десятки примеров – от распятых пророков до затравленных учителей.

Рука Кашьяпы замерла в воздухе. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем усталая и всепонимающая печаль.

– Ты прав, – прошептал старик, опуская руку. – Цепляние за форму почтения – это тоже иллюзия.

Он откинулся назад, упираясь ладонями в землю. Казалось, он таял на глазах, растворяясь в своей собственной тени.

– Я стар, Гаргья. Моя река обмелела. У неё больше нет силы нести даже собственную тяжесть. – Он посмотрел прямо на Юру, и взгляд его стал острым, пронзительным. – Но ты… ты несешь океан. Или тебя несёт океан. Я не знаю, но это и неважно. Они будут идти за тобой. За тем, кто видел берег.

– Я не видел никакого берега, – честно сказал Юра. – Я просто перестал бороться с течением.

– Для них это одно и то же, – горько усмехнулся Кашьяпа. – Слепцу, который всю жизнь бился головой о стену, кажется, что тот, кто перестал биться, – вышел в дверь.

Наступила пауза. Давило солнце, влажность и тяжесть сказанного.

– Что мне делать? – снова спросил Кашьяпа, и в его голосе впервые прозвучала просьба. Не учителя к ученику. А старого, сломленного человека к тому, в ком он увидел силу, пусть и непонятную.

Юра задумался. Ситуацию в любом случае нужно брать под контроль, но точно не публично. Направлять её в нужное русло и быть своеобразным серым кардиналом.

– Ничего, – повторил он, но тон изменился. Стал твёрже и увереннее. – Ты останешься под этим деревом. Будешь сидеть и молчать. Всех приходящих с вопросами отправляй ко мне. К Гаргье!

Он сделал ударение на имени, и Кашьяпа, к его удивлению, покорно опустил голову в облегчении. Ведь ему больше не нужно нести бремя ответов. Гаргье теперь понесёт эту ношу.

Юра поднялся, и колени снова заскрипели. Он отряхнул свои лохмотья и пошёл прочь от дерева, к своей конуре. Понимая, что больше не вернётся в неё. Конура Гаргьи-водоноса умерла сегодня утром.

Он прошёл мимо группы учеников, столпившихся у хижины для трапезы. Они расступились перед ним, и в их глазах читалось ожидание. Они ждали, что он скажет. Куда пойдёт и что сделает. Они были готовы следовать. Один из них, самый молодой, тщедушный паренёк, сделал робкий шаг вперёд. Его глаза горели фанатичным восторгом.

– Гаргья-джи… – его голос сорвался. – Твои слова… они сожгли меня изнутри. Я… я ничего не понимаю теперь.

Юра остановился и посмотрел на него. Он знал, что его зовут Аджита и что он – сирота.

– Хорошо, – сказал Юра, понимая, что это его первый последователь. – Это начало. Держись этого непонимания. Не пытайся его заполнить, а просто наблюдай за ним.

Он произнёс это, не думая. Фраза родилась из смеси буддийского «созерцания сомнения» и техник психотерапии, которые он помнил из московской жизни. Это был инновационный для этого времени алгоритм – управляемая растерянность.

Лицо Аджиты озарилось. Он нашёл то, что искал – разрешение не понимать. Это было сильнее любой истины.

– Я буду с тобой, Гаргья-джи, – выдохнул он, и в его голосе прозвучала клятва.

Юра кивнул и пошёл дальше. За его спиной он чувствовал взгляд Аджиты, прилипший к нему, как пиявка. Первый последователь. За ним будут другие.

Он зашёл в свою конуру, взял свою старую, потрёпанную циновку. Вышел. Посмотрел на ашрам, на хижины, на дерево, под которым сидел сломленный старик. Пахло дымом, навозом и… возможностью.

В его голове уже сформировалась мысль, лишённая всякой философии, сухая и практичная, как отчёт о продажах: «Так. Захват аудитории… если можно так выразиться… завершён. Теперь – масштабирование. Но не как гуру. Как… проводник. Кто-то должен показать, что путь – это не путь, а просто ходьба».

Он перекинул циновку через плечо и направился к краю ашрама, где росло одинокое, корявое дерево, поменьше баньяна, под которым сидел старик. Место для новой, отдельной точки силы. Он создал бренд «Гаргья» и теперь его нужно грамотно раскрутить.

Глава 13. Основание влияния

На следующее утро Юру разбудило ощущение чего-то теплого и мохнатого, нагло ползущего по его голени. Не открывая глаз, он резко дернул ногой. В тишине отчетливо прозвучал глухой шлепок о землю. Он приоткрыл один глаз. В сером свете, едва пробивавшемся сквозь листву, на его циновке восседал упитанный рыжий таракан. Он сидел неподвижно, и его усики, казалось, изучали воздух.

«Вот и сосед явился с визитом», – беззвучно выругался про себя Юра. Он так и не вернулся вчера в свою старую конуру, оставшись ночевать у корней баньяна. Пусть все видят: днем под деревом – старый Кашьяпа, молчаливый символ прошлого, а ночью – он, Гаргья, бодрствующий в тишине. Пусть думают, что это какая-то высокая преемственность и связь времен. Истина же будет заключаться в том, кто эту связь придумал тот и направляет.

Он медленно сел, и позвоночник снова отозвался противным хрустом, будто ломали сухие прутья. Вокруг уже слышалась привычная жизнь ашрама: голоса, скрип ведер, мычание коров. Ничем не отличающийся от вчерашнего день начинался для всех. Но не для него. Он уселся спиной к стволу, уставившись в листву, и методично перебирал в уме обстоятельства. По старой привычке проводил инвентаризацию. Активов, если присмотреться, набиралось три, и все они находились у него в голове.

Во-первых, знания. Целая библиотека, скомканная и сваленная в кладовую памяти всеми его воплощениями. Философские трактаты, которые он когда-то изучал в университете. Обрывки учебников по психологии – вся эта дребедень про Фрейда, Юнга, проекции и архетипы. Даже попса, песни и фильмы, где мелькали умные словечки. Здесь, в этой долине, любая громкая цитата могла сойти за откровение. Он был ходячим рудником, запасов руды которого хватит ни на одну жизнь. Нужно было лишь научиться ее добывать и обрабатывать под местные реалии.

Во-вторых, статус. Вчерашний переворот сделал свое дело. Сегодня он уже не Гаргья-водонос. Он – Гаргья, перед которым все умолкают и ждут новых озарений. Статус, конечно, зыбкий, но он давал право не горбатиться, а просто сидеть и думать. Времени, которого у него хронически не хватало в прошлых жизнях, теперь было вдоволь, и его следовало грамотно использовать.

В-третьих, гипермнезия. Сейчас она работала на него, как никогда. Он помнил каждое лицо из вчерашнего круга. Помнил, у кого взгляд горел фанатизмом, а у кого выражал скепсис. Помнил, кто что сказал и в какой момент. А это с его опытом позволяло просчитывать ходы далеко вперед. Они полагали, что ведут диалог с мудрецом, но на самом деле это был сеанс управляемой терапии, где он контролировал абсолютно всё.

Пассивы, однако, были куда весомее и напоминали о себе каждым поскрипыванием суставов.

Первый и самый очевидный – это тело. Оно было очень слабым. Худая шея и немощная спина, изможденные остеохондрозом. Ноющие колени и дряблые мышцы, дополнявшие печальную картину его физического состояния. Один порез или глоток плохой воды могли разрушить его интеллектуальный проект, даже не дав начаться. Поэтому для банального выживания требовалось: нормально питаться, следить за гигиеной и начать тренировки.

Второй пассив – невежество. Он не знал ровным счетом ничего о мире за холмами. Кто там правит? Старый фанатик, который сжигает инакомыслящих, или толковый правитель, с которым в перспективе можно будет иметь дело? От этого зависело очень многое. Можно ляпнуть что-то не то, и за ним придут, как за каким-то еретиком. Нужно было осторожно, через расспросы о «делах в мире», выяснить политическую обстановку.

Третий пассив – конкуренты. Вчерашний аскет уже наверняка нес свою правду в соседние деревни. А еще есть брахманы, различные жрецы и всевозможные сборщики подаяний. Если к нему потянутся люди с едой и дарами, брахманы это заметят. Значит, его вчерашние мысли, что нельзя создавать новое учение и становиться пророком, – единственно верные. Пророков либо распинают, либо от них ждут чудес, а он чудес делать не умел. Его роль должна быть простой. Человек, который не отрицает старых богов, а просто смотрит на них под другим углом. Который задает вопросы, а не дает ответов. Который полезен, но не опасен и является для абсолютно всех – занятной игрушкой.

Он потянулся и поднялся. В висках застучало, и мир на мгновение поплыл. «Черт, – подумал он с плохо скрытой досадой, – с питанием надо что-то решать, а то окочурюсь от голода».

И в этот момент Юра боковым зрением заметил, что к нему кто-то подходит. Это был его первый последователь – Аджита. Он молча подошел и поставил перед ним чашу с похлебкой и кружку с водой. Также молча поклонился и пошел по своим делам. «А жизнь-то налаживается», – подумал Юра и набросился на скудное угощение.

Спустя пять минут Юра вышел из-под защиты дерева на солнце, и оно ударило в глаза, заставив сощуриться. Недалеко от дерева уже сидели несколько учеников. Увидев его, они замерли в почтительном ожидании. Он прошел мимо, не глядя, сделав вид, что углублен в незримые дали. Внутри же констатировал, что дело пошло и на этот раз можно не просто выживать, а жить с минимальным комфортом. Надо было только не жадничать и не терять бдительность.

Он нашел место за дальним загоном, скрытое колючим кустарником. Сел на корточки, прислонившись спиной к прогретой за день глиняной стене, и закрыл глаза для медитации. Сделал медленный, глубокий вдох, стараясь дышать не грудью, а животом, как учили в Гиперборее. Воздух здесь был тяжелым и влажным. Но механизм, к его удивлению, работал. Тело, до этого не знавшее ничего, кроме покорности, отозвалось смутным воспоминанием души Аркта…

Тишина длилась ровно до полудня, и он провел это время в упорной работе. Он делал все медленно и аккуратно: замирал в неустойчивых позах, напрягал пресс, покачивался на слабых ногах, перенося вес. Это была не тренировка воина, а постепенная реабилитация доходяги. Каждое движение сопровождала горькая мысль: «Где же моя гиперборейская мощь?!». Но тут же одергивал себя: нужно только время, а его должно быть в избытке.

Когда солнце встало в зенит, он вышел из-за загона и направился к реке. Лохмотья, в которые он был облачен, промокли от пота. Сначала он, как мог, выстирал их и разложил на траве сушиться. А потом уже тщательно, насколько было возможно, в реке помылся сам. Посвежевший и довольный собой, он направился к баньяну, у которого уже собралась группа. Человек десять. Несколько вчерашних учеников Кашьяпы, пара любопытных слуг и один пожилой пастух. Все сидели в почтительной отдаленности от дерева, под которым, словно изваяние, восседал сам Кашьяпа. Старик смотрел в пространство, и на его лице застыло выражение глубокой отрешённости. Юра, внутренне улыбнувшись, оценил, что старик уже вошел в роль.

При его появлении все смолкли, и их настороженные и любопытные взгляды уставились на него. Он прошел мимо, кивнул Кашьяпе и сел чуть поодаль, на низкий, плоский камень. Молчание затягивалось, а Юра смотрел на землю перед собой, позволяя напряжению нарастать. Ждал, кто сорвется первым, и им, конечно же, оказался Аджита.

Голос его прозвучал хрипло от волнения:

–Гаргья-джи… мы ждем. Ждем твоих слов. Вчерашнее… оно не дает покоя, как тлеющий уголек в груди.

Юра медленно поднял голову и прошелся взглядом по всем присутствующим. В глазах Аджиты горел знакомый фанатичный огонь. У других – любопытство или даже скорее сомнение.

–Слова – это ветер, – произнес он наконец, тихо, но так, что было слышно каждому. – Могут раздуть огонь, а могут загасить тлеющую искру. Вы пришли за огнем или за ветром?

Он снова сделал паузу, пусть переварят простую метафору.

–Мы пришли за… пониманием, – осторожно сказал один из старших учеников, тот, что плел циновки. – Вчера ты сказал, что мы спим. Как проснуться?

–Вопрос, – кивнул Юра. – Пожалуй, самый главный. А вы как думаете? Вы спите сейчас?

Он бросил этот вопрос в толпу, как камень в стоячую воду. Ответы посыпались незамедлительно.

–Конечно, нет! Мы же бодрствуем!

–Но ты сказал, что сон – это иллюзия ума…

–Значит, и бодрствование может быть иллюзией?

Дискуссия поползла сама собой, как побег по влажной земле. Они спорили друг с другом, а он лишь изредка вставлял реплики, переворачивавшие все с ног на голову.

–А если иллюзия осознает себя иллюзией, она все еще иллюзия?

–Вы пытаетесь зубами укусить собственные зубы.

–Кто наблюдает за вашим умом, пока он спорит сам с собой?

К полудню он чувствовал себя коучем, ведущим тренинг. Спустя час уже выявил лидеров мнений. Аджита был рупором эмоций. Плетельщик был скептиком, который нуждался в железной логике. Остальные были простыми слушателями, ждущими понятных образов. Информация постепенно накапливалась.

Обед был таким же скудным: лепешка и чашка чечевичной похлебки. Но Юра, выбрав момент, поймал взгляд одного из слуг и знаком подозвал к себе.

–Телу, утомленному поисками, нужна не просто пища, а сила, – сказал он без предисловий. – Завтра, если будет возможность, добавь в похлебку немного специй и принеси мне фруктов, какие найдутся. Не для услады, а для ясности чувств.

Слуга, польщенный прямым обращением, закивал. Первый шаг к расширению рациона был сделан.

После еды круг снова сомкнулся. Теперь Юра решил провести контролируемый эксперимент. Он сидел, будто вслушиваясь в тишину, а потом процитировал известного французского теолога так, словно слова родились сейчас:

–Мы – не человеческие существа, переживающие духовный опыт. Мы – духовные существа, переживающие человеческий опыт.

Эффект был мгновенным. Аджита аж подпрыгнул на месте, словно его ударило током. Лицо плетельщика сморщилось в мощном, почти физическом усилии понять. Пастух замер, его взгляд стал пустым и обращенным внутрь.

–Но… но это же меняет все! – выдохнул Аджита. – Значит, тело, болезни, голод…

–…являются частью опыта, – закончил за него Юра. – Не наказанием, не скверной. А… условиями задачи. Как река, через которую нужно перебраться. Вы ругаете воду за то, что она мокрая?

