Виктор Седов
Прапорщик-адмирал

Глава 1. Прапорщик-адмирал

Дело было где-то в середине 70-х годов, естественно, ХХ века, не факт, что в ХХI веке человечество доживет до этих самых семидесятых годов. Мы с Сашкой, молодые бравые лейтенанты, после окончания вузов были направлены в штаб Воздушно-десантных войск в Москву, где нам выдали предписание прибыть в одну из гвардейских воздушно-десантных дивизий, дислоцированных в Прибалтике, а заодно передать какую-то бумагу в Калининград. Вручив бумагу по назначению, мы решили прогуляться по древнему немецкому городу Кенигсбергу. Вначале решили разыскать могилу Иммануила Канта, поскольку на вторых курсах медицинских вузов усиленно изучали философию, а какая уж философия без Канта… Могилу известного философа мы нашли с трудом – она притаилась у стены разрушенного Кафедрального собора. Издалека это было очень впечатляющее зрелище, но вот вблизи… Кафедральному собору досталось как от новых обитателей этой земли, так и от своих родных немцев во время Великой Отечественной. Стены собора едва держались. Проникнув внутрь собора, мы тут же испачкали свои начищенные коричневые ботинки разнокалиберными коричневыми субстанциями (фекалиями). По сути дела, Кафедральный собор начала 70-х годов представлял собой бесплатный общественный туалет (кто бы мог подумать, что уже лет через 20 многие общественные туалеты станут платными).

Мы помыли ботинки в речке Преголе и продолжили осмотр города. Сашу поразила подводная лодка на причале. Было очевидно, что здесь базируется военно-морской гарнизон.

Жара стояла невыносимая, к тому же высокая влажность. Мы с Сашкой расстегнули форменные рубашки на две верхние пуговицы и сняли галстуки, засунув их в воротники. Издалека казалось, что мы соблюдаем форму одежды.

Вскоре Сашке всё надоело, и ему жуть как захотелось курить. Достает мой друг пачку «Каститиса» (были такие литовские сигареты), но вот беда – нет ни спичек, ни зажигалки. Вдруг видим – из по-европейски оформленного ювелирного магазина выходит элегантный седой моложавый мужчина, одетый в безукоризненно выглаженные черные брюки и кремовую рубашку с какими-то непонятными погончиками. Садится он в черную «Волгу», припаркованную под знаком «Парковка запрещена». Садится на водительское место и начинает прогревать двигатель.

Сашка к нему. Я сопровождаю друга и вдруг догадываюсь, что эти вышитые золотом погончики принадлежат адмиралу, причем не «контре» какой-то (контр-адмирал), а вице-адмиралу. Не зря ведь я целых шесть лет учился в Питере, где в 70-е годы «палку брось, а она в моряка попадет». Число «мариманов» в Питере тех лет просто зашкаливало. Поэтому я прекрасно разбирался в военно-морских званиях. Хорошо помню, как я ходил в патруль, начальником которого был молодой каплей (капитан-лейтенант). Этот лихой «мариман» постоянно травил флотские байки и научил ориентироваться в сложной военно-морской иерархии.

А мой друг Сашка (мы с ним в Москве познакомились) был типичным «пиджаком». О, это особая каста в военной иерархии: окончив гражданский вуз (в котором была военная кафедра), эти ребята, ни дня не служившие, получают офицерские погоны, а с ними и власть, и тут же начинают усиленно командовать. Офицерская форма поначалу сидит на них как на корове седло, часто они забывают, какой рукой отдавать воинское приветствие, но поставить по стойке «смирно» какого-нибудь проходящего мимо солдатика для них – это как бальзам для души.

Мой друг, окончив Целиноградский медицинский вуз, сразу изъявил желание посвятить свою жизнь укреплению обороноспособности страны и тут же был направлен в распоряжение командующего ВДВ. Санек сразу нацепил офицерские погоны, так как у них в вузе была военная кафедра и он вышел оттуда целым лейтенантом запаса. Ему понравилось воспитывать всех, у кого на плечах было меньше двух звездочек или их, этих самых звездочек, вообще не было, или они гордо сияли, но просвета на погонах не было, а звездочки располагались вдоль. Особенно нравилось Сашке воспитывать этих последних, ну тех, у кого на погонах звездочки есть, а просвета нет, то есть прапорщиков.

Увидев, что и у этого седого щеголеватого джентльмена на погонах тоже всего лишь две звездочки и без просвета, Сашка заорал зычным командирским голосом:

– Эй, прапор, а ну-ка вышел из машины и дал прикурить старшему по званию!

Я, рефлекторно встав по стойке «смирно», сжал Сашкину руку и прошептал:

– Это не прапорщик.

– Ах да, – переобулся на лету Сашка, – это же этот, как его, морской прапорщик, мичман вроде бы?

Я громко шепчу своему другу в ухо:

– Это адмирал!

– Что ты за хрень несешь, Витек, у адмирала должны быть лампасы, – отвечает Сашка и нагло стучит в стекло водительской двери.

Вице-адмирал выпучивает глаза от такой наглости. Я замер по стойке «смирно», а Сашка продолжает настойчиво стучать в стекло водительской двери, но адмирал, окинув нас пренебрежительным взглядом, дает по газам и уезжает.

– Что за прапора или как их там – мичмана пошли, – ворчит Сашка…

В коридоре "кэчевской гостиницы", где мы временно остановились, я подвел своего друга к стенду, где были нарисованы погоны военнослужащих всех видов войск, и доказал Сашке, что этот якобы невоспитанный мичман на самом деле и есть вице-адмирал.

– Вот видишь, Александр, у прапорщиков на погонах нет никаких просветов, – вразумлял я своего друга.

– Так у адмиралов тоже нет никаких просветов.

– Зато у них на погонах, вот видишь, такие зигзаги, да и звездочки золотом вышиты.

– Ну да, погоны адмиральские гораздо красивее, согласен.

В поезде мой друг, осознав всё случившееся, заметно погрустнел и не переставал беспокоить меня.

– Витек, как ты думаешь, ну а этот, как его, адмирал, он нас запомнил?

Мой друг стал ужасно бояться всех людей в морской форме. Даже в Питере он вытягивался "во фрунт"перед гражданскими моряками из "Макаровки". Я пытался его успокоить:

– Саша, ты же видишь, – у них же на погонах нет никаких звездочек.

– А кто их знает, – ворчал при этом Сашка.

По иронии судьбы мой друг оказался в морской пехоте и там сделал головокружительную для «пиджака» карьеру – дослужился до высокого звания «полковника медицинской службы». Хотя он предпочитал представляться как капитан первого ранга.

– Саша, а где же тогда твои шевроны? – любил подразнить его я.

