Артёмка Клён
Сын Земли

Глава 1

Где-то в Тайге.

Время суток было неизвестно – даже приблизительно.

Я мог смотреть только прямо: мои глаза были деревянные.

Как и всё моё тело.

– Сегодня я создаю тебя, – голос прозвенел тёплой вибрацией, будто дерево отзывалось на резонанс. – Дитя для важной миссии.

Воздух уплотнился, стал густым, как смола.

– Мне важно, чтобы ты прожил жизнь среди других созданий. Среди Людей.

– Ты поможешь мне понять, достойны ли они продолжения жизни в моём лоне… в лоне Матери Земли.

Кто я? Что я?

Нет рук, ног, тела – только ощущение невероятной стойкости, не слабости, а масштаба.

Голос снова прошёлся вибрацией:

– Ты будешь подобен человеку, но сильнее.

И сила твоя будет рождаться не из воли – из понимания.

Береги её: мои дети слишком юны, чтобы не позавидовать.

Тёмное дыхание возникло за моей спиной.

– Ты будешь ребёнком, – голос стал горячим. – Так они покажут тебе лучшую сторону.

Тёмно-изумрудная тень легла на меня.

Сущность, будто лес, накрыла кронами.

– Помни: ты – венец моего творения.

Миллионы лет знаний – внутри тебя.

И будем же судить по тому, как они отнесутся к тебе…

а значит – ко мне.

Холод ударил по моей сущности, как молот по наковальне.

Полёт.

Невидимые руки из тепла и воздуха подхватили меня.

Вокруг разлилась зелёная аура – родная, настоящая, та, где моё имя уже было прописано в корнях.

– Я взращивала твою сущность тысячу лет, – дыхание скользило сквозь меня, мягкое, как туман. – Настало время последнего экзамена Человечества.

Экзамена достоинства.

Права на существование.

Пламя вспыхнуло внутри – меня плавили и собирали заново.

– Права на любовь.

Влажная земля коснулась меня первой.

Я ещё был неживым – но уже чувствовал.

– Права на опеку.

К моей сущности присоединялись новые точки: плечи, колени, пальцы.

Будто тело надевали на меня по частям.

– Права на боль.

Вспышки – яркие, разноцветные, обжигающие.

И вдруг – я вижу.

Цвета. Корни. Пыльцу, спирально кружащую в воздухе.

– Права на освобождение.

Я падаю – меня больше ничто не держит.

У меня есть голова, руки, ноги. Я… человек?

– Права на прощение.

Боль отступила.

Звуки стали чёткими, живыми.

Я дёрнул руками – и удивился: как же приятно просто шевелиться.

– Их право, – голос стал почти торжественным. – Право на жизнь.

Пыльца поднялась и укрыла меня мягким, тёплым покрывалом.

Стало уютно – удивительно уютно для того, кто только что родился в боль.

– Встань, дитя. Пора отправиться к твоему роду.

Послужи мне и им добрую службу.

Я поднял голову.

Передо мной стояла величественная фигура – без лица, без деталей.

Плотная, густая тень, чёрно-зелёная с золотом. Золото сияло, как тихий огонь.

– Да, матушка, – сказал я.

Мой голос…

звонкий, чистый, по-детски удивлённый.

Я даже схватился за рот – это я сам произнёс звук?

Место вокруг обрело очертания: деревья, переплетённые корнями, говорили друг с другом тихим шёпотом.

Это был дом – первый и совершенный.

Фигура наклонилась, приподняла мою голову за подбородок.

– Запомни, дитя.

Ты никогда не умрёшь.

Никогда не покинешь меня.

И никогда не сможешь предать.

Вибрация прошла по телу.

Страх. Да, кажется, это был страх – новый, первый.

– Приходи ко мне почаще.

Любой лес, любое место, где земля настоящая,

будет лечить тебя – снаружи и внутри.

Комок в горле.

Почему-то стало тяжело и мокро в глазах.

Не хотел её покидать.

– Не плачь, дитя.

Я рядом. Но говорить другим обо мне нельзя.

Дрожь прошла по всему телу – от непонимания того, как я буду один.

Среди людей я уже знал всё: как они думают, врут, любят, боятся, оправдывают саморазрушение.

– Приготовься. Я отправлю тебя к ним.

А в конце твоей жизни мы встретимся вновь

и решим, прошли ли они экзамен.

Темно. Слишком темно.

Пыльца обволакивала меня, как кокон, унося… куда-то. Туда, где мир ещё не определён.

– Встань. У нас – послание.

Голос прозвучал так близко, будто он рождался прямо внутри древесных жил.

– Кто здесь? – я не понимал, где нахожусь и кто шепчет.

– Мать нарекла тебя Клёном. Артём Клён, – ветер скользнул по моей голове тёплым, ласковым касанием.

– Артём… Клён, – повторил я. – Понял.

– Удачи, брат. Навещай нас.

И тут – вспышка.

Больная, белая, режущая глаза, как сталь по стеклу.

Меня оттолкнуло назад – и я увидел.

Лес.

Человеческая дорога.

Небо – матушкины глаза – затянутое тучами, тяжёлыми, как камень перед дождём.

Пахло черемшой, сырой землёй и тем сладким, необъяснимым, исцеляющим запахом леса, который знает, как лечить и успокаивать.

Я огляделся, пытаясь понять, куда идти.

Шум жизни был в той стороне, где стволы стояли чаще, плотнее.

Наверное, туда…

Дорога вела прямо к этому шуму.

И лес заговорил.

– Это наш брат.

– Наконец-то. Пора убрать червяков.

– Ах… какой красивый.

Каждое дерево, каждая молодая берёза чувствовала меня.

Чувствовала и говорила о том, чего желала. Желания были такие разные, что казалось – лес многоголосый, как хор, в котором забыли настроить дирижёра.

Чем дальше я шёл, тем больше мыслей бурлило в голове.

Я знал, что впереди будет дорога для человеческих механизмов передвижения.

Но что дальше?

Что мне делать после этого первого шага?

Я остановился.

И впервые попытался осознать себя – какой я вообще?

Очевидно маленький:

руки короткие, лёгкие;

кости – детские;

лет десять, не больше.

Волосы густые. Губы тонкие. Нос курносый.

Хотелось бы найти зеркало, увидеть себя по-настоящему.

Если мне десять…

Что я должен уметь?

Ответа не было.

В этом и была тревога:

я совершенно не понимал, как скрыть знания, которые не может иметь ребёнок.

– Братики… а что их дети, – я запнулся, потому что… я говорил с деревьями? – дети в моём возрасте не должны знать? Как они себя ведут?

– Подойди.

Голос был низкий, как грудной гул старого ствола.

Я подошёл к дереву: кора грубая, жёсткая, вся в глубоких трещинах, будто прожитых годами.

Я уже знал, что делать.

Достаточно просто коснуться – и связь установится.

Я приложил ладонь.

И сразу же… волна.

Картинки, десятки, сотни: дети на площадках, дети в школах, в лесу, в домах – как они играют, смеются, ругаются, обнимаются.

Как шалят, как плачут, как притворяются сильными.

А потом – последняя картинка.

Меня самого.

Невысокий: сантиметров 132–135.

Худой… даже слишком.

Волосы тёмные, как старый каштановый орех.

Глаза – изумрудные, живые, будто в них отражалось само дерево.

– Ладно… теперь вроде понятно, – я поклонился дереву – естественно, будто делал так всегда – и пошёл дальше по дороге.

Чем дольше я шёл, тем сильнее свет бил в глаза.

Лес вокруг светлел, становился тоньше, и я чувствовал, как всё больше человеческого мира просачивается в воздух.

Я смотрел по сторонам: на корни, на шепчущее ветрами полотно кроны, и думал – почему именно мне выпало стать человеком?

Да ещё и с такой тяжёлой миссией?

Как я буду воспринимать людей?

Как они отнесутся ко мне?

И смогу ли я спрятать знание, природу?

Но одно я помнил чётко:

бояться нечего.

Я всегда смогу вернуться к Матушке.

Я вышел на открытое место.

Впереди были дома.

Через дорогу.

Через очень широкую дорогу.

– И… что мне делать? – я остановился у края асфальта и замер.

Человек значит… да?

Я прислушивался к своей сущности – дрожащей, неуверенной, будто тонкой нитью связанной с тем, что ждёт впереди.

Странное чувство: я знаю историю людей, их прошлое, их возможности – и вроде бы нет причин тревожиться…

но вот оно – человеческое волнение.

Ум может понимать, но тело – живёт отдельно.

Мимо проносились машины, обдавая меня другим, порванным ветром – словно его рвали на лоскуты и бросали мне в лицо.

Я опустил взгляд… и понял, что я абсолютно голый.

«А. Ну точно.»

«Стою у дороги какого-то города.»

«Голый.»

Мысли смешили.

Я даже представил себя со стороны пассажиров – неплохо, уморительно бы выглядел.

«Ладно.»

«Мне идти дальше или ждать?»

Я огляделся.

Справа дорога расширялась – автобусная остановка.

«Там могут остановиться.»

«А здесь – нет.»

И я направился к остановке.

Но тело… тело подводило: хрупкое, слишком чувствительное.

Мне становилось холодно, и время от времени меня пробивала редкая дрожь – словно веточка на ветру.

Я сел на край площадки, прижал колени к груди – так теплее.

И стал ждать.

«Просто нужно подождать.»

«Кто-то остановится.»

«И поможет.»

Шёпот леса был еле слышен, хотя до него – всего пара минут ходьбы.

Но дорога… и будущее, стоящее за нею… звучали гораздо громче.

Встреча

Дрожь пробирала всё сильнее.

Становилось странно: в глазах искрилось и темнело, удерживать тепло было всё труднее. Мысли рвались, путались – казалось, я теряю способность их удерживать.

Не помню, в какой момент я уснул.

Проснулся уже в машине – укутанный в голубой бархатистый плед. Пахло духами: резкая, неудачная отдушка с нотами хвои и сигаретного дыма.

Я вжался глубже, боясь повернуться. Не потому, что не знал – я знал: за сиденьем есть люди.

– И что теперь делать? – раздался нервный мужской голос. – Ты хоть нашла, куда его везти?

– Жень, – женский голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся. – Я ищу. Тут рядом есть детский дом.

– Ты дура? – машина остановилась на красный свет. В голосе было раздражение, но не злость. – Может, в полицию?

– И зачем? Они всё равно отвезут его в детский дом, – женщина вдруг заговорила увереннее. – Всё. Везём туда. Там разберутся.

Я понял одно: эти люди хотят помочь.

От этой мысли стало теплее, чем от пледа – и сон снова накрыл меня.

– Солнышко, проснись, пожалуйста, – женский голос выдернул из темноты.

Я не решался открыть глаза.

– Марин, – мужской голос был уже совсем рядом. – Ему может быть плохо. Я сам донесу.

Сильные, грубые руки подхватили меня за подмышки и потянули на холод улицы. Я открыл глаза.

Синяя машина.

Открытая дверь.

Взволнованное лицо женщины.

– Ой… – она подбежала. – Он проснулся, Женя!

Её руки – тёплые, с лёгкой дрожью – коснулись моего лица. Я вдруг понял, что хочу запомнить это ощущение: мягкость и осторожность, с которой ко мне прикасались.

Мужчина, державший меня, замер. Его руки будто сжали крепче – не больно, а так, как держат что-то хрупкое и дорогое.

– Солнышко, – женщина забрала меня у него. – Как тебя зовут?

– Артём!

И внутри сразу же, требовательно, рванулось следующее слово:

– Клён.

– Почему ты лежал на обочине? Где родители? – спросил мужчина. Голос был жёстким, но не злым.

Он смотрел прямо, внимательно. Я уже понимал: в нём не было угрозы – только тревога, прикрытая силой.

– Я не помню, – сказал я и уткнулся лицом в её белую, гладкую блузку.

Я слышал, как бьётся её сердце. Как ей не хватает воздуха – она резко втягивала его, слегка подрагивая. Я поднял голову.

С её щеки упала слеза и попала мне на лицо.

Сначала я даже не понял – сделал ли что-то не так.

Я смотрел на лицо мужчины – оно постепенно смягчалось.

Кожа грубая, щетинистая, с ямочками – будто маленькие кратеры. Как на Луне.

И этот рельеф странно контрастировал с его глубокими карими глазами и формой лица – настолько мужественной, что она одновременно вызывала страх и уважение.

– Ладно. Тогда пошли, – он пожал плечами и шагнул назад.

– Жень, – голос женщины, державшей меня, был чистым состраданием. – Может?..

– Марин, даже не думай, – отрезал он. Настоящая сила. Настоящее решение. – Это тебе не щенок. Пошли.

Интересные.

Хотят помочь.

Эта пара была мне приятна. Но внутри уже жило знание: я – лишь короткий абзац в книге их жизни.

А я, уткнувшийся в грудь женщины и укачиваемый заботливыми руками, снова засыпал.

Сквозь полудрёму слышал, как они ищут вход. Ветер был прохладным, но через плед ощущался мягким. Пахло перезрелой рябиной – сладко и родно. Звуки птиц, движение машин и прочей жизни доносились будто издалека.

– Проходи, – раздался скрип железа.

Я открыл глаза и увидел мужчину, державшего калитку из чугуна – или чего-то очень на него похожего.

– Давай.

Впереди стояли люди. Человек пять. Они собрались под крыльцом широкой лестницы.

Здание было приятным и цветным: гладкий фасад, словно глянец из больших квадратных блоков – оранжевых, синих, зелёных, и основного, бежевого.

Меня несли к ним.

И я вдруг подумал:

Да кто я вообще такой?

Мы подошли к этим людям.

Женщина дрожащими руками попыталась прижать меня к себе чуть сильнее. Мужчина говорил – объяснял, как они нашли меня у обочины. Случайно. Как не смогли пройти мимо. Как просто забрали – потому что иначе было нельзя.

Я слушал, уткнувшись в плед. Слышал, как его отчитывают за то, что он увёз меня.

– Он не виноват, – мой голос неожиданно прозвучал глухо, с хрипотцой. – Они меня защитили.

– От кого? – спросила женщина в белом халате и странной белой шапочке.

У неё были голубые глаза. В них сразу читалось всё, что составляло её суть: усталость, бессилие, желание помочь и сильное желание, чтобы рабочий день наконец закончился.

– Мне было очень холодно, – сказал я. – Я даже уснул там.

– Да он без сознания был, – мужская рука грубо, но осторожно коснулась моей головы. – Бред же – оставлять его!

– Понятно, – произнесла незнакомая женщина в строгом костюме, открывая дверь в здание. – Заносите.

Казалось, я уже привык к этим лёгким укачиваниям – к ритму шагов.

За серой тяжёлой дверью был холодный свет. Меня уносили в мою новую жизнь. Ту, ради которой я был создан.

Во мне было что-то, что я неизбежно и совершенно естественно терял.

Словно от большого полотна покрывала оставалась лишь хрупкая нить – и она всё ускользала из рук.

Создан?

Кем?

О чём я…

Мысли становились спокойными. Их глупость даже немного смешила.

И всё же вместе с ними уходило что-то важное – знание, которое прощалось навсегда.

С лёгкой, тихой грустью.

Железная дверь хлопнула о резину – и свет перестал казаться таким холодным.

Вокруг было очень чисто. Люди заботливо сопровождали нас в какую-то комнату.

Тётушка Марина занесла меня внутрь. Комната была слишком белой.

Кровать.

Стены.

Большие прозрачные окна, выходящие в коридор.

– Вот сюда кладите, – сказала голубоглазая женщина в халате, показывая на кровать.

Меня положили на мягкую постель, и я снова увидел лицо заботливой женщины. Она потянулась ко мне рукой – но врач остановила её и повела к выходу.

Мне оставалось лишь смотреть, как они уходят.

Сон должен был прийти.

Обязан.

Слишком мягко.

Слишком грустно.

Слишком тепло.

Морфей сам спустился ко мне, чтобы волшебной рукой закрыть детские глаза

и позвать в мир тихих, чудных сновидений.

Пробуждение

Я проснулся с тяжестью в теле.

Будто кости – пустые батареи, по которым пустили горячую воду. Хотелось выпрямиться, напрячься. Я потянулся.

Резкий белый свет ударил в глаза. Я сразу зажмурился и потёр их кулачками.

Ещё не открывая глаз, я пытался понять:

кто я.

где я.

и почему.

Я помнил обочину.

Холод.

Каких-то людей – мужчину и женщину, которые меня привезли.

Я знал, что меня зовут Артём Клён.

Я знал, что должен быть здесь.

И что всё будет хорошо.

Но…

больше я не знал ничего.

И в то же время я осознавал весь мир. Будто знал себя до самой маленькой клеточки внутри.

А мир – его я знал, как прочитанную книгу, сюжет которой внезапно продолжился.

Я открыл глаза, прикрывая их ладонью – пропуская белый свет сквозь узкие щели между пальцев.

Детский смех.

Мне захотелось туда. Я слышал, как топот и разговоры наполняют пространство за стеной.

Я оглянулся.

Белый кафель на стенах – от пола примерно на полтора метра. Выше – белая, шершавая стена.

Стол – чуждый здесь: апельсиновая столешница на чёрных тумбочках.

А за ним – окно.

Я смотрел в него, как в картину.

Старый дуб, покачиваясь ветвями, заигрывал с ветром.

Запах духов.

