# Черный гарнизон

Алексей Кабанов

Герой мечтает стать писателем и идет служить срочную службу, чтобы написать книгу о дедовщине. Волей судьбы он попадает в стройбат и принимает участие в строительстве биологической лаборатории в гарнизоне Киров 200.

## Глава 1

Глава 1. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО.


Прощай, школа, здравствуй, лето.

Тогда я просто ни о чем не думал: ни об учебе (зачем, я же буду писателем), ни о работе — все равно в армию этой осенью.


Это было самым беззаботным летом в моей жизни. С утра и до ночи я гонял на мопеде, купался и, сидя в лесу, мечтал о будущем. Оно было прекрасным. Я жил в большом деревянном доме, не работал и менял женщин как перчатки.


А женщины у меня до сих пор не было. Это обстоятельство слегка омрачало мою жизнь. Осенью в армию, а у меня ни разу ни с кем не было. Каким-то чутьем я понимал, что в армии может случиться все что угодно, тем более шла война в Афганистане. Летом на побывку приехал мой дядя, действующий полковник СА. Мы все узнали, что он служит в Афганистане. Вечером, когда они выпивали с отцом, мне тоже налили. Я, как взрослый, сидел с ними и слушал байки про Афган.


Дядя был переводчиком. Он вырос у нас в городе в многодетной, бедной семье. И после школы поехал в Москву поступать в институт изучать иностранный язык. Несмотря на хорошо сданный экзамен, его не брали, говорили, что перебор и не прошел по конкурсу. И тут каким-то чудом ему предложили изучать персидский, на кафедре был недобор. Потом наша страна ввела свои войска на помощщь братскому народу Афганистана. Он попал в яблочко. Точнее, там оказался немного раньше, переводчиком у советника. Пьяный он рассказал, как там было дело.


Наших не устраивал их местный лидер Амин. Он был жесток, имел несколько жен, наши решили поставить на его место Бабрака Кармаля. Амин был очень осторожен. Жил во дворце с многочисленной охраной, по периметру были закопаны танки. Ночью должны были прилететь наши десантники и под видом подкрепления ворваться во дворец и арестовать Амина. В это время из Ташкента должны были по радио транслировать речь Кармаля:

— Преступный режим Амина свергнут, и я теперь возглавляю страну. В таком духе.


Но кто-то там накосячил, и речь по радио началась, когда мой дядя с советником и афганскими генералами сидели во дворце у Амина. Во время речи офицеры встали и недоуменно посмотрели на советника. В этот время у входа во дворец послышалась стрельба, это наши ребята пошли на штурм. Советник встал, достал гранату, выдернул чеку и сказал, а дядя перевел:

— Вы за Кармаля или против, вы с нами или против нас?

Первым согласился генерал танковой дивизии, а затем и остальные. Я теперь знал, кто помог нашим захватить власть.


Дядя привез мне афганскую форму: куртку, штаны и кепку. Она была похожа на форму американских зеленых беретов, конечно, я с гордостью ее носил и не расставался с ней до самой армии.


В конце лета дядя Толя, отец брата Игоря, повез нас к морю. Игорь тоже был с моего года, тоже родился осенью, и мы вместе должны были идти в армию.

Мы отправились на синей «шестерке». За рулем дядя, рядом на переднем сиденье тетя Валя и мы с Игорем на заднем сиденье.

Мать, провожая меня, сказала:


- Алешка, я дала теть Вали 150 р., это твои деньги. Она будет давать тебе на мелкие расходы.

Я был абсолютно счастливым человеком, к тому же миллионером.

Валя была очень предприимчивой женщиной еврейской национальности, и она, конечно, сразу сказала мне о деньгах:


- Алешка, мать дала мне 150р., но ты же понимаешь, что это и на бензин, и мы тебя будем кормить, но если возникнет необходимость, то, конечно, можешь обращаться.

- Теть Валь, — гнусаво проблеял я (вчера мы перекупались на речке), — а можно прямо сейчас?

- Чего сейчас?

- Денег, а то курить у меня нету.

- Курить дядя Толя будет давать Игорю, спрашивай у него, — протяжно сказала она.

Сорвалось, — думал я и Игорь, ведь мы хотели прицепить пару бутылок «Белого Аиста» в дорогу.

Курить было у Игоря, деньги у тети Вали, а, собственно, на что мне было обижаться. Игорь был чистокровным евреем по матери. Его отец, брат моей матери, был, точнее, не был евреем, по своему отцу, еврею, который был моим дедом по матери.

Я тоже был бесправным гоем. Хотя мой отец родился в деревне Дубовка, в которой поселили староверов, подарив их князю Куракину, когда его отправили в ссылку.


В Дубовке жили одни кулугуры, они чужих не принимали, а у Куракина было 87 детей от дворовых девок. Вполне возможно, я князь Куракин, который был к тому же известным масоном.


Я мечтательно глядел в окно. После глиняных степей Калмыкии по краю мелькали ромбовидные тополя, мы подъезжали к Краснодарскому краю.

Доехав до поселка Лазаревское, мы спустились около моста вниз и, повернув направо, расположились на диком пляже. Поставили палатку на узкой полоске между морем и железной дорогой. Позади громыхали поезда, родной звук успокаивал. Целыми днями мы купались в мутной воде Черного моря, а вечером ходили куда-то в гору на танцы. По дороге покупали вино у местных жителей, которое они наливали в стаканы из трехлитровых банок.

Тетя Валя мне выделяла по рублю в день на мелкие расходы, этого хватало только на три стакана вина. Праздника души не получалось.


Однажды мы, подходя к танцплощадке, встретили двух девчонок с авоськой в руках, в ней была трехлитровая банка вина под капроновой крышкой. Игорь был пошустрей и заговорил первым.

- Девчонки, вино не продаете? Те дружно заржали:

- Я же тебе говорила, — сказала толстуха с бледной кожей и некрасивым лицом. Вторая, с огромным носом, прикусила нижнюю губу и промолчала. Пышка озорно глянула на нас.

- Смотря как просить будете. И они присели от хохота.

- Клюют, а до танцев ещё не дошли. Ха, ха, ха.

- А как вас зовут, — продолжил Игорь.

Носатая скромно молчала, так же как и я.

- Меня Марина, ответила шустрая. Мы подошли ближе. Кожа у нее была влажная, с нее тек пот, как из невыжатой салфетки.

- Вы тоже на танцы, решил сказать я.