Мой друг теперь стал мэром какого-то черноморского поселка. Парадный китель, точнее, тужурка, висит у него в шкафу на видном месте.

Глава 2. Капитан-майор и майор Гагарин

После окончания Военно-медицинской академии меня назначили врачом-бактериологом в одну из воздушно-десантных дивизий. Не могу сказать, что меня там ждали с распростертыми объятиями. Во-первых, на мою должность уже претендовал другой офицер. Во-вторых, считалось, что эту работу можно получить, только прослужив в части два-три года.

Мой первый рабочий день начался с опоздания. Хотя в академии, как и в большинстве государственных учреждений, рабочий день начинается ровно в девять, я прибыл к этому времени, тщательно вычищенный, наглаженный, коротко подстриженный и гладковыбритый. Однако выяснилось, что в нашей части рабочий день стартует в 8:30. Было неловко.

После короткого ожидания командир представил меня молодому капитану медицинской службы с резкими арийскими чертами лица. Тот тоже представился.

– Капитан Майор.

На слух это выходило как «капитан-майор». Я несколько остолбенел и долго не мог врубиться, что же это за звание такое. Если майор, то почему капитанские погоны, а если капитан, то почему он называет себя майором. Офицер рассмеялся и пояснил:

– У меня фамилия такая – «Майор», – расслабился Виктор.

Это, как я выяснил позже, был дивизионный эпидемиолог Юрий Фридрихович Майор из казахстанских немцев, а фамилию его правильнее было бы произносить с ударением на первый слог. Правда, после того как мой шеф стал майором, а потом и подполковником, он так и стал произносить свою фамилию правильно (с ударением на первый слог).

Вообще, в Войсках Дяди Васи (Воздушно-Десантные Войска), по крайней мере в медицинской службе, как ни странно, было довольно много этнических немцев из Казахстана и Киргизии: Фельдблюм, Штукерт, Пфаф, Фрай. О последнем следует рассказать особо: в профиль и в анфас Витя Фрай выглядел настоящим арийцем с резкими чертами лица, без той некой мягкости и округлости, свойственной славянским лицам. Однако в фас Витя выглядел натуральным казахом с плоским широким лицом и узковатыми глазами. Руководил всей этой военно-немецкой медицинской службой подполковник Адольф Рослев.

Юрий Фридрихович начал расспрашивать меня о моих профессиональных навыках в бактериологии. Он хотел узнать, чему меня научили в акадЭмии. Я понял, что мои знания и умения здесь не особо ценятся. Единственное, в чем я был действительно хорош, – это иммунизация кроликов. Однако, как оказалось, этот навык здесь был совершенно не востребован.

– Всё ясно, – изрек капитан Майор, – надо тебя познакомить с Дискоболом.

– А кто это? – удивленно спросил я.

– Сейчас узнаешь, – ответил Юрий Фридрихович.

Мы пересекли улицу и оказались в просторном светлом кабинете. За письменным столом сидел светловолосый майор, который что-то быстро печатал на старой "Эрике".

– Знакомься, Сергей, – приветствовал его мой непосредственный начальник, – это Виктор, назначен в нашу дивизию бактериологом. Ты введи его в курс дела.

– «Маргеловку» будешь? – поинтересовался у меня майор.

«Не на тех напали», – подумал я. Двухмесячная стажировка в войсках перед окончанием академии не прошла даром. Я знал, что «Маргеловка» – это спирт, слегка разбавленный глюкозой. В классическом варианте «Маргеловка» состоит из 95% спирта и гранатового или клюквенного сока. Говорят, сам «дядя Вася» очень любил этот напиток. За время стажировки в Пскове я успел хорошо познакомиться с «Маргеловкой» и даже однажды из-за неё попал на губу (гауптвахту)…

Я взял полный стакан «Маргеловки», выдохнул и залпом осушил весь стакан. Затем, как положено в войсках, забросил себе в рот горсть желтых поливитаминов.

– Наш человек! – резюмировал майор. – Ну давай знакомиться, я – майор Гагарин.

В голове у меня уже зашумело и я дурашливо спросил:

– Как Первый космонавт, Юрий Алексеевич?.

– Типа того.

Для приобретения трудовых навыков мы решили начать с солдатской столовой. Навстречу нам вышел прапорщик с заметным животиком и представился врио начальника столовой. Наш осмотр начался с посудомоечной машины. Огромный железный монстр, похожий на те, что встречаются в романах Стивена Кинга, глухо рычал, перемещая алюминиевые тарелки на транспортерной ленте. Однофамилец Юрия Гагарина взял одну из тарелок и внимательно ее осмотрел. Внезапно прапорщик присел и спрятался за щитком машины, а майор Гагарин, не задумываясь, метнул тарелку в его сторону. «Вот почему его называют Дискоболом», – подумал я. Взяв другую тарелку, я убедился, что она плохо вымыта и покрыта жирными следами.

Так началось мое знакомство с основами военной гигиены и эпидемиологии. Уже через неделю я самостоятельно брал санитарно-бактериологические смывы в солдатских столовых. Оказалось, это совсем не сложно: нужно взять стерильный ватный тампон, смочить его в питательной среде (в те времена мы использовали кроваво-красную среду Хейфица) и протереть обеденные столы, кружки, ложки, разделочные доски и другие поверхности.

– Знаешь, Виктор, – в один из осенних дней сказал мне шеф. – А сгоняй-ка ты в Капсукас. У них в столовой такой бардак, что, думаю, скоро там «рванет».

Уже на следующий день я был в гарнизоне города Капсукаса (нынешний Мариуполь) и делал смывы в солдатской столовой на санитарно-показательные микробы. Раньше никто и не думал предупреждать руководство столовой о визите (в отличие от реалий нынешнего времени). Мой «качок»-санинструктор, сидевший на анаболиках, фигуре которого мог бы позавидовать и сам папа Шварц, в том случае, если нам долго не открывали дверь, ударял в нее своим «лобиком» и дверь… ломалась.

Через неделю в этой части вспыхнула дизентерия. Начались проверки: замполиты, КГБ и другие службы. Однажды меня вызвали в штаб дивизии. В просторном кабинете сидели офицеры в званиях не ниже майора, а также человек в штатском. Сначала я представился самому видному на мой взгляд офицеру, но оказалось, что главным здесь был именно этот человек в штатском.

– Ну и наглец, – выразил он свое отношение ко мне, – я думал, он уже польскую границу давно пересек.

– А в чем дело? – недоумевал я.

«В штатском» схватил со стола пачку каких-то бумаг и стал трясти ей перед моим лицом.

Все, понимаешь, все как один заболевшие солдаты утверждают, что причиной эпидемии стал факт посещения столовой некоего молодого лейтенанта-доктора, который что-то красное капал в компот. Вот куча их рапортов. Ты биотеррорист, фальцетом заверещал он. – Увести.