–Значит, и грехи наши… – начал было скептик.

–…часть опыта. Но опыт, – Юра поднял палец, – бывает разным. Можно научиться ходить по углям и не обжечься, а можно годами жечь ноги и называть это очищением. Выбор всегда за вами.

Началась настоящая словесная буря. Они спорили друг с другом, с самими собой, ломая привычные шаблоны. Юра позволил буре бушевать минут двадцать. Он видел, как загораются глаза и рушатся внутренние убеждения. Это был интеллектуальный шок в чистом виде, причиной которого был Юра. Чувство управляемой власти было сладким и до боли знакомым.

Потом он поднял руку, и спор стих.

–Солнце пошло на убыль, – сказал он. – Ум, переполненный, как кувшин, должен отстояться. Иначе чистая вода смешается с мутью. Приходите после вечерней трапезы, и мы продолжим.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. В глазах читалось разочарование и нетерпеливая жажда продолжения.

Теперь нужно было пообщаться с Кашьяпой. Старик все так же сидел под деревом, будто впав в глухую летаргию. Юра подошел и сел рядом, спиной к ученикам, расходящимся по хижинам.

–Учитель, – произнес он тихо, не глядя на старика.

Тот медленно повернул к нему мутные глаза. В них не было вчерашнего потрясения, но усталость никуда не делась.

–Ты не нуждаешься в моих словах, Гаргья. Ты сам стал источником.

–Источник питается из родника, – парировал Юра. – Для меня этот родник – это ты. Твоя долгая жизнь, твои размышления – это почва, в которой проросли мои слова. Без тебя они никогда бы не взошли.

Кашьяпа слабо усмехнулся, и эта усмешка была довольной:

–Ты умеешь находить нужные слова. Даже если они – ложь.

–Это не ложь, а стратегия, – отрезал Юра, переходя на язык, который, как он чувствовал, старик поймет. – Они видят в тебе мудрость лет. Вчерашний аскет ушел злой, и за ним придут другие. Если я буду стоять один, меня сломают, как хворостинку. Если мы будем стоять вместе – ты, дерево с глубокими корнями, и я, его новые ветви, – нас не сломит никакая буря. Твое молчание будет говорить громче любых моих слов, а твое присутствие – давать законность моим. А твой покой… – Юра сделал голос чуть мягче, – твой покой останется нерушимым. Я буду говорить, а тебе останется только кивать.

Он выложил предложение как есть, без прикрас. Не просил, не умолял, а просто предложил сделку.

Кашьяпа долго смотрел на него. Потом его взгляд ушел куда-то вдаль, к синей гряде холмов на горизонте.

–Я устал спорить, – просто сказал он. Голос его был тихим и тоскливым. – Устал искать слова. Давно устал. Если мое молчание теперь будет иметь какую-то ценность… – он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся прожитая жизнь. – Делай что хочешь, Гаргья или кто бы ты ни был. Я буду сидеть здесь и кивать.

Сделка была заключена без всяких рукопожатий и клятв. Юра кивнул и поднялся. Он добился своего, и теперь у него был живой и уважаемый щит.

Вечер обещал быть не менее занятным. Нужно было подготовить новую «жемчужину». Он покопался в памяти и заготовил новую цитату про мертвую рыбу. Она идеально ложилась в задуманное и по сути была небольшой провокацией: «А вы кто? Та, что плывет по течению? Или та, что способна плыть против? И зачем, собственно?»

Он направился к реке, чтобы умыться перед вечерней встречей. По дороге встретил того самого слугу. Тот нес в руках два спелых, желтых манго.

–Для твоей ясности, Гаргья-джи, – пробормотал слуга, почтительно протягивая плоды.

Юра взял их. Кожура была гладкой и теплой от солнца.

–Спасибо. Твое внимание будет вознаграждено спокойствием твоего духа, – автоматически выдал он штамп, от которого сам же внутренне поморщился.

Но манго в руке были реальными и полезными. Первые материальные дивиденды от роста духовного авторитета. Он стоял один, жуя манго, и смотрел, как вода в реке несет прошлогодние листья и ветки. Он точно знал, сложности скоро появятся. Но сейчас, с манго во рту и старым гуру в кармане, он чувствовал себя крепко стоящим на ногах. В этой примитивной и вонючей эпохе у него вдруг появился самый ценный актив – пространство для маневра. И он намеревался использовать его по полной, для того чтобы наконец-то начать жить с удобством. А вечером он снова будет лить воду. Но воду особую, из своего собственного и неиссякаемого источника.

Вечером под баньяном собралось уже человек двадцать. Пришли не только утренние слушатели, но и новые: несколько женщин с детьми на руках и двое перепачканных в краске ремесленников. Они сидели тесным полукругом, и в их притихших позах чувствовалось нетерпеливое ожидание. Юра занял свое место на камне. Кашьяпа, слева от него, сидел с закрытыми глазами. Он не стал начинать сразу, а позволил тишине немного помариновать слушателей. Потом, не повышая голоса, начал так, будто продолжал дневной разговор.

–Сегодня мы говорили о сне и бодрствовании и об опыте. Теперь давайте на примере реки посмотрим на то, как этот опыт происходит.

Он сделал небольшую паузу, давая возникнуть в их воображении образу священных вод.

–Один мудрец, чье имя стерлось, но слова остались, сказал: чтобы плыть против течения, рыба должна быть живой и сильной. А плыть по течению может даже мертвая рыба.

Он произнес это нейтрально, как всем известный закон природы. Первой реакцией было легкое недоумение. Пастух почесал за ухом, а плетельщик циновок нахмурился, вглядываясь в свои мозолистые руки. Потом Аджита, вечный эмоциональный детонатор, не выдержал:

–Значит, сильные идут против дхармы? Против закона? Это же гордыня!

–Я не говорил о дхарме, – мягко поправил Юра. – Я сказал «течение». Что есть течение в вашей жизни? Привычка? Традиция? Страх? Удобство? Или… сама дхарма? А кто определит, где кончается одно и начинается другое? Мертвая рыба не задает вопросов. Она просто плывет. Ее несет течение.

Он бросил это и откинулся, снова замкнувшись в позе отстраненного наблюдателя. Взрыв произошел сразу в нескольких точках.

–Но мы же не рыбы!

–А если течение ведет к водопаду? Слепое следование – это же гибель!

–Нет! Течение – это сама жизнь! Отказ от него – это и есть смерть!

–Но ты же сам сказал вчера, что жизнь может быть сном! Значит, и течение сна!

Голоса перебивали друг друга, споря уже с самой идеей, которую он подбросил. Он видел, как два ремесленника горячо обсуждали что-то свое, рабочее. Видел, как одна из женщин, прижимая к груди сонного ребенка, смотрит в землю, и ее лицо напряжено внутренней борьбой. Она, наверное, каждый день «плыла по течению» – от очага к реке, от реки к детям, от детей к очагу. И вот кто-то сказал, что так может плыть только мертвая рыба.

Кашьяпа, как и договаривались, хранил молчание. Лишь когда спор достиг наивысшего накала и два молодых ученика вот-вот готовы были дойти до рукоприкладства, старик, не открывая глаз, медленно, с видом бесконечной, уставшей мудрости, кивнул.

Жест был замечен всеми, и спор на мгновение стих. Этот кивок можно было истолковать как угодно – как согласие с Юрой, как одобрение жаркой дискуссии, как печальное принятие неразрешимости вопроса. Он ничего не означал и в то же время означал все. Это была гениальная мистификация, и Юре стоило усилий сдержать довольную ухмылку. Он позволил им еще немного покричать, почувствовать вкус собственных заблудших мыслей. Потом снова поднял руку. На этот раз тишина наступила мгновенно.

–Вы устали, – констатировал он. Не «ум утомился», а именно – «вы устали». Физически. – Когда горшок слишком долго бурлит на огне, все ценное выкипает и остаются только гарь и накипь. Оставьте эти слова в себе и пусть они остынут за ночь.

Он сказал это с легкой усталостью, как утомленный наставник, жалеющий своих учеников. И добавил, уже поднимаясь:

–Завтра до полудня – практика молчания и занятие своим трудом. После полудня я буду здесь для тех, у кого появятся новые вопросы.

Он дал последнюю инструкцию и, не оглядываясь, пошел в сторону реки. Нужно было дождаться, пока все разойдутся, чтобы вернуться к своей циновке под деревом. Он чувствовал на спине два десятка пар глаз. Дав им паузу, Юра создал дефицит. Превратил свое время и свои слова в ограниченный и ценный ресурс. Все прошло, как задумано, и даже лучше. Кашьяпа сработал безупречно. Аудитория проглотила простую, но цепкую метафору. Он не дал ответов, но заставил их усомниться в основах собственного автоматического существования.

Спустя час он вернулся к дереву, разложил циновку и прилег. Телу нужно было отдохнуть перед еще одной тренировкой. Пусть и не большой, но в нынешнем состоянии такой тяжелой. Не прошло и десяти минут, как в мраке густеющих сумерек появилась фигура.

–Подойди, – лениво позволил Юра.

Подошел Аджита. В руках он держал небольшую деревянную миску, накрытую широким листом.

–Гаргья-джи… это от женщин. Творог с медом.

Юра кивнул, принимая миску. Пища была простой, но питательной. Не в пример стандартной баланде из чечевицы.

–Спасибо. Садись.

Аджита сел на корточки рядом, подобравшись, как верный щенок.

–Твои слова сегодня… они как острый нож, который режет путы.

–Не режет путы, Аджита, – поправил его Юра, зачерпывая пальцами сладкую, плотную массу. – Он лишь показывает, где эти путы находятся. Резать их или нет – выбор каждого.—Я хочу научиться так видеть! – вырвалось у юноши.

–Для этого нужно сначала разглядеть, что ты видишь сейчас. А что ты видел сегодня, когда все спорили о рыбе и течении?

Аджита задумался. Его обычно озаренное эмоциями лицо стало серьезным.

–Я видел страх у плетельщика. Он боится, что если поплывет против течения, его циновки никто не купит. И злость у парня из дальней деревни. Он злился, что все время плыл по течению, даже не задумываясь.

–Хорошо, – сказал Юра. – Вот тебе и начало. Наблюдай дальше, но не за словами, а за тем, что прячется за ними.

Он отпустил Аджиту с этим «заданием», и парень ушел, переполненный важностью новой миссии. Юра доел творог. Приятная теплота сытости разлилась по телу. Он подождал, пока в ашраме окончательно стихнут звуки и последние огни в хижинах не погаснут. Полная луна, поднявшись высоко, заглянула под крону баньяна, выхватив из тьмы его собственные босые ноги.

Тогда он медленно встал и начал двигаться. Сначала попробовал низкую стойку, которую помнил телом Аркта. Колени дрожали от непривычки, а позвоночник сразу же запросил пощады. Он начал переносить вес с ноги на ногу, крошечными движениями, стараясь почувствовать связь с землей через подошвы. Потом медленные и контролируемые приседания. Мускулы бедер загорелись огнем, но он не останавливался. Выдох на подъеме, вдох на погружении. Сейчас он делал это не ради силы, а ради связи. Чтобы это хилое и всё ещё чужое тело стало хоть на немного послушнее..

Пот катился градом по вискам и спине. В груди бешено колотилось сердце. Он сделал несколько жалких отжиманий, а затем, лежа на циновке, чувствовал, как ноет и дрожит всё тело. Эта боль была осмысленная и почти приятная в своей конкретности. Пока все спали, видя сны о «течении» и «мертвых рыбах», их новый мудрец тренировался, чтобы банально не сдохнуть от поноса или неудачного падения. И сквозь усталость, как сквозь толщу воды, пробивалось глубокое удовлетворение. Это было почти циничное чувство хорошо выполненной работы дня. Он провел его как опытный тактик: расставил фигуры, спровоцировал нужные ходы и сохранил контроль над полем.

«Неплохой денек, Гаргья, – подумал он, обращаясь к телу, в котором был заперт. – Мы с тобой кое-чего добились. Ты будешь есть получше. А я… я буду думать и говорить. И, глядишь, как-нибудь выберемся отсюда».

Он закрыл глаза, и последней мыслью перед сном была простая и приземленная картинка: полная миска такого же творога с медом… и новая, еще более многочисленная партия слушателей… Впервые за все эти бесконечные и нелепые жизни игра наконец-то пошла по его правилам.

Глава 14. Посев сомнений

Утро как всегда началось со скрипа колёс прибывающих телег с дороги за холмом. Этот звук в последнее время сменил пение птиц в качестве будильника. Гаргья лежал в нише между корнями баньяна и слушал. Пустая телега обычно звучала жалобно, а гружёная поскрипывала, утюжа колею. Сегодня скрипели несколько телег, а значит, кто-то приехал издалека.

Он открыл глаза, поднялся, потянулся и окинул взглядом окрестности. За три месяца хаос ашрама обрёл чёткие контуры управления. Ашрам Кашьяпы разросся. Под великим баньяном, по-прежнему словно живая икона, восседал "немой" старик. В десяти шагах от него находился камень Гаргьи, обложенный принесёнными учениками булыжниками. Рядом со сценой словесных баталий появились шалаши новых учеников, пришедших из соседних деревень. У реки сам собой образовался базар, на который люди из окрестных деревень привозили еду и увозили обрывки услышанных дискуссий. Ашрам кормил округу духом, округа кормила ашрам рисом и овощами. Под рукой у Гаргьи было около сорока постоянных ртов и неиссякаемый поток паломников. Иерархия выстроилась сама собой: он как источник мудрости, Кашьяпа как сакральный символ и Аджита, ставший кем-то вроде старосты. Но даже отлаженная иерархия не могла предсказать житейские абсурды. Один раз, например, пастух Анже, устроил сцену, отказавшись есть, пока «не поймёт суть голода». Гаргья не стал его уговаривать. К вечеру же глядя на то, как другие уплетают похлёбку, Анже сам пришёл к «пониманию», что голод – это просто голод. С тех пор он ел молча и очень внимательно. Таких мелких абсурдов в жизни лагеря было много, и они скрепляли его крепче любых проповедей.

Гаргья ещё раз потянулся, почувствовав упругое напряжение связок, а не хруст всего тела как раньше. Три месяца хорошего питания и постепенно нарастающих тренировок сделали своё дело. Он вышел на прохладный песок и сделал первое обязательное упражнение. Присел и обхватил предплечьями огромный кувшин с водой. Прижал к груди и медленно поднялся. Мускулы на его худых руках и плечах напряглись. Он отнёс воду к чану для омовений, а, умывшись, снова вернулся к камню. Где его уже ожидал Аджита с каким-то незнакомцем. Мужчина был в дорожной пыли, но усталости на его выветренном лице не наблюдалось.