Да. А вино мы не продаем, можем только угостить.


Мы свернули за какой-то сарай и расположились там под высоким абрикосовым деревом. Вино было отличным, а абрикосы валялись рядом. Вскоре завязалась беседа. Игорь окучивал Марину, а мне досталась Жанна. Которая назвалась местной, Марина была ее подругой из Москвы.

Когда вино закончилось, все были изрядно пьяные и пошли искать еще добавки. Полезли в гору в какой-то аул. Жанна велела нам ждать, а сама слиняла и вскоре вернулась с еще одной банкой. Точнее, банка была та же, но уже не пустая.

Недолго подумав, мы отправились на пляж. Было очень темно и душно. Луна в тот вечер вообще не выходила. У моря мы расположились на небольшом мысе. Набрали рядом лежащие ветки и развели костер. Веселье продолжалось, но дрова скоро кончились. Игорь и Марина вызвались сходить и исчезли. Вскоре мы пошли их искать. На берегу их не было, и мы пошли посмотреть на веранду, где были деревянные лежаки для загорающих.

Расположившись на одном из них, мы обнялись и целовались. Как она умела сосаться. Я до сих пор не могу понять, что она сделала, но на моих губах, по ощущению, осталась какая-то тонкая струночка, они приятно ныли. Губы у нее были огромными, и она владела ситуацией. В штанах у меня скоро должно было взорваться. Я стянул с нее майку и, лежа на ней, целовал груди. Ее соски стали очень жесткими, груди приятно белели в ночи.

Я попытался расстегнуть туго затянутый ремень на ее джинсах. Она, отпихивая руки, не давалась. Мои яйца мучительно ныли, к тому же я нестерпимо захотел помочиться. Встал и пошел к железной дороге. Пописать не получалось, конец не падал. На меня напала паника, а тут появились и Марина с Игорем. Мы все вместе пошли на берег моря. Несмотря на тихую погоду, волны были огромными. Они все накатывали и накатывали. Вдруг сверкнула молния и ударил гром, и мы побежали в сторону поселка. Проводили девчонок и вернулись на пляж.

Пляжа не было. Огромное вздыбленное море разбивало свои волны об полотно железной дороги. Мы бегали по путям и вспоминали, где была наша палатка, родители и машина. Игорь, потеряв контроль над собою, стал орать от ужаса. Но тут мы встретили дядю Толю. Он искал нас.

Когда начался шторм, они собрали палатку и выехали в гору. Родители Игоря приняли решение не ждать у моря погоды, а ехать прямо сейчас домой. Это был полный облом.

Прощай Жанна, прости, но я завтра не буду с тобой...

Позднее, анализируя ситуацию, понял, что она была, наверное, осетинкой или лезгинкой по национальности, хотя, скорее всего, азербайджанкой.

А потом узнал, что для восточной женщины такое поведение в первый вечер было непристойным. Игорь как профессионал сказал, что они завтра, возможно, нам дали бы.


Последнее лето перед армией кончилось. Я никуда не пошел учиться, да и работать. Родители смотрели на это сквозь пальцы.

Придет с армии, а там посмотрим, пойдет на завод работать, всё будет лишняя копейка в дом, — говорил отец.

Мой двоюродный брат устроился, точнее отец устроил его электронщиком в «Час» завод, в отдел главного энергетика.

Конечно, он же умел паять, сам сделал себе радиопередатчик, талант.


А я, мечтающий стать писателем, начал писать серьезную книгу о своей юности.

Хотя было тут событие, которое повлияло и не дало мне устроиться на работу, и оно было печально.

В конце августа хоронили моего двоюродного брата по отцу. Мне было без разницы, он был намного старше меня, так как я был поздним ребенком, поэтому с ним не общался. Из разговоров матери с отцом знал, что он постоянно пил и нигде не работал, три раза сидел в ЛТП, лечился от алкоголизма,

но так и не вылечился.

У него отгнила одна нога, и он с костылем ходил в занюханный пивбар, который находился около его дома. Там он был постоянным клиентом, и его знал весь город. Пенсию не получал, поэтому просил, чтобы бы ему оставили чуть-чуть на дне кружки.

Умирал он тяжело, неделю лежал в сарае, в котором он и жил летом, и курил.

Точнее, был без сознания в коме, отказала печень, но он лежал и курил — подносил руку и убирал.

Мужики давали ему затянуться из самокрутки, но куда там, только закашлялся.

Так вот, помянув и немного пьяненький, я отправился в сторону шашлычки.

В кармане было пять рублей, так-то нормально, но упасть надо было к кому-нибудь за столик, на закуску уже не хватало.

Пройдя по залу, увидел Длинного с Заречки, и с ним ещё сидели какие-то незнакомые пацаны.

Мы поздоровались, и я сказал о пятерки, он предложил к ним за столик.

Взяли водки, выпили на пятерых, они заказали ещё бутылку вина. И тут меня понесло.

Дело в том, что по дороге в шашлычку я шел и обсуждал одну мысль.

Что вот живу я в Сосенках, это часть моего района, а кто там сейчас самый сильный. Перебрал пацанов, и кроме меня никого не осталось. Я же ещё и на бокс ходил, а Слон, бывший король, сейчас сидел, значит, я за Слона.

Про это я и поведал парням с Заречки при распитии бутылки вина.

На мою беду, там за столиком был их некоронованный король Деревянный. Он с пониманием относился к моему разговору, Слона он знал, а вот меня нет.

Дело подходило к моему избиению, но несолидно было мочить нормального пацана кучей, поэтому Деревянный предложил мне подраться один на один за шашлычкой.

Я согласился, взяли ещё бутылку вина и распили. Когда я пошел в туалет, Длинный мне шепнул, чтобы я слинял, но Деревянный сказал одному из своих парней, чтобы он покараулил меня.


В процессе вечера как-то позабылось о предстоящем бое, тем более никто больше не напоминал, и я отдыхал как хочу, понимая, что наша компания самая крутая в зале.

По закрытию шашлычки в районе 23 часов, спускаясь первый с бетонного крыльца, уже хотел идти в сторону своего района, но тут меня потянули за плечо и тут же ударили в лицо кулаком, довольно сильно.


На боксе удары иногда глушили, а от этого просто сильно больно было губу.

Мы завернули за шашлычку, и я принял стойку, широко раздвинув ноги,

стал отражать удары и наскоки Деревянного, просто уходя от них.

Толпа нас окружила.