За моей спиной материализовались два солдата с автоматами. В результате меня арестовывали и поместили на гарнизонную гауптвахту.

«Ну попал, – с тоской думал я, сидя в тесной камере, – расстреляют сразу или дадут помучиться?» А дома ждет молодая жена…

Уже наступил вечер, а я, «как орел молодой в темнице сырой», всё сидел, ожидая своей печальной участи. «Да и «вертолет» не разложен, как же спать буду?» – думал я. Уже стемнело, как вдруг я услышал знакомые матерные латинские выражения и понял, что ко мне спешит помощь. Это был мой шеф Юрий Фридрихович Майор, мой спаситель! Он поведал мне, как прочел популярную лекцию о санитарно-микробиологическом контроле на пищеблоке «человеку в штатском», и меня выпустили. Извиниться, правда, забыли.

Глава 3. О народной медицине

В 70-е годы на срочную службу чаще всего отправляли молодых людей из деревень. Городских призывников можно было встретить гораздо реже, а москвичей среди них – единицы. Москвичи-призывники вызывали недовольство, и ни один командир роты не хотел брать их к себе.

В те мирные предвоенные годы, когда еще не было ни Афганистана, ни Чечни, наша доблестная "крылатая пехота"занималась преимущественно строительством. Десантников тогда называли "стройбатом в голубых беретах". Исключение составляла лишь дивизионная разведрота, где военнослужащие выполняли свои обязанности должным образом.

«Мать сыра земля» в те годы являлась панацеей. Вот ударил себе солдатик молотком по пальцу. Какая первая помощь? Вначале нужно помочиться на палец, а потом присыпать ранку землей. Затем пара бессонных ночей (больше трех ночей никто не выдерживал) и визит в медпункт части. При осмотре палец напоминает барабанную палочку с характерным утолщением ногтевой фаланги. Эта болезнь носит красивое латинское название «панариций» сродни римскому патрицию. За годы службы я проделал несколько сотен операций по вскрытию таких гнойников. Даже сейчас мне иногда снятся все этапы операции: жгут на основание пальца, анестезия, два параллельных разреза, дренаж и повязка. Я тогда прославился тем, что не калечил пальцы уродливым разрезом «щучья пасть», поэтому в приемные часы ко мне всегда стояла очередь из страждущих.

В то время десантники строили аэродром для приема тяжелых транспортных самолетов. За месяц до дембеля солдатам давали определенный участок леса, который надо было вырубить. Ребята трудились с удвоенной энергией.

Я дежурил в медпункте на аэродроме. Внезапно поступил звонок: солдата убило молнией. Я спросил:

– Дышит? – Оказывается, еще дышит, но слабо.

Я приказываю его не трогать и срочно выезжаю на место происшествия. В части взять санитарную машину и выехать по назначению не так-то просто. Оказывается, на санитарной машине уехал на продсклад какой-то прапорщик. Обещаю подать рапорт во все инстанции…

Примерно через сорок минут мы добрались до места. Картина, которую я увидел, была ужасной: группа солдат стояла и смотрела на какую-то кочку. Присмотревшись, я понял, что это не кочка, а голова солдата, уже посиневшая. Эта сцена напомнила мне фильм «Белое солнце пустыни». К сожалению, солдатик уже не дышал, и реанимационные меры не помогли.

– Вашу мать… – спрашиваю. – Какого?..

В ответ:

– Мы его специально в землю закопали, чтобы «мать сыра земля» электричество оттянула…

Знание даже основ асептики и антисептики срочникам было неведомо. Как-то к нам ночью привезли солдатика с гангреной полового члена, так называемой гангреной Фурнье. Парень был уже без памяти. Дежурная хирургическая бригада всю ночь боролась за его жизнь, но к утру парня не стало.

Нам с Юрием Фридриховичем как эпидемиологам поручили расследовать это дело, поскольку сопровождающий врач рассказал, что в их части началась буквально эпидемия по вживлению (имплантации) пластиковых шариков под кожу полового члена. Была дана жесткая команда осмотреть всех срочников целой дивизии.

Оказалось, что эти «дети с большим членом», как звали офицеры этих молодых восемнадцатилетних идиотов, вытачивали шарики от ручек тумбочки и при помощи острой отвертки вставляли их под кожу полового члена. Хорошо, что землей в данном случае не присыпали, но заливали рану тройным одеколоном. У нескольких десантников наступило осложнение, схожее с вышеописанным.

Целый месяц мы объезжали все части дивизии и осматривали предметы мужской гордости. Представляете, на плацу стоят несколько сотен бойцов со спущенными штанами, а мимо проходят женщины, мерзко хихикая…

Голь на выдумки хитра. Недремлющие замполиты, которых в те годы было гораздо больше, чем врачей, выявили в нашей части какой-то религиозный культ. Дело обстояло так: после ужина на пищеблок с соблюдением всех мер конспирации просачивались единичные бойцы, которые цепочкой шли в хлеборезку. Заведовал хлеборезкой, где хранились масло, сахар и хлеб, обычно кто-то из старослужащих. У нас это был такой сытый, холеный (как домашний кот) младший сержант. Подходя к нему, бойцы низко кланялись и уходили. Никаких подарков и подношений замечено не было. Командование никак не могло разгадать причины столь ревностного религиозного поклонения.

Надо сказать, что в эти же дни в части работала передвижная рентгеновская установка. В беседе с врачом-рентгенологом выяснилось, что в нашей части довольно большое число больных милиарным туберкулезом.

– Представляешь, все легкие в мелких дырочках, – рассказывал этот врач за рюмкой чая, – и откуда они только берутся, а с виду вроде бы здоровые – кровь с молоком…

Оказалось, что эти симулянты кланялись не хлеборезу, а большому блюду с сахарной пудрой, стоявшему на столе перед ним. Они резко вдыхали, естественно кашляли, а затем проходили флюорографию, где на снимке обнаруживалась классическая картина милиарного туберкулеза.

Другой способ симуляции туберкулеза состоял в использовании знаний в области микробиологии туберкулеза. Как известно все микобактерии похожи друг на друга. Одни вызывают туберкулез, а вот другие типа "Микобактерии смегматис"способствуют образованию смемы – белого налета на головке полового члена. Симулянты запасаются справками, якобы они находятся на учете в тубдиспансере, набивают себе температуру. Для этого существуют сотни способов.

Мы с моим приятелем Игорем на первом курсе решили устроить себе осенние каникулы в ноябре – приняли внутрь горсть витаминов РРЮ выаили по две чашки крепчайшего кофе и бегом в клинику инфекционных болезней. Там меряют температуру, результат +37,8 градусов. Пульс частит, аритмии, глаза красные (мы их натирали перцем). Нас госпитализируют, правда через три дня выписывают. Но мы и за эти три дня были благодарны, отсыпались.