Я сразу вспомнил лицо тётушки Марины – и стало так приятно.

Посмотрел на себя: я лежал под одеялом, а рядом – голубой бархатный плед. Зачем-то уткнулся в него и сделал глубокий вдох носом. Чувство благодарности за исполненный долг – именно так я вспоминал её и мужчину.

Я скинул одеяло.

На мне была мягкая, лёгкая одежда – белая, с повторяющимися бледно-бирюзовыми надписями «минздрав». Штанишки и маечка с длинными рукавами. На ногах – высокие носочки, тоже белые.

Ну вот…

Прям ангелочек «Минздрав».

Я хихикнул, встал с кровати и подошёл к прозрачному окну в стене.

Теперь я видел жизнь у входа. Мальчишки и девчонки – в основном старше меня – входили и выходили из коридора справа. Там сидел мужчина в форме.

Охрана.

Я почему-то сразу знал, кто он и зачем.

Слева было большое пространство. Почти зал. Диваны – не меньше трёх, разные пуфики и столики. По углам – красивые деревца. Высокие. Притягательные.

Ребят было много, но я заметил странность: слева, у низких столиков, дети не веселились – они были грустными. А напротив, наоборот, стояли группами человек по пять. Кто-то играл, кто-то разговаривал.

Под лёгкий скрип двери в комнату зашли двое.

Взрослый мужчина в полицейской форме – и та самая женщина с голубыми глазами. Сейчас она выглядела не такой уставшей и куда более живой.

Мне было хорошо от того, что я видел их. Я почему-то знал: это важный момент в моей жизни. Именно сейчас я вхожу в неё полностью. Остались лишь мелочи.

– Вот, – женщина кивнула полицейскому на меня. – Мальчик представился как Артём Клён.

– Клён? – он усмехнулся, скривив лицо.

– Да. Клён. Артём Клён, – мой голос прозвучал уверенно, даже слишком весело. – Всё так.

Полицейский взял стул, поставил его напротив кровати и жестом показал мне сесть. Он задавал вопросы – странные, часто повторяющиеся.

– Хорошо, но таких детей нет, – он повернулся к женщине. – Ни в каких списках. Вообще.

Женщина посмотрела мне в глаза.

Интересно… а они чувствуют? – мелькнула мысль, когда я снова увидел всё, что составляло её суть сейчас.

Главное – она меня жалела.

В её сознании я был обречённым.

Но это ей так казалось.

А я был доволен.

Хотя и не понимал, откуда я взялся там… на дороге.

– Тогда оформляйте, – она пожала плечами. – Что, так и запишем? Артём Клён? – это уже было обращено ко мне.

Я широко улыбнулся и с искренней радостью кивнул.

Мне было приятно, что они не стали ничего ломать во мне.

И главное – оставили моё имя. Я не знал почему, но это было важно.

Я взял лежавшую на кровати раскраску и зелёный карандаш из маленького набора. Открыл первый глянцевый лист и провёл рукой по шершавой белой поверхности, на которой чёрным пунктиром была нарисована машинка.

В ближайший час, пока взрослые что-то решали, приходили и уходили, я рисовал.

Разрисовал почти все страницы.

Но на каждом листе у меня появлялись деревья, кусты и трава.

Остальное почему-то радости не вызывало.

Я поднял глаза и увидел, как за столом сидит женщина в халате – её звали тётя Люба. Рядом были полицейские, уже двое, и ещё какая-то женщина в чёрном костюме. По комнате играла тень от листочков дуба за окном.

В животе появилось странное чувство – кажется, я просто проголодался. Я положил руку на живот и, сидя на кровати, смотрел прямо перед собой: на прозрачное окошко, стену за ним и белые квадратики потолка с чёрной крошкой.

– У нас четыре места, – сказала женщина в костюме. – Два из них – здесь.

– Да, – тётя Люба кивнула. – В группе 12А как раз есть место. Идеальная группа для Тёмы.

– С чего бы? – спросил полицейский.

– Ну… там группа семейного типа, – она явно не знала, как это объяснить, и от этого улыбка вышла немного неловкой. – Хороший воспитатель, и ребята там очень хорошие. Без хулиганов.

Второй полицейский – более взрослый и крупный – смотрел на меня. В его глазах было беспокойство. Не главное чувство – единственное.

– Малыш, подь сюда, – он повернулся на стуле и похлопал себя по коленям.

Я без всяких сомнений спрыгнул на прохладный пол и подбежал к нему. Руки у него были сильные – стоило мне оказаться рядом, как он уверенно усадил меня к себе на колени.

– Скажи, – он гладил меня по спине, – ты точно не помнишь, кто твои родители?

Я посмотрел на него. В нём была надежда. Маленькая, но светлая – как искорка в бенгальском огоньке.

– Правда не помню, – почему-то опустив голову, сказал я. – Лес помню. Дорогу. Машину. И как привезли. Всё.

Я поднял голову и посмотрел в его серые глаза. Искры надежды там уже не было. Только глухое эхо безнадёжности.

Почему они так переживают?

Если место есть?

– А скоро меня в группу отведут? – я посмотрел на тётушку Любу. – Кушать хочется, – мне стало неловко, и я пальцем начал сверлить колено полицейского.

– Нет, Тёмочка, – мягко сказала она. – Сначала нужно дождаться анализов.

Она кивнула на мою руку, в районе локтя.

Я потрогал себя и понял, что всё это время там что-то было. Встав с коленей полицейского, я отошёл к кровати, приподнял рукав и увидел белый бинт.

Я знал – у меня взяли кровь.

И это меня не заботило. Мне хотелось лишь понять, сколько ждать.

– А… долго? – я посмотрел тёте Любе в глаза.

Она пожала плечами – с приподнятыми бровями и взглядом сожаления.

Тень уже отвоевала половину комнаты, когда зазвонил телефон. Тётя Люба, утвердительно отвечая в трубку, вскочила и вышла.

А я лёг на кровать. Голод ощущался всё сильнее, но я знал: не зря все эти люди здесь. Они обязательно скоро разберутся.

Мне становилось скучно.

Карандаши совсем затупились, а заточить их было нечем. Я свернулся калачиком под одеялом и решил заснуть.

Чтобы не чувствовать голод.

Назойливый.

Голод.

Но уснуть не получалось. Из коридора доносился чей-то плач и жаркие споры ребят – будто им не хватало воздуха, чтобы сказать всё сразу. А воображение тем временем рисовало будущую жизнь. Какой она будет?

Я вскочил. И вдруг – даже для себя неожиданно – начал считать шаги: от окна к двери, от проёма в коридор к кровати. В голове будто вычерчивал пространство ногами: вот прямоугольник, вот его диагонали.

Потом я заметил листочек у стола – краешек выглядывал из тумбочки.

Стало неловко. Захотелось взять его и порисовать. Или просто аккуратно убрать внутрь.

Но вместо этого я приник к окну и стал наблюдать за жизнью снаружи.

За дубом была детская площадка с качелями. Какой-то мальчик цепко лазал по бежевой, почти серой сетке из канатов. Слева от качелей – квадратная песочница. Пустая.

Упавший желудь сместил фокус на землю.

Зелень травы – и, словно маленькие звёзды на небе, в ней лежали жёлуди.

Лбом упёршись в стекло, я думал, что просижу так до самого заката.

Я смотрел на мальчика. Он играл – и вдруг, с раскрасневшимися щеками, остановился. Стоял сразу за газоном, у дуба. И смотрел на меня.

Ему тоже было лет десять, не больше.

Мальчик помахал мне. Я ответил.

Потом я наблюдал, как он хвостиком ходит за старшими ребятами – лет четырнадцати, может, чуть младше. Им было весело. Но я-то видел: они забывали о нём. А он не сдавался. Цеплялся за одного из старших, и тот снова – ненадолго – переключал на него внимание.

Что происходит?

Я заметил, что мальчик почти каждые две минуты возвращается и смотрит: сижу ли я у окна.

И в какой-то момент он всё-таки привёл одного из старших – показывал на меня пальцем и подпрыгивал от радости.

Старший взял его на руки.

И они ушли.

Внутри свербело от еще незнакомого мне чувства.

Я встал и снова начал ходить по комнате. Поправил стулья у стола – поставил их ровно. Сложил карандаши обратно в коробочку, но так, чтобы было видно, что их нужно заточить.

Опять шаги, пока глухой стук об окошко между коридором и комнатой не привлек меня.

Тот самый старший мальчик, уже раздетый в толстовке с капюшоном.

– Тебя как зовут? – спросил он, поднимая младшего, видимо на какой-то стульчик, так что я стал его тоже видеть.

– Артёмка! – мне было до того приятно поговорить с ребятами! – А Вас как?

– Я Лёшка! – младший показывал на себя, потом перевел руку на старшего и выдал. – а его Кирилл!

– Ты давно уже в распределителе? – спросил Кирилл.

Я не знал, что такое распределитель, поэтому просто уставился на него. Наверняка взгляд у меня был тот самый – какой бывает у школьника, если ему вдруг начинают рассказывать про термодинамику.

– Ну… – Кирилл ткнул пальцем в стекло. – В этой комнате ты давно?

И тут до меня дошло.

Распределитель.

– Хи-хи-хи, не, – я рассмеялся. – Вчера привезли сюда! – мой голос был звонкий, чёткий, как хорошо натянутая струна. – А сколько тут держат обычно?

– Ну, обычно часа два, – заметное замешательство мелькнуло у него на лице. – Скоро выпустят, наверное… – он огляделся по сторонам.

Мне стало легче. Значит, сюда приводят всех. И через пару часов выпускают.

У меня ситуация посложнее, но всё равно – скоро и я буду гулять, как остальные.

И наконец-то смогу поесть.

Живот предательски заурчал. Я сам удивился этому звуку и, будто пытаясь его заткнуть, схватился за живот.

– Ты кушать хочешь? – заметил Кирилл.

– Ага… – я кивнул. – Но мне пока нельзя. Тётя Люба сказала, – я грустно опустил голову, а потом вспомнил про Лёшку. – А вы здесь живёте?

– Угу! – Лёшка подпрыгнул от радости, словно не веря, что его вообще заметили. – И ты с нами будешь!

– Чего несёшь? – Кирилл дал ему лёгкий подзатыльник и посмотрел на меня. – Не слушай его. Никто не знает, с кем ты будешь.

– Чего-о? – Лёшка скорчил недовольную, но всё равно любящую моську Кириллу. – У меня в комнате есть место! И у нас единственная группа… – он осёкся и посмотрел на меня. – А тебе скока лет?

– Десять… – я пожал плечами. – Вроде… десять.

– Вроде? – Кирилл уставился на меня с явным недоверием.

– Да, – я вжал голову в плечи. – Понимаешь, я ничего не помню… – мне стало по-настоящему неловко.

– Оу… – Кирилл помолчал. – Ну, раз тебе десять, значит, правда к нам, – он улыбнулся Лёшке и потрепал его по волосам.

– Позовёшь дядю Мишу? – нетерпеливо выпалил Лёшка. – Тёмочка же голодный!

Он очень смешно упёр руки в бока и уставился на старшего с таким видом, который уже не угрожал, а прямо кричал:

делай – или укушу.

Взгляд Кирилл метался между мной и Лёшкой и куда-то в сторону, когда он отошел от младшего и повернувшись побежал.

– Вот, сейчас позовёт – в мальчике горело пламя гордости за свой поступок.

– А кто этот дядя Миша? – я прислонился к этому пластмассовому на ощупь стеклу щекой, будто так можно увидеть больше.

– О, это наш воспитатель в группе – Лёшка рассказывал о взрослом так задорно, тепло, что казалось я его ощутил на себе. – он тебе обязательно понравится!

– Хорошо – я посмотрел на его голубые глаза.

Мальчик жил в потребности нежности и любви. В нем сочилась просьба тепла, признания и лёгкая требовательность. Требовательность к себе, причём странная: не мешать другим.

Он, видимо, что-то почувствовал, разорвав наши взгляды и крикнув, что скоро вернется – побежал вслед за Кириллом.

Я отодвинулся, осмотрел эту комнату. Тень уже захватила почти целиком её. А внутри была уверенность, что про меня не забыли. И вот-вот произойдёт что-то важное.

Приобщение

Я не злился на ребят из-за того, что их долго не было.

Просто лежал на кровати.

Скомканные два листа из раскраски, свернутые в маленький мячик, стали моим настоящим утешением. Я подкидывал его вверх и ловил снова.

В голове, на тонких струнах чувств, играли мысли. Я знал свою судьбу. Она была тесно переплетена с этими двумя.

Но как именно – не было даже намёка на понимание.

На потолке висела странная лампа. Четыре белые трубки в алюминиевой рамке, подвешенной на двух чёрных проволочках. Я ни разу не видел, как она светит.

Мысли гуляли, как этот мячик: уходили вверх и возвращались ко мне в руки. Кажется, я успел обдумать всё – кроме желания сходить в туалет.

Оно просто пришло.

Внезапно.

И настойчиво.

Глупое и детское – «где пописать» – пронеслось в голове, словно вода по сухому руслу. Я оглядел комнату, будто и правда не знал, что здесь нет туалета.

Мало того что стало смешно от собственного действия, так ещё и мой «мячик» упал мне на голову.

Интересно…

А я вообще осмотрелся, чтобы понять, куда пописать?

И снова взгляд приковала ваза с искусственными подсолнухами в углу, за столом.

Фу, Тёма!

Я громко и звонко засмеялся, плюхнувшись с кровати. Приподнялся на локтях, подставив ладони под голову. А в голове дразнилась мысль:

«И что теперь делать?»

Я просто смотрел на плитку на полу – большую, белую, с бежево-розоватыми звёздочками. Странно, что я не заметил этот рисунок раньше.

Я вскочил и направился к двери – с твёрдым намерением выйти и попроситься в туалет. Но, дёрнув ручку, с сожалением понял: дверь закрыта.

Внутри появилось горькое, странное чувство.

Будто оно меня медленно жевало.

Танец желающего писать – именно так я назвал свои перескакивания с ноги на ногу.

И теперь эта дурацкая ваза…

моё желание уже не казалось таким уж стыдным.

Может, постучать?

Подождать?

Кирилл и Лёшка?

Или тётя Люба?

Я уставился в белую дверь – гладкую, как серое небо, – и прижался к ней ладонью.

Только не смотри на вазу.

Тёма.

Пожалуйста, не смотри на неё.

Я боялся повернуться – словно внутри уже было принято решение.

Ну уж нет!

С этой мыслью я начал стучать в дверь – будто был барабанщиком в очень ритмичном произведении. Звук выходил глухим, и я даже почувствовал пустоту за глянцевой поверхностью. Словно дверь была полой.

– Ау-у-у! – мой голос оказался ужасно писклявым. – Я сейчас описаюсь!

От собственных слов паника стала только больше, чем вообще заслуживала.

Рука замерла в воздухе.

Сначала – от шока.

Мне было тепло.

И мокро.

Ушки горели.

Становилось невыносимо неловко.

Упс.

Ну бли-и-ин.

ТЁМА.

Я медленно опустил голову.

Желтоватое пятно на штанишках расползалось к носкам быстрее, чем краснота по моему лицу.

Повернувшись спиной к двери, я осмотрел комнату.

Спрятаться под кроватью?

Под одеялом?

Под столом?

Становилось неприятно. И уже не так тепло.

Спрятаться или нет?

Щелчок за спиной оборвал все размышления.

Я обернулся – в дверях стоял взрослый мужчина, а за ним мальчишки.

– Ну! – старший влетел первым. – Я же говорил, его забыли!

Кирилл зачем-то поднял меня на руки – мокрого. Я даже поразился: это я такой лёгкий или он такой сильный? Сжал кулачки, пытаясь себя оценить.

– Дурдом… А где Люба? – мужчина стоял у входа, придерживая дверь. – Иди, принеси чистые вещи, – сказал он Лёшке. – А ты неси его в ванную, – кивнул Кириллу.

Неловкость внутри набирала силу.

Я вообще-то мокрый.

На руках у другого мальчика.

– Давай я сам? – виновато посмотрел я на Кирилла.

– Куда уж сам-то? – раздался голос дяди Миши. – Пусть несёт. Всё равно испачкался.

Кирилл был особенным.

Абсолютно.

Его боль внутри была такой большой, что словно разъедала его изнутри. Он прикрывал её заботой и каким-то безусловным служением цели. Какой – не читалось. Было понятно только одно: таких, как он, я пока не встречал.

От него пахло бананом, свежим воздухом и немного – потом. Эта смесь странно контрастировала с той красной, жгучей болью, которую я в нём чувствовал.

Он дышал тяжело, но держал крепко.

Мы шли через зал. Я почему-то боялся поднять голову – уткнулся лицом ему в плечо. И лишь через маленькую щёлку между нами смотрел на дядю Мишу, который шёл следом.

Мы шли по лестнице, и я вдруг почувствовал дрожь – словно Кирилл устал. Я попытался оттолкнуться и спрыгнуть ему к ногам.

– Чего? – он откинул голову назад, глядя на меня. – Грохнуться решил?

– Хи-хи, – я смотрел на него, такого заботливого. – Тебе же тяжело!

– Ни фига мне не тяжело! – Кирилл ещё увереннее перехватил меня и продолжил идти.

– Ты только не геройствуй, – голос дяди Миши был тёплым, как бархатный плед.