– Гаргья-джи, это путник с большой дороги, из-за реки Сарсути. Хочет попросить твоего совета.

Гаргья улыбнулся и жестом пригласил сесть рядом. Все его «советы» путникам на самом деле были ничем иным, как инструментом разведки. Путник оказался торговцем медной утварью и охотно рассказывал о ценах и пошлинах в разных княжествах.

– А правитель там, за рекой, – спросил Гаргья между делом, – он более внимает голосу брахманов или голосу собственной казны?

Словоохотливый торговец оживился и продолжил делиться нужной информацией.

– Раджа Вирасинха? Брахманов он чтит, дары храмам преподносит щедрые. Но если брахман толкует о высоком, а счетовод о земной прибыли, раджа сначала выслушает счетовода. Ну а потом, как водится для очищения кармы, сходит в храм.

Гаргья медленно кивал. Всё понятно. Опасный прагматик, но с ним явно можно иметь дело. Такой не сожжёт еретика по первому доносу, а сначала оценит пользу, которую можно получить.

– Карма, – сказал Гаргья задумчиво, – подобна долговой расписке. Мудрый правитель не даёт долгам расти, но и не позволяет кредиторам сесть себе на шею.

Торговец просиял. Вот она, мудрость, которую он жаждал услышать. Всё просто и ясно! После его ухода Гаргья обменялся взглядом с Аджитой. Тот тоже всё запоминал. Юрина тактика работала без сбоев. Никто не врал «святому» о таких приземлённых вещах, как налоги и нравы власть имущих. День разгорался, и у камня собрался круг человек в двадцать. Гаргья вёл сегодня разговор о «зеркалах».

– Вы злитесь на брата, который не поделился рисом. Но спросите себя, что в вас откликается на это? Ваша нужда? Обида? Или старая боль из детства, когда у вас самого что-то отняли? Гнев – это часто боль старой раны, увидевшей своё отражение в поступке другого.

Люди сидели и обдумывали услышанное, сморщив лбы. Для них гнев был как удар молнии, которая всегда бьёт извне, а тут им говорят, что гроза находится внутри. В середине беседы его взгляд зацепился за двух женщин на окраине круга. Это были две вдовы из деревни. Старшая смотрела в землю, а младшая на него. Ей было лет тридцать. Взгляд у неё был оценивающий и практичный. Вечером, когда повторный круг разошёлся, они подошли вместе, с опущенными глазами.

– Гаргья-джи… у нас к тебе вопрос о привязанностях. Как отпустить тепло, которое уже не вернуть?

Он посмотрел на их загрубевшие руки и на простые, чистые одежды. Сознание, вечно занятое расчётами, на миг отступило, и по телу прошёлся животный импульс, вспыхнувший в паху. Три месяца вынужденной аскезы под маской мудрости – он обманывал окружающих, но не тело. И телу сейчас было абсолютно плевать на избирательность его прошлых стандартов. Подойдёт любая. «Пока дают, надо брать. А то совсем в монахи записался. И для дела полезно – пусть видят, что я не икона, а человек. А то, того и гляди, на мою тень начнут молиться.»

Он поднялся и негромко сказал:

–Такие вопросы не обсуждаются на людях. Пойдёмте.

Он повёл их к старой, полуразвалившейся хижине на отшибе. Внутри витал запах пыли и сухой глины, а на полу лежало грубое шерстяное одеяло. Обе женщины остановились у входа.

– Говорите, – произнёс он мягким голосом.

Младшая подняла глаза.

–Все говорят об отречении для укрепления духа. Но если тело просит тепла и ласки. Разве это грех?

– Грех – это насилие, ложь и глупость, – отрезал Гаргья. – А тепло между мужчиной и женщиной – это часть того самого опыта, о котором я говорю.

Он говорил и наблюдал, как они обе расслабились, расцвели, и разговоры стали больше не нужны. Теперь говорили дыхание, объятия и тепло касаний. Язык тела был проще и честнее любого древнего учения…

Проснувшись, Юра их не застал, что позволило избежать утренней неловкости, которая непременно возникла бы. Он вышел из хижины, ощущая приятную усталость в мышцах, и пошёл к реке смывать запахи ночи. Вода была холодной и плясала мелкой дрожью. Он посмотрел на своё отражение, танцующее на поверхности. Худое, бородатое лицо и глаза, вечно привыкшие щуриться от безжалостного солнца. «Цвет лица стал здоровее, Гаргья», – подмигнул он изображению.

И вдруг в бездонной кладовой его памяти всплыло имя… Гаргья. Полумифический мудрец, упоминающийся в нескольких священных источниках. Чьё учение растворилось в общем потоке, а историки спорили, был ли он реальной личностью или литературным призраком. А что если это не случайность? Что если «Гаргья» из тех учебников будущего – это он? Тот, кто стоит здесь сейчас? Его слова уйдут в мир, обрастут мифами, но останется след. Пусть спорный и крошечный, но это будет след в истории. Мысль была чудовищной и ослепительной. Он всегда считал свои перерождения бессмысленной каторгой. А что если Ульфгард, сам того не ведая, указал ему путь? Путь демиурга, а не духовного растворения? Ведь он принёс сюда знание, которого здесь нет… Он вышел на берег и вытерся своей же рубахой. Внутри всё горело азартом. Впервые за все смерти цель обрела грандиозные и нестираемые контуры. Он мог оставить след и творить историю. Возможно, именно эта жизнь станет выходом из колеса сансары через действие. Он посмотрел на просыпающийся ашрам, на дымок от первого костра. На Аджиту, который с улыбкой нёс ему утреннюю похлёбку. Это его люди и его наследие…

«Хорошо, – подумал он, и мысль была тихой, но твёрдой. – Внесу свою лепту в историю, но и про себя любимого не забуду. Если это финальная жизнь, то нужно её прожить с комфортом».

Последующие дни потекли иначе. Теперь, обдумывая фразы для учеников, он ловил себя на мысли: «А как это запишут? Как процитируют?» Это лишало покоя, и он стал жестче. Его учение начало обрастать структурами и различными «практиками».

– Завтра, до полудня, – объявил он кругу, – будете дышать и считать вдохи. Считаете до десяти, если сбились, то начинаете сначала.

Аджита, как и подобает самому фанатичному, взял на себя обязанность надзирателя. К концу практики половина учеников была в ярости от бессмысленной пытки, а другая половина в слезах от открывшейся простоты. Юра наблюдал за своим экспериментом и запоминал реакции.

Второй практикой стала «тихая работа». Он выбирал одного трудящегося и приказывал остальным просто наблюдать. Сначала все смущённо смеялись над необычной практикой, но потом смех затихал, сменяясь гипнотическим вниманием. Работающий же человек под прицелом взглядов толпы начинал двигаться неестественно, будто его труд стал сакральным действием.

– Вы смотрели на работу, – спрашивал потом Гаргья. – А видели ли человека? Его усталость? Его гордыню? Или только результат?

Он ставил перед ними зеркала и по-прежнему не давал ответов. Люди начинали видеть отражение собственного восприятия, а это ломало привычный ум сильнее любой аскезы. Через месяц в ашраме случилась первая драка. Молодой пастух вцепился в глотку плетельщику, который заявил, что «осознанное дыхание – для баб».

– А ну, рот закрой! – пастух тряс его за грудки. – Ты только и умеешь, что языком чесать!

– Да я тебя… – плетельщик задыхался. – Ты сам ни черта не делаешь, только медитируешь!

– Медитирую?! Да ты хоть знаешь, что это слово значит?!

Их растащили, а вечером Гаргья вызвал обоих. К их удивлению, ни наказаний, ни порицаний не последовало.

– Ты, – кивнул он пастуху. – Что почувствовал, когда он сказал «для баб»?

–Гнев! – сухо ответил тот.

–А до гнева? – допытывался Юра.

Пастух сморщился.

–Стыд. Будто меня обокрали.

–Почему? Ты поверил ему? Или испугался, что он прав?

Пастух вдруг сел на землю, будто у него подкосились ноги. Он впервые заглянул за собственную ярость и увидел там страх. Плетельщик смотрел на это, и его самоуверенность таяла на глазах. Юра, глядя на них, осознал новую опасность. Его слова перестали быть игрой, они меняли и ломали людей. А сломленный человек непредсказуем, таких надо отсеивать сразу. Он начал тщательно отбирать людей. Тех, кто слишком буквально понимал его слова, он охлаждал молчанием, и их пыл, не находя пищи, гас. Спустя какое-то время он выделил двух самых разумных. Тот самый пастух Анже и одна из вдов, Мита. Она мало говорила, но её наблюдения были пугающе точны и полны житейской проницательности. Он начал давать им поручения, не совсем духовные, скорее земные.

Анже, например, дал задание:

–Иди в деревню, на базар. Сядь и смотри. Как торгуются, как обманывают, как улыбаются. Вечером расскажешь не что было, а что ты увидел.

Мите же поручил:

–Слушай, о чём женщины говорят у костра. О чём молчат и чего боятся на самом деле. Не пересказывай сплетни, а пойми суть.

Они стали его глазами и ушами там, куда он сам, как гуру, пройти не мог. И платили беспрекословной лояльностью, чувствуя свою избранность.

Поток паломников тем временем рос, и дошло до того, что стали приводить больных. Привели бредившую девочку с лихорадкой. Юра посмотрел на горящие глаза родителей, на трясущееся тельце и почувствовал приступ беспомощной ярости. «Блять, но я же не врач!». Но сдаваться без боя было нельзя.

– Оставьте её здесь, – сказал он с напускной уверенностью так, что родители замерли. – Но вы уйдёте, потому что ваш страх ей вредит. Аджита, отведи их, дай работу. Мита, принеси чистой воды, нарви тряпок из самой чистой ткани. Анже, разведи отдельный костёр и вскипяти воду.

Он не стал устраивать шоу из молитв и ритуалов, а просто создал все условия карантина. Девочку обтирали, поили отваром из трав, которые знала Мита. Юра же сидел рядом, менял компрессы, думая о бактериях, о которых здесь никто не подозревает. Ночь была долгой, но главное, что к утру жар спал, и девочка открыла глаза, в которых не было следов лихорадки. Это была удача и элементарный уход, но для всего ашрама это было чудо. И Юра прекрасно понимал, что нужно пресекать это на корню. Иначе следующий больной может умереть у него на руках, и всё рухнет.

Он собрал всех на рассвете.

–Вы видели, – сказал он сухим и усталым голосом. – Девочка жива, но не потому что я призвал богов. А потому что мы создали условия: тишину, чистоту и покой. Её выходили ваши руки, а не мои слова. Запомните. Сила не в одном человеке, а в правильном коллективном действии.

Это была гениальная подстраховка. Он перенёс источник «чуда» с себя на общину. Но давление продолжало расти. Однажды появились двое незваных гостей, тучный брахман в богатых белых одеждах и тощий писарь с бегающими глазами. Сели в сторонке и молча наблюдали. Юра не стал искушать судьбу и вёл нейтральный разговор о форме и сути.

После окончания круга брахман наконец подошёл.

–Любопытные речи ты ведёшь, отшельник. Слышал, ты отвергаешь необходимость обрядов?

–Я ничего не отвергаю, – парировал Гаргья, глядя ему прямо в глаза. – Я спрашиваю: для кого совершается обряд? Для бога или для того, кто его совершает? Если для бога – разве он в нём нуждается? А если для человека, что именно в этом действии меняет человека? Я не даю ответов, а помогаю найти вопросы.

Брахман хмыкнул. Его взгляд был цепким и умным. Юра прекрасно понимал, что перед ним не фанатик, а человек, разбирающийся в людях.

–Вопросы бывают опасны для простых людей, – продолжил нагнетать брахман.

– Опасны не вопросы, – покачал головой Юра. – Опасна глупость. Глупость – это камень на дороге, – продолжил он. – Один споткнётся, другой перешагнёт, а третий возьмёт его в руку и станет сильнее.

Брахман ушёл, так и не дав понять, друг он или враг. Писарь же во время разговора всё время что-то царапал на своей дощечке. В ту ночь Юра очень плохо спал. Он привлёк внимание системы, а значит, нужно обзаводиться союзниками. Утром он дал Аджите задание купить лучшего риса и хорошей шерсти. Аккуратно всё это упаковать и отнести в дом к этому брахману, как скромный дар от общины Кашьяпы. Дар возымел действие. Через неделю мимо ашрама прошла церемониальная процессия. Брахман, шедший впереди, склонил голову в сторону баньяна, и Юра воспринял это как перемирие. Но расслабляться было нельзя, и он начал вплетать в речи почтительные упоминания о «вечной мудрости Вед». Его радикальные для многих идеи теперь подавались как личное понимание древних истин. И, как ему казалось, это был блестящий реверанс.

Лагерь постепенно менялся, появлялись свои ритуалы… утренний круг молчания, вечерние рассказы о том, что «увидели»… Юра старался комментировать всё реже, но авторитет от этого только рос…

Менялся не только ашрам, но и он сам. Тело его окончательно преобразилось, исчезла дряблость мышц и худоба дистрофика. Он становился жилистым и выносливым, приобретая тело аскета-мастера…

Как-то вечером Мита пришла с отчётом.

–Женщины боятся. Боятся, что всё это… – она обвела рукой лагерь, – развалится. Что ты уйдёшь. Они привыкли думать, а это для них ново и страшно.

Юра смотрел на пламя и думал. Они боятся потерять то, что построили. Значит, они уже вросли в это место.

–Скажи им, что если бы они не боялись, я бы забеспокоился. Страх – это знак, что им есть что терять. А значит, они уже что‑то нашли.

Мита кивнула. Она стала его переводчиком с языка отвлечённых понятий на язык простых чувств.

Как-то утром из леса вышел человек. Одетый в простые, но чистые вещи. Волосы связаны в пучок, глаза выдают умного человека.

Он подошёл прямо к камню и сел напротив, не дожидаясь приглашения.

–Я слышал, здесь говорят об истине и я пришёл послушать.

Юра молча кивнул и оглядел круг, который в этот день был необычайно многолюден. В центре которого застыл пришелец, сидевший недвижимо. А в это время Юра, не обращая на него внимания, вёл свою беседу о свободе, чувствуя, как натягивается невидимая струна.

Когда один из учеников в отчаянии воскликнул: «Но как же найти эту свободу? Я не понимаю!», незнакомец наконец проявил себя и заговорил ровным и спокойным голосом.

– Свобода не там, где её ищут. Она там, где прекращают искать. Всё, что говорит этот человек, – он кивнул на Гаргью, – новые цепи для ума. Новые идеи, за которые можно ухватиться. Истина же вне идей, а в молчании ума.