Войсковому врачу надоедают жалобы и причитания таких симулянтов со справками и постоянно повышенной температурой тела. Что он делает? Правильно, направляет таких деятелей в тубдиспансер для госпитализации. Там им предлагают сдать мокроту на анализ. Перед этим ребята долго не моют свой детородный орган, а перед сдачей анализа соскребают смегму и закладывают ее за щеку выплевывая ее в колбу-плевательницу для отбора проб.

В лаборатории из мокроты первым делом готовят мазки и окрашивают их по методу Циля-Нильсена. И возбудители туберкулеза и "Микобактерии смегматис"под микроскопом выглядят абсолютно одинаковыми – они все красненькие. Однако данные, полученные методом микроскопии, не годятся для окончательной постановки диагноза. Золотым стандартом микробиологической диагностики туберкулеза является выделение культуры возбудителя туберкулеза, но эти ленивые микробы растут очень медленно. Окончательный отрицательный результат выдается не ранее трех месяцев от начала исследования.

Такие "шланги"как презрительно называют в армии симулянтов за время нахождения в медицинском стационаре обрастают связями: они выносят горшки, переворачивают тяжелых больных, несколько раз в день моют полы, то есть исполняют функции санитаров, но служить не хотят. Иногда отцы-командиры про них забывают как в повести про Ивана Чонкина, но перед дембелем они сами напоминают о себе.

Таких деятелей очень не любят сослуживцы, честно отдавшие Родине два года, поэтому симулянтов часто прилично поколачивают, даже уже на гражданке (в аэропорту, например, при возвращении симулянтов домой).

Глава 4. Прапорщик Иришка

Она была невероятно привлекательной: тонкие хрупкие плечи, высокая грудь третьего-четвертого размера и крепенькая попка. Длиннющие мускулистые ноги без всяких следов перенесенного рахита росли, как принято говорить, «от ушей». В придачу ко всему она была натуральной блондинкой, в этом я не раз убеждался в дальнейшем, многократно целуя ее плоский подтянутый животик.

Мы познакомились необычным образом. Она работала операционной медсестрой в нашем медсанбате – предшественнике крупного аэромобильного госпиталя. Я же чаще всего бывал в разъездах, борясь с эпидемиями, но иногда и мне приходилось дежурить в медсанбате в качестве врача-дежуранта.

Недавно у нас произошла смена власти – назначили нового командира медсанбата. Это был молодой капитан Бурков, который до этого был командиром медицинской роты (ведущим хирургом) в другой дивизии. Квартиру ему еще не выделили, и он занимал отдельную палату на втором этаже. Ему было скучно, поэтому после окончания рабочего дня он всегда принимал активное участие в осмотре больных, поступивших к нам в вечернее время.

Я уже собирался лечь спать на маленькой кушетке в кабинете врача, когда раздался звонок. Привезли бойца из далекого гарнизона. Я внимательно осмотрел его, положив на теплую кушетку. У него были боли в правой подвздошной области, хромота и небольшое повышение температуры. Симптомы раздражения брюшины были нечеткими.

– Ну что скажете, коллега? – задал мне вопрос появившийся ниоткуда Бурков.

– Думаю, острый аппендицит, товарищ капитан…

– Ваши действия?

– Лейкоцитоз бы надо проверить…

– Ага, чтобы через сутки он коньки отбросил, пока мы тут будем тянуть резину.

– Ну тогда я вызываю дежурного хирурга.

– Отставить, – сказал Бурков, – не надо хирурга. Вы что окончили?

– Военно-медицинскую академию, – сказал я гордо выпятив грудь.

– Аппендоэктомию делали?

– Да, раз двадцать!

Действительно, на шестом курсе мы проходили субинтернатуру в больнице Кировского завода. Нам вполне доверяли и я много раз оперировал только вдвоем с операционной сестрой. Так что у меня был вполне определенный опыт.

– Мыться и вызывайте Иришку, она сегодня дежурит на дому…

– А кто это? -спросил я.

– Вы что ни разу не видели нашу операционную медсестру?– удивился Бурков. – Поменьше Вам надо ездить по гарнизонам.

Через полчаса на такси приехала худенькая девушка в мешковатом плаще, которая открыла оперблок и заставила нас вымыть руки как положено. Затем мы облачились в стерильную одежду.

– Ира, пиши в операционном журнале: оперирует Седов, ассистирует Бурков, операционная сестра Веселова, – приказал наш новый командир.

– Так он же бактериолог? – удивилась Ирина Веселова.

– Ну и что, я здесь за все отвечаю, а он справится, я уверен.

Ирина умело обработала операционное поле, я сделал местную анестезию. Бурков и Ирина внимательно наблюдали за моими действиями. Найдя точку Мак-Бурнея, я сделал большой разрез кожи живота.

Бурков усмехнулся: "Большой разрез, большой хирург".

А Ира смотрела на меня огромными зелеными глазами, которые контрастировали с ее белоснежной шапочкой и маской. Я удивился, ведь обычно у блондинок голубые глаза. Ее взгляд был ободряющим. Разрезав мышцы, я погрузился в брюшную полость, чтобы найти аппендикс. Я знал, что он находится в месте соединения тонкого и толстого кишечника. Начал осматривать брюшную полость. Больной недовольно заворчал.

– Ну ты же мужик, десантник! – стал подбадривать его Бурков. – Потерпи немного. – Тяни в другую сторону, – обратился он уже ко мне.

Я послушался, и вот он… долгожданный аппендикс – довольно большой, весь воспаленный, но целый. Я наложил на его основание шов, завязал и отсек аппендикс ножницами. Бурков зевнул:

– Я спать, дальше вы сами справитесь…

Я стал ушивать мышцы, но вдруг Ира, лукаво улыбнувшись, спросила:

– А что ты еще забыл? (во время операции мы все перешли на ты).

– Да все вроде бы…

– А еще бактериолог, – звонко рассмеялась она, – скажи, вот чего микробы боятся?

Тут до меня дошло, что в брюшную полость надо высыпать антибиотики: порошок пенициллина и порошок стретомицина. Так в те годы осуществляли профилактику послеоперационных осложнений. Швы на кожу я накладывал уже на автомате.

Я отвез Ирину домой на служебной машине, потому что Бурков уже спал и не мог мне помешать. Оказалось, что Ира живет с бабушкой. Ее отец – военнослужащий, а мать недавно скончалась.

Ира не предложила мне чай или кофе. Зато она поцеловала меня в щеку. Губы ее были влажными.

– Молодец, – шепнула она мне на прощанье.