Я легко мог его ударить, но боялся, что тогда точно буду немедленно избит, поэтому только иногда отталкивал его, имитируя удары.

Деревянный задохнулся и, остановившись, показал рукой мне на губу.

Только тут я увидел, что у меня по рубашке течет кровь.

— Хорош, — сказал он, — смотри никому не говори и, не дай бог, ментам сдашь.


По дороге домой я умылся под колонкой, той, что у автошколы. Помню: вкус крови и чувство прилипшего песка, — хотя я вроде не падал, если только с уже разбитой губой от выпитого алкоголя.

Дома, мутными глазами оглядев в зеркало разорванную губу, громко сказал:

— Мать, ты завтра меня разбуди, мне в больницу надо морду зашивать.

Конечно, родители тут же отвезли меня в больницу на зелёном «Москвиче» отца.

Где дежурный доктор, после вопроса: «Как случилась травма?» и ответа: «Упал», — действительно зашил мне губу двумя стежками.

## Глава 2

Глава 2. Медкомиссия.


Сентябрь стоял теплым и солнечным, а я постоянно находился дома, берег разорванную губу. После того как сняли швы, мне постоянно казалось, что она начинает снова расходиться по сторонам.

К моему ужасу, ее было заметно в зеркало, и было ясно, что это навсегда. Я проклинал себя и судьбу.


А знакомые пацаны стали получать повестки в армию и гуляли свои последние денёчки.

Вскоре вызвали и меня в военкомат на комиссию.

Медкомиссии я боялся больше всего. Конечно, там надо было называть буквы на проверочной таблице, которые я не видел.


С четвертого класса у меня стало ухудшаться зрение, и я давно не видел даже с первой парты.

Пожалуй, это было моей главной тайной.

Очкарик, что может быть ужасней и страшней, все знали Жору, инвалида по зрению, которого мутузили каждую перемену пацаны из младших классов.


А ещё надо было показывать врачу головку полового члена.

Здесь страха было ещё больше: «Вдруг у меня найдут какую-то заразу».

Меня с тринадцати лет стали пугать мои яйца.

С маленьких и аккуратных они стали становиться всё больше и больше, распухали почему-то. И головка члена, если ее вывести, была синеватого цвета, что тоже мне казалось ненормальным.

Я почему-то думал, что у меня какая-то венерическая болезнь, а о них я был прекрасно осведомлён.


Дело в том, что в детстве мне в залу вообще нельзя было заходить (таскать пыль). Я всегда делал это украдкой, когда никого не было дома. Но мама мой проступок всегда замечала. Это научило меня быть осторожным, быть очень внимательным к мелочам. Я научился брать предметы, а потом складывать их точно на свое место. В этом деле у меня появилась дьявольская осторожность, я тоже стал замечать очень незначительные мелочи. Если не было пыли, значит, этот ящик кто-то открывал. Хотя пыль тоже можно было назад припорошить. Мало того, что я нарушал запреты, ещё любил «лазить» в ее вещах.

Однажды я нашел там книгу «Учебник акушерства и гинекологии», 1960 г. издания. Там были такие рисунки и фотографии! Разглядывая их, я узнал, откуда девочки писают. Мало того — узнал вообще всё! Особенно меня поразила глава о венерических болезнях.


Я был в шоке и с тех пор стал панически бояться заразиться. В 90-е это спасло меня от гепатита и СПИДа.

Эта книга стала первой книгой, которую я прочитал. С тех пор я всегда с удовольствием читаю научную литературу, особенно медицинскую.


Комиссию я прошел, доктора не заметили моих уродств, в таблице я назвал две верхних строчки — «выучил наизусть».

Головку проверяла врачиха, замирая от страха, я переступил порог. Одет был в одних плавках, тогда было стремно ходить в труселях. Пацаны в основном носили плавки, хотя они резали, терли, и в них ты постоянно потел.

К тому же был без майки, а на спине и груди у меня красовались множественные красные угри, местами воспалённые и с нарывами от бесконечных выдавливания. Короче, имел все признаки сифилиса. Вдобавок ко всему, я недавно прочел Мопассана, его рассказ о чувствах заражённого нехорошей болезнью.


Врач мельком взглянул на меня.

- Выведи головку, - сказала она.

- Чего? - переспросил я, прекрасно зная, чего она хочет. Молодая медсестра лет двадцати пяти презрительно прыснула, но продолжала подглядывать одним глазом. Сгорая от стыда, я сделал это и ожидал крика: «А что это у вас?», но лишь услышал:

- Одевайтесь. После этих слов как будто гора свалилась с моих плеч, и я счастливый, зная о том, что самое страшное уже позади, выскочил из-за ширмы.

Мне вручили повестку с числом, там стояло 10 ноября, а на календаре было 20 октября, было ещё очень долго до проводов.


Мой друг, двоюродный брательник Игорь, уходил на неделю раньше.

Мне страшно повезло, я должен был проводить всех друзей, а потом сам уйти в армию.

Все, казалось, было отлично, кроме того, что у меня до сих пор не было женщины, а перед службой это было недопустимо: «Мало ли что могло случиться».

До этого мой опыт был весьма скромным. Хотя первый раз я поцеловался с девушкой довольно рано. Но тогда все окончилось печально, и душевная рана долго не заживала.


В конце восьмого класса мы отмечали Восьмое марта у Иры Лушки.

Собрались почти всем классом, но были люди и со стороны. Там были и немного постарше нас: две Лушкины двоюродные сестры и Мишка Сивун.

Мы выпили сухого вина, потанцевали под Антонова, и тут Таня Руда принесла самогонки.

После пары стаканчиков все попадали кто где был.


Я оказался в спальне, рухнув на двух Лушкиных сестер — Марину и Ингу.

До этого случая я вообще не задумывался о том, что с девчонками можно целоваться.

С мамкой целовался, сделав губки бантиком, а не взасос. Ведь раньше и в кино ничего такого не показывали.

Оказавшись между ними, я приобнял их в районе груди — про ее существование уже знал.

Зимой по вечерам после второй смены мы караулили девчонок около школы. На улице было темно, мы валяли их в снегу, не боясь испачкаться. Это называлось у нас — пойдем «мацать» девчонок.

Ну так вот — притиснул я их да так, что неудобно стало, они совсем не сопротивлялись. И тут вдруг Инга притянула меня и нежно втянула мои губы себе в рот. Мне было очень приятно, она там ещё и языком что-то делала. Вскоре ей не хватило дыхания, и она упала на подушку. Тут на смену пришла Маринка, проделав со мной то же самое.

