Роман Андреев
Ржавые Гильзы

Я выходил курить утром и вечером, как на смену: молча, с одним и тем же взглядом. В место, где раньше был продуктовый ларёк, а теперь – его призрак в виде остатков кирпичного фундамента и тишины.

Сегодня дождь и холод грызли отголоски лета с усиленной злобой.

Он, как ослеплённый, заблудившийся великан, не знал, куда ему деться: кружил по улицам, время от времени бросая в лицо пригоршни крупных, крепких, как камни, капель. Когда дул ветер, весь пригородный посёлок дрожал, как больное тело. Даже крыша моего старого родительского дома стонала на ветру, прося у меня хоть о какой-то помощи.

– Здравствуйте. Можно же стереть, да?

Ломающийся подростковый голосок вернул меня в реальность из медитативного потягивания сигареты.

Опять он. Парнишка лет тринадцати–четырнадцати. В шапке и в промокшей насквозь сине-чёрной ветровке, блестящей под дождём, будто свежая кожа. В лохматых, видавших виды джинсах. Лицо ещё выдавало в нём детские черты – большие глаза, и в этих глазах уже пряталась усталость, какая обычно бывает лишь у тех, кто видел больше, чем должен был. Маленький рот и щёки, красные от холодного ветра, но румянец не выглядел здоровым – скорее как отражение внутреннего жара, того, что тлеет и скоро, возможно, вспыхнет.

Но нужно ещё года четыре – и он быстро возмужает. Сейчас он стоит на границе.

Ещё ребёнок, но уже пахнет будущим взрослым – уставшим, злым, прожжённым насквозь.

– Напугал, блин, – дрожь в хриплом голосе выдала мой испуг.

Парень указал на угол забора моего двора, где красовалось очередное трафаретное граффити: «50 000 в неделю. Стабильно…» И ниже – адрес телеграм-канала для связи.

– Да, валяй, если не надоело ещё.

Я пожал плечами и махнул рукой в сторону.

– Спасибо.

Парень подтянул из-за спины вытянутую сумку, в которой обычно студенты носят ноутбуки и прочий студенческий хлам. Достал оттуда пульверизатор, ветошь и принялся усиленно, с какой-то отчаянной злобой, драить металлический забор.

Сейчас на этой улице нет детства. Только старость. Все, кто жил здесь, были уставшими уже в юности. Провода висели низко, как вены, вытаращенные наружу. А соседи… соседей осталось мало. Молодняк после школы съехал ближе в город, а их родители остались в этом пригородном посёлке, где только ближе к огонькам многоэтажек появлялись хоть какие-то панельки.

Лишь изредка на моей тупиковой улице проходили знакомые лица прохожих. Мы обменивались кивками и сиюминутно отворачивались с задумчивым видом.

Дома тут доживали. Фундамент – как зубы у мертвеца: крошатся, но держат. Заборы скрученные, из подручного материала, словно в окопе: шифер, старые листы ржавого металла, доски с торчащими гвоздями. Здесь всё было сделано временным, но навсегда.

Дым дешёвого табака щекочет глаза и обжигает лёгкие. Где-то скрежещет сопротивлениями трамвай по проторенным маршрутам – как звук ржавой пилы, распиливающей шум дождя.

Я не отводил глаз от агрессивных движений мальчишки. Он словно дрался, пытаясь не стереть, а содрать слой металла, уничтожить надпись навсегда.

Я заметил, что один из соседских заборов уже был очищен, и на месте аналогичного граффити остались мутные разводы. А там, где стереть было нельзя, всё закрасили чёрной краской.

Он каждый раз стирал или закрашивал рекламу. Примерно два-три раза в неделю заборы снова заполнялись этой дрянью. Причём, как назло, именно в тех местах, где пацан стирал записи. Будто издеваясь над ним.

– До свидания, – пискляво пробормотал мальчишка.

Зябко съёжившись, он убрал дрожащими от холода руками инструменты и быстрым шагом направился дальше по улице.

– И далеко пойдёшь? Ты завтра же сляжешь с пневмонией.