В ту ночь я почти не спал. Осматривал больного, тщательно записывал всё в историю болезни. Но перед глазами постоянно стояла эта хрупкая девушка. Я жалел, что не разглядел как следует её фигуру.

Как ни странно, несмотря на лечение (как любят говорить врачи), наш больной выжил. Приезжала его мама, вручила мне букет цветов, который я тут же передал Ире, и торт домашнего приготовления. Мы с Иришкой благополучно его и слопали, а Буркова звать не стали, потому что он в последнее время всё чаще стал «включать начальника». Оказалось, что Ира имеет звание прапорщика, она мастер спорта по парашютному спорту и у нее около тысячи прыжков, хотя она и была моложе меня на год.

Глава 5. Любовь

Как ни банально это звучит, но я влюбился. Несмотря на ворчание Майора, стал ходить в медсанбат каждый день на пятиминутки. Переодевался я в раздевалке вместе со всеми в медицинскую одежду. Это позволяло мне рассмотреть как следует замечательную фигурку Иришки, но отношения у нас с ней пока оставались дружескими.

В июне я наконец-то получил долгожданную звездочку и стал старшим лейтенантом. Отметили мы это событие на берегу Немана в местечке Панемуне. Были тоько офицеры. Речи, тосты, поздравления, глотание звездочек…

Проснулся я рано утром на берегу Немана у самой воды. Снял китель и внимательно осмотрел его. Шов на правом рукаве под мышкой разошелся, по всей видимости я с кем-то дрался. Судя по правому погону я так и остался лейтенантом, а вот на левом погоне красовалась всего одна звездочка как у младшего лейтенанта.

«Да уж, – подумал я, – это ж сколько раз мне приходилось, согласно офицерской традиции, доставать зубами звездочки из стакана с водкой…»

Однако на мне была еще и рубашка с погонам, сняв оттуда звездочки я привел себя более или менее в порядок. Но вот галстука нигде не было. Кое как я добрел до медсанбата поскольку время было еще раннее и меня никто и не заметил.

Дежурный врач открыл мне дверь и внимательно посмотрел на мое опухшое лицо.

– Ты что подрался? – у тебя синяк на левой скуле. Поднимись в оперблок, там Ирина, пусть обработает твои раны.

В оперблоке было пусто, лишь на дальней кушетке свернулась калачиком Иришка, отсюда были видны очертания ее гибкого тела, особенно бросалась в глаза тонкая талия. Услышав шум Иришка протерла свои зеленые глаза, зевнула и сказала:

– А что, уже пятиминутка началась?

– Cпи, Ирочка, – сказал я, – сейчас всего лишь семь утра…, а что ты тут делаешь в такую рань?

– Да операция была, недавно только закончилась. Я вот и решила домой не ехать, здесь вздремнула, а тут ты…

– Ир, не могла бы ты мне дырку зашить, – попросил я.

– Господи, что это с тобой, вытаращила она свои зеленющие глаза (как сейчас пишут современные авторы – "распахнула глаза")…

– Да вот, звание обмывали, – промямлил я, и вдруг случилось чудо – Иришка обняла меня всем телом так что я даже почувствовал ее твердые соски.

– Горе ты мое, – запричитала Иришка и стала покрывать поцелуями мою грудь, лицо.

– И зачем ты только свалился на мою голову…

Потом она стала шептать какие-то ласковые слова на непонятном, вернее интуитивно понятном, языке, что-то вроде "кохаю, милую"… Впоследствие я у знал, что это польский. Ира прекрасно владела польским и литовским языками, была "трехязычной", как шутил я.

В пятницу решил я обмыть свое звание узким кругом, пригласил знакомых офицеров, Иришку и прочку знакомых медсестер в самый лучший ресторан города. Водку старался не пить, налегал на шампанское. Тогда в Литве большинство ресторанов работало до трех часов ночи. Уже к часу ночи гости рассеялись, остались только мы с Иришкой и два офицера: Юра-химик и командир разведроты Алексей, кстати тоже из немцев – идеальная фигура с широкими плечами, узкая талия и крепкие ягодицы. Ира танцевала с ним безостановочно, что-там щебетала, прижимаясь к его широкой груди. Как и большинство самцов я заревновал и стал "бычить"приглашая Лешу на разговор, но вдруг вмешалась Иришка сказав, что уже поздно и она хочет спать.

– Давай, я провожу тебя, – сказал Алексей.

– Нет, Ир, давай я тебе лучше такси вызову, – преложил Юра-химик.

– Ребята, спасибо, – вдруг изрекла Иришка, – меня Виктор проводит.

Я был несколько ошарашен и не верил свалившемуся на меня счастью. Пригласил Иру переночевать у меня поскольку жил неподалеку и она как ни странно согасилась. Мы шли обнявшись. Теплый летний вечер, запах каштанов, бледная луна освещает пряничные домики в готическом стиле этого нерусского европейского города. Счастье переполняло меня, я схватил Иришку за тонкую талию, приподнял над землей, прижал к себе и закружил в вальсе.

– Что ты делаешь, сумасшедший, поставь меня на землю, – смеялась она.

В квартире Ира сразу же прошла в ванную, где долго плескалась. Вышла в моей рубашке и с полотенцем на голове.

– Я так сегодня устала, – вдруг заявила Иришка, – давай просто поспим рядышком.

– Хорошо, – заверил я, – между нами будет кинжал!

– Вначале поцелуй на ночь, – сказал я, – но стал целовать ее не в щечку, а в губы, затем покрыл поцелуями ее нежную длинную шею, затем грудь. Ее соски заметно напружинились, я стал ласкать их языком рукой поглаживая ее бедра. Заметил, что трусиков на ней нет. У меня тут же включился древнейший и самый сильный инстинкт продолжения рода – руки мои потянулись к шелковистой коже ее живота.

– Не надо, не надо, – зашептала она, – но эти слова, сказанные чуть хрипловатым от страсти голосом, оказали на меня противоположное действие. Мы слились в обьятиях и стали одним целым. Она застонала и шепнула на ухо:

– Езус Мария, что ты со мной делаешь?

Дальше была бурная ночь, полная страсти, нежного шепота, приглушенных стонов. Иришка всё шептала: «Езу, езу…» Вдруг ее тело задрожало, она перестала дышать, резко оттолкнула меня и закричала. Этот звук нельзя было сравнить ни с чем, он исходил как бы из ее живота, который ходил ходуном, и вдруг между ее плотно сжатых ног забил фонтан какой-то жидкости. Простыня мгновенно стала мокрой, а сама Иришка потеряла сознание – она не реагировала на мои прикосновения, ласковые слова и практически не дышала. Через пару минут она пришла в себя, устало улыбнулась мне и заснула, повернувшись к стене. Так я впервые узнал, что такое сквирт.