Я обалдел от такого неожиданно свалившегося на меня счастья.

Ну и больше там ничего не было, конечно.


На утро, проснувшись и ещё лёжа в кровати, я стал нюхать свой джемпер, от него очень приятно пахло духами.

Потом тренировался целоваться взасос на бицепсе своей правой руки.

Когда удостоверился в том, что освоил этот метод, встал и, быстро собравшись, побежал на улицу.


День был выходной. В том смысле, что в школу идти не надо было.

Я зашёл за Сивуном, который вчера тоже сильно напился. Мы с ним вчера долго бродили по улицам — блевали.

Михаил был дома, он очень обрадовался моему приходу.

Погремев мелочью, довольные, мы отправились в Гагаринский район.


Около девятой столовой торговал буфет. Сивун был старше меня, и ему без проблем продали бутылку марочного вина. Оно было в зеленоватой бутылке с красивой этикеткой красного цвета.

Свернув направо, мы пошли к его двоюродной сестре Машке. Я знал, что там часто отирается и Маринка — вчерашняя моя знакомая. Я ведь не так просто зашёл к Мишке.


Маринка была там, и я был рад этому стечению обстоятельств. Мишка несколько раз ударил по дну бутылки, потом, зацепив пробку зубами, ловко извлёк её. Мы пили вино из красивых фужеров, которые Машка принесла из маминого серванта. Сервант в то время был последним писком моды. Он стоял всегда в самом лучшем месте зальной комнаты, недалеко от телевизора. У некоторых уже был хрусталь и книги в ярких переплетах.

Книги тянули меня всегда, но в тот вечер я смотрел только на Маринины губы.


Как-то незаметно для самих себя мы с ней оказались в спальне. Упали на неразобранную кровать, повалив высокую кипу подушек.

Я не мог оторваться от Марининых губ, а она стала зачем-то засовывать свой язык мне в рот. И я тоже стал так делать. Мои руки залезли к ней под свитер, но снять лифчик она не давала. Груди у нее вообще почти не было. Я не знал тогда, что такое счастье, но это было оно. Порой мне кажется, что больше его и не было.

Нацеловавшись до боли в губах и зажевав конфетами «Дунькина радость» остаток перегара, я пошел провожать ее домой.


По дороге я ей рассказывал, что хочу построить беседку в саду, чтобы летом там ночевать. Там можно будет лежать на топчане и курить, слушать радиохулиганов по приемнику.

Она вдруг жестко оборвала меня, сказав:

— Зачем мне все это говоришь? Мне это не интересно. Я хочу быстрее вырасти, выйти замуж за офицера и уехать с ним за границу.


По дороге я вспомнил, что у Маринкиного шестиэтажного дома всегда стоят Гагаринские пацаны. Знал и шел, говорил о пустом, а сам думал только об этом.

Мне повезло, что там был Артур. Я поздоровался со всеми. У меня спросили курить. Я вынул остаток пачки, достал одну сигарету, оставил ее себе, а остальные со словами:

— Угощайтесь, пацаны, я сейчас домой, отдал им.

И мы пошли дальше, позади послышался ехидный смех.


Идя домой по железной дороге, самый безопасный путь, я думал только о ней. Марина вдруг стала для меня тем человеком, ради которого я хотел жить и готов был умереть.


Третий день после восьмого марта был последним выходным — так совпало в этом году. Весь день я не мог сидеть, лежать и есть, ждал вечера, который все не наступал. Была ещё одна проблема: были нужны деньги, которых совсем не было, не было и курить. Улучив момент, когда мать вышла, а отца с утра не было — ушел похмеляться к дяде Боре, я открыл ее сумку и залез в кошелек, надеясь стибрить немного мелочи.

Ее не было,не было даже рубля. Зажмурившись, вытащил трешницу — знал, что все равно всплывет, и был таков.


Свежий ветерок приближающегося вечера заставил меня забыться от тяжёлых мыслей. Я, обходя места возможной встречи со знакомыми, стал пробираться к железной дороге. Все, что мне надо, можно было купить на вокзале. Сделав крюк по небольшому парку, вышел к шестиэтажке с тыльной стороны и незаметно прошмыгнув во двор, оказался у ее подъезда.

Прямо около него на сломанной лавочке сидел Чиж, а на коленях у него была Марина. Куртка у нее была полурасстегнута, и его рука торчала там.

И тут полупьяная Маринка увидела меня, стоявшего с полуоткрытым ртом в позе статуи.

— Чего зенки-то вылупил? — закричала она визгливым голосом. — Вали отсюда, и чтоб я тебя больше здесь никогда не видела.

На выходе из двора мне попался Артур. Он хотел что-то сказать, но я оттолкнул его и пошел дальше.

— Кабан, это местная давалка, ее имеют все, не загоняйся. — услышал я вслед его сочувствующий голос.

Я шел по железной дороге, а в голове была сплошная каша.

Очнувшись, я обратил внимание, что я сошел с путей и пропустил грузовой поезд, сделав это машинально. Мы были детьми железной дороги... Да нас ещё мамки таскали по ней на салазках в детский садик, когда заметало пути.

Подумав, я решил идти по путям в сторону дома и не уходить с них при приближении поезда.

Сладкое чувство удовлетворения прошло по телу.

Завтра она узнает. Она поймет, что виновата. До нее дойдет, кого она потеряла, ведь так сильно полюбить ее уже никто не сможет.

О матери я вообще не думал.

Позади послышался шум. По звуку понял, что это электричка. И ушел в сторону. Не хотел, чтобы она остановилась и из дверей выбежали люди и потом меня разглядывали. Я такое уже видел. Хотел по-тихому, чтобы был товарняк. Он тоже остановится, приедет милиция и скорая. Потом они все уедут, а я еще некоторое время буду лежать один, пока меня не заберут в морг.

Вспомнил, как соседка, живущая около самой насыпи, рассказывала:

Однажды она заметила женщину, которая очень долго ходила по железной дороге напротив ее окна. Как будто что-то потеряла или кого-то высматривала.

Наташка вышла и поинтересовалась.

Женщина посмотрела ей в глаза и сказала:

— Хочу броситься под поезд, но никак не могу решиться.

Сначала решилась, но был пассажирский, и я передумала. Потом мне не понравился товарняк.