Промокший насквозь парень обернулся и взглянул на меня с прищуром, пытаясь спасти глаза от дождя.

– Пошли, хотя бы дождь переждёшь, согреешься? – я махнул рукой, зазывая парня за собой в дом.

Он замешкался, но через секунду поспешно последовал за мной, переступая грязные лужи у ворот двора.

Старый родительский дом, окружённый бурьяном выше забора, с перекошенной крышей.

Я распахнул дверь и пропустил мальчугана вперёд. Он зашёл робко и аккуратно, ожидая какой-то опасности внутри.

Узкая прихожая встречала запахом сырости и перегара – здесь не жили, а медленно разлагались. По лицу пацана было видно, что он это почувствовал. Когда-то тут пахло щами и отцовским табаком.

На подоконниках – пустые банки из-под тушёнки, как гильзы. На стенах – пожелтевшие фотографии, где ещё все живы. Обои отклеиваются полосами, свисают, словно бинты на старой ране.

На столе всегда стоит недопитая кружка чая – холодная, густая, с привкусом железа.

Телевизор работает еле слышно, просто чтобы не слышать тишину.

– Раздевайся. Сейчас поставлю чайник.

– Ага, с-спасибо!

Он молниеносно снял тяжёлую от влаги ветровку и повесил её на одинокий крючок в прихожей. Я включил чайник и начал рыться в шкафах в поисках чего-нибудь сносного.

– А как вас зовут?

– Борис.

– А отчество?

– Просто Борис. А тебя?

– Паша.

– Ну, садись, Паша, – я указал на деревянный табурет рядом с окном. – У меня толком-то ничего и нет. Сушки только нашёл.

Я поставил на стол уже твердеющие сушки и горячий чай.

Паша неловко осматривал стол: недопитую бутылку водки и гранёный стакан рядом. Затем уставился на пол. Там были ещё бутылки. Уже допитые. Много бутылок. Почему-то лень выбрасывать, а копятся они очень быстро.

– Спасибо большое! Если бы не вы, то не знаю, где бы спрятался.

– Нашёл чем заниматься в такую погоду, пацан, – сказал я, указав в окно, где дождь яростно колошматил по стеклу.

– Когда я вышел, ещё нормально было. Потом резко – бах, и дождь зарядил.

Он сжал красными от холода ладонями кружку с чаем и съёжился от приятного, приливающего тепла.

– Это вы? – он указал на фотографии на стене.

– Да, лет двадцать назад.

Фотографии на стенах давно выцвели. Могу поспорить, время специально вытравило из них краску, оставив только контуры.

На одной – молодые пацаны в грязной форме: стоят плечом к плечу, смеются. У меня ещё волосы чернее ночи. Сейчас – серебристая седина и растущее пузо. А тогда – молодость, сила, кривые улыбки, глаза щурятся от солнца, но в этих глазах ещё есть жизнь.

Чуть ниже – снимок, где я сам, в гражданке, с бывшей женой Аней. Жена молодая, красивая, с уставшими глазами, словно уже знала, что ждать от меня чего-то нового и хорошего было нечего.

Есть ещё старое, потемневшее фото в рамке с трещиной, где шестеро бойцов у бронетранспортёра. Все в пыли, в касках, с автоматами; кто-то держит флягу, кто-то обнимает другого за плечи. Конечно же, среди ребят был и я.

Под снимком – аккуратно вырезанная бумажка, на которой от руки написано: «Грозный, 1999».

Фотографии висят неровно, в старых дешёвых рамках.

Некоторые держатся на одном гвозде, другие приколоты кнопками.

Между ними – пыль, паутина, отпечатки пальцев.

Я не вытираю их. Дорожу. Очень дорожу – это всё, что у меня осталось. Боюсь стереть последние следы тех, кто на них остался.

– Вы военный?

– Был. Воевал…

– Ого. Где?

– В Чечне. Тебя ещё тогда на свете не было.