Иришка была очень похожа на польскую актрису Полу Раксу, сыгравшую Зосю в одноименном фильме. У нее была такая же светлая челка и улыбчивое лицо. Мы, тогда еще десятиклассники, были влюблены в эту актрису и много раз пересматривали фильм "Зося". Потом, обсуждая картину, мы часто повторяли: "Для чЕго, для чЕго…".

Когда я рассказал об этом Иришке, ей такое сравнение не понравилось.

"Я сама по себе, а Пола сама по себе", – ответила она с вызовом.

– Ну да, – польстил я ей, – не ты на Полу похожа, а она на тебя…

– Ну то-то же, – согласилась моя ревнивая красавица.

Глава 6. Любовь умирает осенью

Психологи утверждают, что любовь обычно длится около трёх лет. Но наша с Иришкой любовь закончилась всего через три месяца. Ирина не умерла и не погибла во время парашютного прыжка. Я тоже остался жив, но в моей душе осталась глубокая рана. Наша любовь тихо угасла в ноябре – самом мрачном месяце для наших широт.

В академии водительские права нам не выдавали. Это уже потом, выпускникам конца семидесятых, стали выдавать полноценные водительские удостоверения. Зато мы весь второй курс довольно подробно изучали ДВС (двигатель внутреннего сгорания). Руководил нашими занятиями полковник Дремлюга, так мы его звали, хотя на самом деле фамилия у него была совсем иная, но нам он запомнился своими фразами «Не дремлите», «Хватит дремать», «Вы тут не дремать пришли». В результате мы получили бумажку, где было сказано, что мы прослушали такой-то курс, но водительским удостоверением эта бумажка вовсе не является.

Поэтому уже в войсках я без труда экстерном сдал экзамены на получение водительской категории «А» (мотоциклы). Поскольку по долгу службы мне приходилось часто посещать отдаленные гарнизоны, а выпросить у командования машину удавалось не всегда, я решил купить себе мотоцикл.

Вначале я остановил свой выбор на мотороллере, так как он был гораздо дешевле, но главное, на нем гораздо легче было сдать вождение, чем на мотоцикле, – всякую там «змейку», движение по бревну, поднятому над землей на полметра, и т. д. Приобрел бэушный мотороллер «Турист», но вот беда – скорость моего железного коня была такова, что с трудом удавалось обогнать даже троллейбус. Продав эту рухлядь за бесценок, я купил самый быстроходный на тот момент настоящий чешский мотоцикл «Чезет-125». На нем мне удавалось развивать скорость в 140 км/час. Это и по сегодняшним меркам довольно-таки неплохо.

На нем мы с Иркой объездили всю Прибалтику, побывали даже в Польше в городе Августов, договорившись с погранцами из гарнизона Калвария. Частенько я возил Ирину в Калининград, где проходил службу ее отец, с которым мне так и не удалось познакомиться. Обычно я довозил Иру до ворот закрытого военного городка и возвращался домой.

О, это были незабываемые поездки – узкие дороги, обсаженные деревьями. Гитлер задумал, чтобы они маскировали пути от авиации. Мы с Иришкой мчались по этим дорогам, не сбавляя скорости на поворотах. Она громко верещала, крепко прижимаясь ко мне. В эти моменты я чувствовал все изгибы ее гибкого тела.

Мы часто останавливались в прибалтийских кафе с красивой архитектурой. В этих местах умели создавать уют. Мы пили пиво с приятной горчинкой. Иришка рассказывала о своей жизни: о матери, в которой она все еще остро нуждалась, и о грубоватом отце, неспособном забыть маму и до сих пор не нашедшем новую спутницу.

Ира родилась в Польше, но по паспорту ее звали Иреной. Ее мать была полькой, вышедшей замуж за советского офицера. Мама Иришки умерла всего лишь год назад. В 17 лет, следуя примеру Валентины Терешковой, Иришка записалась в аэроклуб и увлеклась парашютным спортом.

– Понимаешь, Витенька, – говорила она, – парашютный спорт самый легкий, не надо корячиться – всего лишь два элемента: на точность приземления плюс акробатика, крути там в воздухе сальто, а на твою задницу в подзорку с земли пялятся.

Она знала многих известных парашютистов: Нину Пронюшкину, Майю Костину и даже красавца Калью Аасмяэ, который позже стал мужем актрисы Саши Яковлевой. Ей очень нравились прыжки. Она обожала свободное падение и бурно критиковала наши "дубы"десантные малоуправляемые парашюты типа Д-2-4. Вместе с ней мы впервые в ВДВ прыгали из боковой двери самолета ИЛ-76 во время учений. Это был незабываемый момент: сначала тишина, потом оглушительный удар сбоку – и ты полностью во власти стихии.

Приземлившись, я всегда помогал ей тащить парашют до места сбора и даже, как я тогда считал, спас ей жизнь. Это был момент, когда она приземлилась, но резкий порыв ветра поднял в воздух ее хрупкую фигурку, и она полетела параллельно земле. Я обогнал ее сбоку и грудью бросился на купол ее парашюта, загасив его.

Но вот настала пора уходить мне в длительный отпуск – целых 45 суток. Свой первый офицерский отпуск я отгулял еще в июне-июле месяце. Как это случилось? В один из дней мы поднялись в воздух вместе с начальником парашютно-десантной службы дивизии подполковником Друговым. Когда борттехник открыл нам дверь для десантирования, Другов, высунувшись из двери, произнес:

Ветер сильный, болтанка. Вы, ребята, молодые, прыгайте, а мне и здесь хорошо…

Покинув борт, я сразу понял, что добром это не кончится, и действительно, перед самой землей меня здорово раскачало, и я грохнулся о твердую землю. Левую ногу прострелила острая боль, но я тут же забыл об этом, поскольку купол моего парашюта наполнился воздухом, и меня понесло вдоль земли. С трудом удалось загасить этот неуправляемый аппарат, поэтому мне было не до боли в ноге. На мое счастье, тут же подъехала «бээмдешка», и я прибыл на сборный пункт с комфортом. Затем меня назначили старшим нашей санитарной машины, и мы поехали в родную часть. По приезде я молодцевато выпрыгнул из кабины и тут же потерял от боли сознание.

Очнулся я на кушетке в травматологическом кабинете, затем мне сделали снимок, где обнаружился перелом левой голени, правда, без смещения. Мне наложили гипс, и я три дня пролежал на больничной койке. На четвертый день меня навестила делегация во главе с командиром и замполитом нашей части подполковником Ржавым.

– Мы решили Вас отправить в отпуск, товарищ лейтенант, – начал свою речь Ржавый.

– А как же гипс? – спросил я.