А потом я, как Анна Каренина, решила под электричку.

И она ждала одиннадцатичасовую, ту, что со Ртищева.

Наташка сбегала домой и рассказала про это своему мужу. Тот предложил вернуться и дать ей столовую ложку корвалола.

Она нашла пузырек, взяла ложку и успела... увидеть, как женщину размазало электричкой. С вагонов повыпрыгивали люди. Местные, ехавшие домой, узнали ее, назвали дурой, которая бросилась под поезд из-за мужа.

«Нет, пусть лучше будет товарный», — думал я, продолжая свой путь.

Поезда проходили в среднем через десять минут. До поворота, возле которого я спускался, было минут двадцать. Я должен был успеть.


Я услыхал его издалека, это был мой поезд. Он гуднул там, в районе Белой казармы. Ночью звук разносится очень далеко. Каким-то шестым чувством я слышал тяжелое стучание колес.


Товарняк, груженный углем,

Темной ночью прошелся по жизни моей.

Не оставив следа раздавил под дождём.

И оставил лежать до утра.–

Вертелось у меня в голове.


И тут меня резко дернули за плечо.

—Кабан, ты что, слепой!

Я вздрогнул.

— Конечно нет. Уже четыре класса я скрывал, что не вижу даже с первой парты, что написано на доске.

Никто даже не догадывался об этом.

— Быха ты, я просто задумался.

— Идем поможешь. Пахан Барана обещал бутылку самогонки.

Пацаны перли волоком тяжелую смоляную шпалу через дорогу. Уперевшись, я тоже помог им ее перекатить перед самым носом моего поезда.


На следующий день, придя со школы и разложив учебники на столе, с понтом делал уроки, я дождался прихода родителей с работы. Мать была злая, а отец подошёл тихонько ко мне и спросил:

— Лешка, ты деньги вчера из кошелька не брал?

— Нет, пап.

— И я не брал, а мать орет, что я пошел к Борьке и стянул.

Настроение у меня немного улучшилось, но не совсем. Вчерашняя попойка сказывалась.

— А ты чего такой довольный? Ты думаешь, я запах перегара утром не учуила?

— Да это, наверное, это от меня, — сказал отец.

— Я гляжу, ты уши уже навострил! Уроки сделал?

—Да, мам.

— Смотри, у меня в этом году экзамены. Не сдашь — пойдешь коровам хвосты крутить.

Классная всегда грозила, что будем пастухами работать.

Наивные, они даже подумать не могли, кем мы станем.


Тут прибежал Сашка Жулик и сообщил страшную весть.

Моя Марина покончила с собой.

Она перерезала себе вены, легла на кровать, прямо на белое покрывало и не умерла. Потом она встала, пошла на кухню, там нашла марганцовку, развела ее в трёхлитровой банке и стала пить. Ее вырвало, и опять ничего. Затем она облазила все ящики шкафов, видимо, что-то искала, посидела немного в коридоре, вышла на балкон и бросилась с шестого этажа.

Она умерла в больнице.

На следующий день вся школа узнала, что отчим Маринки постоянно насиловал ее.


Там была очень грустная история. Маринкина мать родила ее ещё в девках. Жила с ней одна, постоянно мыкалась по углам. И тут вдруг ее пригрел Борис. Он работал машинистом на железной дороге. Хорошо зарабатывал. Недавно ему дали квартиру в новом, только что построенном шестиэтажном доме, получившем прозвище «Муравейник». Борис сразу положил глаз на Марину. Однажды, будучи пьяным, он взял ее силой. Марина промолчала, не сказала матери. Ей было стыдно, да и видела она, как мать сильно любила Борьку. Потом это стало случаться постоянно, когда мамы не было дома. И Марина, наверное, из-за ненависти, стала давать всем подряд. Она слыла безотказной девчонкой.

Однажды мать их поймала, но тоже промолчала. Борис сказал, что так наказывает так эту плохую девочку. Маме постоянно говорили, что ее дочку парни таскают в подвал и по всем гулянкам.


Теперь все поняли, почему она всем давала.

А я вспомнил, что она мечтала выйти замуж за офицера и хотела уехать с ним жить за границу. У меня из головы не выходила наша последняя встреча. Марина мне не дала, хотя я и не просил.

Ее хоронило полгорода.

На Красной остановилось движение, когда несли гроб с ее телом.

Я шел рядом с Артуром. Он мне рассказал, что отчима теперь опустят на зоне.

И я узнал, что такое сесть по нехорошей статье.

Но Борису повезло — его, забитого до состояния куска мяса, нашли около железнодорожной насыпи. В милиции закрыли дело, сказали, что сбило поездом.

## Глава 3

В армию я уходил в ноябре 83-го года. Настроение было нормальным. Мне казалось, жизнь только начинается.

Точнее, начиналась она всегда — пока в моей жизни.


Садик я не любил из-за того, что мой друг Андрей в него не ходил. Он целыми днями играл дома. Так было обидно смотреть на него, перекатывающего кирпич к открытой калитке, чтобы ветром не закрыло, ведь до щеколды он еще не доставал.

А в это время отец вез меня на велосипеде в садик. Он возил меня на раме, так как с багажника я постоянно падал, а здесь можно было держаться за руль.

Я скулил, а отец успокаивал: «Приедешь с садика, он только кирпич дотащит, и будете вместе играть». Андрей злорадно показывал мне вслед язык.


Помню, в садике во время прогулок мы бегали за веранду пописать с девчонками, и они просили нас показать, а мы их.

Один раз я, Витька Буна и Иринка Грязева пошли туда втроём.

— Ирин, покажи, — пристал к ней Витёк.

— Не-е-ет, — отрезала она.

— Я тебе дам конфет, — он протянул ей горсть разноцветных камушков, тех, что закатывают в асфальт (вчера наковырял), они были очень похожи на конфеты — изюм в глазури.

Иринка, еще не успевшая надеть трусы, встала во весь рост. У нее там вообще ничего не было. Она протянула руку и, поняв, что мы ее обманули, кинула в нас камушки. Заржав, мы убежали, а она взяла и пожаловалась воспитательнице. Весь день я ходил сам не свой — ждал прихода мамы. Когда она зашла за мной, я подбежал к ней, обнял и горько заплакал. Лидия Петровна ей ничего не сказала, я зря переживал.


Сидя на веранде или в маленьком деревянном домике, мы рассказывали страшные истории — про черную руку, красное пятно и старух-колдуний. Было страшно и очень интересно.