Повисла тишина, и все смотрели то на него, то на Гаргью. Юра не шелохнулся, а в душе усмехнулся, что наконец появилось подобие достойного противника.

–Молчание ума, – повторил он задумчиво. – Прекрасные слова. Скажи, а ум, который их произносит, в этот момент молчит? Или он рождает новую идею о молчании?

Пришелец чуть дрогнул, но продолжил гнуть свою линию.

–Слова – как палец, указывающий на луну.

–Согласен, – легко согласился Юра. – Но что, если кто-то так увлёкся созерцанием пальца, что забыл про луну? Твои слова о молчании – такой же палец. Ты указываешь им на мои слова. А где твоя луна?

Началась дуэль. Они давили друг друга парадоксами и отточенными формулировками. Пришелец был хорош, имел заготовки на все случаи жизни. Но он был рабом одной идеи: «всё, что не абсолютное отрешение – иллюзия». Юра же играл, а не защищал конкретную систему. Он показывал, что любая система, даже система отрицания систем, – это ловушка.

– Ты проповедуешь отказ от всего. Но посмотри на себя… Ты можешь прямо сейчас отказаться от этого спора? Или ты в нём увяз, потому что уверен в своей правоте? Не кажется ли тебе, что твоё «отречение» стало твоей главной зависимостью?

Ответом стала злобная гримасса, скривившая лицо пришельца. Он встал и, не произнеся ни звука, ушёл в лес, признавая тем самым своё публичное поражение. Однако его прямая спина говорила не о смирении, а о глубокой обиде, которая будет отмщена.

Вечером Гаргья собрал Аджиту, Анже и Миту.

–Запомните этого человека. Он вернётся не один и будет говорить, что мы – лжеучители. Нужно быть готовыми.

Прошло ещё несколько недель, и появились первые признаки сезона дождей. Юра почти перестал думать о учебниках будущего. Им овладевала другая страсть – одержимость собственника. Нынешний ашрам был его творением и его волей, воплощённой в сорока судьбах. И это перевешивало для него все мысли о посмертной славе.

И вот однажды к его камню подошёл старый Кашьяпа. Старик редко вставал со своего места, превратившись в часть пейзажа. Но сейчас он встал и медленно, скрипя суставами, подошёл к Гаргье. Выглядел старик высохшим, но в его глазах появился пронзительный блеск ясности. Он долго смотрел на Гаргью. Потом сел на землю, спиной к спине с ним, в странном, молчаливом единстве.

– Я наблюдал, – Проговорил он тихим голосом. А потом замолчал, будто он забыл, о чём говорил. – Все эти месяцы… Ты не учишь их добру или злу. – Он кашлянул, затем снова продолжил. – Ты учишь их… видеть. А это… страшнее. Ты разбиваешь им зеркала. В которых они… любовались собой. Оставляешь наедине с тем… что за ними.

…

–Они пойдут за тобой. До конца. – Старик с трудом сглотнул. – Потому что назад… пути нет. Ты сделал из них других. Теперь они… твои. Понимаешь?

–Понимаю. – согласился Юра.

–Тогда запомни… – Кашьяпа с хрустом повернул голову. Его дыхание обожгло щёку Юры. – Кто ломает идолов… обязан дать что-то взамен. Не веру… нет. Ты дал им сомнение – это хороший инструмент. – Он снова замолчал и засопел. – Но инструментом… можно пораниться. Поранятся и придут к тебе за исцелением. А ты… что дашь? Ещё сомнений?

Он не ждал ответа, поэтому просто поднялся и поплёлся обратно к своему баньяну. Он сделал своё дело, передав последнее и, возможно, самое важное предупреждение.

Юра остался сидеть, а дождь усилился, зашуршав по листьям. Капли начали пробиваться сквозь листву, падая ему на голову и плечи. Кашьяпа был прав. Он зашёл слишком далеко. Он создал общину искателей, зависимую от его личности и от его идей сомнения. Что будет, если он исчезнет? Всё рассыплется или породит чудовищные искажения. Он стал для них отцом, матерью и богом и нёс теперь полную ответственность за всех. Дождь лил уже сплошным потоком, смывая пыль с камней, а внутри него бушевало всеобъемлющее понимание. Он заигрался…

Юра встал. Вода стекала с его волос, а одежда прилипла к телу. Он вышел на открытое пространство перед лагерем, под проливной дождь, который бил его по плечам, как крупный град. В горле стоял крик требовавший выхода, но его не последовало. Вместо этого его кулаки сжались, и он с силой ударил себя ладонью в грудь… один раз, другой… Глухой стук руки о мокрую плоть растворился в рёве ливня. Физическая боль была понятна и приглушила шум в голове. Он вытер лицо, ощущая под пальцами не дождь и не слёзы, а просто воду. Завтра всё продолжится. Но теперь он знал цену этого «всё». Он был не пророк и не гуру. Он был путником, который, обернувшись, увидел, что за ним идут. И теперь не может свернуть…

Глава 15. Цена иллюзии

Проснувшись, Юра опустил ноги с ложа на сплетённый из пальмовых волокон коврик. Маленькая роскошь, существование которой он год назад не мог даже вообразить. За дверью послышался шёпот караульных, дожидавшихся, когда он проснётся. Юра натянул чистую одежду, подаренную одним купцом, из красивой ткани и вышел. Утро было уже в разгаре, и солнце ударило в глаза. Как всегда, выход Юры остановил время вокруг.

Три женщины у общего очага замерли с горшками в руках, а двое молодых учеников, таскавших воду, поставили кувшины и выпрямились, словно по команде. Аджита отделился от тени стены и метнулся к нему, как верный пёс, учуявший хозяина. За год он почти не вырос, но в его душе поселилась непоколебимая уверенность, что он стал частью чего-то большего. Частью Гаргьи.

– Учитель, доброго дня! Мы ждали тебя! – голос его пищал, и в нём была отчётливая готовность к службе.

– Вижу, – сухо бросил Юра, двигаясь к своему месту под разлапистым баньяном. – Что-то случилось?

– Ссора, учитель! Сыновья старосты Гопала! Разругались из-за рисового поля! Уже до драки дошло, отец пригнал их сюда, чтобы ты рассудил!

Юра усмехнулся про себя. Год назад проблемой Гаргьи был переполненный ночной горшок Кашьяпы, а теперь ему вели взрослых мужиков, чтобы он делил между ними землю. Под деревом теперь стояло два сиденья из тёсаного дерева, на которых лежало по подушке. Одно предназначалось Юре, а второе – Кашьяпе. Старик уже сидел там, закутанный в своё выцветшее оранжевое покрывало. Казалось, что за год он стал ещё меньше и прозрачнее. Он не спал, а смотрел в пространство перед собой, и взгляд его был пуст. Как будто Кашьяпа видел конец пути, и этот конец был здесь, под этим деревом. Юра сел, откинувшись спиной на ствол. Власть – это когда можно не принимать позу, а просто быть собой. Спустя пару минут братья были доставлены. Два здоровых, коренастых детины с разбитыми носами и глазами, полными взаимной ненависти.

– Он начал! – прохрипел младший, тыча грязным пальцем в брата. – Он канаву прокопал ночью, чтобы вода с моего участка уходила к нему!

– Врёшь, как всегда! Твоя часть выше по склону! Ты всю воду себе забрал!

– По праву старшинства поле моё!

– А по праву ума – моё!

Юра смотрел на них, и ему хотелось заорать от смеха, но не над ними, а над всей этой бесконечной и тупой комедией. Гиперборейские воины, римские патриции, астронавты будущего… И вот апофеоз. Два идиота в набедренных повязках, готовые перерезать друг другу глотки из-за клочка грязи, на котором что-то растёт. Ничего не менялось от эпохи к эпохе. Он дал им выкричаться и даже кивнул, когда они особенно яростно перебивали друг друга. Пусть думают, что он вникает в суть их спора. Потом, когда они замолкли, тяжело дыша, он спросил тихо:

– Вы хотите решить, кому достанется поле? Или хотите решить, кто из вас прав?

Они переглянулись, сбитые с толку простотой вопроса.

– Это… одно и то же, учитель, – пробурчал старший, недовольно морща лоб.

– Нет, – мягко сказал Юра. – Поле – это земля. Её можно разделить пополам или продать, а деньги поделить. Проблему поля решает один день и воля отца. А вот проблему «кто прав»… – он сделал паузу, позволив тишине втянуть их внимание, – …это можно решать всю жизнь. И умереть с мыслью, что ты был прав, а он – нет. Вы готовы к такой награде?

Он видел, как в их глазах промелькнула тень здравого смысла. Он подменил им предмет спора. Вместо земли – их собственное упрямое тщеславие, которое внезапно показалось им мелким и убогим на фоне бесконечности неба над этим баньяном.

– Но… традиция… старший сын… – начал один из них, но голос его сник.

– Традиция, – перебил Юра, – это когда мёртвые держат за руки живых, чтобы те не убежали слишком далеко. Ваш отец жив? Значит, решайте вместе. И решите обязательно сегодня. Не нужно тащить свой сор сюда. Это дерево растёт для тишины, а не для ваших криков.

Он отвернулся, глядя куда-то в сторону реки, демонстративно вычеркнув их из своего пространства. Его задача была лишить конфликт энергии, сделать его смешным и ничтожным, а не выносить приговор. И Юра, как всегда, отлично справился. Братья постояли, помялись немного, что-то буркнули в сторону дерева в знак благодарности и поплелись прочь. Они не помирились, но хотя бы отложили драку. И для всех, кто наблюдал, это было новое чудо. Учитель не стал судить, а как всегда своей мудростью растворил гнев.

После них были женщина с ребёнком, старик с письмом от сына-солдата, купцы с дарами и вопросами о сделках… Юра всем говорил обтекаемо, но так, что каждый слышал то, что хотел. Он был живым зеркалом, которое отражало тайные надежды и желания. Перед ним был конвейер человеческого страха, надежды и глупости, и Юра научился работать на нём без сбоев, давая ощущение близости ответа и иллюзию, что проблема уже не важна. По сути, он был администратором, а не философом, но чертовски эффективным.

Когда последние просители разошлись, а солнце начало клониться, Юра почувствовал моральную усталость от этой вечной игры, от необходимости быть «тем, кто знает». Иногда ему дико хотелось вскочить и заорать на всех: «Да заткнитесь вы! Решайте свои проблемы сами!». Но он не мог. Потому что эта роль, это сиденье, это уважение… это было лучше, чем таскать воду… чем окоп… чем рабство. Это была первая жизнь, где он чувствовал комфорт и власть. Пусть и над жалкой долиной, но это был наркотик.

Аджита принёс ему чашу с водой и горсть фиников.

–Учитель, подкрепись. Сегодня вечером… – он понизил голос, – …будет гостья из города. Очень знатная женщина.

В его голосе прозвучал благоговейный трепет.

–Какая женщина? – спросил Юра, хотя уже догадывался.

–Из семьи писца, говорят слуги. Просит частной аудиенции. О… женских делах и даровании потомства.

Юра взял финик, размял его в пальцах. Липкая сладость прилипла к коже. Он понимал, что значит «женские дела». Она захочет не его мудрости, а его семени, как амулет на удачу.

– Пусть подождёт до темноты, – хрипло сказал он Аджите. – И приходит после заката, когда стихнет жара.

Аджита поклонился, и глаза его горели. Для него это тоже было частью мистерии. Учитель настолько свят, что даже плотские утехи с ним становятся таинством. Юра откинулся на подушку, закрыл глаза. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на его лице горячие пятна. Он думал о женщине, которая придёт. О том, во что она будет одета и как от неё будет пахнуть… И поверх этих мыслей выползала другая. Власть всегда идёт в комплекте с соблазном, а за ним всегда стоят враги. Он уже слышал шёпотки про слухи, приходившие извне. От брахманов из храма в Нагаре, которые веками держали монополию на истину и на доступ к богам. Они давно заметили, что к какому-то выскочке-шудре потянулся народ. Что он решает споры, даёт советы, принимает дары, и у него появляются последователи. Это тихая и тлеющая угроза в виде слухов со временем может полыхнуть. Ему нужно начинать маневрировать, и возможно, эта женщина из семьи писцов… это не просто соблазн. Возможно, это шанс на покровительство власть имущих или, наоборот, ловушка. Он открыл глаза и выплюнул финиковую косточку в пыль.

«Хорошо, – подумал он, глядя на багровеющий закат. – Сыграем и в эту игру».

Но где-то в глубине души, что помнила рёв атмосферы Сатурна и хрип Йохана, умирающего в песке, что-то ёкнуло. Предупреждение о том, что любая игра кончается, и кончается, как правило, для проигравшего плохо.

Когда тьма поглотила ашрам, Юра расслышал шаги. Он встал и отодвинул дверь. Перед ней стоял Аджита с раскрасневшимся от важности момента лицом. Потом он отступил, пропуская вперёд женщину. Она вошла. Её не было видно, так как с головы до ног её укутывало покрывало цвета спелой сливы, по краю которого мерцала серебряная нить. Плавность, с которой она скользнула внутрь, шелест дорогой ткани и сложный букет сандала, жасмина и чего-то пряного – всё это было заявлением. Она принесла с собой воздух другой жизни. Аджита бесшумно исчез, притворив дверь, и они остались вдвоём. Она опустила покрывало. Лицо её было утончённым. Высокие скулы, прямой нос, губы, подкрашенные чем-то багровым. Волосы, чёрные и тяжёлые, были убраны в строгую, сложную причёску, скреплённую серебряной шпилькой. Её глаза, большие и тёмные, изучали его без тени робости. С оценочным выражением лица, как смотрят на лот на аукционе.

– Гаргья-джи, – её голос был низким и мелодичным. – Благодарю, что принял меня в столь поздний час.

– Ты пришла не за благодарностями, – сказал Юра и, отступив на пару шагов, полуприлёг на своё ложе. – В такой час приходят или просьбами, или с предложениями. Говори.

Лёгкая, чуть кривая улыбка тронула её губы. Она оценила его прямоту. С ней, видимо, никогда так не разговаривали.

–Меня зовут Шивали. Мой отец – главный писец при дворе раджи соседней провинции.

Она сделала паузу, давая статусу повиснуть в воздухе. Писец – это человек, чьим пером рождаются указы и чьим молчанием вершатся судьбы. Административная власть – самая коварная.

–Я замужем три года, но детей нет. Мой муж – воин, из хорошей семьи, и хочет наследника. Врачи, астрологи, жертвоприношения – ничего не помогает.