Его ладонь легла на плечо Кирилла. Тот сразу странно дёрнулся – всем телом. Мужчина тут же убрал руку, прикусил губу, и его взгляд на спину мальчика был полон сострадания.

Я отодвинулся и посмотрел на Кирилла. Прямо в карие глаза.

Глубокие, как нетронутый тысячелетний лес, отражённый в капле дождя.

Нужно будет вылечить.

Потом.

Когда останемся одни.

Эта мысль поразила меня своей уверенностью и абсолютностью: не было ни единого сомнения, что я смогу.

Но как?

Боль в теле мальчика была, как натянутые струны – напряжённые, до красноты. Я смотрел на них и понимал: наверное, могу дотронуться. Но какой-то внутренний закон моего существа запрещал делать это сейчас.

Я снова уткнулся ему в плечо и послушно ждал конца пути.

– Как зовут-то? – дядя Миша нежно коснулся моей головы.

– Артёмка! – радость от внимания, сжатая в одно слово, вырвалась с нескрываемым любопытством. – А вы дядя Миша, да?

– Дядя… – Кирилл чуть завибрировал, посмеиваясь. – Ну всё, теперь ты будешь дядей.

– Да просто Миша, – он смягчил взгляд. – Можно без «дядя».

Миша обошёл нас и открыл дверь – железную, гладкую, глубокого чёрного цвета, с мелкими вкраплениями, отражающими свет, словно ночное звёздное полотно.

Внутри пахло уютом: чем-то шоколадным, с апельсиновыми и древесными нотами – наверное, от мебели. Кирилл быстро скинул обувь и двинулся вглубь бежевого коридора.

– Тебе твои вещи принести? – спросил Миша так, что я не сразу понял, кому именно.

– Ага, – раздалось у меня над ухом. – Или я так завалюсь в твою комнату телек смотреть!

Шаги Миши сопровождались искренним смехом.

И почему-то внутри уже не осталось ничего, кроме приподнятого, доброго ощущения мира.

Кирилл, чуть присев, нажал на выключатель света и ногой открыл дверь – мы зашли в ванную. Он поставил меня в ванну и погладил по волосам. Потом взялся за низ маечки. Я даже поднял руки, ожидая, что он снимет её.

– Ты чего? – он резко дёрнул за ткань, и маечка сразу порвалась. – Это одноразовые вещи, – он показал мне тряпку.

– Фигаси ты сильный! – я так и не понял про «одноразовость», зато искренне поразился его силе.

Аналогичным способом он снял с меня штаны, свернул всё в один комок и бросил в серый бак у стены напротив.

– Угу, – ему явно понравилось, что я увидел в нём силу. – Отойди, дай воду включу.

Кирилл отодвинул меня в сторону и повернул кран. По поднимающемуся пару я понял, почему он сначала убрал меня подальше, и стал крутить штуки с красной и синей наклейкой. Он подставлял руку под струю, настраивая температуру.

Я смотрел на него и радовался, что бывают такие заботливые мальчишки.

– Во, – он взял мою руку и подвёл к воде из лейки. – Норм?

Я кивнул – и тогда он поставил меня целиком под струю.

Стою под водой – тепло и хорошо.

Но… что делать-то?

Мне снова стало неловко, и я уставился на него. Киря, закатив глаза, схватил какую-то баночку, надавил на неё и вылил на ладонь серебристую жидкость.

– Ты вообще… – ворчал он. – Мыться тоже не умеешь?

По его улыбке было ясно: за показным недовольством скрывалось настоящее желание позаботиться.

В какой-то момент пены на мне стало так много, что я сдул её прямо на него. Кирилл не растерялся – взял пену и размазал себе по всему лицу, скорчив такую смешную рожу, что я не смог сдержать смеха.

– А ты прикольный! – неожиданно для себя сказал я.

– Ты тоже, – он снял лейку со стены. – Давай, смывай всё.

Я покружился, словно первая снежинка в зимнем лесу, и начал стряхивать с себя пену.

Блин…

Видимо, не так надо.

Я остановился и огляделся. Пена была везде. Особенно на старшем братике: на его голубой футболке появились плотные белые облачка, будто их подгонял ветер, и они медленно сползали вниз.

Улыбка на лице мальчика была такой больной и искренней, что мне показалось – я увидел в ней зелёные струнки. Такие редкие в этой алой глубине. Сердце сжалось, и мне захотелось коснуться этой боли.

Но Кирилл просто отвернулся и взял огромное полотенце. Махровое, но такое мягкое, что оно оказалось даже приятнее голубого пледа. Резкими, но одновременно бережными движениями он всё увереннее водил им по моему телу.

– Вы чё, уже помылись? – голос был знакомый. Это Лёшка. – Вот, короче… – раздался глухой шлёпок, а затем хлопок двери.

– Ну, – Кирилл убрал полотенце с моей головы. – Давай, одевайся.

Рядом, на маленькой синей пластмассовой стойке с полотенцами и вещами, лежала стопка одежды. Я вышел из ванной и, разобрав её, нашёл трусы и маечку – быстро натянул их. Потом штанишки, носки и сверху зелёную толстовку. Точь-в-точь как у Лёшки. Только эта пахла новизной.

Пока я одевался, на полу образовалась небольшая кучка из вещей Кирилла. Он быстро прошмыгнул в ванную и закрылся шторкой с акулами и разными игрушками.

Передо мной было зеркало – прямо над раковиной. Я уставился на маленький стульчик под ним и решил встать.

И дело было даже не в том, что зеркало запотело. Я просто не доставал до него. Слишком маленький.

– Тёмочка, пошли, – в открывшейся двери стоял дядя Миша и протягивал руку.

Я быстро соскочил со стульчика и, подавшись вперёд, ухватился за его большую тёплую ладонь.

– Кушать скоро принесут! – маленький ураган Лёшка подлетел к нам, будто только этого и ждал.

– А ребята все пришли? – спросил дядя Миша.

– Ага! Уже в твоей комнате! – Лёшка подпрыгивал, словно это было важнейшее событие дня.

Мы прошли, может, метра полтора и зашли в большую комнату. Она была длинной и светлой. Бежевые обои с какими-то белыми цветочками. Оранжевый диван – огромный, из жёсткой ткани, но яркий, как будто светился сильнее любого глянца.

На диване сидели ребята и смотрели игру по большому плоскому телевизору на стене. Под ним стояла аккуратная тумбочка, заваленная прямоугольными коробками с играми, а между тумбочкой и телевизором висели разноцветные джойстики.

– Вот! – Лёшка, почти задыхаясь, тыкал в меня пальцем. – Наш новенький!

Я ловил на себе внимательные взгляды. Хотелось рассмотреть каждого. Самым близким оказался серый мальчик – в смысле, по одежде.

– Миша, – сказал он и протянул мне руку.

И снова я растерялся. Может, я и правда глупый? Опять не знал, что делать.

Лёшка схватил мою руку и вложил в его. Миша пожал её, слегка сжав ладонь, потом отпустил и прищурился.

– А тебя как зовут?

– Тёма, – не сказал, а будто выдохнул я.

Мы познакомились со всеми. Ребята были разными, но что удивительно – добрыми. Мне было странно: почему они все такие раненые, но при этом так безусловно открыты ко мне?

– Понятно, – сказал Васька, самый старший. – Ну всё, теперь Лёха у тебя братан будет. Отстанешь наконец-то!

Почему-то все засмеялись. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то закрыл лицо рукой.

А Лёшка просто подошёл и обнял меня.

– Не, – он повернул голову к дивану. – Просто теперь мы вдвоём будем тебя доканывать!

– Чёрт… – театрально ударив по подлокотнику дивана, протянул Васька. – Точно!

Запах мяса мгновенно наполнил рот слюной, и я вспомнил, что хочу есть так сильно, будто готов поглощать горы и выпивать океаны. Урчание в животе прозвучало так громко в неловкой тишине, что дядя Миша тут же скомандовал всем идти на кухню.

Мою руку схватил Максим – аккуратно, но уверенно – и повёл меня в коридор. Я оглянулся на Лёшку: он, словно маленький кенгурёнок, стоял рядом с Васькой. Будто у того была сумка.

Так мы и оказались на кухне.

На плите стоял железный поддон с чем-то большим, горячим, пахнущим картофелем и мясом. А ещё в воздухе висел запах какао – такой густой, что казалось, его можно поймать руками.

– Это теперь твоё место, – сказал Максим и усадил меня на стул.

Я сел и, ёрзая, смотрел на взрослого, который доставал тарелки.

– Ну наконец-то, – сказал Дима, кивнув в сторону двери.

Там стоял Кирилл – с чуть влажными волосами.

– Мы его с тобой и Лёшкой посадили, – голос Васьки был полон насмешливого сарказма. – Нянечка.

Кирилл ничего не ответил. Он просто сел рядом, погладил меня по голове и кивнул Лёшке, который уже устроился слева от него.

Когда ребята начали вставать, Кирилл не дал мне и Лёшке подняться – просто нажал ладонями на плечи. Я посмотрел на Лёшку – тот спокойно кивнул.

А я так не мог. Ёрзал, крутился, махал ногами. Жадно провожал взглядом каждую тарелку, которую несли ребята.

– Держи, – братик поставил передо мной тарелку и дал вилку.

Я уже ничего не видел. Только вдыхал запах – жадно, глубоко. А потом посмотрел на вилку и будто замёрз на секунду.

Я глянул на Максима и, повторяя за ним, принялся срочно поглощать эту вкуснятину.

Бархатный, обволакивающий вкус молочного картофеля оказался лишь обманом перед настоящим взрывом – мясом. Кажется, я закрыл глаза и замер слишком надолго: Кирилл тряхнул меня за плечо.

– Ты как? – он выглядел заботливо испуганным.

– Вкусна-а-а… – выдохнул я, и в голосе будто растекалось само удовольствие.

– Блин, – хихикнул Вадик, – а он мне нравится!

Ребята засмеялись. Я с полным ртом попытался улыбнуться – и лучше бы этого не делал. Потому что то, что я выдал им в ответ, не понял никто. Включая меня самого.

Я быстро доел всё, что было в тарелке, уронил вилку и принялся жадно слизывать остатки картофельного пюре. И если бы не шлепок по затылку, я, кажется, умял бы и саму тарелку.

– Совсем балбес? – удивлённо сказал Кирилл, забирая у меня тарелку.

Я оглядел лица ребят. Кто-то был растерян, кто-то смеялся – будто только что посмотрел хорошую комедию.

– Столько же положить? – с лёгким укором спросил Кирилл, стоя у поддона с едой.

– Ага! – я непроизвольно закачал головой, как заводной.

– Ты чё, из тайги вышел? – спросил какой-то мальчик, имя которого я уже забыл. Он посмотрел на меня, потом на свою тарелку – у него там ещё и половины не было съедено.

Я просто улыбнулся ему и продолжил влюблённо смотреть на еду, которая плюхалась мне в тарелку из рук Кирилла.

Он вернулся к столу довольно быстро – а я уже едва не выхватил у него тарелку.

– Ору, – сказал кто-то и засмеялся.

– Захлопнись, – голос Кирилла прозвучал жёстко и угрожающе. – Тебя запирали в распределке на сутки?

– Так, – голос дяди Миши прогремел, как раскат грома. Властный. Непоколебимый. – Кушаем молча.

Я ел, почти не обращая внимания на окружение.

Или просто стало слишком тихо.

Лишь звон вилок да редкие шаги встающих ребят.

Когда я доел до конца, по телу разлилось тепло. Стало так хорошо, что захотелось быть плюшевым мишкой – в руках у взрослого.

Я поднял голову и огляделся.

Дядя Миша сидел там же – у самого торца стола, под часами. Рядом Кирилл, уже без тарелки. Он просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня.

– Наелся? – спросил Кирилл, забирая тарелку.

– Ага, – я выгнул спину, показывая набитый животик. – Вкуснятина такая!

– М-да… – голос дяди Миши прозвучал задумчиво.

Он встал, взял меня за руку и повёл показывать «квартиру». Как оказалось, таких здесь много. В каждой группе – по десять мальчиков или девочек, в зависимости от этажа. Я удивлялся: каждая из шести комнат была по-своему особенной.

Первая – уже знакомая, с оранжевым диваном, – была комнатой воспитателя, а днём служила общей «гостиной». Там можно было посмотреть мультики, футбол или поиграть в приставку.

Другие четыре комнаты были одинаковыми по размеру. В них жили старшие мальчики. В каждой – строго по две кровати. На дверях висели таблички с именами.

Когда мы подошли к последней двери, дядя Миша достал табличку с надписью «Артём Клён» и снял с неё белую защитную полоску.

– Вот, возьми-ка, – он передал её мне и аккуратно приподнял за подмышки. – Давай, клей.

Я приклеил её чуть ниже таблички «Алёша Рябинин».

Рябинин и Клён.

Забавно.

– Ну всё, – бросил Кирилл, обнимая Лёшку. – Иди, показывай ваш новый лес, – хихикнул он.

А я, повернувшись в руках, которые уже хотели меня опустить, просто вцепился в дядю Мишу. Он выпрямился и словно боясь, и находясь в ступоре обнял. Слишком нежно, но по-настоящему заботливо.

Лёшка прошмыгнул вперед и открыв дверь осветил лицо воспитателя сладким апельсиновым светом. А я не спешил смотреть.

Мне тепло.

Меня держит взрослый человек.

Хороший взрослый.

И будущее не нужно торопить.

Оно и так придёт.

Глава 2

II

Мой мир был свежим – как новый рюкзак с ещё не сорванной этикеткой.

Как моя – на двери.

Лёшка валялся на кровати.

Утро разбудило птиц – они перекликались где-то между улицами за окном.

Я тихо поднялся. В голове стояла лёгкая пелена – словно у взрослого после праздника. Немного шатало. Я оглядывался вокруг и думал: а вдруг всё это – игра?

Внутри что-то трепетно шелестело, будто у меня всё ещё был шанс проснуться.

Кровати стояли ровно напротив друг друга – метра в двух. У единственного окна тянулся длинный стол, от края до края. И три тумбочки. Заметил: здесь повсюду столы без ножек.

Я немного отряхнулся, надеясь сбить с себя тяжесть сна.

Посмотрел на лицо Лёшки – в маленькой лужице слюней. Он спал безмятежно. Его струнки были разными. Мне стало интересно: почему я их вижу? И в чём их предназначение?

На носочках, крадучись, я подошёл к кровати Алёши.

Солнце, поднявшееся до середины окна, било прямо в глаза – ярким восходом.

И тут в нос ударил странный запах.

Резкий. Неприятный.

Он тут же вернул меня ко вчерашнему эпичному финалу саги «тюрьма распределения».

Теперь я мог разглядеть эти странные сплетения ближе.

Я смотрел на них в упор: красные, розовые, зелёные… тут были буквально все цвета. Некоторые – толстые, другие тонкие.

Ерунда какая.

Я тихо протянул руку и дотронулся до тонкой алой нити.

И в голове вспыхнуло – видеорядом.

Я бегу.

Хочу догнать его – того, кто убегает не от меня, а с кем-то другим.

Я падаю.

Из ладони, стёртой об асфальт, капает красное.

Но мне…

мне нельзя плакать.

Тем более – никто не видел.

Я застываю в немом крике, глядя вперёд.

Поднимаюсь.

И бегу дальше.

Говорю себе:

мне не больно.

Удар – будто по голове.

Меня резко возвращает в этот момент.

Я вижу, как ниточка исчезает.

Я опустил взгляд на ладони.

Ничего.

Потёр место, где должна была быть боль, – но оно не болело.

Как это работает?

Что…

Я будто забыл, как стоять. Меня повело, немного затошнило. Совсем недолго – меньше пяти секунд.

Я снова смотрел на этот бесконечный ряд и вдруг задумался: а смогу ли я раздвинуть его? Найти какие-то другие струны? Чем они отличаются?

Я повёл рукой, словно смахивая их в сторону.

Удивительно – я точно соприкасался с ними, но ничего не происходило.

Значит, мне нужно захотеть попасть в какую-то одну.

Именно в неё.

Мысль прозвучала убедительно.

Я заходил всё глубже, будто летел внутри леса. И тогда увидел её.

Чёрную.

С тёмно-красными бликами.

Толстую, как дуб.

Пульсирующую – словно сердце.

Волнение нарастало.

А я уже решился.

Чем ближе пальцы подходили к струне, тем сильнее по ним било.

Больно.

Я отдёрнул руку.

Что это?

А вдруг…

Мысли в голове носились роем пчёл, ударяясь об отсутствие ответов.

Имею ли я право так поступать?

Имею ли право знать, что у него внутри?

А если даже исправлю это —

останется ли он таким же?

Я смотрел на белое лицо с лёгким румянцем – и мне стало по-настоящему страшно.

Я почти нарушил.

Не знаю, что именно, но был ужасно близок к беде. Или…

Я не понимал, к чему.

– Ты чего это? – голос отрезвил меня.

Я смотрел на аниме-портрет напротив.

– Картина крутая, – сказал я, даже не прячась за улыбкой. Просто развернулся и пошёл к двери.

Было чёткое осознание:

ему, наверное, стыдно, если я увижу, что он описался.

Выйдя из комнаты, я направился к кухне.

Единственное место, которое по логике должно было быть пустым, оказалось занято Кириллом.

Он почему-то спал, уронив голову на стол и подложив под неё обе руки.