– Ничего, мы Вам отличные костыли подобрали…

Так, на костылях, я и встретил свой первый «гипсовый отпуск». На следующий год я подал рапорт на отпуск в это же время. Командование возмутилось:

– Первый раз вижу такого наглого лейтенанта, – изрек Ржавый, – каков наглец, опять летом в отпуск захотел, как в прошлом году…

– Так я же в гипсе был…

-– Ты лучше молчи, – перебил меня Ржавый, – так и быть, пойдешь в марте.

В марте было еще холодно, в море купаться рано. В дальнейшем я так и ходил в отпуск – то купаться слишком рано, то уже поздно. Я в полной мере оценил лейтенантский юмор: «В феврале зимой холодной едет в отпуск Ванька-взводный. Летом солнце всё палит, едет в отпуск замполит». Действительно, Ржавый всегда уходил в отпуск в июле-августе.

– Что ты, Виктор приуныл? – утешали меня сослуживцы, – летом на юге теплая водка и потные женщины. Фи…

Последний наш вечер выглядел очень странным. Мы, не раздеваясь, лежали на кровати. Иришка была грустна как никогда. Она пристроила свою прелестную головку у меня на груди и печально посматривала на меня глазами бирюзового цвета, полными грусти. Я целовал ее в губы, в эти глаза. Затем перешел к более активным действиям и стал целовать ее грудь.

– Не надо, Витенька, давай не будем сегодня, – тихо прошептала Иришка.

– Ты сказала мне, что Саади целовал лишь только в грудь, – процитировал я Есенина.

– Не надо, Витенька, давай просто полежим.

На следующий день Ира вызвалась меня провожать в аэропорт.

– Ирка, да у тебя же дежурство на дому…

– Да пошли они все, как-нибудь и без меня справятся.

В этот вечер Иришка выглядела бесподобно: на ней было короткое шерстяное платье бежевого цвета с большим воротником и пальто из верблюжей шерсти. На стройных ножках коричневые замшевые туфли, которых я раньше не замечал. Каблуки были как минимум 10 сантиметров, так что ее нежная печальная головка пришлась как раз на уровне моего подбородка. Взгляды всех мужчин невольно останавливались на ней – так она была хороша с распущенными до плеч волосами, моя зеленоглазая фея. Она была непривычно тиха и задумчива, меня больше не радовал и не ласкал уши ее милый щебет.

Ну вот закончилась регистрация, и милая стюардесса в узкой юбке, через которую были видны контуры крохотных трусиков (вот кобелиная натура!), повела нас к самолету.

Мы отошли довольно далеко, но затем случилось то, что позднее было показано в фильме «Телохранитель» с Уитни Хьюстон и Кевином Костнером. Моя Иришка, прорвав все заслоны и оцепления, бросилась ко мне. Мы бежали навстречу друг другу, раскрыв объятия, ледяной ветер отталкивал нас друг от друга, но я этого ничего не замечал, никакая сила не могла остановить меня тогда. Заключив Иришку в свои объятия, я покрыл ее лицо и волосы горячими поцелуями, а она всё теснее и теснее прижималась ко мне. Я укрыл ее своим плащом, и мы вновь стали единым целым, одним организмом, дыхание наше выровнялось, сердца бились в унисон. Казалось, еще немного, и мы унесемся прочь от этих жалких людишек, станем новой планетой, где будут жить наши дети и животные. Еще чуть-чуть. Время остановилось…

Однако наша иллюзия длилась недолго.

– Девушка, нельзя так себя вести, на вас все смотрят, – мягко, но настойчиво оттаскивала от меня Иришку стюардесса.

Я обернулся и увидел Иру. Ее глаза блестели от слез, взгляд потускнел, а плечи опустились, отчего моя девочка стала казаться еще меньше. Она медленно побрела к зданию аэровокзала.

Вот и конец этой печальной истории. Больше я никогда не видел ее, мою маленькую зеленоглазую волшебницу…

Вернувшись из отпуска уже зимой, я увидел, что совсем недавно цветущие каштаны на Лайсвес аллее сбросили свой зеленый (как цвет Иришкиных глаз) наряд, и кроны их покрылись пушистым снегом.

Во время пятиминутки я не увидел ее, мою златовласку, мою зеленоглазую принцессу. Заметил, однако, что многие сослуживцы стараются не встречаться со мной взглядом.

– Что случилось, а где Ирина? – спросил я своего приятеля Жорика, который был в курсе всех наших отношений.

– Ты что, разве не знаешь? – Она вышла замуж и уволилась еще месяц назад…

– Замуж, за кого?

– Точно не знаю, за какого-то офицера из батальона, которым командует ее отец, и они вместе уехали на Мадагаскар.

– В свадебное путешествие, что-ли?

– Нет, его там назначили военным советником.

Вечером я направился на квартиру к Иришкиной бабушке, но и тут меня ждало разочарование. Оказалось, что бабушка умерла и в квартире живут совсем другие люди.

Мне нужно было выговориться и выплакаться. Я попросил у командования недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Удивительно, но мою просьбу поняли. Ржавый, обычно сдержанный, с неожиданной грустью посмотрел на меня, выдавая отпускной билет.

Конечно же, никуда я не поехал, а отправился к знакомому земляку-прапорщику на продовольственный склад, где мы всю неделю пили с ним коньяк, закусывая солёными огурцами. Здесь же я и ночевал, кое-как пристроившись на грязной кушетке.

– Все бабы одинаковы, не переживай, Виктор, другую найдешь, – утешал меня прапорщик.

Через неделю я вернулся в строй.

Глава 7. «Шило» в заднице.

В детстве я, как и мой дядя, мечтал стать моряком. Меня манила романтика морских просторов, запах водорослей и туманные очертания далеких земель. Но больше всего привлекала морская форма. Сейчас моряки выглядят как заключенные: черная кепка, темная униформа и белая футболка вместо тельняшки. Как же это печально…

Моряки в брюках клёш и форменках с гюйсами привлекали внимание молодых девушек. На первомайские демонстрации я надевал форменку с гюйсом, которую мне подарил дядя, а мама перешила. Мой дядя был чемпионом Черноморского флота по тяжёлой атлетике, и его форменка была мне велика. С бескозыркой возникли проблемы, но в школьном музее я нашёл подходящую. Надев её, я шёл в первом ряду колонны, поскольку был выше всех в классе, чувствуя на себе любопытные взгляды девушек.

По причине слабого здоровья своих зубов я на факультет подготовки врачей для флота не попал. Пришлось переквалифицироваться в десантники. Вы спросите – почему? Да потому что я уже с малых лет любил купаться в фонтанах, а что за десантник без купания в фонтанах… В моем родном городе Георгиевске на Лермонтовском бульваре был фонтан "Каменный цветок", где мы с друзьями постоянно с мая по сентябрь купались там.