– И ты решила, что поможет «семя просветлённого»? – спросил Юра с нарочитой, почти грубой прямотой. Он видел, как она едва заметно вздрогнула – от неожиданности. – Что, по-твоему, во мне такого? Особый сорт кармы?

Она не смутилась. Её глаза сузились.

–Говорят, душа, коснувшаяся истины, меняет плоть. Что дитя, зачатое в таком… союзе, будет благословенно. – Она произносила это без тени смущения.

– И твой муж согласен на этот, хм… духовный опыт? – поинтересовался Юра, чувствуя, как в нём закипает смесь цинизма и азарта. Великолепно. Он готов отдать жену в постель к аскету, как скрещивают кобылу с породистым жеребцом. Своеобразная у них селекция души.

– Он желает наследника, – уклончиво ответила Шивали. В её глазах мелькнуло что-то стальное. – Как он будет зачат… это уже дело женщин и богов.

Стало ясно, что муж, может, и не знает, или делает вид. Главное – результат. Наследник. Юра поднялся и подошёл к ней вплотную.Она не отступила, лишь слегка подняла подбородок, бросая вызов. Он чувствовал исходящий от неё холодок, смешанный с дорогими благовониями.

–Ты хочешь ребёнка. Или хочешь власти над будущим ребёнком? – спросил он тихо, почти шёпотом.

–А разве это не одно и то же? – парировала она. В её ответе прозвучала та же самая, используемая им ежедневно логика подмены.

Он коротко, хрипло рассмеялся.

–Умна и опасна. И… не лишена определённого шарма. Три причины отказать и три согласиться.

– А у того, кто познал иллюзию всех вещей, ещё остались столь приземлённые причины? – в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. Она проверяла его и играла в предложенную им игру.

В этот миг вся накопленная за год репутация мудреца, все эти медитации и высокие речи, испарились. Остался просто голодный мужчина, забывший об аскезах и прочей чуши, что он скармливал окружающим.

–Причины, – сказал он, и его рука сама, будто помимо его воли, поднялась и коснулась её щеки. Кожа была прохладной и невероятно гладкой. – Причины – это тоже иллюзия. Но некоторые иллюзии… приятны на ощупь.

Она не отпрянула, а наоборот, в её глазах вспыхнул азарт охотницы, видящей, что дикий зверь пошёл на приманку.

–Тогда, может, перестанем говорить об иллюзиях? – прошептала она.

Это был ритуал, а не простое занятие любовью. Тщательно спланированный акт, где у каждой стороны был свой интерес. Её интерес – ребёнок и его статус. Его интерес был низменнее и оттого честнее… плоть. Власть над этой холодной, высокородной красавицей… удовольствие… потенциальный союз с её семьёй, который мог стать щитом. Он задул лампу, и темнота накрыла их, снимая последние условности…

После, когда в щели между стеной и крышей пробился первый свет зари, они лежали рядом.

–Ты получишь то, что хотела? – спросил Юра, глядя в потемневший потолок.

–Узнаем через месяц, – сухо ответила Шивали. Потом повернулась. Её лицо в полумраке было похоже на маску. – А ты? Ты получил то, что хотел?

–Временное облегчение, – честно сказал Юра. Эйфория уже схлынула, оставляя после себя привычный привкус пустоты и лёгкого самоотвращения. – И пару интересных мыслей.

–Для мудреца ты удивительно… приземлённый, Гаргья-джи.

–Я не мудрец, а усталый человек, который научился казаться им. Это, кстати, и есть самая полезная в мире наука.

Она встала, накинула покрывало и снова стала той самой Шивали – дочерью писца, посланницей другого мира.

–Это и есть, наверное, высшая мудрость, – сказала она, и в голосе её впервые прозвучало что-то похожее на искренность, горькую и усталую. – Казаться тем, кем тебя хотят видеть. Мой отец говорит то же самое о дворе раджи.

Она ушла так же тихо, как и пришла. Оставив после себя запах сандала, смятую циновку и тяжёлый груз новых мыслей. Юра же лежал и смотрел, как темнота постепенно сдаёт позиции рассвету. Тело было удовлетворено, но душа нет. Она, как занудный надзиратель, тыкала его носом в его же слабость. «Смотри, – шептала она. – Дошёл. Торгуешь собой как племенной бык. И всё ради чего? Ради тёплой хижины и возможности сношаться с чужими жёнами?»

Но был и другой голос. Циничный, практичный, его родной. «А чего ты хотел, идиот? Подвигов? Бессмертия в веках? Ты жив. Ты в тепле. Тебя уважают. У тебя была красивая, умная женщина из высшего общества. В прошлый раз тебя убили в окопе как щенка. Здесь ты – почти царь. Так что не гони и цени, что есть».

Утром, когда Аджита принёс ему еду, его взгляд был полон немого вопроса и благоговейного ужаса. Юра понял, что слух уже пошёл. «Учитель соединился с дочерью писца ради благословенного плода». Его статус вырос ещё на одну, сомнительную ступень. Из мудреца он стал почти божеством, чья сила проникает в самые основы жизни.

Но вместе с едой Аджита принёс и другое. Он говорил шёпотом, бросая взгляды на дверь.

–Учитель… вчера, пока ты был… занят… приходил человек. Не наш. Не из деревень.

–Кто?

–Не сказал. Спросил, правда ли, что Гаргья-джи учит, будто касты – обман, а брахман равен шудре. Спросил, правда ли, что веды – слова людей, а не богов. – В голосе Аджиты звенел животный страх.

–И что ты ответил?

–Я… я сказал, что не могу говорить за учителя. Но он ушёл недовольный. Сказал… «Плод, пахнущий мёдом, часто бывает червивым внутри».

Юра медленно выдохнул. Так. Началось. Брахманы выслали разведку. Они уже выделили его самые опасные и еретические тезисы, что он бросал иногда в пылу спора или в моменты уставшей от всего этого цирка откровенности. Которые били в самую основу их власти, доходов и смысла существования. Шивали и её возможный ребёнок были одной стороной медали. Мягкой, тёплой и выгодной. А эта угроза совсем другой. Холодной, жёсткой и смертельной. Он отломил кусок лепёшки и стал жевать. Она была сдобной и вкусной, но в ней появилась горечь от понимания, что его уютное, самодельное царство – карточный домик. И кто-то снаружи уже начинал на него дуть.

Слух о визите Шивали разлетелся по долине быстрее, чем летний муссон. Весь ашрам перешёптывался, кивая в сторону его хижины, с глазами, полными нового, почти суеверного уважения. Если раньше к нему шли за мудростью, то теперь шли за благословением. За прикосновением к тайной силе, способной творить чудеса не только в умах, но и в утробах.

А люди всё шли… и они несли… несли больше и больше… Теперь в дарах, которые аккуратно складывал у входа Аджита, были не только фрукты и ткани. Появились бронзовые чаши, тонкие шерстяные покрывала, даже небольшие, но настоящие украшения. Еда стала ещё изысканнее. Сладости, приправленные дорогим кардамоном и шафраном. Белый, очищенный рис, а не бурый. Топлёное масло в отдельной изящной глиняной посуде. Юра принимал всё это также отстранённо, но внутри что-то ёкало от удовлетворения. Он ел эту еду, носил эти ткани, а старые, грубые одежды Гаргьи-водоноса давно сжёг. Его тело, сытое и ухоженное, начало забывать вкус голода и грязи. И забывало слишком быстро…

Власть – это не только решения, но и дистанция. Он усилил её, и теперь к нему нельзя было подойти просто так. Нужно было пройти через Аджиту, который, надуваясь от важности, стал строгим привратником. Нужно было дождаться времени для аудиенций. Он ввёл нечто вроде «приёмных часов»: утро – для деревенских споров и болезней, первая половина дня – для общих вопросов и наставлений под баньяном, вечер – для «частных и глубоких бесед». Последний пункт был самым расплывчатым и, как следствие, самым желанным. Именно на одну из таких «глубоких бесед» пришла вторая… звали её Мриналини. Она была полнее Шивали, с пышными формами, тёмной кожей и глазами, в которых горела отчаянная и животная тоска. Ей было уже за тридцать, что для этих мест считалось почти старостью для деторождения, и все её дети умирали, не прожив и года.

Она не говорила о «просветлённом семени» как Шивали, а горько плакала, упав перед ним на колени.

–Спаси мою душу от ада бездетности, Гаргья-джи! – рыдала она. – Муж гонит меня взглядом, а свекровь зовёт сухой веткой! Дай мне дитя, и я буду твоей рабой в этой и всех будущих жизнях!

Юра смотрел на неё сверху и видел воплощение ещё одного человеческого страха. Более примитивного, чем у Шивали, и более удобного. Но помимо страха он видел в ней ещё и безграничную веру в чудо… и в него… Шивали была опасной игрой с людьми из большого мира. Мриналини же была простой и понятной для него сделкой. Она даст ему всё, что может, здесь и сейчас, в обмен на надежду, и её не нужно было бояться. Он поднял её, и его пальцы коснулись её влажной от слёз щеки.

–Страдание – это тоже иллюзия, Мриналини, – сказал он, используя свою коронную фразу, которая ничего не значила, но звучала утешительно. – Но тело… тело страдает по-настоящему.

Он не стал долго разговаривать. На этот раз не было игры в слова и намёки, а была простая сделка. Её отчаяние против его снисхождения. Её жажда жизни – против его скуки и накопившегося, разожжённого Шивали желания. Когда она ушла,закутанная в своё покрывало, но уже с твёрдой, почти безумной надеждой в глазах, Юра сел на ложе и долго смотрел на свои руки. Внутри была пустота и странное, омерзительное чувство… Как будто он просто выполнил ещё одну обязанность. Как врач прописал снадобье, так он «прописал себя». Циничная мысль почти рассмешила его.

Аджита, убирая хижину на следующее утро, снова смотрел на него как на божество, сошедшее с небес для соития со смертными. Для него это была высшая форма жертвоприношения. Учитель приносил себя в жертву заблудшим душам. Юра ловил этот взгляд и понимал, что он окончательно запер себя в клетке собственного мифа. Теперь он не мог остановиться, потому что остановка будет означать, что он – обманщик. И именно после всех этих раздумий он следующим утром получил официальное предупреждение. В ашрам, под жарким светом полуденного солнца, вошла процессия. Три человека в дорогих дхоти, с накидками из тончайшего хлопка. Их головы были чисто выбриты, а на лбу нанесены аккуратные, сложные тилаки. Они шли неторопливо, с достоинством, не оглядываясь на хижины и столпившихся в страхе обитателей ашрама. Их окружала аура холодной и официальной власти.

Впереди шёл средних лет мужчина с умным, жёстким лицом и глазами, похожими на чёрные бусины. Он остановился в десяти шагах от дерева, под которым сидел Юра. Не поклонился, как полагалось, и начал разговор.

– Ты – тот, кого зовут Гаргья? – спросил он. Голос был ровным, без эмоций, как голос писца, зачитывающего указ.

–Меня зовут так, – ответил Юра, оставаясь сидеть. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Игра в уютное царство закончилась.

–Я – Девдатта, – сказал мужчина. – Из собрания брахманов храма Вишну в Нагаре. К нам дошли слухи о твоих учениях и твоих деяниях.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в знойном воздухе.

–Говорят, ты учишь, что Веды – творение человека, а каста – это иллюзия. Что ритуалы – это пустая трата времени. Также говорят, что ты принимаешь дары, решаешь мирские споры и… сожительствуешь с жёнами домохозяев, обещая им потомство.

Каждое слово было как удар хлыста. Точно, безжалостно и публично. Стоявшие вокруг ученики и обитатели ашрама замерли, боясь даже дышать. Аджита с надеждой смотрел на Гаргью, Мита еле сдерживала слёзы, а Анже стоял, прикусив губу. Даже Кашьяпа, сидевший в тени, медленно поднял голову, и в его мутных глазах промелькнул страх. Он знал, что это конец. Юра чувствовал,как под его спокойной маской закипает знакомая, старая ярость. Но он сдержал её, а вместо этого слегка улыбнулся.

– А что из этого – ложь, Девдатта? – спросил он тихо.

Брахман не ожидал такого прямого ответа. Его брови поползли вверх.

–Всё! Всё это – ересь, порочащая дхарму и оскверняющая устои! Ты смущаешь умы людей, а наш храм кормит тысячи обездоленных!

–Я говорю то, что вижу, – пожал плечами Юра. – Если истина смущает умы, значит, умы спят слишком крепко. Разве не обязан тот, кто видит, разбудить спящего?

–Не твоё дело будить! – голос Девдатты впервые повысился, и в нём зазвенела сталь. – Твоё дело – знать своё место! Ты не брахман и даже не кшатрий или вайшья! По рождению ты – шудра! Ты должен служить, а не учить! Не совершать ритуалы, а мыть полы после них!

Юра медленно поднялся. Теперь он смотрел на брахмана сверху вниз.

–Место, Девдатта, – сказал он, медленно по слогам, – определяется не рождением, а пониманием. Я могу, конечно, ошибаться, но те, кто идёт ко мне, находят то, чего не нашли в твоих стенах с твоими ритуалами. Они находят… облегчение. Может, их дхарма – в этом облегчении? Может, боги говорят через тишину после спора, а не через заученные молитвы?

Он перешёл в рискованное и отчаянное наступление, пытаясь апеллировать к результату. К той самой, простой человеческой благодарности, которая была ему на руку.

–Ты сеешь смуту! – выкрикнул Девдатта. – И мы не позволим этому продолжаться. У тебя есть время до новолуния. До новолуния распусти этот… сброд. Прекрати свои речи. Уйди в лес для покаяния или вернись к своим обязанностям. Если после новолуния мы услышим, что ты всё ещё морочишь людям головы… – он не договорил, но его взгляд, скользнувший по хижинам, по перепуганным лицам, сказал всё. Могли быть обвинения в чёрной магии, в совращении жён, в осквернении. Могли прийти солдаты раджи, которым брахманы нашепчут на ухо всё что угодно, лишь бы стереть его маленькое царство.

– Я услышал тебя, – холодно сказал Юра. Разговор был окончен.

Девдатта постоял ещё немного, бросая на него взгляд, полный неприязни и презрения. Потом развернулся и, не прощаясь, пошёл обратно к ожидающим его у ворот ашрама слугам с паланкином. Двое сопровождающих последовали за ним. Вся процессия удалилась так же торжественно, как и появилась, оставив за собой гробовое молчание.

Тишину разорвал всхлип Аджиты. Он стоял, белый как мел, и смотрел на Юру.

–Учитель… что мы будем делать?