Мне стало не по себе.

Я боялся.

Но, в отличие от Лёшки, здесь почти все струны были толстыми и красными. Плотными. Тяжёлыми.

Стало по-настоящему страшно.

Я понимал: если даже в той тонкой алой ниточке была боль,

то, что должно скрываться здесь —

в этом тёмном лесу страданий?

Я не смог найти в себе силы.

Я не знал, как могу ему помочь, но был уверен – разберусь. Когда-нибудь.

Жалость.

Хорошее ли это чувство?

Наверное, любой здесь предпочёл бы исчезнуть,

чем стать объектом жалости.

Но… кто вообще поймёт, что я его жалею?

Мои руки сами обхватили Кирилла.

Он дёрнулся резко, вслепую —

и локтем ударил меня по носу.

От полной неожиданности я упал и вскрикнул.

Сидя на полу, я перебирал ногами, не понимая зачем.

Во мне было только одно желание – спрятаться.

За что?

Может… я что-то в нём задел?

Меня затошнило сильнее.

И тут я почувствовал это дурацкое мокрое тепло на лице.

Я вытерся.

Вся ладонь была в крови.

Дыхание сбилось – рвалось, не слушалось.

Я не понимал:

что именно я сделал не так?

Мне было всё равно на мир вокруг.

В голове был ответ.

Я ударил себя по голове.

Тут. Есть. Ответ.

Но с каждым ударом приходила одна и та же картинка.

Та, что я рисовал в распределителе.

Деревья.

Дуб за окном.

Лес.

Трава.

Земля.

Меня схватили за руку. Я попытался ударить ещё.

Мне непонятно!

– Ты за что его избил?! – раздалось рядом.

Глухой удар.

Я увидел, как Кирилл падает.

Над ним стоял Вася.

Внутри меня вспыхнул огонь. Не злость – что-то первородное. Такое, что рвёт всё на своём пути.

Я вскочил. Попытался оттолкнуть руку Вадика – он вцепился мёртво, удерживал.

Тогда я посмотрел ему в глаза.

И дал ему этот огонь.

Мне было плевать на всех, кроме братика на полу.

– Да он бешеный… – Вадик отдёрнул руку, отшатнувшись в страхе.

Я кричал, чтобы прекратили.

А Вася будто сам стал зверем – бил Кирилла снова и снова, без капли сомнения.

Без сожаления.

Кирилл лежал.

И ему тоже было всё равно.

Тогда я просто упал на него.

И он меня обнял.

И только сейчас – обнимая меня, чувствуя, что я не виню его —

он заплакал.

Он дрожал, ему было плохо. Но когда ребята разошлись, я заметил странную вещь:

среди всей красноты струн билась и росла другая – зелёная.

Она была настоящей.

Самой толстой.

Но… её не было, когда я подходил.

Кирилл плакал и всё извинялся. А я не понимал, зачем такой добрый мальчик извиняется. Мне уже было ясно, что произошло и почему. Не знаю как. Просто – ясно.

– Слушай, – я коснулся его щеки. – Не плачь, пожалуйста.

Внутри было ощущение, что нужно как-то всё исправить.

– Пошли погуляем?

– И не боишься? – он посмотрел на меня с такой надеждой, что мне трудно было её описать.

Будто это маленький остров: либо прыгнешь и выживешь, либо сразу – к водопаду.

– Ты хороший, – я положил голову ему то ли на грудь, то ли на ключицу. – Ты не обидишь.

Его руки дрожали, но вдруг стали крепче. Он встал, так и держа меня на руках.

В дверях стояли воспитатель, Вася и Вадик. Я видел: Кирилл не хочет ничего, кроме как быть рядом со мной…

Или я себе льстил?

– Даже знать ничего не хочу, – воспитатель развёл руками и, разворачиваясь, пошёл по коридору. – Где йод – ты знаешь!

Мне было интереснее смотреть на Вадика. Он откровенно меня боялся.

И это было смешно – он же старше и крупнее.

Я отлип от Кирилла, подбежал к Вадику и прыгнул ему на руки.

– Прости, если напугал, – шепнул я.

– Какао будешь? – спросил Кирилл, глядя на меня с ревностью.

– Ага! – крикнул я.

Вадик опустил меня, будто всё понял без слов.

– И Вадик тоже! – я потянул его за руку, усаживая за стол.

Мне была непонятна эта глупая иерархия.

Почему старший обидел Кирилла, не разобравшись?

Почему воспитатель повёл себя так, будто это утренний ритуал?

Почему я такой страшный, когда злюсь?

И почему Кирилл… такой раненый?

Мысли крутились, не жалея меня.

И только стук кружки о стол и горячий аромат какао смогли выдернуть.

– И что это было? – Вадик смотрел то на братика, то на меня.

– Я упал, – сказал я, поражаясь чистоте собственной лжи. – Очень странное ощущение в носу было.

– Он прикоснулся, когда я спал, – Кирилл дул на какао.

– А-а-а… – протянул Вадик. – Ну тогда понятно.

– А мне сказать не судьба было? – Вася стоял в проёме двери.

Почему-то я его сильно невзлюбил.

Внутри будто остался тот самый огонь —

и вспыхивал даже от его голоса.

– А ты чего? – я встал напротив него. – Самый глупый и никого из ребят не знаешь?

Я ударил его. Зная, что даже комар причинил бы больше вреда.

– Хочешь меня тоже побить?

И в этот момент я понял.

Я не злюсь.

И это вовсе не огонь.

Это – бессилие.

В Васе была вина. И какая-то детская, наивная неловкость. Он тоже был добрым.

Он тоже хотел защитить.

Просто не умел иначе.

– Отстань от Васьки, – голос Кирилла прозвучал так, будто это был последний и самый главный судья в моём мире.

Я сразу отошёл обратно к столу.

– Совсем больной? – он смотрел на меня с осуждением. – Никогда не лезь на старших. Это он, – братик кивнул на Ваську, – у нас добряк. А так могут и башкой в футбол поиграть. Понял?

А я не понял.

Его избил Вася.

И он же его защищает.

Бред.

– Вась, я тебе тоже сделал, – Кирилл кивнул на кружку у плиты. – Садись уже.

– Блин… – Вася подошёл, осунувшись, шаркая ногами. – Прости, братан.

Кирилл безмолвно кивнул.

А потом посмотрел на меня своими карими глазами.

Это был удар ниже пояса.

Я сразу его прочёл —

а он даже не подумал отвести взгляд.

Мальчик, выбравший путь самопожертвования.

В его жизни нет места простому «я».

Его интересуют другие.

И правда.

Помнишь ту зелёную струну?

Как только он рядом со мной или нужен Лёшке – она появляется.

Если несёт на руках или обнимает – становится больше.

– Не надоело всех читать? – он улыбнулся. Улыбка была поддельной, грустной. – М-м?

Я просто отвёл взгляд и хлебнул еще какао – чтобы занять рот.

Как всегда, вышло глупо:

мне стало слишком горячо, и я, не выдержав, открыл рот.

– А он мне нравится! – Вадик поднёс полотенце к моему подбородку и наклонил голову. – Балбес, ха-ха!

– Ты тоже заметил? – теперь Вадик обращался к Кириллу, вытирая мне рот. – Я его аж испугался!

– Кого этим удивить-то собрался? – Вася обвёл нас взглядом. – Мы тут что, самые, типа, здоровые?

– Не, Тёма другой, – Кирилл говорил тихо. Уставший взгляд был прямым, как лезвие. – Я его даже близко не могу прочесть. А он… копошится так…

Он не договорил, но и так было ясно: глубоко. Основательно.

Тишина была только в словах.

И Вася, и Вадик смотрели на меня – как наездник на волка: вроде и сверху, а страшно.

И что теперь делать?

Прочитай их.

Точно.

Раз уж они уставились на меня – я прочту.

Всё. До самой глубокой сути.

Вадик и так был добрым. Я знал: его можно оставить на потом.

А вот Вася…

Он был другой.

Снаружи – неприступная скала.

Бледно-зелёные глаза.

И что-то за ними – тяжёлое, не показное.

Я вижу людей – каждого как отдельный мир.

У тех, кого я уже сумел прочесть, эти миры порваны: под землёй – пропасть, иногда слишком большая, чтобы добраться до другого островка.

У взрослых миры чаще пригодны для жизни.

Наверное, так и должно быть.

Я верил, что у детей просто иначе – они только учатся их строить.

Но я видел Лёшку. Да, там были трещины, но это был целый мир.

А что, если ты падаешь не на землю, а сразу в океан?

И больше ничего нет.

Только хрупкий плот, который несут волны – не столько по курсу, сколько по вероятности выжить.

Вася и был этим океаном.

Так его видели и ребята.

А я… я умел падать и не бояться. Я знал: это загадка.

Вопрос был только в цене.

Я её не знал.

Мне казалось – это глупая, обычная игра.

Но не как со струной.

Этого я не ждал.

Кровь лилась из носа. Руки дрожали.

Я стоял перед взрослым. Кулаки сжаты.

Удар.

Ещё.

Сил не было. Ничего не было – кроме воли.

И этих сжатых, бесполезных кулаков.

Ещё удар – и я провалился в чёрную пелену.

Вдохнуть было больно.

Нос жгло.

Вадик держал полотенце.

Я дрожал.

А Вася плакал.

– Идиоты, – бросил Кирилл и подошёл к раковине. – Я же говорил: он сильнее.

– Что это было?.. – Вася пытался остановить слёзы. – Как ты смог?

– Не знаю, – я пытался прийти в себя. – Это ты скажи…

Почему ты не защищался?

Я сказал что-то не то.

Вася резко перестал плакать.

Отшатнулся.

Споткнулся о стул и упал.

Кирилл рванулся к нему, протянул руку —

Вася грубо оттолкнул её и выбежал из кухни.

– Ну п… простите, что? – Вадик выглядел самым потерянным. – Чё это было?

Его взгляд метался, как птица в клетке:

то на меня,

то на Кирилла.

А внутри у меня было так тяжело,

будто я сделал что-то очень плохое.

Но я не понимал —

почему Вася отреагировал именно так.

– Прекращай так делать, – Кирилл уверенно сжал мне плечи. Не больно. – Не с нами.

– Да объяснить не хотите? – Вадик никак не унимался. Он бросил полотенце на стол. – Или вы меня не слышите?

– Он, – Кирилл чуть приподнял меня и шлёпнул ладонями по плечам, словно приводя в чувство, – прочёл Васю.

– Гонишь? – Вадик нервно усмехнулся, всматриваясь в коридор и говоря уже тише. – Он же пустой. Там нифига нет. Чего его читать?

– Там всё есть, – сказал я, глядя на его губы и боясь поднять взгляд выше. – Как и у тебя.

Я запнулся. – Просто… у него очень больно.

– Ладно, хватит, – Кирилл сильнее сжал мои плечи. – Мы гулять-то идём?

Я поднял на него глаза и виновато кивнул. Но в его взгляде не было осуждения. Вообще никакого.

Он вышел в коридор.

А я остался с озадаченным Вадиком и чуть подстывшим какао – с тонким белым налётом сверху.

Вскоре Кирилл позвал Вадика, и они заперлись в комнате Кирилла и Васи.

А я снова и снова прокручивал увиденное. Пытался вспомнить ощущения.

И одно было главным.

Бесконечная любовь.

Он любил того, кто его бил.

Моё понимание мира людей впервые дало трещину.

И – не в их пользу.

Кажется, я даже не заметил, как уснул, вернувшись в нашу с Лёшкой комнату.

Было странное чувство: будто ничего не изменилось – Лёша всё так же сопел на кровати.

Разве что я сам лежал одетый, поверх покрывала.

В открытой двери стояли Кирилл и Вася.

Последний выглядывал из-за спины Кирилла, как маленький страус, который ещё не решил – прятать голову или пока рано.

– Ты дрыхнул, что ли? – удивлённое лицо Кирилла говорило и без слов. – Идём!

В руках у него была тёмная куртка – по размеру ровно на меня. Или на Лёшку.

Я встал с ожиданием чего-то нового. Кирилл тихо прикрыл дверь и включил свет в коридоре.

– Зацени, – братик приложил куртку к моим плечам. – Это Васька тебе выбил!

При свете она выглядела совсем иначе: тёмно-зелёная, с оранжевыми манжетами и линиями. Всё было настолько органично, что хотелось сразу же её нацепить.

– Ты ещё буты посмотри, – всё так же из-за спины, своим глубоким голосом, сказал Вася.

Полностью одевшись, я рассматривал себя в длинном зеркале у входной двери.

Шапочка – голубая, будто снежок, в который кинули кусочек неба. Помпончик сверху – беленький и пушистый, как хвостик зайчика.

Ботинки – модные: мягкие, шершавые на ощупь, с синеватым оттенком. Радовало, что всё вместе смотрелось естественно. Даже куртка – в ней я оставался маленьким, а не превращался, как другие ребята, в надутый шарик.

– Красива-а-а… – я шумно выдохнул от восторга, едва не захлебнувшись эмоциями.

Васька даже хихикнул.

Вот тебе и «самый старший».

Я подошёл к нему и обнял. Он дёрнулся – заметно.

Наверное, не ожидал.

Я улыбнулся и уткнулся ему в бок. Потом повернулся, взялся за протянутую руку Кирилла – и мы пошли к выходу.

Выйти на улицу после таких тяжёлых дней оказалось настоящим удовольствием.

Природа будто заигрывала со мной: солнце пускало зайчиков сквозь ещё зелёную листву, ветер был ласковым, а мир – удивительно ярким.

– Куда пойдём? – начал Кирилл. – Тут лес, – он показал направо. – Или можем по городу пройтись.

– Лес, конечно! – выпалил я.

А потом вдруг задумался: а меня ли он вообще спрашивал?

Проезжающие машины шумели отвратительно. Как будто в пустой квартире включили стиральную машину, а ты сидишь рядом с ней. Справа дома были отгорожены от тротуара бетонными островками, из которых торчали информационные щиты с фотографиями.

Если бы не рука Кирилла, я бы точно отстал.

Каждая новая фотография показывала что-то чудесное: горы, реки, леса, памятники, рудники.

– Ну и черепаха! – в очередной раз бросил братик, дёргая меня.

– Да ладно, он просто мелкий, – Васька подошёл сзади и вдруг посадил меня себе на шею.

Я к такому был не готов. Даже не понял, за что держаться – схватился за его голову.

Васька начал кружиться, как бельё в стиральной машине, а я вцепился ещё сильнее. Уже от страха.

Мой писк стремительно набирал феерический размах.

– Всё! – Кирилл не выдержал и рванул к нам.

Полёт, в целом, был неплохим.

Просто штурвал сломан.

И помеха на курсе – в виде остолбеневшего Кирилла.

Я почти зацепился за его капюшон, когда мы валились, но не успел.

Прохожий, который явно не планировал становиться частью нашего экипажа, всё-таки успел подставить руки и поймал меня.

Правда, сам тоже упал.

Зато мне было мягко.

Я весь в соплях – от смеха и страха – уткнулся в замшевый, бежево-желтоватый плащ какого-то дядьки лет двадцати пяти.

– Ну… – его голос оказался очень мягким. – Почему всегда я? – он протяжно простонал, а потом потрогал меня через шапку. – Ты встать не хочешь?

Рядом валялся огромный, сбитый Васька – прямо на Кирилле.

Они истерично смеялись.

Мне хотелось собраться.

Правда хотелось.

Но из-за них я просто не мог перестать смеяться —

и в итоге сполз с дядьки, как сёрфер с доски.

Он лежал рядом, весь в пыли, с серым следом от асфальта на плаще. Потом сел, морщась, оглядел себя и шумно выдохнул.

– Ну блин… – пробормотал он. – Отлично. Просто отлично.

Он посмотрел на часы, потом на нас.

– Я, между прочим, на собеседование шёл. Впервые за месяц, – он приподнял край плаща и снова уронил его. – В чистом плаще.

Кирилл сразу напрягся.

Вася притих.

– А теперь я выгляжу так, будто дрался с дорогой, – продолжил он уже тише. – И, честно говоря, проиграл.

Он снова вздохнул и спокойнее посмотрел на меня. – Вы вообще откуда такие?

Ребята зажались – это было видно сразу: плечи, взгляды, пауза.

А я просто смотрел на него снизу вверх.

– Мы из детского дома, – сказал я. – Гуляем.

Он моргнул. Потом кивнул – будто что-то для себя отметил.

– А… понятно, – он поднялся, стряхивая пыль. – И гуляете вы так… активно.

– Это я виноват, – быстро сказал Вася. – Я его на шею посадил.

У меня снова заурчал живот.

Не знаю почему, но я вспомнил ту картошку с мясом – и внезапно захотелось ещё.

Кирилл, видимо, услышал – притянул меня к себе.

Мужчина посмотрел на нас внимательнее.

– А есть вы уже ели?

Кирилл хотел что-то сказать.

Но я хлопнул его по ладони и выдал первым:

– Я хочу. – И, подумав, добавил: – Очень.

Мужчина усмехнулся. Уже по-другому.

– Ну вот и договорились.

Он махнул рукой в сторону улицы.

– Там за углом пиццерия. Я всё равно сегодня, похоже, никуда не успеваю. А вы…

Он оглядел нас. – Вы выглядите так, будто вам сейчас важнее поесть, чем по улицам шататься.

