# Растревоженная степь. Донские писатели за рубежом и в Отечестве

Олег Борисович Мраморнов

В книге очерков московского литературоведа Олега Мраморнова рассказывается о литературе периода гражданской войны на Дону (1917-1920 гг.). Их героями стали донские уроженцы НА. Келин, Н.Н. Туроверов, Р.П. Кумов, Ф.Д. Крюков. Речь заходит и о «Тихом Доне» М.А. Шолохова и о полемике вокруг знаменитого романа, вызванной публикациями А.И. Солженицына. Автор нащупывает смысловые узлы в творчестве различных писателей и таким образом выделяет особый пласт донской литературы.

Для широкого круга читателей.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

# Олег Борисович Мраморнов. Растревоженная степь

© Мраморнов О.Б., 2025

© ООО «Мини Тайп», 2025

## От автора

Всё стремительнее год от года бег мировой истории, её события сменяют друг друга с неимоверной быстротой, оставляя после себя выжженную землю. Наша борьба за мир будет таковой, что мы камня на камне не оставим, говорил один из ведущих мировых лидеров бурного ХХ века. На мёртвых камнях, на мировом погосте лишь слову дана продолжительная жизнь, утверждал в том же самом веке известный поэт. Однако в истории сказано слишком много слов, чтобы все они могли долго жить: если все они будут звучать, человечество постигнет звуковой хаос. От наших усилий зависит, какому из слов будет дана жизнь, а какое навсегда позабудется. Кроме политической борьбы за мировое лидерство и доминирование, продолжается борьба и за жизнь слова…

В результате жестокой и кровопролитной гражданской войны 1917–1920 гг. Донская область, занимавшая значительную часть российского Юга, лежала в руинах, обезлюдела, лишилась многих своих сыновей и дочерей. Велики были потери среди её мирного населения, а воевавшие на стороне белых сил воины в большинстве ушли за рубеж и оставили следы в разных странах. Там организовывались землячества и станицы, расширялось пространство пребывания потерявших родину казаков. Среди них были люди, писавшие за границей стихи, рассказы и даже романы, как атаман П.Н. Краснов, и постепенно сложилась литература Дона в изгнании, свободная от коммунистических установок. В своих наиболее выразительных образцах она за последние десятилетия вернулась к отечественному читателю, то есть перестала быть запретной и при желании её можно отыскать и познакомиться с ней. Возможно, всплывут какие-то новые произведения, но шедевров среди них уже не будет. У меня нет намерений дать сколько-нибудь полное описание литературного наследия зарубежных авторов донского происхождения, да эта задача и не под силу одному человеку. Я уделяю внимание двум поэтам-изгнанникам: Н.А. Келину и Н.Н. Туроверову. Остальные герои этих очерков творили в отечестве. Что касается А.И. Солженицына, также в течение долгого периода пребывавшего за рубежом, то он взят лишь в своём отношении к «Тихому Дону», наиболее известному произведению донской тематики.

## Доктор Келин на чужбине

Один за другим, в 2020 и 2021 гг., вышли в свет двухтомники уроженцев Усть-Медведицкого округа области Войска Донского: П.С. Полякова (1902, хутор Разуваев – 1991, Фрайзинг, ФРГ) и Н.А. Келина (1896, станица Клетская – 1970, Желив, Чехословакия). Видные представители казачьего литературного зарубежья были знакомы друг с другом и, движимые общими воспоминаниями и чувствами, порой сочиняли стихи на схожие темы, но писали по-разному. Наследие Павла Полякова, включая незавершённый, хотя исторически ценный роман «Смерть Тихого Дона», вызывает интерес, однако его стихи и проза чрезмерно политизированы, их настроение преимущественно агрессивно, проникнуто сепаратистским духом и острой, никогда не исчезнувшей неприязнью к «лапотникам», к «кацапам», к пришельцам из центральной России, принесшими с собой разорение, гибель и изгнание коренных насельников Донского края. Мне ближе Николай Келин – в его сопротивлении и противостоянии нет ожесточения. Он остался верен единой исторической России и не поддался сепаратизму, овладевшему сознанием части его земляков.

Имя Келина останется в отечественной культурной памяти. Оно стало возвращаться на родину во времена перестройки: появились упоминания о нём в газетах, были изданы некоторые стихи и под названием «Казачья исповедь» публиковались воспоминания. Но «Исповедь» – это сокращённая часть воспоминаний, а стихов у него больше, чем мы представляли. В первый том полного собрания его сочинений целиком вошли записи, охватывающие период с детства автора по 1945 год, во второй – дальнейшие мемуарные главы (по 1968 г.) и все сохранившиеся стихотворения. Произведения Келина выверены и изданы по рукописям, предоставленным младшим сыном поэта Алексеем Келиным (атаманом Союза донских казаков за рубежом), проживающим в Чехии.