– Да, я знаю. Я видел видео на ютубе, – он аккуратно делал глотки чая. – Это ещё в конце девяностых было, да? У меня дядя умер там. Но я его не знал. Мне мама рассказывала про него много.

– Хорошо, что только на ютубе. Ничего там хорошего нет. Никакой ютуб этого не расскажет.

Он взглянул на меня робкими и любопытными глазами.

– А у вас друзья остались с тех времён? – он указал пальцем на фото с БТР.

– Остались. Только все – на фотографиях. Всегда рядом, всегда тут. Я и общаюсь с ними, и водку пью. Иногда даже отвечают мне, – я улыбнулся, пытаясь сгладить неловкость парня. – Этой фотке, кстати, ровно двадцать лет. Осень девяносто девятого.

– Старше меня. – Он неловко улыбнулся, и в глазах промелькнула нотка жалости и детского сострадания. – А медали? Есть медали?

– Есть. Железяки бесполезные. Я их ещё сохранил, не знаю, где они сейчас. А помню, Генка Сурков, друг мой с тех времён, как приехал, медали выкинул и сказал что-то вроде: «И нафига мне эти железяки? Лучше бы денег дали на первое время, а то жрать нечего».

– Ого… А у вас есть что-нибудь с войны? Оружие! Вон, на фото у всех калашниковы. Дадите подержать?

– Какой ты простой, пацан! – я усмехнулся. – Ты думаешь, нам всё домой в подарок дали? А танкисты на танках приехали?

Паша захихикал от собственной наивности.

– Конечно нет… А хотя…

Я отошёл в другую комнату и пошарил среди пыльных вещей в глубине советской тумбочки.

– Вот! Нашёл.

Я вернулся к Паше и положил перед ним крепкий, брутальный нож в кожаных ножнах. Паша опешил и уставился на него, как на дикого зверя.

– Катран. Легендарная штука. Вот его я протащил с Чечни.

– Страшновато выглядит, – робко выдал он.

Я взял клинок, вытащил его из ножен и дал Паше прямо в руку.

– Таких всего три тысячи штук было выпущено. Мне повезло: я с ним от и до прошёл. Самый мой надёжный товарищ. Когда возвращался, в военкомате сказал, что потерял.

– Своровали, получается? – осуждающе спросил Паша.

– Да. И не жалею, – гордо выдал я.

Хищный и поношенный клинок поблёскивал на свету. Паша удивлённо смотрел выпученными глазами на жуткий артефакт войны, боясь даже дышать на него. Я вспомнил, как мой дед показывал мне нож разведчика в детстве, времён Второй мировой. Царапины и сильные потёртости на клинке – будто шрамы пройденных испытаний. Если бы у предметов были воспоминания, этот нож помнил бы звуки выстрелов, чужую плоть, грязь, металл и крики агонии.

– И чем это ты занимаешься, Паш? Я тебя не в первый день тут вижу.

Он аккуратно делал глотки чая, крепко сжимая кружку, грея руки.

– Стираю эти теги на стенах.

– Граффити?

– Да, рекламу наркошопов. Ну, знаете… Они ищут дураков на свою работу или просто рекламируют эту отраву всякую.

– И какое тебе дело? Ты же знаешь, что всех их не сотрёшь, а завтра уже появятся новые. Ерундой же маешься?

– Нет. Я верю, что приношу пользу. Лучше пусть их не будет, чем они будут.

– А может, ты у конкурентов стираешь, а ночью нужные пишешь, мм? Я вот особо внимания не обращаю даже.

Малец вздрогнул и посмотрел на меня уже взрослыми, мужскими глазами.

– Нет. Я эту дрянь ненавижу. У меня брат из-за всего этого в тюрьме!

– Давно?

– С прошлого года. Теперь я в семье один мужчина. Я и мама, а Андрей только лет через десять выйдет.

– Много дали! – искренне удивился я.

– Да, мама сказала, там очень много нашли. С тех пор я начал стирать эти записи на стенах. Сначала по пути в школу. А сейчас по всем улицам хожу, когда время есть. Думаю, им рано или поздно надоест, и они бросят наш пригород.