Я оглянулся на Кирилла.

Он молчал.

И это было согласие.

– Дядя, – я отбежал от Кирилла и дёрнул его за рукав. – А как тебя зовут?

– Зови Лёша, – он приподнял руку и очень нежно, аккуратно нажал мне на шапку. – А ты?

Я быстро сдал всех троих. Рассказал, как мы живём. Что кушали. Кто сильный, а кто умный.

Самое смешное – ребята шли сзади, как рыбки за китом. Молча. Без слов.

– Что ты несёшь? – Кирилл резко дёрнул меня обратно к себе.

Я поднял голову и увидел, как он напряжённо смотрит на идущего впереди дядю. Он явно опасался.

– А ещё они никому не верят, – немного грустно добавил я.

– А ты, значит, веришь? – дядя остановился и, обернувшись, посмотрел на Кирилла. – Он у вас новенький, да?

Кирилл просто кивнул.

А я в этот момент утонул взглядом в бездне глаз взрослого.

Он отчаянно пытался не дать судьбе себя загубить.

Очень добрый.

И очень недоверчивый.

– Да не бойтесь, – он отвернулся и снова зашагал. – Я тоже из детдома. Просто универ только закончил.

– Чё такое универ? – я уставился на Кирилла, делая вид, что совсем не понимаю.

Кажется, я уже принял с ним такую модель: давать возможность учить, защищать и объяснять.

– Школа для взрослых, – он смотрел на меня карими глазами, с гордостью. Или просто с удовольствием.

– Блин, а я хочу в колледж! – оживился Вася.

– А чего не вышку? – заинтересованно спросил дядя.

– Да глупый я, – пожал плечами Вася. – Мне эта алгебра никак не идёт.

И странное дело: в его голосе не было самоосуждения. – Буду поваром!

– Ну это тоже круто, – сказал дядя. – А ты кем хочешь стать?

Он посмотрел на Кирилла.

– Врачом, – братик ответил так уверенно, что сомнений не оставалось: у него получится.

Мы повернули за сливочно-коричневым домом. С этой стороны фасад был куда светлее – как молоко, в которое добавили слишком мало какао.

Из первого окна тянуло запахом кофе, а ветер уже дул в лицо – прохладной свежестью.

Слева дорога разделялась тонким зелёным островком, и на равном расстоянии там стояли красные клёны.

– Красота-а-а! – я протянул, а Кирилл врезался в меня сзади.

– Почему везде так не делают?

– Фиг знает, – он щёлкнул меня по помпончику и подтолкнул вперёд.

– А ты кем стал? – я снова догнал дядю и дёрнул его за рукав. – Актёром?

Его ухмылка и взгляд были… неправильными.

Так не выглядят взрослые, которых я знал: добро и забота – в чистой, несмешанной ни с чем плохим форме.

Я напрягся.

Это ломало моё представление о старших.

– Сам ты актёр! – усмехнулся он. – Я педагогический окончил.

Он поправил пальто, зацепившееся за чёрную сумку. – Учитель, короче.

Сзади ребята зашептались. Вася наклонился к Кириллу, что-то быстро сказал, а тот кивнул.

Мне вдруг стало жутко обидно.

Они секретничали.

Я пнул носком ботинка асфальт – будто хотел остановить эту несправедливость.

Тонкий, протяжный и противный скрип двери будто проветрил мне голову.

Я обернулся.

Дядя Лёша стоял у стеклянной двери с алюминиевой рамой и рукой показывал: проходите.

Почему-то я оглянулся на Кирилла – словно ждал, что он подтолкнёт или кивнёт: да, можно, входи.

Не встретив его взгляда, я просто рывком набросился на него, как скалолаз, забираясь на грудь и обхватывая шею.

Кирилл не сделал ни единого упрёка.

Ни жеста удивления.

Ничего.

Он просто поддержал меня – будто это абсолютно нормально. Даже естественно.

Он держал так, что становилось ясно:

он никогда не бросит.

Я положил голову ему на плечо. Мне вдруг стало спокойно. Я знал: пицца будет. Просто ребята сами доведут.

– Слушай… – голос над ухом был с волнением, с растерянностью. – У нас денег-то нет…

– Да знаю, – ответил дядя. – Я же вас пригласил. Не переживайте, сам оплачу.

– А что тебе с этого будет? – Кирилл не унимался. – Мы ничего не сможем тебе дать.

– Знакомая школа, – спокойно сказал дядя. – Я получу удовольствие от того, что вы поедите вкусную пиццу. Идёт?

Кажется, Вася тоже ничего не понял – просто зашёл первым.

Мы же ещё секунд десять стояли на месте, прежде чем Кирилл тяжело выдохнул где-то у меня над ухом и наконец двинулся вперёд.

Кирилл зашёл и уверенно пошёл к самому углу. Там Васька уже махал нам из-за столика.

Странно было другое: несмотря на тепло, братик слегка дрожал.

Я вжался в него сильнее – просто чтобы согреть.

Дядя Лёша обошёл нас, будто мы были каким-то столбом, и сел за стол.

– Чего с тобой? – Кирилл зашептал мне на ухо. – Боишься?

И тут я понял.

Он боится.

Не знаю, чего именно. Но по-настоящему.

Я вжался ещё сильнее, уткнувшись ему в шею.

– Да ладно, – тихо сказал он. – Покушаем – и всё.

Он стянул с меня шапку и поставил на ноги.

– Душа со всем справится! – сказал я, сам не понимая зачем, когда он нагнулся, чтобы расстегнуть мне куртку.

Кирилл просто щёлкнул меня по носу и, прижав нижнюю губу, улыбнулся.

Закончив с раздеванием, он слегка толкнул меня в спину, направляя к Ваське. Я быстро забрался на маленький диванчик рядом с ним. Вася разглядывал глянцевую цветную табличку.

– Ого, сколько тут всего! – удивился я.

– Давайте закажем пару пицц, – дядя Лёша положил передо мной ещё один листок. – Выбирайте любые.

Во мне проснулась настоящая благодарность к этому дядьке.

И именно в этот момент – ещё даже не взяв меню – я увидел это.

Над ним тянулись струны.

Много.

Словно нити на ткацком станке.

Спереди – зелёные, синие, почти розовые.

А за этим фасадом…

там было то же самое, что у Кирилла.

Алая бездна.

– Да почему так?.. – пробормотал я.

– Ты о чём? – спросил Кирилл, присев рядом.

Я просто протянул ему листок. Не в силах отвести взгляд.

Как им помогать?

Как вообще может быть столько боли?

И почему у добрых – всё такое красное?

Разве я видел других?

Хоть раз?

Меня будто Сирены поймали: смотришь в одну точку и не можешь отвернуться.

Всё вокруг стало размытым.

Ненастоящим.

– Почему? – я смотрел на взрослого. – Почему у вас столько боли?

Кирилл довольно больно ткнул меня локтем в бок – и я словно вывалился из этого дурного состояния.

Лицо дяди Лёши на мгновение перекосилось – быстрой, почти незаметной гримасой боли.

– Что с тобой уже случилось, – спросил он с живым, неподдельным любопытством, – раз ты так рано читаешь всех?

– Он не помнит, – Кирилл провёл рукой по волосам. – Простите его. Он и в нас тоже уже порылся.

Вася недовольно пфыкнул и всё-таки кивнул.

– Да ладно вам, – спокойно сказал дядя Лёша. – Выбрали уже?

Я с нескрываемым интересом уставился на листки, которые ребята ему показывали.

Кирилл выбрал пепперони, Вася – «четыре сыра». Всё выглядело так вкусно, что у меня, кажется, снова начало урчать в животе.

Дядя Лёша встал и пошёл к стойке, где у кассы стояли молодые женщины.

– И что ты в нём прочёл? – спросил Вася.

– Он как Кирилл, – ответил я на автомате. – Такой же.

– Кирь, давай его к нам? – Вася посмотрел на братика уговаривающем взглядом. – Тем более даже Тёма говорит, что хороший, а?

Кирилл перевёл взгляд с нас на дядю Лёшу.

– Ну… спроси Мишу, – сказал он. – Если они ещё ищут – давай приведём.

Васька вытащил телефон и начал щёлкать по экрану с такой скоростью, что мне стало смешно.

Кирилл теребил ниточки на синем манжете толстовки, не отводя взгляда от дяди Лёши у кассы.

В моей же голове потихоньку остывали неосознанные переживания – будто я птица, которая отпустила упавшего из гнезда птенца.

– А когда в школу? – внезапно спросил я Кирилла. – Вы же уже ходите?

– Ты новенький, пока оформят, – ответил братик. – А что, уже хочешь?

Хочу ли я?

Вопрос вроде простой. Но не для меня.

– Ну… – я задумался.

Что вообще для меня школа?

Место, где куча ребят вместе.

Где шумно и весело.

Где смешно и полезно.

– Наверное, да, – сказал я наконец. – Разве там не весело?

Васька справа аж ударился о красный пуфик, которым сплошной линией была обита стена.

– Точно инопланетянин! – он толкнул меня локтем, едва не выронив телефон. – Блин.

– Ну, не знаю… кому-то, может, и весело, – Кирилл наконец отвёл взгляд от дяди Лёши. – Просто по-хорошему там не веселиться надо, – он мельком посмотрел мне в лицо, – а стараться хоть что-то запомнить и понять.

– Стараться? – почему-то я зацепился именно за это слово.

Кирилл уставился мне в глаза, будто пытался понять – шучу я или правда не понимаю.

А я правда не понимал.

Зачем стараться понимать?

Это вообще как?

Либо ты понял.

Либо нет.

Не понял – спросил.

Понял – значит усвоил.

– Чего вы тут? – дядя Лёша неожиданно вернулся и сел за стол.

– Почему нужно стараться понять? – спросил я его с надеждой. Он же учитель. – Разве не бывает так, что ты либо сразу понял, либо нет? Если нет – спросил?

Он на секунду замер, потом тихо выдохнул и устало постучал пальцами по столу.

– Ребят… – сказал он мягко, но с заметной тяжестью. – Давайте без философии, ладно? И так голова кругом.

Звук чириканья раздался из телефона Васьки. Тот так испугался, что дёрнул рукой – телефон даже подлетел. Он поймал его, как танцор балерину: прямо между растопыренных пальцев.

Мне стало весело, и я захихикал. Братик поддержал меня тихим смешком.

– Сейчас узнает! – восхищённо сказал Васька, глядя на Кирилла.

– М-м? Вы о чём? – спросил дядя Лёша.

– Они спрашивают, нужен ли нам ещё воспитатель в группу, – сразу выдал я за ребят.

– Э-э… нет, – взрослый положил обе руки на стол и чуть откинулся на спинку стула. – Спасибо, но не в детский дом.

Я посмотрел на Кирилла. Он расстроился – это было видно сразу. Он быстро перевёл взгляд на меня и погладил по голове.

Опять я что-то не то ляпнул.

Расстроил братика.

– Прости, – сказал я и полез обнять его.

– За что? – он обхватил меня и помог усесться к себе на колени.

Мне было правда стыдно. Я точно сделал что-то не так – но что толку оправдываться? Мне казалось, что нужно просто обнять его. Показать, как сильно он мне дорог.

Было странно и удивительно: за такое короткое время братик стал для меня самым главным человеком в жизни.

– Почему он не хочет? – я смотрел Кириллу в глаза, пытаясь понять, знает ли он ответ.

– Его и спроси, – в его взгляде мелькнул интерес и даже что-то вроде задора. – Мне-то откуда знать?

Я повернулся к взрослому. Он сидел чуть грустный и, кажется, уже был готов к моей неизбежной бестактности.

– Вы нам пиццу купили, – сказал я, глядя ему прямо в лицо. – Да?

– Ну?.. – растерянность дяди Лёши уже нельзя было скрыть: она читалась, как картина на стене.

– Значит, вы любите детей. Вы даже выучились на учителя, – я набрал воздуха, готовясь выдать всю логику, что крутилась в голове. – Вы тоже из детского дома. А значит, знаете, что нам нужно, лучше, чем кто бы то ни было.

Руки Кирилла, удерживающие меня за спину, слегка дёрнулись. Я обернулся. Его лицо было удивлённым и одновременно обескураженным – и почему-то от этого мне захотелось его обнять. Я просто вцепился в него, как голодный леопард в антилопу.

– С чего вы вообще решили, – голос дяди Лёши звучал осторожно, – что я вам подхожу? Кто вам вообще нужен?

Кирилл посмотрел на Ваську, кивнул ему и молча перевёл взгляд на меня. Такой взгляд бывает только у старшего брата: с ответственностью, гордостью и странной благосклонностью. Он сильнее прижал меня к себе и наклонился, играя носом об мой – из стороны в сторону.

– У нас один воспитатель на группу, – начал Васька. – А должно быть два. Наш уже совсем устал. Два года один. Без выходных и отпуска.

– Я вообще боюсь, – добавил Кирилл, не глядя на дядю Лёшу, – что он так скоро нас совсем бросит.

– И сколько там ребят? – в голосе взрослого впервые явно прозвучал интерес.

– Ну вот мы втроём, – сказал Васька, – и ещё семеро.

Сзади подошла девушка. Кирилл помог мне снова усесться на диванчик. Женщина поставила на стол две коробки с пиццей и четыре красные баночки газировки.

Васька, будто здесь не я самый голодный, полез, как дикарь, рвать коробку.

– Э-э-э, стой-стой, – остановил его дядя Лёша. – Смотри.

Он показал, как открывается коробка, чтобы пицца не развалилась, и развернул крышку так, что она стала подставкой. Стол сразу перестал казаться тесным.

Я смотрел на него и думал: даже будучи чужим дядей, он умудряется не обидеть, а научить.

А ещё говорит: «не в детский дом».

Абсурд в чистом виде.

Запах вяленого мяса, помидоров и сыра устроил настоящий взрыв желаний – не только в животе, но и в руках. Я схватил один кусок левой рукой – из левой коробки, и другой – из правой.

И только когда попытался сложить их один на другой, заметил, как все трое уставились на меня, будто хотели что-то сказать. Но раз не сказали – значит, не хотят.

Поэтому я накинулся на свою добычу с нескрываемым удовольствием.

Вкусов было так много, что я снова завис. Кажется, мне нужно было время – словно я компьютер, которому предложили решить самую сложную задачу в мире.

Дядя Лёша усмехался, когда Васька ляпнул:

– Ну, вчера он ещё более жадно ел.

Вспомнив, как вчера вылизывал тарелку, мне стало смешно, и я чуть не подавился. Кирилл сразу бросил свой кусок, схватил салфетку и наклонил мне голову.

– Выплюнь нафиг, – сказал он таким голосом, который не предполагает обсуждений. – Ну!

Я выплюнул – и сразу стало хорошо, будто ничего и не было.

– Ешь спокойно, – Кирилл встал и выбросил салфетку с кусочком пиццы в мусорную корзину у стены.

Я посмотрел на дядю Лёшу. Он сидел с нетронутым куском пиццы и наблюдал за мной и Кириллом.

И почему-то сейчас я увидел в нём что-то вроде гордости – будто он был к этому причастен.

Заканчивая свой импровизированный пирог, я отвлёкся на звук колокольчика у двери. Было дико странно увидеть там моего Лёшку с воспитателем. Локтем я легко толкнул братика, кивнув в сторону дяди Миши.

Лёшка держался за край куртки воспитателя и смотрел по сторонам с тем самым любопытством, от которого невозможно спрятаться. Заметив меня и ребят, он тут же побежал к нам. Подбежав, увидел коробки с пиццей – и его глаза расширились так, будто перед ним открыли сундук с сокровищами.

– Ого… Можно? – почти шёпотом спросил он.

– Можно, – сразу сказал Кирилл и подвинул коробку.

– Двигайся сюда, – сказал Васька, вставая и показывая на своё место. – Я там сяду, – и ушёл напротив.

Я пододвинулся, Кирилл тоже – и получилось, что мы оба оказались рядом с братиком.

– Вы не против? – дядя Миша держался за спинку стула рядом с дядей Лёшей.

– Нет, конечно, садитесь!

Дядя Миша сел, держа в руках куртку, и повернулся к дяде Лёше.

– Я так понял, – начал он, – вы тот самый Алексей?

– Лёша, – кивнул дядя Лёша. – Да. Шёл сегодня на собеседование. В школу.

– А оказался здесь, – усмехнулся дядя Миша, бросив взгляд на меня – словно проверяя, всё ли со мной в порядке.

– Да, – Лёша тоже усмехнулся. – Судьба, видимо, любит странные маршруты.

Он на секунду замялся, потом выдохнул:

– Я не хотел вмешиваться. Правда. Просто… – он посмотрел на Кирилла, на Васю, на меня. – Я их понимаю.

Дядя Миша медленно кивнул.

– Это чувствуется.

Пока они молчали, я взял ещё кусок пиццы. Хотя вроде бы уже наелся – но очень хотелось ещё.

– Знаешь, – дядя Миша снова посмотрел на нас, – никогда ещё не встречал, чтобы ребята писали, что нашли воспитателя.

– А… ну… – дядя Лёша смутился, но вдруг остановился, словно осознав что-то. – Это… сильно.

– Угу, – кивнул дядя Миша. – Так что, правда готов попробовать?

Надежда. В самом концентрированном виде. Она словно сплелась в воздухе невидимым клубком – таким, за который можно ухватиться рукой.