В колдуний я верил и боялся их. Как только увижу старуху, сразу делал фигу в кармане, чтоб не сглазила, так меня научила мама. Как это ни странно, а фиги я держал лет до тридцати — это точно.


Маленьким, лежа в темной комнате, когда сразу не удавалось заснуть, мне тоже мерещилось, что в темном углу или под шкафом кто-то есть. Я замирал лежа и старался не дышать. Как правило, ничего ужасного не происходило. Почему маленькие боятся темноты? Возможно, это животный страх перед неизведанным, который со временем проходит. С возрастом, долгими бессонными ночами, ворочаясь с места на место, мы с сожалением вспоминаем ушедшее время, когда казалось, что рядом кто-то есть.


Школа мне сразу не понравилась, потому что не всё получалось. Плохо получалось писать, считать, и мама постоянно ругалась. Помню, я не мог прочитать букву Ы.

В букваре была картинка (мама моет окно), на этом мама мЫла рамы, у меня случался ступор. Мать порола меня шнуром от утюга, я орал и прыгал грудью на горячую конфорку русской печи, но эта чертова буква Ы все равно не читалась.

Появилась и новая проблема: раньше в случае конфликта с ровесниками можно было просто убежать домой. В школе приходилось отвечать за себя, надо было учиться жить в коллективе.


Человек — стадное животное, к тому же еще и высший хищник.

Большая часть его мозга отвечает за его поведение в обществе. Вопрос своего места в иерархии так важен, что порою важнее самой жизни. В стаде есть место всем, но каждый изначально стремится к лидерству, а когда не получается, испытывает агрессию, депрессию, страх.

Как воспринимает тебя ближайшее окружение, как ты выглядишь, что о тебе думают, для человека далеко не праздные вопросы.

С появлением интернета мы стали общаться в виртуальном пространстве, но и оно имеет для нас ту же цену, и здесь этот проклятый вопрос, помогавший нам выжить в животном мире, теперь мешает нам жить.

***

Я плохо учился, были сложные отношения с одноклассниками, да еще приходилось скрывать, что не вижу даже с первой парты, что там на доске написано.

Все думал, вот школу кончу, тогда и жизнь начнется, а нет.


Сколько той жизни было. Две недели на море и пьяный месяц перед армией, на пару с Игорем.

За месяц до проводов начались наши с Игорем «гонки по вертикале». Мы с ним поехали к его подружке в Ясенки. Там была его девушка и ее подруга — девушка Длинного.

Мы распили бутылку водки. Последнее время пили каждый день по бутылке. Это я таскал из ящика, который отец купил на проводы.

Жизнь удалась и была прекрасна.


Когда я пошел провожать девушку Длинного до дома, то, к своему стыду, поцеловал ее взасос, хотел попробовать губу.

Она не подвела, было очень приятно.

Ее маленькая мягкая грудь, к которой прижался ненароком, мучила меня всю ночь.

Длинный узнал откуда-то, ругался, говорил: «Еще друг называется».


Потом были проводы у Мишки. Я сильно напился и помню свой разговор с его двоюродной сестрой за беседкой.

— Ну хорошо, я сейчас тебе дам, а ты потом с армии придёшь и на мне женишься?

Она была пьяной, толстой и страшной, и я решил не жениться — дурак.


Наконец, когда оставалась последняя неделя до армии, мы с Игорем сняли местную давалку.

Она жила в «слепых домах» и слыла непотребной, вечно пьяной женщиной.

Случайно встретили ее на улице, и Игорь предложил ей пойти с нами выпить. Она была старше нас лет на пять. Оглядев нас с головы до ног и узнав Игоря, жил недалеко, она согласилась. Мы повели ее в дом умершей недавно нашей бабушки, где все было заранее приготовлено.

Игорь, «великий ходок», учил меня:

— У бабы там две дырки, смотри не лоханись и не перепутай!

А если там выбрито, то делать нечего — значит, мандавошки.

— А как узнать, какая из них? — неуверенно спрашивал я.

— Которая первая и побольше, — говорил он, а я думал, как буду сначала проверять.

Он был большим специалистом, и кроме двух бутылок водки и чашки квашенной капусты у нас была припасена еще трехлитровая банка с марганцовкой и пачка таблеток «Доксициклин».

На всякий случай, для профилактики, чтобы не заразиться.


Бабушка умерла перед нашей с Игорем армией.

Помню, мы с мамой ходили к ней. Моя мать, т. Надя и д. Толя с Валей, ухаживали за ней. Она была слепой, и мне тогда казалось это очень ужасным. Я часто спрашивал ее, как она видит, та говорила: «Ничего». Я закрывал глаза, представлял, что это навсегда, и мне становилось очень страшно, приходя в состояние ужаса, я быстро открывал их. Она смотрела руками, топила печку дровами, грела еду, которую брала из холодильника, и слушала радио, телевизора не было. Каждый год по лету к ней приезжали гости, ее дети и внуки. Это были своеобразные семейные сборища. Было здорово.


После похорон в доме было прибрано, но в зале по-прежнему стояли столы буквой П, с лавками по бокам. Освещение было отключено, и мы зажгли лампадку, которую поставили на стол. Рядом с двумя бутылками водки и чашкой капусты, вокруг кучи пустых стаканов. Еще была хрустальная пепельница, и она была полна бычков.

Посадив Светку во главе стола, мы уселись по бокам от нее. Налили, выпили, покурили, выпили закурили, и тут она понесла.


Она рассказала нам всю свою жизнь, и, слыша жуткие подробности, я думал, что она привирает для красоты, а сейчас понял — она говорила правду.

Игорь не знал, как ее остановить, она не замолкала, я пошел топить печь дровами. Когда я вернулся, Игорь лежал со Светой на железной кровати, сверху сетки были брошены две телогрейки. Я подошёл к ним и посмотрел: он тискал ее, а она лежала без движения.

— Лешк, давай ложись, — сказал он мне, — а я пойду пока покурю.

С сильно бьющимся сердцем я полез через Светку к стенке, с краю лежала она. Я не знал, было у них или не было, но почему-то мне казалось, что нет.


Она лежала и что-то бубнила себе под нос.

Разговаривала с кем-то, но не здесь, а где-то там, в своем вымышленном мире.

А она ругалась с ним и доказывала ему свою правоту, корила его.

Я обнял ее, она была теплой и приятной.