Воспоминания охватывают значительный временной промежуток; они содержательны и изложены хорошим слогом. Доверительная, неподдельная интонация рассказчика по-настоящему увлекает. Российский период жизни включает в себя годы детства, отрочества и юности, проведенные автором в древней, существующей со времён Ивана Грозного верхнедонской станице Клетской, в семье его деда Иосифа Фёдоровича Кузнецова, организовавшего пошив фуражек (картузов) для казаков и тем обеспечившего семье небольшой достаток. Автор также учился в реальном училище станицы Усть-Медведицкой (ныне город Серафимович). По окончанию училища обучался в Петербурге – в Лесном институте, в Военно-медицинской академии и в Константиновском артиллерийском училище. В самом начале 1917 года он ушёл офицером в действующую Российскую армию.

Свой первый и самый суровый изгнаннический год автор (в Первую мировую и в гражданскую войну сотник-артиллерист) провёл на неприспособленном для проживания скалистом острове Лемнос и в бурлящем как котёл Константинополе, чудом оказавшись зачисленным на медицинский факультет Карлова университета в Праге. В его жизни случилось несколько чудесных моментов, спасших его от плена, расстрельной пули и голодной смерти. Ощутив вмешательство Провидения, молодой человек стал задумываться над феноменом судьбы, и это слово писал в более поздних стихах с большой буквы. Чудеса случались с автором и на Северном фронте Германской войны, где он в 1917 году, при развале армии, командовал артиллерийской батареей, и в Клетской, где он в апреле 1918 года примкнул к донским повстанцам, и в Крыму, который он в составе войск П.Н. Врангеля (в корпусе К.К. Мамантова) оборонял от наседавших красноармейцев, и в беженском Константинополе, и в Чехии, где он много лет работал участковым (многопрофильным) врачом, сам совершая медицинские чудеса и оставив по себе благодарную память у многих чехов (вплоть до католических монахов, установивших в местном монастыре мемориальную доску лечившему и помогавшего им доктору Келину).

Несмотря на то, что литература не доставляла Келину средств к существованию и не являлась его основным занятием, он упорно трудился над стихотворениями, лучшие из которых музыкальны и обаятельны, и за ними стоит трудная судьба, без присутствия которой никакой поэт состояться не может. Он входил в зарубежные литературные объединения, печатался в периодике, подчёркивая тематику растревоженной войной степи: ковыль у него поёт песни о Свободе, и образы полынной и ковыльной степи вписываются в картину оставшейся за горизонтом русской земли…

Хоть бы горстку Российской землицы
К раскалённому сердцу прижать,
В аромате её раствориться,
Аромат её пьяный вдыхать…

«Путь казачества», Прага, 1927 г.

Задевает вынесенный из военных бурь тревожный образ косматых звёзд, проткнувших небосклон и дрожащих, как в сухой лихорадке.

В Чехословакии у Келина вышло два сборника под названием «Стихи» – в 1937 и 1939 гг. Он сильно печалился и тосковал об оставленной родине, но и в минуты душевного мрака Дон у него славный и милый, хотя на деле бывал таким:

Господи, Иисусе Христе,
Дон мой распят на кресте!
Кровь в берегах его пенится…
Скоро ли доля изменится?

Стонет земля чернозёмная,
Жизнь тяжела подъярёмная…
В Степь схоронили широкую
Думу о Воле глубокую…

А в куренях не побеленных
Души хозяев расстрелянных
Рыщут волками голодными,
Стонут ночами холодными…

К моменту подготовки второго стихотворного сборника в 1939 году на сознание возмужавшего юноши с Дона, ставшего чешским доктором, наплывают клубы раздумий Достоевского – такова уж, видно, русская Судьба.

Луи Жаколио иль Купера под мышку,
Пригоршню вишен вяленых в карман, —
И в луг, к реке, мусолить снова книжку
И представлять, как бродит караван.

… … …

И вот иду проклятым Агасфером —
Двадцатый год в глаза метёт самум…
Теперь не то – не Купер мне примером,
А Достоевский в клубе чёрных дум.

Настроения у здешних казаков в период немецкой оккупации Чехии и вскоре начавшейся интервенции гитлеровской Германии против России были разными, по-разному вели себя и оказавшиеся в Праге русские врачи, да и литераторы тоже. Некоторые шли на сотрудничество с немцами. Доктор Келин такой путь отвергал и предпочитал лечить людей. Он не поддерживал Германию против Советов и не был донским самостийником, не разделял позицию атамана П.Н. Краснова и других генералов. Обращаясь к редактору одного из эмигрантских журналов Келин писал в 1938 году: «Я не самостийник, а посему самостийного пафоса Вы в моих стихах не найдёте. Я член “Казачьей литературной семьи”, которая по существу своему должна стоять, да и стоит, вне всякой политики. Не моего ума это дело. Но всё же и у меня свой взгляд на вещи есть. Вот он, если хотите: самостоятельного казачьего государства себе не представляю, ибо это, по-моему, не только что не осуществимо, но просто не рационально <…> Думаю, что мирное сожительство в составе государства Российского (как имперского союза) будет куда спокойнее и разумнее, чем противоестественное отделение с обязательным протекторатом какого-нибудь иностранного дядюшки, который, оставив лампасы и чуб, высосет все природные соки страны».