«Мы». Он уже считал себя частью этого, своей судьбой. Юра ответил не сразу, смотря туда, где исчезли брахманы. Внутри него бушевала буря. Страх, ярость и холодный, циничный расчёт, который уже начинал продумывать варианты. Бежать?Куда? В лес, чтобы умереть от лихорадки или стать добычей зверей? В другую деревню, где брахманы настигнут его снова? Подчиниться?Вернуться в шкуру Гаргьи-водоноса? Вынести насмешки и плевки тех, кто сегодня целовал его стопы? Нет. Этого он не мог, ни физически, ни морально. Он вкусил власти, и этот вкус был слаще любого мёда и крепче любого вина.

Он обернулся, глядя на лица, обращённые к нему. На Кашьяпу, в чьих глазах читалось: «Я же говорил, что всё кончится плохо». На Аджиту, который ждал чуда. На других людей, испуганных и потерянных. Эти люди были его ресурсом и его единственным активом.И своим страхом они были привязаны к нему сильнее, чем любой верёвкой.

– Мы ничего не будем делать, – сказал он наконец. Его голос прозвучал громко и чётко, нарушая тишину. – Они требуют, чтобы мы замолчали. Чтобы мы признали, что наши поиски – это грех. Что облегчение, которое мы находим здесь, – это ложь. Вы готовы это признать?

Он видел, как в их глазах загорается ответный огонь. Страх перед брахманами боролся со страхом потерять единственную опору и единственный смысл, который они нашли.

–Нет, учитель! – выкрикнул Аджита, и его писклявый голос прозвучал как боевой клич.

–Нет… – загудели другие.

– Тогда, – сказал Юра, и в его голосе появились стальные нотки, которых раньше не было, – мы будем продолжать, но осторожнее. Не будем бросать им вызов словами, а будем просто… жить. Помогать тем, кто приходит, и искать тишину. А они пусть говорят. Боги рассудят, чья дхарма чище – тех, кто сидит в каменных храмах, или тех, кто помогает обездоленным путникам.

Это была красивая речь. Полная непротивления и в то же время – неповиновения. Она давала им надежду и оправдание, и они схватились за неё, как утопающие за соломинку. Но когда он вернулся в свою хижину и остался один, маска сползла. Он сел, уставившись в стену. Перед ним стояли дары – еда, ткани, безделушки. Пахло дорогим благовонием, которое принесла Мриналини. Всё это было мишурой. Карточным домиком, в который сейчас дули с двух сторон: со стороны разъярённых брахманов и со стороны его собственной, растущей как опухоль, алчности и сладострастия. Он взял серебряное кольцо, оставленное Мриналини и повертел в пальцах. Оно было холодным и чужим, как и всё здесь. Он достиг вершины в этом жалком мирке и стал царём в мире нищих. И эта корона внезапно стала невыносимо тяжелой.

«Новолуние», – подумал он. У него было немного времени. Время, чтобы придумать, как спасти свою шкуру, или чтобы насладиться последними крохами этого убогого триумфа. Он отложил кольцо. Потом потянулся к кувшину с пальмовым вином, подаренным купцами. Отпил прямо из горлышка. Тёплая, сладковатая жидкость обожгла горло. Он пил, глотая вместе с вином вкус страха, власти и грядущего конца. И понимал, что если бы ему предложили сейчас вернуться в тело воина Аркта, идущего на верную смерть в Яму, он, возможно, согласился бы. Потому что та смерть была честной. А эта жизнь… эта жизнь начинала пахнуть тлением.

Но он был жив. Его кормили. Ему поклонялись. И к нему, наверняка, придёт ещё какая-нибудь Мриналини, с отчаянием в глазах и дарами в руках. А потом, возможно, и Шивали вернётся с вестями. Он допил вино и швырнул кувшин в угол. Глиняный сосуд разбился с сухим треском, и наступила тишина. Власть, соблазн, страх. Круг замкнулся, и Юра снова оказался в ловушке. Но на этот раз ловушку для себя он построил своими руками. И выхода из неё, похоже, не было.

Глава 16. Последний шаг

Три года назад…

На следующий день после визита брахманов Юра проснулся с одной-единственной мыслью,ясной и острой: «Нахуй». Нахуй их благочестивые взгляды, их ультиматумы и всю эту игру в приличия, которую от него теперь ждали. Он вывалился из хижины, и солнце ударило ему прямо в воспалённые, невыспавшиеся глаза. Аджита уже вертелся рядом, как пугливый шакал, с выражением лица – «учитель, что же нам делать?». Такую рожу Юра видел у тысячи людей в нескольких эпохах. Выражение стадного животного, которое ждёт, что вожак или спасёт, или поведёт на убой.

– Слушай сюда, – хрипло сказал Юра, не глядя на него. – Бери людей и иди в деревню к старосте. Скажи, что Гаргья просит самого жирного козла, что у них есть. Вернее не просит, а требует. Скажи за помощь его жене в прошлом месяце. Понял?

Аджита заморгал.

–Козла? Но, учитель…

–Заткнись и иди. И пусть Гопал тащит сюда всё своё пальмовое вино. Всё, что закопал «на чёрный день». Сегодня и есть чёрный день. Самый чёрный и весёлый.

Юра развернулся и пошёл к обрыву, оставив Аджиту в ступоре. Он подошёл к самому краю, где камень уходил в пропасть, и поссал вниз жёлтой струёй. Смотря при этом, как ветер разрывает струю в мелкую пыль, унося её в реку.

«Вот вам, суки, моя философия на сегодня», – подумал он и затряс членом над обрывом.

К полудню ашрам гудел, как растревоженный улей. Зарезали священного белого козла старосты, которого берегли для большого праздника. Притащили четыре огромных глиняных кувшина с крепко пахнущим вином. Присутствующие таращились на это безобразие со смесью ужаса и восторга. Ученики молча сидели под баньяном Кашьяпы, а сам старик не выходил из своей хижины, будто предчувствуя беду. Юра велел разжечь три больших костра. Сам сел на своё место, откинулся на подушки и стал ждать, когда сготовится козлятина. Запах жареного мяса, едкий дым от костров, гул голосов ашрама – всё это было громче и реальнее, чем любые вчерашние слова брахманов. Когда первые огромные куски мяса, обугленные снаружи и кроваво-розовые внутри, разложили на банановых листьях, Юра поднялся. В руке он держал деревянную чашу с вином. Он взобрался на свой камень и закричал так, что перекрыл весь гам.

– Эй, вы! Все, кто пришёл за мудростью, и кто пришёл пожрать!

Все замерли. Десятки лиц, повёрнутых к нему, застыли в изумлении.

– Вчера приходили умники! – проревел Юра. – Говорят, мол, слишком много думаете, слишком много смеётесь, слишком хорошо живёте и нарушаете дхарму! – Он икнул и отпил ещё вина. – А я вам вот что скажу! Если твой дух свободен – то и задница не должна дрожать от страха! Пейте вино, уплетайте мясо и помните, что страх – это главный грех! А эти… – он махнул рукой в сторону, где была дорога к городу, – …они продают вам страх в обмен на вашу покорность! А я даю вам сегодня бесстрашие! Бесплатно! Так что жрите и пейте, пока дают!

Он спрыгнул с камня, оторвал от ляжки кусок мяса, с которого капал жир, и впился в него зубами. Жир растекся по подбородку, но ему было плевать. Он чавкал, смотрел на них и смеялся с полным ртом. Смеялся, вспоминая последний пир в Помпее… Народ сначала был в ступоре. Они смотрели на него, на это пьяное и жующее чудовище, в которое превратился их тихий мудрец. Потом пожилой пастух хрипло рассмеялся, хлопнул себя по ляжке и потянулся к ближайшему кувшину. Его хриплый смех стал спусковым крючком, и сразу несколько человек рванули к мясу. Уже через десять минут пир был в самом разгаре. Кто-то от радости орал песни, кто-то ссорился из-за куска мяса получше, женщины смеялись, а дети с изумлением взирали на взрослое безумие.

Аджита сидел в стороне, бледный, как полотно. Он не притрагивался ни к чему, просто смотрел на Юру широко раскрытыми глазами. В его взгляде была растерянность. Он верил в учителя, в чистоту, в высокие материи, а его учитель сейчас обгладывал кость и матерился, вытирая руки о свои некогда белые одежды. Юра поймал этот взгляд и подмигнул ему. Мол, привыкай, щенок. Вот она, правда жизни. Он откинулся на подушки, которые с подобострастной дрожью подсунули ему две женщины. Живот был набит до тошноты, голова кружилась от вина и дикой, животной власти. Он смотрел на пляшущие языки пламени и чувствовал, как внутри, под слоями мяса, вина и злорадства, шевелится что-то холодное и липкое. Страх. Животный и настоящий, против которого он только что орал. Брахманы не шутят, и они придут с дубинами и огнём, а не с философией. Но эту мысль он тут же утопил в очередном глотке вина. Нет. Он их переиграет. Они хотят порядка, а он устроил хаос. Они хотят поклонения богам, а он устроил поклонение животу. Хаос и голод всегда сильнее.

«Я вас всех наебу, – думал он, и эта мысль раздувалась в голове пьяным пузырём. – Я здесь главный. Я ем, пью, трахаю и правлю, и буду делать это вечно, в этом самом теле. Это и есть мой Нирвана-Парк. А все умники пусть подавятся своей духовностью».

Женщина рядом, одна из тех, что приходила к нему по ночам, робко протянула ему кусок сладкой пахлавы. Он автоматически запихнул его в рот и почувствовал, как мёд прилипает к пальцам. Было приторно и сладко, страшно и весело, омерзительно и славно. Как после хорошей драки, когда ты весь в синяках, но стоишь на ногах, а противник – нет. Но Юра тогда ещё не понимал простой вещи. Не понимал, что падение никогда не начинается со скольжения. Наоборот, оно начинается с ощущения, что ты взлетел. Что тебе всё можно и ты переиграл гравитацию. И чем выше ты забираешься на этой пьяной и самонадеянной волне, тем жёстче будет встреча с землёй.

А в это время в хижине, в кромешной тьме, старый Кашьяпа лежал на циновке и слушал дикий гул снаружи. Он смотрел в темноту и шептал одно слово, снова и снова, как мантру, как проклятие, как диагноз:

–Глупец… Глупец… Глупец…

Два года назад…

Он проснулся от того,что голова трещала по швам, будто внутри застрял злой гном с молотком и методично долбил изнутри. Во рту было сухо и противно. Он попытался сглотнуть, но стало только хуже. Повернулся на циновке, и жирный, потный бок с неприятным чмоканьем отлип от неё. Рядом находилось что-то тёплое и мягкое. Женщина. Лица в полумраке не разобрать – Мита, Мриналини или снова новая… Хрен знает, все они стали на одно лицо. Рот у неё был открыт, по щеке текла слюна, вплетённая в растрёпанные волосы. Сопела так, будто водила напильником по железу.

Юра закрыл глаза. «Опять, блядь», – подумал он без злости. Тупо, как дурак, который в сотый раз наступает на одни и те же грабли: «Утро. Похмелье. Баба». Тренировки? Какие на хуй тренировки? Они кончились, когда он понял простую вещь: зачем напрягаться, если и так всё дают? Тело стало инструментом потребления, а не действия. Оно отлично справлялось: жрало, бухало и принимало женщин. Чего ещё надо? Гиперборейские стойки, дыхательные упражнения – это для недалёких, которые ещё во что-то верят. Для тех, кто боится… а его боялись другие, и это было лучше любых тренировок.

Он с трудом оторвал своё туловище от ложа, и отёкшие ноги с протестом вынесли его к кувшину. Вода внутри была тёплой и застоявшейся, с плавающим мусором. «Аджита, мелкий уёбок, опять прохлопал», – мелькнула ленивая мысль. Надо будет вломить ему, чтоб неповадно было, но это потом.

Он вышел из хижины. Утро было серым и влажным, как тряпка для вытирания стола после пира. У баньяна уже кучковались просители. Всё те же рожи. Та же вечно ноющая баба с сопливым ребёнком, которого, кажется, звали то ли Гопал, то ли Говинд. Тот же кретин, который третий год не мог поделить с братом клочок земли. Смотрели на него и ждали. Раньше в этом был кайф – власть, игра, ощущение, что ты кукловод. Сейчас он смотрел на них и чувствовал одно: хочется плюнуть им в лица и уйти обратно спать.

– Учитель, – заныла та самая баба, суя ему под нос своё вечно хныкающее чадо. – Он опять, весь в жару, не спит…

Юра посмотрел на ребёнка. Сопли, красные глаза. Обычная простуда.

–Крапивы нарви, – буркнул он, даже не глядя на неё. – Завари и пои ребёнка. И не тащи его сюда больше. Твой страх для него хуже любой хвори. Уходи.

Он плюхнулся на своё место. Подушки – когда-то белые, принесённые в дар, – были грязными, в жирных пятнах, на одной размазано засохшее вино, похожее на кровь. «Найти бы того, кто это сделал, и отправить чистить сортиры», – подумал он и тут же забыл. Было лень даже думать.

День прошёл в полупьяном тумане. Он говорил все те же старые, заезженные фразы: «иллюзия страдания», «ум как зеркало», «отпусти и плыви». Слова вылетали автоматически и были пусты, как шелуха от семечек. Он видел, как они падают в эти раскрытые рты, как глаза у просителей загораются внезапным пониманием, но ему было на это насрать. Это всё равно что кормить голубей.

Но механизм работал, словно он нажимал на рычаг и получал результат, и это хоть как-то развлекало. Он стал оператором автомата для души. Кинул монетку – получи порцию благоговения. Никакого озарения, а чистая и циничная механика. Вечером принесли еду: жирный рис с топлёным маслом, сладкие шарики в сиропе и вино с терпким запахом. Он ел, пытаясь не только утолить голод, но и заполнить пустоту внутри. Он жевал, обжигался, давился, но запихивал в себя. Тело расплывалось, как тесто на жаре, а ведь когда-то оно представляло собой только кожу да кости… Движения Гаргьи со временем становились всё более тяжёлыми и неуклюжими.

После еды, когда сумерки сгустились в непроглядную тьму, пришла Шивали. Не та Шивали, что была раньше… холодная аристократка в дорогих шелках. Эта была размякшая и сонная женщина. От которой пахло не только благовониями, но и потом вперемешку с перегаром.

– Ну что, – сказала она, плюхаясь рядом без спроса. – Просветил народ?

В её голосе была знакомая, ядовитая усмешка. Они стали одним целым, как два скучающих циника в зоопарке идиотов.

–Души спасал, – фыркнул Юра, наливая ей вина прямо в ладони, потому что чашки не нашлось. – Хотя знаешь, нет у них никаких душ. Есть только желание, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо. Я и говорю им это за еду и выпивку.