В его словах я узнал себя в его возрасте. Та же искренняя вера в праведную силу. Я тоже всегда старался поступать по совести. Не потому, что так нужно было или чтобы меня по головке погладили, а потому, что так чувствовал.

После Чечни это чувство справедливости обострилось патологически сильно. Теперь не могу смотреть новости или слушать ложь политиков. Ярость накрывает так, что начинаю крыть матом всё и вся вслух.

– Ты правильно делаешь, но…

– Я вырасту, – Паша крепко сжал нож в руке. Пальцы налились кровью. – Стану полицейским. И пересажу каждого наркоторговца. Вот увидите, дядя Боря.

– Так ты за брата мстишь? Он же тоже наркоторговец, получается?

– Ну да… – он стыдливо опустил голову. – Но он хороший. Просто сильно запутался, связался не с теми… так мама сказала.

– Мама знает, чем ты занимаешься после школы?

– Да, я ей всегда говорю, куда пойду завтра. Она волнуется, но я же не нарушаю закон и всё такое.

– А ты сам не боишься?

– Нет, – твёрдо выдал Паша. – Мне теперь нужно быть сильным ради мамы. Хочу быть сильным, как вы, – он вновь оглянул мои старые фотографии. – Мне это очень нужно.

Прошло пару дней. Пашка стал захаживать раз или два в неделю. Находил разные поводы, приносил фото себя и брата, рассказывал о нём, о своих планах. Говорил, как посмотрел фильм про работу в наркоконтроле и что точно пойдёт на юридический после школы. Я поил его чаем и даже купил разные печенья. Даже вспомнить не могу, чтобы на кухне у меня было что-то подобное. Конечно же для него – сам не ел. Но Паша решил устроить у меня привал в своих обходах посёлка, и я не отказывал ему. Не видел причин. Он не раздражал, как многие люди вокруг. В нём был огонь в глазах, и он напоминал меня в молодости. Это призрак собственного детства – ту версию себя, которую давно закопал и забыл.

Как-то раз, придя, он сразу прошёл вглубь дома, будто проверяя территорию.

– Ага, – удовлетворённо констатировал он, вернувшись на кухню.

– Что «ага»?

– Мышей не слышно. Я же протравил норку за углом. Теперь им тут не комильфо.

И в его голосе была такая недетская гордость защитника, что это вызывало у меня усмешку.

Иногда он помогал по двору, носил дрова для старой печки. Отопление у меня было, но я любил топить печь – она напоминала о живых родителях. Паша пытался что-то чинить в доме, ковырялся с гвоздями. Делал это неуклюже, но старательно, будто хотел доказать, что может быть полезным. Гонял мышей. Часто просил посмотреть мой армейский нож. И с каждым разом брал его всё увереннее и наглее, будто теперь это уже его собственный.

Иногда я видел его из окна и не открывал дверь, если он стучался. Был сильно пьян, и ему незачем было видеть меня таким.

Иногда он рассказывал какие-то мелочи про школу, про соседей, про мать. Оправдывался за то, что просто живёт свою жизнь. Я слушал, кивал, делал вид, что мне не всё равно. Может, и правда было не всё равно? Просто давно разучился это понимать. А иногда мы смотрели телек – какие-то развлекательные шоу. Мы просто молчали рядом, и в этом молчании было больше доверия, чем в чужих словах.

Он мог уснуть на диване рядом с печью, свернувшись калачиком, прямо во время какой-нибудь дурацкой комедии. Я не будил его. Он мне не мешал и, главное, не раздражал. Он поворачивался на другой бок, вздыхал во сне, и в тишине комнаты его ровное дыхание было единственным звуком, который не ранил душу, а наполнял её странным, забытым чувством покоя. Закидываясь парой стаканов водки, я тоже засыпал прямо за столом.

***

Вечером трамвай шёл медленно, как старый зверь, уставший таскать на себе весь этот город. Вагоны дрожали, звенели, и свет внутри мигал от каждого скачка по рельсам, словно кто-то намеренно дёргал выключатель. Вонь перегретого металла, мокрой одежды и старого пота висела в воздухе плотным туманом. Люди сидели, молча уткнувшись в телефоны.