Пролез рукой под уже задратый свитер и ощупал груди, они были уже поплывшими — не как у наших девчонок.

Она не сопротивлялась даже и тогда, когда я ей слазил в штаны, а вот снимать их не давала.

В смысле, мычала что-то нечленораздельное, на время забывая о своем Серёже.

Этого мне хватило, чтобы их не снимать. После второй попытки я вышел к Игорю покурить.

— Что, дала?

— Нет, не даёт штаны снимать.

— И мне, — сказал он.


Помню седьмое ноября, ещё три дня до проводов Игоря. Я ночевал у него на утеплённой веранде. Бабушка только умерла, и там всё было приготовлено для ее зимовки. Игорь жил в ней — ушел от родителей, ел, правда, только у них на кухне, и всё. Ну и я с ним, дома показывался, конечно.

Типа все нормально, я у Игоря, телефонов тогда не было.

Но на самом деле я приходил за другим.

Надо было успеть показаться дома до прихода отца с матерью с работы.


Работали они в первую смену, он портным — шил тенты, она на стружке — крючком ее на конвейере растаскивала. Зарабатывала стаж на повышенную пенсию. Бывшую, аж 130 рублей тогда, при средней зарплате 180 и минимальной 80 руб.

А отец шил тенты на прицепы, зарабатывал хорошо, в свое время купил сначала «Запорожец», а потом стоял в очереди в заводе и купил ещё «Москвич» 2140, ярко-зеленого цвета.


Приходили они 20 мин четвертого. А я прибегал от Игоря без пятнадцати три, лез сразу в погреб. Там стоял ящик с водкой, приготовленный на мои проводы. Открывал бутылку, переливал водку в фляжку, а обратно наливал воды и клал обратно.

Потом прятал флягу под ступеньку крыльца и шел есть, прямо холодное.

Тут приходила мама, и я на ходу, набивая принесенными пирожками да творожниками карманы, быстро общался с ней и убегал из дому, на выходе прихватывая фляжку, лежащую под крыльцом.


Обычно мы распивали эту поллитровку вечером в парке, в том, что был у вокзала.

Сидели на лавочке, курили. Вечером около вокзала было довольно многолюдно.

А с приходом электрички и окончанием второй смены на Машзаводе — целое столпотворение. Короче, провожали, встречали электричку и шли в Заречку спать.

По дороге тоже было многолюдно, шел народ с работы и поезда.


В голове была полная беззаботность, хотя многих отправляли в Афганистан.

Все немного побаивались этого, и в то же время запретный плод был сладок, ведь потом можно будет знакомым пацанам писать, где ты служишь, а придёшь, так тебе ровни не будет.

Родители, я так понял, тоже понимали, но каких-либо протестов против войны я не слышал. Она была для нас как фатум, обстоятельство непреодолимой силы.


Ну так вот, седьмого ноября мы с Игорем пошли на демонстрацию в центр. Дошли до шашлычки и там, как взрослые, выпили по стакану вина, покурили, выпили ещё по одному и пошли в сторону центра. Да как хорошо было, приятное тепло разливалось по телу, впереди целый день праздника, непередаваемое состояние, его только испытать можно.

Я не знал тогда, что это и есть момент счастья, а другого его и не бывает.

Всё остальное — только ожидание.


На проводах у Игоря был я, Длинный, много родни Игоря — как с моей стороны, так и с Валяной.

Были те две девчонки с Ясенок, одна подруга Игоря, а вторая — Длинного.

После того случая они с Длинным были как бы не вместе, но и я не подходил.

Хотя под утро, когда напился и станцевал медленный с Викой, приглашал их двоих на проводы к себе. Она обещала, а я чуть не признался ей в любви и не попросил ждать меня с армии.

Как провожали Игоря в военкомат, не помню. Только весь следующий день меня рвало и даже под вечер не прекратилось.

— Мать, — сказал отец перед ужином, наливая себе стаканчик самогонки, — надо дать ему выпить, а то это никогда не кончится.

— Я не могу, — хрипел я, в меня не лез даже глоток воды.

— Пей, — приказывал отец, — глотни и держи, что есть мочи.

Я так и сделал, одним глотком закинул стограммовый стаканчик, присел, как будто прыгнул под воду, и затаил дыхание.

Меня не вырвало, и вскоре я уже курил во дворе и думал о девчонках.


На проводах у меня был Длинный. Он принес маг с двумя колонками, такой, какой был и у Игоря.

Был Галоша, Мишка Яшин, ну и, кажется, все — остальные гуляли у Марси, который тоже в этот день уходил в армию.

Девчонок не было, Длинный сказал, что они не пошли — сказали, далеко.


Вскоре толпа от Марси перекочевала ко мне. На музыку, да и самогона было довольно.

А вот паленая водка вылезла прямо на вечере. Кто-то показал отцу бутылку и сказал: «Вода, это вода, а не водка».

Я громко признался, кажется, от ящика осталось несколько бутылок.


Плясали так, что сломался пол на веранде. А я ходил как в воду опущенный, почти не пил, да и девки с нашей улицы меня не привлекали, не видел я в них сексуальных объектов.


После трёх сказал, что мне нужно поспать. Уединился в комнате и перечитал свой начатый роман, подумал: «Допишу, когда приду с армии, заодно будет о чем рассказать».

Так я убедил себя идти в армию, это было нужно для жизненного опыта, писатель должен иметь его, для того чтобы писать, — тогда думал я.

## Глава 4

Глава 4.


И вот мы стоим во дворе военкомата, в том, что на Красной, у центральной почты.

Выстроившись в ряд для переклички.

Пьяный прапорщик мутным взором оглядывает строй.


Нас одиннадцать человек, все из команды ЗАС — засекреченная аппаратура связи, как мне говорили.

Я почему-то этим гордился. Тогда эта засекреченная аппаратура казалась чем-то космическим, а если честно, я вообще об этом не думал, я мечтал:

О том, что буду делать потом, когда с армии вернусь. И мысленно прощался с юностью, в который раз подряд.


Слышится грохот, это падает одиннадцатый. Его отправляют домой, велят идти просыпаться. Родители против, просят оставить, говорят, что проспится, но те непреклонны.

Обещают отправить его потом в самую жопу.


Тогда я его ещё пожалел, думал: как на него теперь дома будут орать, и радовался, что мы не туда еще попали.


- Колящиеся предметы есть? — говорит бравый лейтенант в хромовых сапогах.