Когда в Чехию вошли советские войска и вместе с ними группы так называемого Смерша, Келина всячески «просвечивали», искали его публикации, допрашивали, сажали в кутузку и не отправили в «штаб Духонина» или на Колыму лишь только потому, что его сынишка, когда семья ожидала неизбежного визита смершевцев, сунул в руки матери внешне ничем не примечательный журнал «Казачий голос» (основную часть имеющейся у них печатной продукции Келины успели уничтожить до появления советских оперативников). Жена доктора, увидев в номере статью и письмо мужа, заинтересовалась тем, что муж, оказывается, пишет ещё и прозу, и положила журнал на библиотечный шкаф с мыслью, что прочтёт статью позже. Обыскивающий дом смершевец попросил стул, поставил его близ шкафа, встал на этот стул, достал экземпляр журнала и, словно бы по какому-то наитию, открыл его на страницах Келина, что сняло с того подозрения в измене родины и в сотрудничестве с немцами. «Статья … реабилитировала меня в глазах высших представителей Смерша», – пишет мемуарист. Это ли не чудо. А ведь за попавшую в руки смершевцев книгу стихов 1937 года издания автор мог поплатиться свободой и жизнью. Следователь методично отчёркивал красным карандашом строки поэта-воина…

Мы гордое племя! Мы вольные птицы!
В нас кровь горячее огня —
За наши курганы и наши станицы
Мы вихрем взлетим на коня.

И горе соседям, коль в бешеном споре
Волной затабунится Степь,
И вспенит волну до широкого моря
Ковыль – наша белая лепь…

Один из смершевцев оказался донским казаком. Это обстоятельство сыграло ключевую роль: от Келина отстали – редкий случай в практике неутомимого советского сыска.

…

После окончания Второй мировой войны чешский подданный Николай Келин не испытывал чувств европейской солидарности – он не забыл о малодушии Франции и своекорыстии Англии, отдавших Чехию в 1938 году на растерзанию Гитлеру.

Содрогайся, бледнея, Европа, —
Час суровой расплаты настал:
Слышишь толп взбудораженный ропот,
Видишь наш азиатский оскал…

1948

Страницы, охватывающие чешский период жизни автора, дающие представление о его профессиональных занятиях и взглядах на текущую действительность, любопытны описанием местной обстановки, характеристиками чехов, другими подробностями. Автор рос и развивался как думающая свободная личность, получил образование в известном университете, женился на чешке, стал гражданином молодой славянской республики, занимался не только медициной, но коллекционированием живописи, много путешествовал по Европе, несмотря на то, что проживал в глубокой чешской провинции. У человека, происходившего из простой казачьей семьи, не знавшего, как он говорил, «западноевропейских политико-экономических трактатов», выработался художественный вкус, сложился продуманный взгляд на Европу и на Россию. «Мы ведь Евразия – смесь пышной Византии и нищего Славянства, рязанско-монгольская амальгама совершенно особого типа, а потому к нам не применимы ни теории Руссо, ни Оуэна или изящного Монтескье. У нас Ломоносов и Распутин. Мы полярны. У нас уживается аскетика скитов и необузданная ярость Кудеяров…»

Келина смолоду отличала тяга к образованию, к культуре, трезвая рассудительность, но трудно было сохранить спокойствие в страшной междоусобной бойне, и он однажды сорвался, ударив плёткой вышестоящего офицера (окружного атамана), за что поплатился пребыванием в аду новочеркасской психушки (освободившись, снова ушёл на фронт), а иначе, по законам военного времени, ему бы грозил расстрел. В зарубежном изгнании он не озлобился, не утратил сочувствия к людям, остался человеком не ангажированным, чуравшимся партийной узости. Поэзия— это минус политика. Поэт Келин— не кадет, не социалист, не самостийник, даже не евразиец, а сочувственник и друг жизни. И своё участие в белом движении он объясняет не политическими, а этическими соображениями – он не мог принять поругания родной земли, её традиций и навыков.

«Я не хочу быть апологетом так называемого Белого движения – оно в нём не будет нуждаться, скажем, по прошествии ещё 25–50 лет, и из учебников моей Великой Родины навсегда исчезнут ставшие хрестоматийными белогвардейцы или хуже – белобандиты.