Я сел ближе к окну, где на стекле дрожали жёлтые пятна от фонарей. В лужах отражались неоновые вывески, искривлённые, как рты после удара в челюсть.

Я смотрел в окно и видел своё отражение – тусклое, выцветшее, чужое.

Надо будет выпить. Определённо надо выпить. Смена была тягучая и нудная. Почему при работе сторожем нельзя пить? Как будто кому-то не похер, в каком я там состоянии и с каким лицом смотрю на ксивы и пропуска?

За окном проплывали дома – серые, облупленные, как старые кости. Между ними мелькали редкие прохожие, спешащие куда-то. Трамвай скрипел, и хрущёвки плавно сменялись частными домами разных мастей: у кого побогаче – из жёлтого кирпича и с хорошим освещением, а у кого – бревенчатый, осевший в землю советский дом, как у меня.

Чем глубже трамвай углублялся в плохо освещённый частный сектор, тем меньше становилось людей – как в трамвае, так и на улице.

– Ах, смотри, что делается! – женщина средних лет указала пальцем на какую-то возню через дорогу.

Сначала я подумал, что это обычная пьяная драка. Здесь такое случается часто: кто-то кого-то не поделил – алкашам только повод дай. Но движения толпы были слишком точными. Хладнокровно хищные движения рук и ног. Очень точные и резкие. Это была не пьяная потасовка – это было преднамеренное уничтожение, раздавливание человека, как дохлого голубя об асфальт.

Взгляд зацепился за знакомую синюю ветровку. Рюкзак под ноутбук, старые джинсы, покрытые грязью…

– Открой! – крикнул я в сторону водителя. – Отойдите все нахер!

Я растолкал пассажиров, как манекенов, и судорожно начал долбить по кнопке аварийной остановки.

– Да открывай уже, блять! Открывай!

Водитель предательски медленно останавливался, и двери распахнулись. Холодный осенний ветер ударил в лицо, сдерживая меня от какой-то глупости.

Я рысью бежал через дорогу, и толпа в сумраке начала приобретать очертания. Четверо подонков лет шестнадцати–семнадцати. В балаклавах, спортивных штанах. Трое били, один снимал на камеру телефона. Паша скрутился калачиком, как младенец. Рука неестественно вывернута, будто чужая.

– Сука, отошли! Я щас вам головы поотрываю, мрази!

Я бежал, задыхаясь; руки немели от ярости и отчаяния.

– Валим! – крикнул парень с телефоном.

Они окинули меня звериными взглядами и бросились во тьму дворов посёлка. Кто-то из редких прохожих наконец достал телефон, кто-то крикнул, что едет полиция.

– Паша, Паша, живой?

Я рухнул на колени перед грязным, побитым, стонущим комком боли.

Ветровка была изодрана подошвами, джинсы впитали осеннюю грязь, волосы блестели в свете фонаря от крови.

Он тяжело дышал, с хрипом и тихим свистом, будто воздух в лёгких проходил сквозь камни. На виске красовалась глубокая ссадина, от которой тянулась дорожка засохшей крови до самого уха. Губы распухли, стали чужими, мясистыми подушечками, разорванными в нескольких местах. Правая щека – один сплошной, пульсирующий сине-багровый волдырь. А от носа уже почти ничего не осталось – только торчали хрящи из обрывков кожи.

Он попытался открыть глаза, но веки не слушались. Губы шевельнулись беззвучно.

– Дядя Борь… – хрипло, без голоса, на выдохе прошипел Паша. – Холодно…

– Не говори, – тихо сказал я. – Тебе и так досталось. Держись, пацан, ты сильный. Я рядом. Просто дыши. Ровно дыши. Всё будет хорошо.

Я снял свою задрипанную куртку и бросил её на землю. Аккуратно подтянул тело Паши на ткань и укутал его, оставив лишь кровоточащее лицо. Свет уличного фонаря издевательски высвечивал результат его борьбы во всех красках.