На морском факультете академии у меня оставалось довольно много друзей, во время "абитуры"мы жили вместе в палатках. От них я впервые узнал, да и не только узнал, но даже и продегустировал, что такое "шило". Так моряки называют спирт (этанол или вещество с формулой "Цэ два аш пять о аш"). Откуда же такое необычное название? Если углубиться в историю, то окажется, что первые поставки спирта на флот осуществлялись винокуренным заводиком, который находился в селе Аделино, Шиловского района, Рязанской области. В 1919 г. этот винокуренный завод князей Голицыных был национализирован и преобразован в спиртоводочный завод. По названию этого места – Шиловский район его стали и называть – «шиловский спирт» или просто "шило". Есть и другие версии происхождения "шила"– прокол шилом бурдюков с ромом и т.д.

В общем, "шило"это наш национальный напиток, обожаемый не только моряками, но и большинством представителей "непрекрасного пола".

Мне, как врачу-десантнику, часто приходилось участвовать в медицинском обеспечении парашютных прыжков. Наш куратор, молодой офицер парашютно-десантной службы Ласточкин, перед первым прыжком пугал нас, курсантов, говоря: "Полк прыгает, для роты гробы колотят". Но все прошло благополучно: из тридцати наших курсантов только один сломал ногу, а еще нашелся один, к нашему стыду, "отказник".

Травм во время прыжков было всегда предостаточно – транспортные шины для иммобилизации костей расходились как горячие пирожки. В основном, это были переломы костей голени, ЗТМ (закрытые травмы мозга) и еще по мелочам. Но были и печальные случаи: вот от самолета отделяются маленькие черные фирурки, через несколько секунд все небо расцвечивается белоснежными парашютами. Однако иногда какая-то фигурка стремительно летит вниз. Тут надо разбираться – человек летит или валенок, соскочивший с ноги. Подъезжаем на санитарке к месту падения, если валенок – подбираем, хозяин всегда найдется, а вот если не валенок…

Как правило, это был солдат-перворазник. Его рука крепко держала кольцо основного парашюта, который по какой-то причине не раскрылся, хотя в 70-е годы уже активно использовалась автоматика – приборы типа ППК, которые раскрывали парашют на заданной высоте. На парашюте даже устанавливали два таких прибора.

Но мне на всю жизнь запомнилось не совсем приличное высказывание Ласточкина: «Папа любит маму, мама любит папу. Папа любит чай горячий, мама любит (догадайтесь сами какой орган) стоячий». Затем нужно было выдернуть кольцо – и парашют сам раскрывался. Что было в голове у этих погибших перворазников, мне до сих пор непонятно. Неужели было так трудно выдернуть кольцо, даже если основной парашют не сработал? Ведь всегда можно было воспользоваться запасным с другим кольцом.

Кстати, в конце 60-х годов была традиция совершать сотый прыжок без "запаски". Стоял вместе с нами в шеренге довольно-таки бледный молодой офицер. Мы прошли последнюю линию контроля и "пэдээсник"после проверки сказал: "Ну я ничего не видел"и удалился. Молодой офицер, побледнев еще больше, отстегнул "запаску"и смело шагнул в "корабль"вместе с нами.

Кстати, снизу было хорошо видно, кто из молодых десантников, "первопрыжников", испугался и обмочился. Перед приземлением нужно держать ноги вместе, а у этих они были широко расставлены, как у женщины, готовой к интимной близости, и на штанах расплывалось темное пятно. Вместе со всеми прыгал и генерал, командир дивизии. Поймать его перед приземлением было заманчиво, потому что генерал дарил десятидневный отпуск тому, кто его поймает и не даст коснуться земли. А что такое отпуск для солдата-срочника, или, как сейчас говорят, "по призыву"? Поэтому за приземляющимся генералом бежала целая толпа солдатиков. Я подумал, что в таком случае генералу и парашют вообще не нужен.

В нашей санитарке "УАЗ-450"("буханка", "таблетка") располагалась медицинская бригада следующего состава: один врач и два фельдшера, водитель же автомобиля выполнял функцию санитара. Кроме транспортных шин в машине имелись и медицинские укладки, в которых чего только не было – скальпели, ножницы, перевязочный и даже шовный материал. Были здесь и пластиковые контейнеры со шприцами. Увы, в те далекие годы не существовало пластиковых одноразовых шприцев и в контейнерах со спиртом хранились обычные стеклянные шприцы, многоразовые.

Чаще всего, я ездил на такое обеспечение с двумя фельдшерами-срочниками примерно моего возраста – Шуруповым и Черновым. Оба были не дураками выпить, поэтому перед выездом я их тщательно проверял, а на военном аэродроме водку добыть было невозможно, да они все время были у меня на виду. Тем не менее, по завершении десантирования я докладывал ответственному о санитарных потерях, а когда возвращался – ребята были уже навеселе. По дороге домой еще раз убеждался, что у моих фельдшеров подозрительно блестят глаза. Принихиваюсь, запаха алкоголя нет, но ребята определенно "бухие"– несвязная речь, покраснение лица, дурашливое поведение и т.д. Ничего понять не могу.

По приезду в часть сдаю по описи медицинское имущество, а на следующий день начальник медснабжения отчитывает меня за утерю ножниц, лейкопластыря и прочих медицинских предметов.

– И как всегда спирта нет в контейнерах для шприцев, – бухтит он.

– По таким дорогам поездишь, так и костей не соберешь, вытек спирт от такой тряски, – огрызаюсь я.

В июне Шурупов и Чернов, как всегда под хмельком, зашли ко мне попрощаться. На их погонах гордо отсвечивали лычки старших сержантов. Я поздравил их с дембелем, пожелал удачи на "гражданке", потом попросил у Шурупова открыть мне тайну их с Черновым пьянок после окончания десантирования.

– Все просто, – ответил Шурупов, – ты же, литеха, клизмы у нас не отбирал…

И тут до меня дошло, что эти рационализаторы вводили себе спирт в прямую кишку при помощи резиновых микроклизм. В таком случае спирт мгновенно всасывается через слизистую кишки, а в ней нет фермента алкогольдегидрогеназы, который разлагает спирт. Запаха нет, а эйфория наступает уже от малых доз.

– Ну вы и молодцы, – сказал я.

– Только чокаться нечем, да и с закуской проблемы, – ответил мне напоследок Чернов.

Глава 8. Эпидемия аппендицитов

Весной в нашу лабораторию пришла миловидная женщина по имени Реда. При близком знакомстве оказалось, что она известный детский хирург Реда Кузьмайте и, кстати, внучка великого литовского врача Владаса Кузьмы. Это своего рода литовский Н. И. Пирогов. Она сообщила, что в городе Каунасе началась непонятная эпидемия – всё чаще и чаще стали поступать дети с клиникой аппендицита.

"На са

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.