Все уставились на дядю Лёшу.

Он обвёл нас взглядом и остановился на мне. Всего на пару секунд.

И кивнул.

– Слушайте, – наконец сказал он. – У меня все документы с собой. Диплом, медкнижка, справки. Я правда сегодня собирался устраиваться.

Он посмотрел прямо на воспитателя.

– Вы понимаете, что это не прогулка? Это ответственность. Дети. Не всегда благодарные.

– Чо-о-о?! – я прямо разозлился. – С фига ли мы не благодарные? Я вот вам очень благодарен!

– Я же сказал, – дядя Миша посмотрел на меня с юмором и нарочито строгим лицом, – не всегда, – отчеканил он.

– Понимаю, – сразу ответил Лёша. – Я сам из детдома. Я не герой. Я просто… знаю, как бывает.

Тишина стала другой. Тёплой.

Лёшка жевал пиццу и смотрел на взрослых снизу вверх. Вася перестал крутиться. Кирилл не отводил взгляда от дяди Лёши.

А воспитатель, казалось, был немного в шоке. Он смотрел на синюю книжечку с серебряным гербом, которую ему передали, и было видно – он либо очень удивлён, либо по-настоящему восхищён.

– Так, погоди, – вдруг сказал дядя Миша. – А чего ты пишешь, – он достал листок, – что рассматриваешь любой регион?

– Так… мне же ещё не выдали квартиру, – Лёша чуть вжал голову в плечи, потом выпрямился. – До этого в общежитии жил, от университета. Так что мне правда не важен регион.

– Дела-а-а… – дядя Миша почесал затылок. – Ну а барбосы наши тебе как? – кивнул он на Кирилла.

– Это самые сложные? – с иронией спросил Лёша.

– А, по-твоему, они простые? – парировал воспитатель.

– Мы же здесь, верно? – улыбнулся Лёша.

– Верно… – дядя Миша явно уже всё решил.

– Ну что ж, – сказал он и встал. – Допивайте, доедайте.

Он посмотрел на Лёшу.

– Пойдём. Раз уж вы всё равно шли на собеседование.

Дядя Лёша поднялся. Немного неловко – но уверенно.

– Спасибо, – сказал он. И тише добавил: – Правда.

Я смотрел на них и почему-то знал:

это не случайная встреча.

И не чудо.

Просто иногда взрослые всё-таки приходят.

Обратный путь оказался куда веселее. Мы с Лёшкой играли в салки, бегая между воспитателями и ребятами, пока я не упал – ровно в том же месте, что и раньше.

Только теперь – прямо на асфальт.

Руку пронзило неприятной болью – резкой, внезапной. Я заплакал.

Кирилл, громко ругаясь на всё сразу – на дорогу, на нас, на мир, – подбежал и поднял меня на руки. Прижал к себе, покачал, ткнулся носом в нос – и мне стало спокойнее.

Боль ушла быстро.

Осталась лишь обида.

Зато тепло разливалось по всему телу, и накатывала сонливость – с каждым его покачиванием всё сильнее. Глаза сами закрывались.

И я жалел, что точно засну.

Вот прямо сейчас.

Пофиг.

Зато с братиком.

Глава 3

III

Рано или поздно всегда меняется ветер: сегодня он с севера, но наступит час – и подует с юга. А где-то и вовсе встанет отдохнуть.

Люди знают это, но не озвучивают.

А зачем?

Вот он прыгает, радуется – счастливый.

Чем понимание временности поможет ему?

Расстроит, да и только.

Но мне кажется, это заблуждение.

Если не принимать во внимание «очевидное», оно перестаёт быть ожидаемым и естественным. И именно поэтому принесёт куда больше вреда.

Наивный ли я?

Брал ли я в расчёт, что Кирилл такой хороший – только временно?

Я знал с первой секунды, как увидел его струны: ему будет очень плохо. Возможно – больше, чем он сможет вынести.

Кто будет лежать, не защищаясь, когда его избивают?

И в то же время – отдаст всего себя тому, кому способен помочь?

Мы все говорим это слово – «читать». Читать людей.

Я не знаю, что со мной случилось. Но я знаю: со всеми ребятами здесь произошла нестерпимая боль, от которой общество не успело их спасти.

Читать людей – это не просто эмпатия.

Это инструмент выживания.

Он учитывает каждый незаметный сдвиг в мимике, каждый сбой в голосе, каждую паузу. В совокупности с тем, что мы знаем цену боли, мы умеем сопереживать.

Вот и получается, что мы «читаем» людей.

Большинству из нас это не даёт возможности обидеть другого – даже если он обижает нас.

Я же какой-то другой.

У меня это умножено в десятки, в сотни раз.

И даже визуализировано.

За прошедший месяц здесь я понял: я вижу струны только у тех, кого люблю.

Кому сопереживаю.

Сейчас я стою в ванной.

Кирилл уставился на меня, натягивая рукав на запястье.

Конечно.

Никто же не думает, что я пойму.

Разве я пойму, почему он царапал себя проволокой?

– Тёма… – рваным шёпотом начал Кирилл.

Я просто закрыл дверь и ушёл.

Я не стал ничего слушать. Всё равно это будет в стиле утешений.

Да и что я ему скажу?

Стою у окна и не понимаю, почему поступил именно так.

Не совершит ли он сейчас большего вреда?

Не сообщить ли дяде Лёше?

Я опять задумался.

Вот летит птица. Танцуют жёлтые листья.

А если бы их не было – зачем было бы ветру быть?

А Зевсу зачем было бы кидать молнии, если бы их никто не увидел?

Да что со мной?

Я повернулся спиной к окну и смотрел в коридор – на дверь ванной. Мне хотелось увидеть, как она открывается. Как Кирилл выходит.

Дурацкий ход стрелок на часах надо мной не давал успокоиться.

Я не знал, что делать.

Не выдержав, я направился к ванной.

Мысль была простой:

увижу плохое – закричу, и все сбегутся.

Не увижу – ударю его сам.

Почему-то я чувствовал, как сердце громко бьётся, как воздух наполняет лёгкие и мысли – такие острые, что царапают голову.

Какое у меня есть право не идти?

– Опять проспал, – в коридоре стоял воспитатель дядя Лёша. – Когда-нибудь я привыкну и буду сам тебя будить.

Голос у него был сонный, но довольно громкий.

Он подошёл – ещё весь лохматый, но всё такой же добрый и настоящий.

– Пошли, какао сделаю, – он взял меня за плечи.

– Давайте Кирилла позовём? – я почти выкрикнул это, срываясь на писк.

Дверь ванной открылась, и из неё вышел братик.

Я сразу подлетел к нему и запрыгнул на ручки.

– Я тебя укушу, – прошептал я ему. – Не бросай меня, пожалуйста.

– Совсем дурак? – он слегка больно ткнул меня в бок. – Я бы и не подумал.

– На тебя тоже сварить? – спросил дядя Лёша, даже не удивившись тому, что я у Кирилла на руках.

– Давай, – Кирилл грустно посмотрел мне в глаза. Он хотел что-то сказать.

Но я просто чмокнул его в щёку и положил голову ему на плечо.

В братике что-то изменилось, словно появилась какая-то новая сила.

И это пугало: что могло измениться?

Воспитатель сделал нам какао и яичницу, а потом пошёл спать.

Ну, он называл это «проснусь, как все». Сейчас было утро субботы, и понятно, что кроме меня и Кирилла никто не проснулся.

– Знаешь, – сказал братик, – я хочу кое-куда съездить. Возможно, надолго.

Его взгляд был таким, что стало ясно: сейчас он будет объяснять.

– Я хочу уехать и посмотреть разные места.

Кирилл повернул мою опустившуюся голову за подбородок к себе.

– Я тебя не бросаю. Я просто хочу нового.

– Ага… – я снова опустил голову. – Я уеду, но тебя не бросаю…

Слёзы уже текли по щекам.

– Хочешь со мной? – в его голосе была тревога.

Я посмотрел в его глаза. Там было переживание. Не за себя – за меня.

– Да, – быстро ответил я и закивал.

– Хорошо. Но никому не говори, – он сжал мою руку. – Обещаешь?

– Обещаю! – с нескрываемой радостью сказал я

и, встав со стула, неловко обнял сидящего братика.

– Кх-э… – закряхтел Кирилл, притворяясь. – Ну не задуши!

Уже через час мы выходили из трамвая у станции «Центральный вокзал».

Мне это казалось естественным – следовать за братиком.

В любом случае, это лучше, чем если бы он просто убежал один.

– Короче, запрыгнешь на ручки, – Кирилл присел на корточки, будто поправляя мне шапку, и тихо добавил: – когда турникеты будут. Хорошо?

– Хорошо! – сказал я игриво.

Так я и сделал. Но, вот только я испугался. Не знаю, чего, возможно, толпы людей, или шумных железных звуков поездов. Или резкого сигнала локомотива.

– Билеты где? – сзади спросил мужской голос.

– Они у родителей! А у нас мелкий убежал, вот и я за ним. – он перехватил меня. – пустите пожалуйста, там же поезд уходит!

Видимо, мои слёзы ему помогли. Ведь мой голос еще не сломался как у братика, поэтому был писклявым. И мне самому не нравился звук, когда я плачу. Даже в голове было горячо, и она начинала болеть.

Проходя справа у турникетов, мимо охранника я заметил его лицо. Он не был безразличным, или плохим. Он поверил, и действовал так как велит ему сердце.

Кирилл остановился у табло, на котором бегали названия городов и время.

– Вообще круто! – сказал он. – На море бывал когда-нибудь?

Я посмотрел на него, пытаясь понять: он правда думает, что я был где-то и помню это – или просто шутит.

– Да блин… – ему хватило секунды. – Всё, извини. Поехали на море.

Мы зашли в серый поезд с красными полосками. Он был гигантский. Я посмотрел на свою руку и попытался представить, сколько нужно моих ладошек в высоту, чтобы измерить его.

Кирилл прошёл внутрь, мимо женщины в форме, повернул направо – в длиннющий коридор. Вокруг были голоса, плач, топот – всё сразу.

Он дёрнул ручку слева, дверь откатилась. Как только мы зашли, он поставил меня на ноги, закрыл дверь и начал осматриваться.

Здесь было очень чисто. Аккуратно заправленная постель, подушка. На столике – красивая кружка, стоящая на каком-то, видимо, модном журнале.

«Провожающие, просьба выйти из вагона. Скорый поезд… отправляется».

Голос был громкий, но будто приглушённый.

И тут на меня накатил настоящий страх.

Я понял главное: это уже не игра.

Мы правда убежали.

Я знал, что значит «скорый», хоть и не понимал – откуда.

Кирилл стоял лицом к двери, подняв голову. Я проследил за его взглядом и понял: он смотрит на полку над дверью.

– Мы будем прятаться, да? – я уже представлял, как свалюсь оттуда ночью. Или захочу писать. – Братик?

Я дёрнул его за рукав.

Он повернулся. Нижняя губа поджата. Глаза бегали по купе: под кровать, вверх, по стенам.

Вот чего я точно не ожидал – так это того, что поезд дёрнется, и я полечу в стенку.

Стук набирал обороты.

Я не плакал.

Просто смотрел на Кирилла.

И мне вдруг стало смешно.

Никто из нас не имел ни малейшего понятия —

как прятаться

и где.

За дверью стих весь шум. Лишь редкие шаги заставляли Кирилла выпрямляться и уставляться на дверь.

А мне захотелось пить. Не сильно – просто в горле было сухо.

Я смотрел на него: струны двигались, как фигурки на шахматной доске.

На столике стояла бутылка с водой. Я встал и, подойдя, протянул руку.

– Ты совсем? – Кирилл посмотрел строго. – Воришкой стать решил?

– Че-е-го? – я даже не понял сразу. – Я просто пить хочу!

– Потерпи. Сейчас отъедем подальше – и сходим, попьёшь.

Он похлопал по кровати рядом с собой:

– Давай сюда.

Вот даже если ты умеешь думать и задавать вопросы, но привык отдавать это другому – получается странная история. Ты просто довольствуешься тем, что мог бы понять сам. И просишь объяснений.

– И чего это я воришкой стал? – насупился я.

– Так чужое же, – он кивнул на стол.

– Чего чужое? Вода? – моему возмущению не было предела. – А воздух мы тут не крадём случайно?

– Чего завёлся? – он слегка встряхнул меня за плечо. – Вода в бутылке. Она продаётся. Кто-то её купил – значит, она чья-то.

Так мы и просидели следующие минут тридцать.

Поезд монотонно стучал колёсами. За окном пустые поля сменялись кустами и деревьями. Я всё дёргал Кирилла – хотел пить. И чем больше думал об этом, тем сильнее накатывала жажда.

– Давай сюда, – он похлопал себя по коленям. – Залазь.

– Только без слёз, ладно? – попросил он, ещё не вставая.

Дверь в купе открылась.

На пороге стояла высокая взрослая женщина в форме проводника.

– У-у-у… – пролепетал я, отвернулся и, уткнувшись в шею братика… улыбнулся.

Кирилл прижал меня крепче. Молчал.

Впрочем, и женщина почему-то тоже молчала.

Я услышал, как дверь закрылась, и обернулся. Она сняла шапку, повесила на крючок и села напротив.

Меня беспокоило то, что она боится. Не так, как я боюсь собак или высоты – иначе.

Кирилл сидел так, будто мы играем в «замри».

– Ну? – её взгляд был тревожный. – Чего уставился-то?

Это было ему.

Я почувствовал, как он чуть дрогнул.

– Тётенька, а можно у вас попить? – спросил я.

И странное дело: лицо женщины смягчилось. Стало совсем добрым, хоть тревога и не ушла.

– Можно. Держи.

Она протянула ту самую бутылку.

– Тебе сколько лет?

– Десять. А братику – четырнадцать.

Я взял бутылку и не смог открыть.

– Откроешь? – я ткнул ею Кириллу в грудь.

Кирилл молча открыл мне бутылку – под шипучий звук газов.

Я чувствовал себя маленьким увядающим цветком из мультика, который, получив воду, сразу набрался сил и готов махать листочками.

– Вы как сюда попали? – она смотрела на нас устало.

– Просто зашли, – сказал я.

– Замечательно! – продолжила женщина. – Они просто зашли, а меня просто уволят.

– За что? – наконец подал голос Кирилл.

– О, – она оживилась. – Я уж подумала, ты немой!

Я смотрел в её глаза. Она не врала. Беспокойство в ней действительно было – но теперь без жалости. Вместо неё росла злость.

– За то, что не уследила, – бросила она.

– Так вы тут ни при чём, – сказал я. – Это же мы всё сделали.

– Ладно, – она повернулась к Кириллу. – Зачем вы сюда залезли?

– Хотим на море, – братик опустил голову. – Мы там никогда не были.

– Зимой? На море? – интонация сказала больше слов. – Ты ещё и малыша с собой утянул. А о родителях подумал?

Кирилл дёрнулся.

Я посмотрел на него – он плакал. Тихо. Словно это его суперсила – просто слёзы.

– Нет у нас родителей, – обиженно сказал я. – Никто не будет переживать.

Но внутри защемило.

Я знал: и дядя Миша, и дядя Лёша не найдут себе места.

А если с нами что-то случится…

Что-то случится.

Я увидел, как увольняют наших воспитателей.

Как мы – те, кто привёл дядю Лёшу, – его подводим.

– Дядю Лёшу уволят… – я дёрнул братика за рукав. – Мы же…

Кирилл просто обнял меня. И заплакал в голос.

Я снова залез на него и обнял тоже.

В голове стояло лицо дяди Лёши – того, кто нас любит.

Мысли укачивались.

Это Кирилл начал медленно двигаться вперёд-назад.

И что теперь будет?

– Ладно. Остановка через семь часов, – раздался голос женщины. – До неё решите, как будете действовать.

Она вышла из купе.

Я повернул голову к двери и увидел стоящего человека – с поджатой губой и тревожным взглядом.

Как только наши глаза встретились, она задвинула дверь.

Щелчок.

Мы заперты.

Братик продолжал укачивать меня, и сонливость накатывала всё сильнее.

– Хватит! – я шлёпнул его ладошкой по груди. – Я сейчас усну!

Кирилл улыбнулся и отпустил меня.

Я сел и задумался.

Что теперь делать?

У меня не было телефона – я маленький.

А у Кирилла был.

– Может, позвонить воспитателям? – держась за его коленку, спросил я.

– Совсем дурной? – сказал он, но голос его не верил сам себе. – Нас накажут.

– Семь часов ехать… – я опустил голову. – Надо сказать. Тогда нас могут встретить.

– Прости меня, – он посмотрел мне в глаза. – Ладно?

– За что? Было же весело!

Я надеялся, что он уже решил позвонить.

– Я не могу вернуться сейчас, – он отвернулся к окну. – Понимаешь…

Он начал рассказывать.

Про деревню у моря.

Про маму.

Я слушал.

И внутри, охваченный дрожью от масштаба беды, падал в бездну вариантов.

– Тётю уволят… – начал я. – Воспитателей тоже.

– Да не уволят никого… – сказал он, и голос снова не верил себе.

– Уволят, братик! – дрожь вырвалась в слова. – А Лёшка? Он будет плакать!

Я увидел, как он дёрнулся.

Он переживал за Рябинина.

И тогда я задал вопрос, которого не хотел.