–Гениально, – сказала Шивали, выпивая вино из ладошек. – А знаешь, я всё не беременею. Ни от тебя, ни от мужа. Лекари говорят, я бесплодна, как пустыня. – Говорила она об этом спокойно, будто обсуждала погоду.

Юра посмотрел на неё. Всё ещё красивая, но уже не та, что при знакомстве. В уголках глаз появилась сеточка морщин, а взгляд, благодаря вину, стал мутным и выцветшим. Она была тем зеркалом, в котором он с трудом узнавал себя.

–Может, боги так мстят твоему роду за все грехи? – тупо пошутил он.

Она засмеялась резко и сухо,почти без звука.

–Грехи… Ты же сам всем внушил, что грехов нет. Что всё – это иллюзия.

Он не ответил, а просто потянулся к ней. Внутри него не было желания, а только привычка и необходимость чем-то занять этот долгий вечер. Да и чтобы доказать самому себе, что он ещё что-то может. Когда она ушла, Юра остался один в тёмной, душной хижине. Он лёг, уставившись в потолок. Голова снова гудела, а внутри была бездонная пустота, как космос вокруг скафандра у Сатурна. Только там был ледяной ужас, а здесь – тёплая и уютная тошнота.

«А что, если это и есть оно? – пронеслось в голове оправдательная мысль. – Что если «выйти из колеса» – это не воспарить куда-то, а просто увязнуть тут по уши? В тепле, в дерьме и в этом вечном «жри-пей-трахай»? И болтаться здесь вечно?»

Он резко перевернулся на бок, с силой выдохнув в подушку. Нет, это бред. Он победил и всех обманул. Он – царь этой кучки говна на берегу вонючей реки. Завтра будет новая еда, новое вино и новые бабы. И, конечно же, новые лохи, готовые слушать его бред и целовать ему ноги. Он заснул,так ни разу и не помывшись за день. И даже во сне его лицо сохраняло гримасу брезгливого и одновременно уставшего всемогущества.

На следующее утро к его хижине подкрался Аджита с видом побитой собаки.

–Учитель… Кашьяпа… зовёт тебя. Говорит, что очень нужно пообщаться.

Юра,только что оторвавший голову от подушки, буркнул что-то невнятное. Старик уже месяц почти не выходил из своей конуры, превратившись в молчаливое привидение. «Зовёт». Наверное, опять про «истинный путь» мораль читать будет, задолбал. Он допил воду, снова плюхнулся на подушки и только к полудню, когда солнце начало жарить вовсю, лениво поплёлся к его хижине. Но с удивлением заметил, что Кашьяпа сидел под баньяном, как раньше. Он высох ещё больше, и кожа была натянута на кости, как пергамент на барабан. Глаза его были мутными, но в них, как будто, горела последняя, тлеющая искра.

–Садись, Гаргья, – прошепелявил старик. Голос был еле слышным.

Юра сел,с трудом скрестив отёкшие ноги.

–Ты… строишь дом на песке, – сказал Кашьяпа, не отрывая от него взгляда. – Или, вернее, не на песке, а на навозе. Он тёплый, мягкий и удобный.

Юра фыркнул.

–И что? Все дома на чём-то стоят. Ты хоть скажи, зачем позвал. Еды нужно? Или что-то ещё?

–Дом на навозе, – продолжал старик, будто не слыша. – Это тепло и мягко. Но он питает не дом, а червей, которые в нём заводятся. И они подтачивают. Сначала пол, а затем и стены. – Он кашлянул, долго и хрипло, вытирая губы краем одежды. – Ты думаешь, что сидишь на троне, а на деле на куче дерьма, которая шевелится. И однажды… она проглотит тебя вместе с троном. Это не угроза, а естественный закон природы.

Юра смотрел на него и чувствовал,как в нём закипает раздражение. Опять эти метафоры и мудрёные речи. Старый хрыч, сам скоро сдохнет, а ещё пытается его поучать.

–Я тебя услышал, – грубо оборвал он. – Наслаждайся тенью, пока можешь, и не учи меня жить.

Он поднялся,хрустнув коленями, и ушёл, не оглядываясь. Слова старика пролетели мимо ушей, как надоедливые мухи. «Дом, навоз, черви…» Бред сивой кобылы. У Юры всегда всё под контролем.

Ночью Кашьяпа умер. Тихо, беззвучно, как и жил последние месяцы. Просто не проснулся. Юра в эту ночь устроил очередную пьянку с купцами из соседней деревни. Пили крепкую настойку на травах и играли в кости. Когда утром Аджита, заплаканный и дрожащий, прибежал с вестью, что «учитель Кашьяпа отошёл к богам», Юра был в глубокой, пьяной отключке. Он что-то пробормотал сквозь сон, отмахнулся и провалился обратно в забытьё. Похороны прошли без него.Тело старика обмыли, завернули в саван и сожгли на погребальном костре на берегу реки. Весь ашрам стоял в молчании, а Аджита рыдал во весь голос. Юра в это время отсыпался, икал во сне и видел глупые, бессвязные сны.

Он протрезвел только через два дня. Выполз из хижины, сел под баньян на своё место. Голова гудела, во рту, как всегда, было мерзкое амбре. Он сидел, тупо уставившись перед собой, и вдруг осознал непривычную тишину. Он обернулся и увидел, что на месте Кашьяпы никого не было. Только примятная трава да лежавший на земле старый, выцветший кусок оранжевой ткани.

–Аджита! – хрипло крикнул Юра.

Мальчишка подбежал почти мгновенно,с красными, опухшими глазами.

–Где старик?

Аджита заморгал и сжался.

–Учитель… Он… он умер два дня назад. Мы… мы тебе говорили, но не смогли разбудить. Мы его… предали огню.

Юра несколько секунд просто смотрел на него.Мозг, заторможенный похмельем, медленно переваривал информацию. Кашьяпа умер, и его предали огню. И тогда он почувствовал холодную и тихую пустоту там, где раньше у него была вечная, пусть и молчаливая точка опоры. Старик был частью пейзажа, как этот баньян и скала на берегу, а теперь его не стало.

Он махнул рукой,отпуская Аджиту. Долго сидел в одиночестве и смотрел на пустое место. И где-то очень глубоко шевельнулась крошечная мысль: «А вдруг он был прав?». Но он тут же задавил её, как давил всё неудобное. Ну и что? Старый дурак умер. Все умирают, а он жив, и он тут главный. Он приказал женщинам принести ему еды и вина. Надо было заполнить эту внезапную тишину. Заполнить чем угодно, ведь движение к обрыву уже нельзя было остановить. Можно было только набирать скорость, не замечая, как дорога кончается.

За пять минут до конца…

Всё началось с рыбы.Проклятой, тухлой рыбы, которую какой-то придурок приволок на пир в дар. Тощий, новоприбывший аскет с голодными глазами вдруг поднялся и заявил, что вонь рыбы оскверняет место, где говорят о душе. Юра был пьян так, что мир плыл, как в тумане. Он сидел на бархатных подушках, и его огромный живот мешал ему дышать. Он смотрел на этого щенка и чувствовал брезгливость, как от таракана, забравшегося на стол.

–Рыба оскверняет? – переспросил Юра сиплым голосом. – А твои мысли чем пахнут, святой? Благовониями? Или ты уже говном не срёшь, а изрыгаешь мудрость?

Вокруг заржали его придворные шуты, такие же жирные и довольные. Аскет же не дрогнул, а ответил твёрдо и уверенно.

–Я говорю не о моём дерьме, Гаргья, а о твоём. Твоя мудрость – это жир на рёбрах, а свобода – вино в чаше. Ты не ломаешь клетки, а просто обжился в своей. Ты учил видеть иллюзию, но сам же в ней и утонул.

Наступила тишина, и пьяный гул оборвался. Аджита аж поперхнулся, а Шивали с интересом приподняла бровь. Юра почувствовал, как в нём поднимается старая, забытая ярость. От того, что этот голодранец посмел ткнуть его в самое больное. Он зарычал, и низкий, хриплый звук вырвался из его горла. Он стал подниматься, но тело сопротивлялось, будто подушки не отпускали, втягивали обратно в тёплое болото.

–Ты… – он откашлялся, и в воздух брызнули слюни. – Ты пытаешься умничать про клетки? Хочешь настоящей свободы? Пойдём, я покажу её.

Он, пошатываясь, двинулся от костра. Ноги были ватными, но поволокли его к скале у реки. Сердце колотилось уже сейчас, на ровном месте. «Чёрт, – мелькнуло где-то в пьяном тумане. – Три года назад я бы пробежал эту тропинку, даже не запыхавшись».

–Учитель! – запищал Аджита, хватая его за рукав.

–Отъебись! – рявкнул Юра, дёрнув руку так, что парнишка отлетел. – Все сидят, а он идёт со мной!

Он хотел унизить этого щенка делом,а не словами. Вывести на край, заставить заглянуть в чёрную пустоту и спросить: «Ну что, святой? Дрожишь? А я вот стою и не боюсь, потому что победил все страхи». Они пошли по тропинке. Юра впереди, аскет – сзади, в двух шагах. Ночь была безлунной, а под ногами хрустел гравий. Юра спотыкался на каждом шагу. Дыхание свистело в горле, как у загнанной скотины. Вино било в голову, а мир двоился и плыл.

–Боишься? – бросил он через плечо, не оборачиваясь.

–Нет, – тихо ответил аскет. – Мне просто жаль тебя.

Эти слова взбесили его ещё больше.Жаль. Его, Гаргью! Царя этой долины! Этому грязному нищему его жаль?! Он почти вбежал на каменную площадку. Последние шаги дались тяжело, и в висках застучало, в груди что-то начало колоть. Под ногами был твёрдый скальный выступ, а дальше только чёрная пустота и низкий, непрерывный рокот реки внизу. Холодный воздух обжигал пьяные лёгкие. Юра сделал несколько шагов к самому краю и раскинул руки в стороны, как крылья. Поза пророка или идиота, как посмотреть. Он повернулся к аскету, который остановился у выхода на площадку.

–Видишь?! – прокричал Юра, и голос его сорвался на сиплый хрип, но он не сбавил громкости. – Всё это! Все эти огоньки, эти хижины, эти жалкие людишки с их жалкими страхами – всё там, внизу! Как обычный муравейник! А здесь – только небо и тишина! Вот она – свобода! А ты мне говоришь про клетку?!

Он был великолепен.Даже в пьяном тумане он знал, что картинка – идеальная. Он сделал шаг НАЗАД, к самому обрыву, чтобы усилить эффект и чтобы показать, что ему плевать на бездну. Его нога нащупала камень, казавшийся устойчивым…

–Учитель, – голос аскета донёсся до него, ровный, без дрожи. – Осторожнее! Край.

«Край,– усмехнулся про себя Юра. – Я и есть край. Я —…»

И в этот миг подошва его сандалии, гладкая от жира и грязи, съехала вперёд, и он почувствовал, как тело, уже занесённое для эффектного жеста, неумолимо понеслось в пропасть. «А, блядь», – успела пролететь в голове мысль, короткая и откровенная. Потом был только воздух. Тёмный, холодный и неожиданно плотный. Он даже не кричал, потому что в горле от ужаса образовался ком, перекрывающий звук. Юра просто падал, раскинув руки, как птица, которая забыла, что умеет летать. Плащ из тонкой шерсти хлопал у него над головой, как парус, а нужен был парашют… Он видел, как скала, с которой только что говорил, стремительно уползает вверх. Видел бледное, перекошенное ужасом лицо юного фанатика, которого он только что собирался просветить насчёт тщетности всего сущего. Парень стоял на краю, вытянув руку в пустоту, рот открыт в беззвучном вопле. Смешно. Пиздец как смешно…

Время не замедлилось, как обычно пишут в книгах. Оно, наоборот, сжалось, выкинув всё лишнее. И в голове была только ярость, а не какие-то картинки из жизни. Бешеная ярость от осознания нелепости смерти. Вот так?Серьёзно? После всего? После всех прошлых смертей, после Гипербореи и космоса, после того как он выстроил в этой вонючей древности свою маленькую империю из страха и благоговения – вот так? Как последний олух, поскользнулся на мокром камне, из-за того что был пьян, толст и самоуверен. «Как же… нелепо…» – успела мелькнуть мысль…

Холодная, как смерть, твердь воды ударила его по спине, выдавила воздух из лёгких одним хрустящим звуком. Тьма наступила мгновенно, без звёзд и мыслей… Гаргья-Юра перестал существовать. Что, впрочем, не помешало Гаргье-мудрецу войти в историю. Уже к утру у костра шептались: «Он не упал – он шагнул. Достиг такого просветления, что просто слился с рекой, став единым с течением». Те же, кто видел, как его тело унесло вниз по течению, скоро замолчали, а может, и сами поверили в эту версию. А правда, как всегда, пошла ко дну первой.

Глава 17. Божественная стройка

Сознание вернулось резкой вспышкой боли, как будто каждый мускул в теле за ночь превратился в туго натянутую проволоку. Юра застонал, пытаясь пошевелить рукой. Движение отозвалось глухой пульсацией, словно он получил небольшой разряд тока. Он вздрогнул, в памяти всплыли скала и идиотское падение…

«Выжить было невозможно…Значит, опять… Три с лишним года не умирал. Расслабился, разленился и проебал всё! И где я на этот раз? Сначала ощущения…» Тело хоть и ломит, но явно сильное и здоровое, брюха, что отъел у индусов, точно нет. Ну хоть передвигаться будет легко, хоть какая-то радость. Запахи какие-то незнакомые, странные и непонятные. Дискомфорт… Он лежал на чём-то жёстком и колючем. Песчинки впивались в кожу, а травинки царапали спину. «Ну, что ж, надо выяснять, куда меня забросил очередной поджопник от колеса сансары?» Юра открыл глаза, и над головой раскинулось ослепительно синее небо без единого облачка. Солнце било прямо в лицо, обжигая веки и заставляя зажмуриться.

Он резко сел, и мир покачнулся, перед глазами поплыли тёмные пятна. Под ним был песок, перемешанный с пучками жёсткой, выгоревшей травы. Юра ошарашенно оглядел себя: грубая повязка из невыделанной кожи вокруг бёдер, смуглая кожа цвета тёмной меди, покрытая слоем пыли и липкого пота. «Не к африканским ли каннибалам меня занесло? Может, сам у себя пшеницу куплю, с которой всё началось?» – абсурдность мыслей позволила ему внутренне гоготнуть и успокоиться.

«Ну что,Юра, начало положено. Опять всё с нуля. Только в прошлый раз хотя бы баньян был и чечевица. А теперь…?»