Я смотрел на окровавленный кусок мяса и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни страха.

***

Передо мной суетилась полиция. Тротуар из протоптанной грязи освещали проблесковые маячки. Опера, облезлые удостоверения, дешёвые кожаные куртки с надтреснутыми плечами. Один из них – пухлый, с круглым лицом, будто только что оторвался от домашнего борща, – уверенно выписывал что-то в блокнот, даже не глядя на очевидцев. Второй – молодой, нервный, глаза бегают, словно впервые видит настоящую кровь. Он метался от одного прохожего к другому и каждый раз морщился, будто кто-то тёр ему зубы наждаком. Две женщины у ближайшего дома сбивчиво что-то объясняли, путались в словах, охали и ахали.

– Спасибо. Дальше мы сами, – сказал уставший опер, заканчивая меня опрашивать. – Ах да, ещё… Можете сказать своё ФИО и телефон?

Я медленно продиктовал номер и назвал фамилию.

– Ершов!

Знакомый жёсткий тембр пощекотал спину. Я обернулся.

– А я думаю – ты не ты!

Из темноты ко мне уверенно шла знакомая фигура.

Когда-то крепкий, сухой, теперь чуть расплывшийся, но не потерявший опасности.

Дима Миронов.

В нём было то особое спокойствие людей, которые слишком часто видели смерть и научились с ней уживаться. Он двигался медленно, без суеты, но так, что сразу становилось ясно: ударит жёстко и без крика. Форма сидела на нём по привычке. Пиджак с натянутыми локтями, вытертый, но чистый. Лицо обветренное, скуластое, нос когда-то перебит, на щеке старая вмятина от шрама. Волосы коротко подстрижены, уже с сединой. Взгляд серый, тяжёлый. Глаза такие, что в них не отражается свет – они просто фиксируют, как объектив камеры.

Он протянул мне крупную ладонь, широко улыбнувшись. Я пожал её.

– Ух, крепкая хватка, Ершов! Всё такой же сильный! – он, как довольный кот, жал мою руку. – Ты тут какими судьбами?

– Да тут пацана соседского избили. Я этих утырков разогнал. Они его убить хотели, что ли…

– О как. Молодец… Ты всё такой же, как будто только с поля боя вернулся. Даже глаза не поменялись. Только морщин добавилось.

– А ты?

– Да мы мимо проезжали. В город ехали, а тут вызов. Вот и заехали с пэпээсами. Меня из столицы сюда перевели, представляешь? Пару лет назад. Я, честно, уже и забыл, что ты отсюда родом. Столько лет не виделись…

– Двенадцать, – холодно уточнил я.

– Ага… да. Как Денчик Воронцов в пятом году скончался, так мы больше и не собирались в Москве.

– Традиция была хорошая, – с горечью сказал я. – Почему ты со мной не связался? Ты же знал, что я из этого города.

– Да честно, Борь, я замотался. Я не забыл, ты чего? – оправдался он. – Меня кинули сюда начальником уголовного розыска, тут такой бардак был до меня. До сих пор ухожу ночью и прихожу ночью. Тут не то, что ты – даже семья меня не видит.

Мы тогда были другими. Молодыми, горячими, ещё не испорченными ни этой чёртовой жизнью, ни городом, ни собой. Смеялись так, что, казалось, стены не выдержат. Говорили о будущем так, будто оно обязано прийти. Мы тогда думали, что плохое позади. Наивные были. Всех по войнам раскидало, по тюрьмам, по могилам. А мы с Димой и ещё несколькими ребятами живы, словно штраф за чудо платим каждый день.

– А ты сам-то как? Где работаешь? – наконец прервал тишину Дима, отводя взгляд, будто боялся услышать правду.

– Сторожем на разных стройках, – ответил я, почесав щёку. – «Титан-строй», контора. Знаешь, наверное.

– Сторожем? – он прищурился чуть настороженно, так смотрит хищник, когда не понимает, жив ли тот, кого видит перед собой. – Для такого, как ты… маловато, да?