– Если там мама… и она тебя ждёт… – он смотрел на меня с мольбой. – Почему?

Голос украла его боль.

– Почему… – я не знал, как продолжить. – Она же могла приехать?

Он ударил меня по щеке.

Я упал, ударившись о кровать напротив.

Резкая боль сменилась теплом.

Мир закружился, будто плот на неспокойном море.

В лёгких не было воздуха.

Темнота пульсировала, пытаясь вернуть реальность.

Но не смогла.

Я лежал.

Голова – на чьих-то коленях.

Сильно болела голова, но чья-то рука снова и снова проводила по ней.

В ушах звенело.

Стука колёс не было.

Меня не качало, как в движении.

Я улыбнулся внутри, подумав, что мне всё приснилось.

Но потом —

вот Кирилл размахнулся.

вот удар.

вот я лечу назад.

Больно.

Мне страшно открыть глаза и увидеть его.

Не хочу его видеть.

Вообще.

Мне приподняли голову.

Холод на затылке.

Глаза открылись сами.

Я всё ещё в купе.

И боль накрыла снова – так сильно, что снова стало темно.

Но лишь на секунду.

– Дядя Лёша… – я заплакал.

– Тш-ш-ш… – сверху раздался женский, спокойный голос. – Всё будет хорошо.

Кирилла я не слышал.

Вообще.

Я открыл глаза, всё ещё плача, и сквозь боль и свет не нашёл его.

– Где он? – то ли спросил, то ли прошептал я.

– Убежал… – она осеклась, будто не хотела продолжать. – Ты говорил, что родителей нет. Это правда?

– Да.

– А где вы живёте? Не на улице же?

В голосе появилась надежда – и сильная тревога.

– Центральный детский дом города А.

Я сказал это – и от обиды на Кирилла…

или на себя…

Я просто перестал сопротивляться.

И отключился.

Мне запомнился щелчок.

Пустота.

Тяжесть внутри исчезла.

Мысли – будто воздух.

А я шагнул в трясину,

и меня медленно затягивает.

Новый этап

Я проснулся в кровати.

В хорошей, мягкой, белой кровати.

Пахло резко и неприятно: йодом, марлей и чем-то ещё – таким острым, что обжигало нос.

Но в целом это было терпимо.

В окошке играли птички на ветках: перепрыгивали с одного дерева на другое и обратно.

Ветер был слабым – веточки почти не шатались.

Сквозь белую, деревянную раму всё выглядело как маленькая волшебная картина.

Справа от моей кровати стояла тумбочка.

На ней – сладости.

За ней – ещё одна кровать.

И ещё одна.

Только я лежал совсем один.

А соседние кровати были пусты.

Я пытался вспомнить, где я и как здесь оказался.

Но всё, что всплывало – это падение.

Точно.

Я упал.

Но… потому что он меня ударил.

Злость накатила, как слёзы.

Мне было безумно жалко Кирилла,

но я не мог ему простить.

Он обещал не бросать.

Быть рядом.

Я считал его защитником.

Я хотел приподняться,

но, опираясь на локти, заметил:

в руке – боль,

и в ней воткнута иголка,

от которой тянулась трубочка.

Я быстро выпрямил руку —

и боль прошла.

Я плюхнулся обратно на кровать,

когда боль ударила в голову.

Я сразу поднёс руку к месту, где болело,

и понял:

голова в марле.

Вот почему здесь так сильно пахнет.

В голове, несмотря на все переживания,

главным стали сладости на тумбочке.

Рука сама потянулась.

И остановилась.

Я вспомнил слова братика:

что это – воровство.

Что кто-то их купил.

И без спроса брать нельзя.

Я больше не знал, какие правила здесь действуют.

И кто за них отвечает.

Я отвёл руку назад

и заплакал.

Не знаю почему.

Просто стало настолько обидно.

Может – от того, что я его вспомнил.

Может – от того, что я не знаю, где я.

Я просто плакал в голос.

Плевать. Пусть слышат.

ГДЕ Я?

В голове снова стало больно, и я старался плакать как можно громче.

Я не мог сейчас говорить – это было понятно.

Но плакать громче я точно мог.

Время тянулось медленно.

Бесконечных пять минут.

Или, может, десять.

Я не знал.

Я уставился на рисунок на стене – цветочек с мордашкой. Очень доброй мордашкой.

Почему-то это успокаивало. Словно с ним можно поговорить.

Я всё ещё немного дрожал и смотрел на трубочку, по которой что-то текло в мою руку.

На ней было написано: «глюкоза».

Слово ничего не объясняло.

Но стало легче.

Я снова подумал о братике. Мне стало страшно: где он? Как он? Куда он побежал?

Раздались шаги.

Справа, в стене, была дверь в коридор. По нему проходил взрослый мужчина в белом халате – как у тёти Любы.

– Эй! Простите! – я замахал правой рукой. – Пожалуйста!

Он не услышал. Или задумался.

Он прошёл мимо.

И стало тихо.

Слишком.

Я лежал и смотрел по сторонам.

То на потолок.

То на дверь в коридор.

То на окно.

Казалось, время нисколько не жалело меня и текло нарочно медленно: полоска тени на потолке так и не сдвинулась, а внутри будто пролетели годы.

Мне всё это до того надоело, что я справился со стыдом.

И начал орать.

Громко.

Противно.

Долго.

В горле быстро заболело, но я был настроен серьёзно – отработать лучше, чем пожарная сирена.

Когда в палату забежала молодая женщина в розовой форме, я даже не сразу смог перестать кричать. Она подбежала ко мне, испуганно посмотрела в глаза.

Подняла меня за плечи —

и только тогда я замолчал.

От неё пахло ванилью и йодом.

Кажется, это был местный запах.

– Ты чего? Всё хорошо? – она смотрела мне прямо в глаза. – А?

– Где я? – спросил я и, уцепившись за трубочку в руке, тут же добавил: – И зачем мне это?

– Ты в детском реабилитационном центре, – она мягко убрала мою руку с трубки. – А это скоро уберём, не переживай.

– А где братик? – я не унимался.

– Я не знаю, малыш, – она смотрела по-доброму. – Подожди воспитателя, он скоро будет.

– Дядя Лёша?! – я одновременно удивился и обрадовался.

– Нет, – она странно посмотрела на меня. – Скорее всего, Анна Станиславовна.

Я ничего не понимал.

Какая ещё Анна?

И почему не дядя Лёша?

– Так… а… – мысли метались, я не мог поймать нужный вопрос. – Когда я к дяде Лёше?

– Солнышко, – она погладила мою руку. – Ты пока останешься здесь. Потом будет перевод в детский дом, но уже местный.

Её глаза дрогнули – будто готовы были плакать вместо моих.

– Ты просто очень далеко от прошлого места.

Вот тогда я понял: я правда заболел.

В ушах застучало, словно тысяча людей одновременно подпрыгивали и падали.

В голове – дядя Лёша, Рябинин, мысли о том, что мою комнату отдадут кому-то другому.

И всё.

Я просто взвыл.

Это было несправедливо.

Я не выбирал этот путь.

Руки дрожали, в глазах немного темнело. Что-то неуклонно подступало к горлу – так, что я понял: сейчас вырвет. Я наклонился вбок, и меня стошнило.

– Господи, Карин! – в палату буквально вбежала женщина. – Держи!

Она протянула какой-то жёлтый контейнер.

В горле словно застрял ёжик – противно и больно.

И ещё ужасно хотелось пить.

Но я даже нормально дышать не мог.

Новая женщина села рядом и, обхватив меня со спины, начала гладить по голове. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дыхание наконец выровнялось.

В палату зашли двое крепких мужчин и привезли мальчика. По росту он был старше меня. Он спал, когда они переложили его на кровать. Медсестра – видимо, Карина – подбежала к нему. Взяла скомканное одеяло в ногах, и оно, показавшись на мгновение парусом, аккуратно легло на мальчика. Она поправила его по бокам и с лёгким скользящим скрипом подняла бортики кровати.

– Стало легче? – раздался голос за спиной.

Я дёрнулся, забыв, что она всё это время сидела рядом. Обернуться не получилось, и я просто поднял голову, встретившись с её взглядом.

– Не стало, – ответил я, заикаясь. – Отдайте меня обратно.

– Куда обратно? – её голос был тёплым, бархатным.

– В мой детский дом, – слёзы снова подкатили. – Я этого не вынесу. Верните меня к братикам.

Мне хотелось создать ощущение фатальности – будто меня нельзя оттуда забирать. Я же маленький. Может, это их убедит.

– Солнышко, конечно вернём, – сказала она так уверенно, что слёзы во мне вдруг резко закончились. – Правда-правда.

Я тут же поднял на неё глаза.

И посмотрел на Карину с нескрываемой злостью. Хотелось укусить её, показать язык и скорчить самую противную мордашку.

– Ань, ты сама их портишь, – буркнула медсестра. – Поощряешь побеги.

– Какие побеги?! – возмутился я. – Я никуда не сбегал!

– А как ты тогда в поезде оказался? – спросила тётя Аня.

– За старшим братиком пошёл, – моя рука снова сама потянулась к голове. – А он меня бросил.

– Ну конечно, – медсестра не унималась. – У них всегда все виноваты.

– Он тебя сам с собой тащил? – мягко спросила тётя Аня. – Или как вообще всё произошло?

Я рассказал всё как было. Даже про ванную. Про то, почему переживал за него. Я дал понять, что как бы ни злился… мне его не хватает.

Правда – сложная штука.

Меня не хватило сказать, что он меня ударил.

Почему?

Пусть извинится.

Пусть его вернут.

Пусть дадут по попе ремнём – и станет стыдно.

А в голове снова и снова прокручивался момент удара.

И то, как я совсем этого не ожидал.

Казалось, во мне бились две силы.

Одна говорила: это мой Кирилл. Тот самый, что был рядом, любил без условий и защищал. И крутила воспоминания его слёз, его боли. Ему тогда тоже было больно.

А вторая шептала: он обещал быть со мной. Не бросать. Защищать.

А в итоге – я здесь.

– Ладно, понятно – сказала воспитатель – Карин, давай отцепляй.

– Забираешь уже? – медсестра даже не смотрела на меня проходя мимо к капельнице.

– Да, ты же знаешь Антона Михайловича – руки воспитательницы сильнее меня прижали к себе – вообще не понимаю его.

– Ой, куда тебе его понимать – сказала Карина, и аккуратно вытащила из меня иголку. – вот так руку подержи минуту.

Она согнула мне её в локте.

– Ждите, я тогда пойду его вещи принесу – она бросила, уходя из палаты.

– Тётенька, а моему воспитателю можно позвонить? – я смотрел в её глаза и пытался передать мольбу уровня вселенной – пожалуйста!

– Можно, но давай вечером? – Она гладила меня по голове, продолжая прижимать к себе другой рукой – Найду его номер, хорошо?

– Да! Его зовут дядя Лёша – я сказал и сразу поспешил добавить. – и второго дядя Миша!

– Поняла, а группа какая? – тётя Аня спросила, улыбаясь – или мне так и искать дядю Мишу и Лёшу?

– Двенадцать-А! – хихикая ответил я.

Вскоре вернулась медсестра, отдала мои вещи воспитательнице и ушла. Самое странное – она явно знала, что я хороший мальчик, но вела себя так, будто я самый отпетый хулиган.

Тётя Аня помогла мне снять больничную белую одежду с дурацкими машинками. Потом стала подавать вещи по одной. Я удивился: мои вещи будто были чем-то слеплены – их явно постирали и погладили. От них пахло чистотой.

Пока воспитательница вышла в коридор заполнять какие-то бумажки, я остался у своей кровати.

Она была мятой.

Одеяло скомкано лежало сбоку.

Я сразу понял: так нельзя.

Я аккуратно расправил простыню, заправил одеяло, взбил подушку – как учил Кирилл.

Скоро кровать снова выглядела правильно.

Я обернулся – и увидел мальчика. Он высунул голову из-под одеяла и испуганно смотрел на меня.

Мне стало его жалко.

– Меня Тёма зовут, – я помахал ему рукой. – А тебя?

– Женя… – он весь сжался и подтянул одеяло к подбородку. – Ты тоже в школе отравился?

– Не, – я показал на марлю на голове. – Стукнулся.

– Упал? – в его глазах было настоящее сопереживание.

– Ну… почти… – почему-то я захихикал.

– Толкнули, да? – он даже не спросил. Просто сказал.

Я замялся – и как раз заметил тётю Аню, идущую к палате.

– Нет, я на поезде был, – зачем-то оправдываясь, сказал я.

Женя фыркнул – так, что стало ясно: он всё понял.

И сразу же нырнул под одеяло с головой, как только воспитательница вошла в комнату.

– Солнышко, придётся немного задержаться, – тётя Аня остановилась, глядя то на меня, то на мальчика под одеялом. – Ты уже друга нашёл, да?

– Нет! – я поспешил отрезать. – Мы просто поговорили.

– А долго ждать?

– Нужно, чтобы дядя Антон тебя посмотрел, – голос воспитательницы был спокойным, уверенным. Таким, которому хочется верить.

– А кто этот дядя… Антон? – мне и правда стало интересно.

– Доктор, – она нежно погладила меня по голове. – Он тебя лечил.

Мне сразу стало тепло. Я не знал этого дядю, но знал точно: он – лекарь. Он заботился обо мне. Почему-то этого было достаточно, чтобы я уже к нему хорошо относился.

Тётя Аня взяла меня за руку и повела к столику напротив кроватей.

– Давай пока поиграем в игру, – она достала из синей полупрозрачной папки листочки. – Я задаю вопрос, а ты отвечаешь «да» или «нет». Договорились?

– Давайте! – я обрадовался. Мне вдруг стало важно, что мы не просто сидим и ждём, а делаем что-то вместе.

Первые вопросы оказались сложными. Мне приходилось задумываться, вспоминать, проверять себя.

– Чувствовал ли ты ужас, когда это происходило?

– Немного… – я попытался поймать первые секунды в памяти. – Да.

– Чувствовал ли ты, что не можешь ничего изменить? – она смотрела внимательно, по-настоящему обеспокоенно. – Если тяжело – скажи, мы пропустим вопрос.

– Хорошо, – я кивнул. – Да. Я чувствовал… что ничего не могу сделать.

И это была правда.

– Чувствовал ли ты, что никто не может тебе помочь?

– Нет, – я ответил сразу.

И тут мысль больно кольнула: Кирилл же был рядом.

– Чувствовал ли ты отвращение, когда это происходило?

– Не знаю… – я честно задумался. – Наверное, нет.

– Был ли ты более раздражительным или слишком подвижным сразу после этого?

Я не понял. Подвижным и раздражительным – это как?

– Не знаю… – помедлил я. – Нет, наверное.

– Вспоминаешь ли ты неприятные ситуации, которые с тобой происходили?

– Да… – перед глазами тут же снова всплыл тот удар. Ярко. Чётко. Как мультик по телевизору.

– Часто? – она оживилась. – Больше одного раза?

Я кивнул.

Мы сидели так какое-то время. Она задавала вопросы, а я отвечал – словами, кивками, иногда просто паузами. Каждый раз тётя Аня что-то отмечала в листочках: нолики, единички, двоечки.

Я не знал, что они значат.

Но чувствовал: меня слушают всерьёз.

– Стараешься ли ты держаться на расстоянии от взрослых?

Мне запомнился этот вопрос. Не знаю почему. Просто я представил, что на него заставили бы ответить Кирилла или Вадика или Лёшку… Все бы сказали «да».

И почему-то, мне так хотелось ответить да, но я сказал «нет». Потому, что это честно.

– Стараешься ли ты не думать о чем-то неприятном в твоем прошлом?

– Чего? Это как?

– Делаешь ли ты для этого что-нибудь специально?

Я опустил голову. Да, я словно пытаюсь поскорее перевернуть страницу, когда вспоминаю это. Закивал.

– Стараешься ли ты избегать разговоров, которые напоминают тебе о чем-то неприятном в твоем прошлом?

Меня охватил страх, что она спросит про то, что случилось. Я посмотрел на неё. Но… она же добрая?

– Да… – вжавши голову в плечи, немного заёрзал на стуле.

Она же посмотрела на меня. И спросила:

– Стало ли тебе сложнее долго сидеть спокойно на одном месте?

– Ага – я улыбнулся, кажется, что отнекиваться было глупо.

– Изменились ли в последнее время твои представления о будущем?

– В каком смысле? – я правда не понял.

– Ну, не так, как раньше. – она посмотрела мне в глаза – например, раньше ты думал так, а после того случая – иначе.

– А… ну да! – мне было легко ответить, ведь она ничего не спрашивала про саму ситуацию. А значит, можно отвечать смело.

Сзади раздались шаги. Я обернулся и увидел взрослого дяденьку.

У него были бело-серая борода и такие же брови. Мне он сразу понравился – тем, как держал спину прямо и шагал уверенно, будто точно знал, куда идёт и зачем.

– Станиславовна, закончила? – он протянул руку.

– Да, вот, – она передала ему листочки.

Он смотрел на них, что-то бубнил себе под нос, иногда поднимая взгляд на меня. И каждый раз корчил такие смешные мордашки, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться. Мне он понравился сразу.

– Тридцать баллов, однако, – сказал он наконец и вернул листочки. – Ну, боец, иди ко мне.

Дядя присел на корточки и поманил меня руками.