Память тела молчала. Точнее, она была, но смутная, как тусклый сон, обрывки которого ускользают при пробуждении. Он ощущал долгую ходьбу под палящим солнцем, песок под ступнями, жажду, саднящую горло, и тяжесть в ногах, будто каждый шаг отпечатался в мышцах. «Ну хоть тело молодое и сильное досталось.Хотя если придется таскать чужое дерьмо по пустыне, то всё логично.»

Имена всплывали с трудом: он – Сет… или что-то вроде того. Место… река. Великая река, чьи воды несли прохладу и жизнь. «Это ещё что за суеверная хуйня всплывает?!» Юра огляделся. Он сидел на краю стоянки, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на сотни людей. Они все были разные: от почти шоколадного оттенка кожи до светлого, как у южных европейцев; несколько почти чёрных фигур и пара человек со светлыми, выгоревшими на солнце волосами.

Все одеты схоже – в набедренные повязки, многие босиком. Лица уставшие, загорелые, но не измождённые. В глазах читалось сосредоточенное ожидание, будто они готовились к чему-то важному. Все двигались слаженно, как части единого механизма. Собирали тюки, грузили на носилки – примитивные конструкции из двух длинных шестов, переплетённых ремнями, образующими нечто вроде растянутого гамака. В них складывали мешки, связки сушёных трав, глиняные сосуды. Каждые носилки предназначались для двух носильщиков. Работа шла молча, без суеты, но и без остановок – чётко, организованно, будто они репетировали это годами.

«Караван», – сообразил Юра. Охотники и собиратели? С такой организацией? Мысль прозвучала нелепо, как шутка, которую никто не понял. «Зато в Индии у меня своя секта была имени меня.Только я был зазнавшимся далбаёбом, который пропил мозг. Ведь кормили же, одевали и лелеяли, а я превратился в тупое животное. В грёбаного паразита, который сам себя съел.»

Он встал, чуть пошатываясь. Ноги горели, будто он шёл без остановки несколько дней. Песок под босыми ступнями был горячим, с острыми камешками. Он уже вспомнил, что был одним из носильщиков, что снова оказался в самом низу пищевой цепи. Даже ниже. В стае обезьян. До индийского уровня духовности этим ребятам ещё тысячи лет эволюции. Начинай вспоминать, Юра. Что помнишь из Гипербореи? Как убивать или как выживать? Его напарник, такой же широкоплечий парень с лицом, на котором бросался в глаза огромный шрам от виска до подбородка, уже подошёл к их носилкам. Те были набиты непонятными клубнями и завёрнутыми в шкуры тюками. Запах сырости и земли ударил в нос.

– Сет, проснулся? – парень хрипло бросил. – Помогай. Скоро тронемся. До Божественной Стройки ещё три перехода. Голос был хриплым, язык – гортанным, чуждым. Но Юра понял, как и всегда после перерождения. «Божественная Стройка.Ну конечно! Какой-нибудь главный бабуин из этой стаи строит мегашалаш!» Юра хоть и воспринимал всё с привычным сарказмом, но собственное сознание отчаянно цеплялось за смысл. «Божественная Стройка». Что же там строют… Он кивнул, не в силах выдавить и слова, и взялся за свою сторону носилок. Вес был чудовищным. Мышцы спины и плеч взвыли, но выдержали. Чувствовалось, что тело было привыкшим к таким нагрузкам. Тело-то мощное и сильное.Не та развалина, что досталась в Индии. Значит, шанс есть, но как бы не просрать и его…

Караван тронулся медленно и тяжело, но постепенно набрал темп. Рядом с дорогой текла широкая, мутно-жёлтая река. Вода не бежала, а неслась, утягивая за собой клочья пены и обрывки тростника. Хапи— всплыло название реки. Это древнее название Нила, значит, Египет. «Хоть география знакомая. А хули толку? Знания о пирамидах из экскурсий мне сейчас помогут? Да эти приматы их ещё и не начинали строить.» По берегам Нила располагалась целая жизнь, а не просто зелень. Финиковые пальмы, раскинувшие ветви, шелестели листьями. Заросли папируса стояли плотным строем, выше человеческого роста, – их треугольные стебли покачивались в такт течению. Между ними проглядывали участки сочной травы, изумрудной, неправдоподобно яркой на фоне рыжего песка. Оазисы были идеальными, плодородными, словно нарисованными божьей рукой. Воздух над рекой дрожал, как натянутая струна. Он был густым от жары и влаги, почти осязаемым. Пахло илом, цветущими травами, речной водой и чем-то ещё, неуловимым: будто сама земля дышала здесь, отдыхая от зноя.

«Египет, Египет», – крутилось в голове Юры. «Но какой?» Он вглядывался в горизонт, ожидая увидеть хотя бы намёк на храм, на город, на возделанные поля… Ничего. Только река, пустыня, оазисы и этот разношёрстный караван. Они шли весь день. Солнце пекло немилосердно, оставляя на плечах невидимые ожоги. Юра поднял бурдюк к губам: вода была тёплой, с привкусом кожи и пыли. Он откусил кусок пресной лепёшки, потом вяленого мяса – жёсткого, солёного, прилипающего к нёбу. Жевал машинально, практически не чувствуя вкуса. «В Индии к концу я ел сладости с шафраном, запивая пальмовым вином, и думал, что заслужил. А теперь лепёшка и та в радость. Как быстро всё меняется.»

Никто не говорил. Все шли молча, опустив головы, будто вместе с грузом несли и тяжесть своих дум. Юра чувствовал, как пот стекает по спине, а ноги наливаются свинцом. «Надо найти свою нишу, причём быстро. Носильщик – это билет в могилу. Инстинкты, Юра, вспоминай инстинкты. В Гиперборее ты был воином, а не философом. А здесь сила, полюбому, решает всё.» Ближе к вечеру старший подал сигнал. Седой, жилистый мужчина с посохом, фигура которого казалась вырезанной из тёмного дерева, поднял руку. Караван свернул от реки прямо в пустыню.

Песок сменился твёрдым, растрескавшимся грунтом – он хрустел под ногами, как яичная скорлупа. Потом снова барханы – колючие, зыбкие, поглощающие следы. Ветер усилился, бросая в лицо частицы песка. Он царапал кожу, забивался в глаза, скрипел на зубах. Запах воды, ила и цветущей зелени исчез, сменившись сухой горечью. Безмолвная пустыня дышала в спину, равнодушная и бесконечная. Юра, обливаясь потом, тащил свою ношу. Мышцы горели, плечи ныли, а ладони, вцепившиеся в шест носилок, дрожали от напряжения. Он уткнулся взглядом в затылок впереди идущего – в тёмные, слипшиеся от пота волосы, в каплю, стекающую по шее. В голове крутилась одна мысль: «Куда? В пустыню? На Божественную Стройку в песках?» Он представил, как сейчас они выйдут на какого-нибудь идиота в перьях, который будет указывать пальцем, где рыть яму. От этой мысли внутри снова закипала злость на самого себя. «Сука,ну мог бы дожить в Индии до седых волос почитаемым гуру. В тепле и сытости. Но нет, захотелось поиграть во власть! Захотелось всего и сразу и проиграл, как всегда, дебил бля.»

Они взбирались на высокий бархан. Песок осыпался под ногами, заставляя делать лишний шаг, ноги проваливались по щиколотку, дышать было нечем – воздух был густым и горячим. Носилки становились всё тяжелее, будто в них подсыпали камней по дороге. Юра сжал зубы, чувствуя, как пот заливает глаза. И вот, наконец, они взобрались на гребень. Шаг. Ещё шаг. Впереди,на многие километры, расстилалась гигантская, плоская как стол равнина. И на ней… Пирамиды!!!

Но не те, что он видел на картинках – потрёпанные временем, с обвалившейся облицовкой. Эти были новые, только что построенные! Их грани под яростным солнцем сверкали так, будто они были облицованы чем-то гладким, почти зеркальным. Они были идеальными. Геометрический кошмар, воплощённый в камне с такой чудовищной точностью, что глаз не находил изъяна. Юра ахнул, и звук застрял у него в горле, перехватив дыхание. Вокруг них кипела работа, чуждая всему, что Юра знал о мире. Он уронил носилки, забыв о боли в онемевших плечах. Мышцы вдруг ослабли, руки дрожали. Напарник рядом ругнулся, но тоже застыл, широко раскрыв глаза, забыв о ноше. «Вот и«Божественная Стройка», Сет. Никаких идиотов в перьях. Тут идиоты посерьёзнее будут. Знания воина из Гипербореи? Толку-то? Против этой херни любой меч, как зубочистка.»

По равнине двигались машины. Но это были не машины в его привычном понимании, а железные монстры, рождённые кошмаром. Громадные, многоногие, как железные пауки, они бесшумно скользили над землёй, не оставляя следа. Их корпуса отливали матовым чёрным металлом, и они были настолько не к месту в этом древнем мире. Они подъезжали к каменным карьерам. Гибкие, сегментированные щупальца-манипуляторы с шипами на концах впивались в скалу и вынимали блоки размером с дом. Камни, которые должны были весить сотни тонн, затем захватывались другими машинами – похожими на гигантских стрекоз с прозрачными крыльями-радиаторами и магнитными захватами. Те поднимали глыбы в воздух, вокруг них мерцало синее пульсирующее сияние, и блоки переносились к растущим пирамидам. Там их принимали третьи аппараты – ползающие крабы с лазерными резаками. Они скользили по граням пирамид, резали и шлифовали камень с ювелирной точностью, укладывая блок за блоком без единой капли раствора. Поверхность камня после их работы становилась гладкой, как стекло. Всё это действо происходило под аккомпанемент негромкого, низкочастотного гула – звука работающих неведомых двигателей. Он вибрировал в груди, отдавался в костях, заставляя песок подрагивать под ногами. В воздухе пахло металлом и нагретым камнем, а пыль, поднятая машинами, висела в воздухе, как туман. И над всей этой футуристической вакханалией возвышались первобытные и немые пирамиды. Их грани ловили солнечные лучи и отражали их в небо, как сигналы далёким мирам.

Сюрреализм увиденного давил на мозг, пытаясь его раздавить. Юра стоял, замерев, чувствуя, как мир вокруг него трещит по швам. «Это не может быть реальным», – билась мысль. Но пирамиды стояли, а машины двигались. И он был здесь – посреди этого безумия. «Завоюешь место под солнцем,Юра? Хуй-то там! Посмотри на это и повтори. Бля, не удивлюсь, если ими рептилоиды управляют.»

– Боги трудятся, – прошептал его напарник, и в его голосе был священный экстаз. – Видишь их колесницы?

Юра не видел богов. Он видел холодную и безупречную технологию. По сравнению с которой его двадцать первый век казался эпохой каменных топоров и паровозов. Это было настолько выше человеческого понимания, что даже зависть не возникала. Только леденящее благоговение, от которого по спине бежали мурашки, и дикий, неконтролируемый вопрос: «КТО? КТО? Вот в чём вопрос. Кто запустил этот конвейер по производству истории? И зачем ему рабы-обезьяны, если есть такие игрушки?»

Караван, после минутного оцепенения, пришёл в движение. Они спустились с бархана, песок осыпался под ногами, шурша, как змеиные чешуйки, и потянулись к краю этой гигантской стройплощадки. По мере приближения масштаб начинал давить физически. Машины были огромны, их многоногие силуэты отбрасывали длинные тени. Пирамиды были гораздо выше, чем он помнил. Воздух вибрировал от незримой энергии, и Юра чувствовал, как она покалывает кожу, а где-то вдалеке раздавался низкий, ни на что не похожий гул. Они подошли к краю лагеря. Но это был не лагерь кочевников, а полевой город из модулей – правильных и одинаковых, словно вырезанных по шаблону. Модули были из материала, похожего на матовый металл или керамику, стык в стык, без зазоров. От них шли провода и трубопроводы, мерцавшие изнутри голубоватым светом. И среди этого высокотехнологичного хаоса сновали люди. Те же, что и в караване: метисы, полуголые, с кожей, покрытой пылью и потом. Они выполняли примитивную работу: сгребали щебень лопатами, таскали воду в бурдюках к каким-то агрегатам, гудящим и испускающим пар. На этих агрегатах работали другие люди – в более плотной, но всё ещё простой одежде, с сосредоточенными лицами. Они нажимали на какие-то рычаги или кнопки и переговаривались короткими фразами. «О бля, аборигенов обучили управлению машинами? Ну, значит, и меня научат!»

Один из них поднял голову, заметил караван. Его взгляд скользнул по Юре – холодный, оценивающий, будто он смотрел не на человека, а на инструмент. Юра невольно отступил на шаг. Знакомый взгляд…У рабовладельцев в Риме был такой же. Только здесь технология посерьёзнее и хозяева, видимо, тоже.

Рядом напарник перекрестился или сделал какой-то похожий жест, неизвестный и древний.

–Это не обычные люди, – прошептал он. – Это слуги богов.

Юра молчал. Он смотрел на пирамиды, на машины, на людей, снующих внизу, как муравьи у подножия гор. И в голове билась одна мысль: «Да как такое возможно??? Это же бред!» И тут Юра услышал то, что его добило окончательно. Сквозь гул машин и крики на непонятном языке, сквозь свист ветра в пустыне – он услышал родное, до слёз знакомое:

– Блядь, Вась, куда прешь? Ты ж мне весь контур заебешь этим говном! Аккуратнее, твою мать! Прямо, я сказал, прямо! Нет, блять, левее! Ле-ве-е! Сука, дай я сам…

Это был хриплый мужской голос, полный такой искренней, бытовой и рабочей ярости, что она прозвучала здесь святее любых гимнов. И говорил он по-русски.Русский.Матерный. Рабочий. Значит, не боги. Значит, свои. Или… наши.

Мир перед глазами поплыл. Пирамиды закачались, машины замельтешили пятнами, песок под ногами будто стал жидким. Звуки смешались: гул механизмов, крики, свист ветра – и этот родной, невозможный голос, режущий слух.Юра моргнул. Потом ещё раз. Он больше не понимал, где реальность. Древний Египет? Пирамиды? Русская речь посреди сюрреалистического кошмара?

«Этого не может быть. Может, я умер окончательно и это какой-то ёбнутый посмертный сон? Или я живу несколько лет в Москве в психушке, а то, что я пережил, – это всего лишь плод моего воображения?» Ответов не было, и Юра впал в ступор. Мысли рассыпались в пыль – такую же, что витала в воздухе. Он просто стоял, глядя перед собой, и чувствовал, как сознание уплывает, унося его куда-то прочь. Дыхание перехватило, ноги подкосились, и он рухнул на песок.