– Мне хватает, Дим. Я же один живу.

– Это из-за осколка? Жить не мешает?

Миронов говорил тихо, почти вкрадчиво, но в каждом слове был прижим, будто он всё время слегка давил.

– Да, по инвалидности никуда нормально не могу устроиться. Да и не пытаюсь, честно говоря.

Мы переглянулись.

– Меня всё устраивает, Дим.

Работа сторожем была непыльная. Сиди себе, читай статейки в телефоне, опять же телевизор. Но я включал его без звука. Было какое-то внутреннее чувство, что смотреть телек на посту нельзя. Но если без звука, то нарушение не такое серьёзное. Как мне казалось.

– А что с пацаном этим? – я кивнул на клочок земли, где лежал Паша в паре метров от нас.

– Да, это младший брат одного оптовика, которого мы брали в прошлом году.

– Откуда ты его знаешь?

– Когда подъехали, мои опера уже сказали, кто потерпевший, – твёрдо отчитался он. – От скорой информация. Я фамилию его помню, и мать дурную тоже. А старший… ой, да там у них бардак бардаком! Крупный поставщик в нашем городе был, склад держал, представляешь? Взяли, когда он грамм триста пакета брал в парке – оптовую закладку. А там мука. Обычная, пшеничная!

Дима разразился хохотом, но, не найдя во мне ответной реакции, стёр улыбку с лица.

– Дурдом у них полный. Даже своих кидают.

– И что ты сделал с ним?

– Сел он на двенадцать лет примерно. Не помню уже.

– Так мука же у него была?

Дима махнул рукой и усмехнулся.

– Да мы за ними давно наблюдали. У него в квартире ещё нашли кучу всего, и подельника он своего убил. Прямо в его квартире повесил. По этой статье и пошёл на зону. Видимо, не поделили вес или ещё чего. Телефон с переписками нашли. Короче, полный комплект. Сидит сейчас. Долго.

– Да, мне Паша рассказывал. Не думал, что он ещё и убил кого-то, – я пронзительно смотрел Диме в глаза, стараясь не моргать.

– Он признательные дал. Сам. Может, ещё кого убил, просто мы не знаем. Но по одному эпизоду прошёл, признательные дал. Сам при мне написал.

Дима поймал мой настороженный взгляд.

– У него отпечатки нашли в квартире подельника. Полный комплект.

– Да я верю тебе. Просто странно, что…

– Что бывшие школьники друг друга заживо вешают? Ну, там деньги большие – вот и грызут, как шакалы, друг друга. Тебе ли не знать, Ершов? А младший после этого зарёкся всеми силами тут всё очистить. Даже к нам в отдел приходил, говорил, мол, можно волонтёром у вас устроюсь.

– А ты что?

– Сказал: выучись на юридическом, приходи на стажировку. Возьмём к себе. Он довольный убежал. Больше я его не видел.

– Я тут всё, Дмитрий Олегович! – окликнул его один из оперов. – Я пойду по ближайшим домам. Может, у них камеры наблюдения по периметру стоят? Мало ли.

Дима ему кивнул, и тот сиюминутно пошёл к ближайшему частному дому с высоким забором.

– А ты всё ещё в майорах?

– Намекаешь, что не по возрасту? – Дима с улыбкой посмотрел на свои погоны. – Мне не раз предлагали подполковника, но я отказался. Там весь отдел уголовного розыска грозился уволиться, если я уйду, – он посмотрел на двух оперов, опрашивавших свидетелей. – Вот и сижу начальником уголовного розыска. Парни у меня надёжные. Уважают меня. Да и меня всё устраивает, на семью хватает.

– Как она?

– Настя? Да всё супер. Дочки растут, скоро школу заканчивают уже. Одна хочет по моим стопам идти, в следаки, я вот отговариваю, – он махнул рукой. – А ты… всё один?

– Да. После Ани никого не было ещё.

– Не забивай голову. Всё будет! – Дима по-дружески похлопал меня по плечу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.