Я подошёл. Он немного меня пощекотал, всё время улыбаясь – по-настоящему, тепло, с задором. Потом аккуратно снял марлю с моей головы и повернул меня спиной. Поводил рукой по волосам, будто проверяя, всё ли на месте, и легко хлопнул по плечу.

– Здоровый. Можно забирать.

Он развернул меня обратно к себе.

– Держи! – сказал он и протянул леденец на палочке. Петушок был полупрозрачно-золотистый, как будто из мёда. – Пробовал такое?

– Не-а! – я смотрел на него с восторгом.

– Ну, вот и попробуешь.

Он отдал мне леденец, погладил по голове и поднялся.

– Ань, с этим, – он кивнул на её папку, – к Игорю обязательно, хорошо?

– Да, конечно, – ответила воспитательница.

Я сначала попытался понюхать петушка на палочке.

Запах был сладкий, но не как у мёда – просто очень вкусный, манящий, такой, что сразу хочется попробовать.

Правда, я не знал, что с ним вообще делают.

Как его едят?

Поэтому просто лизнул.

И в голове тут же взорвались сладкие фейерверки.

Вкус оказался насыщенным, карамельным, с лёгкой-лёгкой горчинкой, из-за которой хотелось ещё. Я засунул в рот всю его голову – как будто это соска, а я совсем маленький.

И тут…

сладкий сироп растёкся по всему рту, аж щёки свело от удовольствия.

Я даже не сразу заметил, что тётя Аня стоит рядом и улыбается, – понял это только когда открыл глаза.

– Нравится? – спросила воспитательница.

– Ага, – ответил я, переводя дыхание.

– Ну, пошли? – она протянула мне руку.

Я взял её.

Всё смотрел на петушка, удерживая его другой рукой.

И думал:

почему раньше я никогда не пробовал такую вкуснятину?

Мы вышли вместе с воспитательницей.

Саму дорогу я помню плохо – меня куда больше интересовал петушок. Поэтому в памяти осталось только обрывками: как она меня обула и одела, как мы вышли на холодную улицу, а сладость во рту всё равно согревала. Как мы зашли в другое здание, и она помогла снять куртку и ботинки.

– Тёма, пока можешь тут поиграть, – сказала она, показывая на зал, очень похожий на тот, что был у нас в детском доме. – А я пойду попробую дозвониться до твоих воспитателей, хорошо?

– Ага! – кинул я.

Но сказал это почти автоматически.

На самом деле я уже смотрел на ребят – они сидели за столом, играли в какие-то карточки и шумно смеялись. Мне хотелось к ним.

От петушка остался совсем маленький кусочек. Мягкий, почти растаявший. Я просто положил его на язык и, наслаждаясь последним сладким мгновением, пошёл к ребятам.

Другие

Я аккуратно пристроился за мальчиком в красной маечке. Он держал в руках интересные карты – с драконами, монстром-грибочком и ещё какими-то существами. На столе лежала большая карта.

Я совсем не понимал, в чём суть игры, но было видно, насколько сильно ребята в неё вовлечены. Настолько, что меня никто сразу даже не заметил.

– О, привет! – наконец сказал парень лет пятнадцати и протянул мне руку. – Ты откуда?

– Я из города А.! – я пожал ему руку. – Тёмка.

– Фигаси, – он широко улыбнулся. – Это вообще где?

– На Севере! – ответил за меня другой мальчик и тут же повернулся ко мне. – Меня Кирилл зовут!

Я дёрнулся. Не специально – просто так получилось.

Внутри сразу стало тоскливо.

– А я Саша! – мальчик лет четырнадцати помахал мне рукой. – А это Никита и Серёга.

Так я и познакомился со всеми пятью мальчишками. Мне было приятно – хоть они и были старше, меня не прогоняли и приняли довольно тепло.

– А чего ты не хочешь к мелким пойти? – спросил кто-то, кивнув в сторону перегородки. – Они там рисуют, играют во всякое.

Я пожал плечами и сделал вид, что внимательно рассматриваю игру.

Но это было только снаружи.

На самом деле я всё время смотрел на Кирилла.

Почему – не знаю.

Мальчик был одет в синее худи. Из-под воротника торчал жёлтый край майки.

Чёрно-синие джинсы и кроссовки – тоже синие, с жёлтыми вставками.

Волосы русые, лицо усыпано веснушками.

Почему-то сразу вспомнились сказки про Ивана-дурачка. Я всегда представлял его именно таким. В хорошем смысле. Настоящий добряк – открытый, прямой, без хитростей.

Глаза у него были серовато-голубые. Или это свет из-под капюшона делал их такими.

Я вдруг заметил, что обнимаю сам себя, и просто смотрю на него.

– Ну вот, – разочарованно бросил он карту на стол. – Уделали.

– Ха, фигаси! – рассмеялся Серёжа. – Впервые за сегодня проиграл!

Кирилл встал из-за стола и подошёл ко мне.

Я немного напрягся – сам не понял почему.

Он просто постоял рядом, минуты три, справа от меня. Ничего не делал. Не торопил.

– Хочешь, покажу, как у нас тут? – сказал он наконец.

Его взгляд напомнил мне моего Кирилла.

Он протянул ладонь.

И я почувствовал – он сам не до конца уверен.

Я взял его руку.

Сам так решил.

Он не виноват ни в чём. И просто хочет быть полезным – ему это нужно.

Я осёкся.

Почему в моей голове вообще появился такой вывод?

Посмотрел ему в глаза – но ничего такого там не было.

Ни просьбы. Ни ожидания. Ни нужды.

Просто перепутал.

Бывает.

Кирилл первым делом повёл меня в столовую. Я удивился: она была просто невероятно большая. Столов – не меньше двадцати.

– Вы чего, все тут кушаете? – спросил я, уставившись на бежевые столы с чёрными ножками.

– Угу, – он ответил задумчиво. – А у тебя по-другому было?

Он замялся. – Ну… мы же тут не в семье. Детский дом – дело такое.

– Какой семье? – я искренне не понял, о чём он.

– Ты что, не из семьи? – он присел напротив меня. – А откуда тогда?

Его глаза были светло-голубыми. Красивые. По-настоящему.

Какие-то очень живые.

Мне они сразу понравились.

Я рассказал ему всё.

Почему-то – именно всё.

Даже то, что Кирилл меня ударил.

Я и сам не понимал, зачем это рассказываю.

Я ведь его простил.

Но внутри всё равно было обидно. И больно. И как будто это всё ещё не закончилось.

Кирилл вдруг поднял меня на руки и крепко-крепко прижал.

– Слушай, – он гладил меня по спине. – Хочешь… поговорим об этом?

И я понял: да, хочу.

Потому что почему-то именно ему я сразу сказал всё. Он так и отнёс меня к дивану в углу зала. Тут было тихо, уютно. Опустил меня на ноги и сам сел на диван.

– Ну, давай поговорим, – он выглядел так, будто мы собираемся решать сложную задачу по математике и нужно сначала выбрать способ.

– А как? – я сел рядом, вдоль спинки дивана.

– Ну… давай с того, что ты ему сказал, – Кирилл тоже сел, как я, только напротив, и подтянул колени к себе. – Или почему ты считаешь, что его обидел.

Я правда ему так сказал.

И до сих пор не понимал – почему именно это.

Когда я пересказал ему всю историю, на его лице появилось лёгкое удивление.

– Окей, – сказал он наконец. – А где именно ты его обидел?

Он смотрел на меня так, как обычно ребёнок смотрит на пустой стаканчик от только что закончившегося мороженого.

– Ну… – мне стало неловко. Ведь я-то понимал, а он – нет? – Я же сказал, что если бы мама его любила, то она бы сама приехала. Хоть раз.

– И? – он не отводил взгляда. – Ты соврал?

– Нет, но…

– Чего «но»? – он взял меня за руку. – Тём, если бы это было ложью, тогда да – можно было бы сказать, что ты сам напросился.

Он чуть дёрнул мою руку.

– А ты сказал то, что думал. И не соврал. Так?

– Да… – мысли в голове начали догонять его слова. – Тогда почему он меня ударил?

– Потому что он скучает по маме, – сказал Кирилл так, будто это был известный факт. – Я тоже скучаю. Знаешь?

И он рассказал про свою маму.

Про то, как её забрали.

Про алкоголь.

И про то, что, несмотря ни на что, он по ней скучает.

А потом он рассказал мне свой секрет.

Оказалось, он придумал себе сказку: что маме было очень плохо, и поэтому, чтобы не чувствовать боль, она пила. Ей становилось легче – но вместе с этим она забывала и о нём.

И он её простил.

– А потом, – сказал Кирилл тихо, – если уже не хватает сил тосковать… начинаешь оправдывать.

Он отвернулся.

– Наверняка он тоже её оправдал. – Кирилл смотрел куда-то в сторону. – А ты сказал правду. И всё сломалось.

– Но он же обещал быть рядом, – я опустил голову, больше не прячась за шутками. – Обещал защищать. Он учил меня. Я его люблю.

Я поднял на него глаза.

– Разве можно за это бить?

– Нельзя, конечно. – Кирилл сразу ответил. – Но… как думаешь, он рад, что так сделал? Или ему сейчас очень стыдно?

Он снова сжал мою руку и посмотрел прямо в глаза.

На секунду мне стало даже смешно.

Я чувствовал, как он пытается прочесть меня.

И у него не получается.

А потом я подумал.

– Он точно жалеет, – сказал я наконец.

От этого стало и легче. И грустнее.

– Я тоже так думаю, – Кирилл потрепал меня по голове. – Наверняка жалеет.

– Кирилл… – я посмотрел на него. – А он будет в порядке?

– Не знаю, – он пожал плечами, сложив брови домиком. – Но слушай…

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

– Что бы он ни сделал – это его выбор.

Внутри было словно после бури: облака медленно расходились, и сквозь них пробивались лучи света, падая на землю. Становилось тепло.

И в голове вдруг прозвучала мысль – тихо, без спора:

ведь он тоже Кирилл.

– Я скучаю… – мой голос оказался живее, чем я ожидал.

– По нему? – он продолжал внимательно всматриваться мне в глаза.

– И по нему, – я посмотрел в окно. – И по дяде Лёше. И по Ваське. И вообще… по всем ребятам.

– А психолог тебе что сказал? – спросил Кирилл с интересом.

– Какой психолог? – я не понял.

– Ну… – он кивнул в сторону входной двери. – Ты же с Игорем пришёл?

– Не-е! – я улыбнулся, хотя в голове начала складываться странная мозаика. – С тётей Аней.

– Да ладно? – он оглядел зал. – Она уже ушла?

Кирилл на какое-то время задумался.

Впрочем, я тоже.

Психолог… значит, Игорь.

Тот дядька в больнице тоже говорил про Игоря.

Выходит, мне всё-таки придётся с ним познакомиться.

И эта мысль мне совсем не понравилась.

Я точно не хотел общаться ни с каким психологом.

– Она пообещала, что позвонит нашему воспитателю, – зачем-то сказал я.

– Значит, позвонит, – уверенно отозвался Кирилл. – Она вообще крутая.

У меня вдруг заурчал живот.

И только сейчас я понял: всё это время меня преследовал запах еды. Что-то похожее на котлеты и жареную картошку.

Хотя вокруг по-прежнему стоял густой, сладковатый запах ванили – будто его специально распыляли, чтобы здесь было спокойно.

– Кушать хочешь? – спросил мальчик. – Сейчас еды нет, но можно перекусить.

– Ага… хочется, – смущённо ответил я.

– Тогда давай попросим, – сказал Кирилл, вставая и протягивая мне руку. – Пойдём.

Мы пошли в столовую. В самом её конце были что-то вроде магазинных прилавков. Только вместо витрин – алюминиевые кастрюли с крышками, из-под которых торчали половники. Пар, поднимающийся из кухни за прилавком, загадочно манил. Я уже представлял, какой там может быть суп или пюре.

– Извините! – вдруг громко крикнул Кирилл. – Можно попросить еды, пожалуйста?

Он выглядел странно: стоял и кричал в пустую кухню, словно там скрывался невидимый повар, который вот-вот вынесет ему похлёбку. Я смотрел на него и широко улыбался.

– Балбес, подождать сложно? – раздался высокий женский голос из-за перегородки. – Обед через час!

Из-за стенки вышла женщина в белом кителе. Прямо как большая булочка: пышная и пахнущая чем-то сладким.

– Да не мне, – Кирилл обнял меня за плечо. – У нас новенький. Он целый день не ел.

– Ох, какой милый! – женщина сложила ладони, будто собиралась молиться.

Она огляделась и сказала:

– Сейчас только гречка с остатками мяса и подливки, – секунды три смотрела на меня, потом добавила: – Будешь?

Я закивал и уставился на Кирилла. Не потому, что сомневался – просто не знал, как тут принято.

У нас всё было по-другому: своя кухня, один большой стол, воспитатель и старшие накладывали младшим. А тут… вдруг я должен сам?

– Иди садись, я принесу, – Кирилл подтолкнул меня к ближайшему столу.

Я сел у окна. Подоконник был почти вплотную к столу, и мне захотелось всё рассмотреть.

И вдруг я понял, что ничего не помню.

А ведь я здесь уже был – проходил с тётей Аней.

Здание напротив выглядело старым, даже обветшалым: голубое с белым. Снизу цвет был насыщеннее, а ближе к крыше выцветал до почти чистого белого. Тихая аллея голых берёз, чёрные лавочки с мусорками. Асфальт в трещинах, местами будто маленькие горы.

Мне снова вспомнился мой детский дом.

И Кирилл.

И его телефон.

Внутри словно повесили гирю: как же было бы хорошо, если бы у меня был свой телефон.

Я бы тогда позвонил.

В поезде.

Или написал.

– Держи, – стук тарелки о стол прервал мои мысли. – Кушай. Я пока к ребятам схожу. Как доешь – отнеси тарелку туда, – он показал на тележку, как в пекарне у нашего детского дома.

Я кивнул и взял вилку.

Еда показалась простой. Маловато соли. Но тёплая.

Я не успел съесть и половины, как увидел тётю Аню. Она помахала мне и направилась в мою сторону.

– Нашла я твоего воспитателя, – сказала она довольным голосом. – Звоним?

– Ага! – кажется, у меня сразу пропал аппетит.

Она положила телефон на стол и присела слева от меня. Нажала зелёную кнопку – пошли гудки.

И как только я услышал голос дяди Лёши, я сразу заплакал.

– Здравствуйте, Алексей, – начала воспитательница официальным тоном. – Анна Станиславовна, центр содействия семейному устройству города К. У меня здесь ваш воспитанник. Он очень просил с вами связаться.

– Да? – в трубке было шумно. – Ребята, тихо! – А какой воспитанник-то? Кирилл? Артём?

– Артём, – она заметно напряглась на первом имени и явно выдохнула на втором. – Он сейчас плачет.

Я помахал ей – сам не знаю зачем – и стал вытирать слёзы рукавом.

– Дядь Лёша! – заикаясь, выдавил я. – Я скучаю! Заберите меня, пожалуйста!

– Приехали… – в голосе была не злость, а радость и растерянность. – Тёма, какого чёрта ты сбежал? Где Кирилл?

– Он уехал к маме, на море, – сам от себя не ожидая, сдал я братика.

– В смысле? Он тебя бросил? – теперь голос дяди Лёши стал жёстким.

– Мальчика привезли к нам с сотрясением, – воспитательница пододвинула телефон ближе. – По полуструктурированному интервью – тридцать баллов. Он был один.

– Понятно… – голос дяди Лёши дрогнул. – Мне нужно к директору. Узнать процедуру. Дайте мне час-полтора. Я перезвоню.

– Хорошо, будем ждать, – сказала воспитательница.

А я не выдержал:

– Дядь Лёша, заберите меня, пожалуйста… не бросайте!

– Никто тебя не бросит, – твёрдо сказал он. – Либо с Мишей договоримся, либо сам приеду. Не знаю как – но приеду.

Так что жди.

Убежал с братом – теперь жди.

Я смотрел, как тётя Аня убирала телефон и с жалостью – но не пустой, а хорошей – смотрела на меня. Мне это было очень нужно.

– Давай, доедай и иди к ребятам, – сказала она, вставая и задвигая стул. – Сегодня ты точно останешься у нас, а вечером посмотрим, что твой воспитатель придумает.

– В смысле придумает? – я захлёбывался от эмоций. – Он же сказал, что заберёт!

– Понимаешь… – воспитательница наклонилась ко мне ближе. – Представь, что есть лес. И он в разных странах. Если ёлочка убежала в другую страну, то по всем правилам она теперь принадлежит ей.

– Но я же не в другой стране! – возразил я.

– Да, страна одна. Но округа разные, – она выпрямилась. – Так что теперь это проблема. Но не переживай, я тоже постараюсь помочь, хорошо?

Я кивнул.

А внутри словно выросла больная дыра, и было непонятно – то ли я в неё лечу, то ли вот-вот упаду.

Закончив есть, я первым делом стал искать раковину. На автомате подошёл, вымыл тарелку. Потом вилку.

И остался стоять с чистой тарелкой в руках.

– Ты чего? – Кирилл подошёл удивлённый. – Зачем ты её помыл?

– Не знаю, – ответил я, глядя в одну точку.

И эта точка захватывала меня целиком, размывая всё вокруг.

Будто мир стал из пластилина – и вдруг начал таять.