- Нет.

-Показать рюкзаки.

Мы вытягиваем вперёд на руке то, что у кого есть.

- Бросить на пол.

Мы понимаем, ищут спиртное.

«Наивные, оно у меня в алюминиевой фляге, подсказали служилые товарищи».

Слышется звон разбитого стекла. Прапоршик и лейтенант кидаются к рюкзаку и нетерпеливо открывают его.

Брезгливо вытирают руки. «Бабушкино варенье».


За забором слышен рёв толпы, сошлась молодежь со всего города. Драк нет в этот день по взаимному согласию. Хотя по личному постоянно происходят, слишком много пьяных.


Ворота открываются, и въезжает автобус «Икарус». Ворота с трудом закрывают два солдата и сержант, всем провожающим охота заглянуть во двор.


Мы садимся, ворота открываются, и мы прилипаем к окнам.

Я вижу маму, машу ей, она мне, и пытаюсь ее успокоить молчаливым шевелением губ через мутное стекло.

С мамой ничего не случится, она будет вставать по будильнику на работу, ругаться, как и всегда, с отцом, и даже не будет представлять, в каком аду мы окажемся.


Вскоре за окном автобуса замелькали кроновидные тополя посадок, знакомый пейзаж кончился.

Автобус был полупустой.

Впереди, обняв друг друга, спали прапорщик с лейтенантом. А мне, несмотря на бессонную ночь, не спалось.


Я прикладывался на спинку сиденья, закрывал глаза, но ничего не получалось. Оглядел салон. Большинство людей расположилось по одному на двойных сиденьях и дремало.

Веселье продолжалось лишь на заднем сиденье, где собралась небольшая кучка пацанов.


Курить можно было только у задней двери, где стояло ведро, от которого сильно пахло мочой. Достав сигарету, я пошел туда.


- Кабан, ты? - это был Малыш с Заречки.

- Какая встреча, - сделав дежурную улыбку, я поздоровался со всеми.

Пацаны курили косяк. Точнее, папиросу, забитую коноплей, передавали ее друг другу по кругу.

Сунули и мне как вновь прибывшему.


До этого я траву ни разу не курил, да и знал об этом только из книги Чингиза Айтматова «Плаха», которую недавно прочитал в «Роман газете».


Я взял гильзу папиросы с небольшим загнутым кверху остатком.

- Докуривай, самая пятка тебе досталась, сказал Артур, и пацаны заржали.

Что я и сделал, глубоко вдыхая перехватывающий горло дым.


Конечно, про наркотики я слышал, даже хотел пробовать.

После смерти бабушки мы с Игорем нашли пакет с какими-то порошками в бумажках.

Игорь многозначительно поведал мне, что это гидрохлорид морфина или морфий, так называемый.

Мы их стибрили, но так и не попробовали, не решились. Они остались лежать у меня в столе, на самом дне под ящиками, где у меня ещё со школы был тайник — прятал дневник с двойками и сигареты.


Я напрягся, ожидая действия дурмана, но ничего не произошло.

Постояв немного с ржущими пацанами, пошел на свое место.

Сел, посмотрел в окно и успокоился. Голова работала как часы, и я в очередной раз крутил перед собой прошедшую жизнь.

Пересматривать свое прошлое стало для меня в последнее время навязчивой идеей. Каждый раз, начиная это делать, я говорил себе: «Ну всё, в последний раз», но вскоре все повторялось. Это мне мешало в реальной жизни, так как я постоянно был не здесь.


Вариаций моих фантазий было несколько, и они повторялись по кругу.

В этот раз мне вспомнилось мое «место силы» — валун в лесу около речки, где я постоянно зависал в своих мыслях. В этом месте я первый раз почувствовал себя счастливым, точнее, убедил себя в этом.

Вся жизнь встала у меня перед глазами, казалось, я вновь ее пережил. Сладостное чувство переживания разлилось по телу.


Вспомнилось, как после трехлетки, школы посёлка, мы стали учиться в городе. С первым днём в новой школе началась другая жизнь. Детство закончилось, начиналась боевая юность.


Ясным солнечным днём, наполненным тысячами летающих паутинок, мы стояли на «линейке» во дворе новой для нас школы. И с удивлением разглядывали множество незнакомых лиц, наших ровесников и старших, почти что взрослых людей.

Вскоре все разошлись по своим классам, а мы, как новенькие, только прибывшие, стояли и чего-то ждали.

Неожиданно ко мне подбежал мальчишка, на голову ниже меня, пристально посмотрел и вдруг, размахнувшись, ударил меня кулаком прямо в лицо, сплюнул себе под ноги и прошипел:

— Это только начало, после школы будем вас прописывать, колхознички.


Новая школа была в городе, а мы были с поселка, здесь нас дразнили колхозниками.

Школа была в Гагаринском районе, здесь были многоэтажные дома, в них жило много народу, а в поселке мало. Вражда тянулась уже много лет, откровенно говоря, нас чморили.


Посовещавшись после школы, мы решили идти домой окольными путями. Сделав крюк, мы вышли в район железнодорожной станции и, поныряв несколько раз под многочисленными товарными вагонами, благополучно оказались дома. Живя около железной дороги, нам было не привыкать. Вот так вот и в жизни, иногда самый опасный путь является самым безопасным.


На следующий день мы шли с Сашком в школу и нарвались на бережных пацанов. Мы, как всегда, срезали путь — спрыгнули с тамбура грузового вагона, и нос к носу столкнулись с тремя старшаками.

— Деньги есть? — был первый вопрос.

— Нету, — в один голос проблеяли мы.

— А если посмотреть!

И у нас стали ощупывать карманы.


У меня нашли двадцать копеек (мать дала в школу), столько стоил обед в школьной столовой. А у Сашка целый рубль, он должен был купить после школы молока и хлеба.


Санек шел и плакал. Отец порол его по поводу и без. Бил до синяков просто за то, что он оставлял много мяса на рыбьих костях.

— Вырасту, убью, — сказал Санёк, вытирая грязной рукой слезы, мы подходили к пятаку. Месту, где перед школой собирались наши мазановские пацаны, курили и обсуждали новости.

—А у нас только сейчас бережные деньги отобрали, — крикнул Сашка стоявшим мальчишкам.

И мы все вместе кинулись догонять бережных пацанов. А они, завидев нас, попрыгали через забор хлебозавода и скрылись.

— Кто был? – спросил Быховец.

— Одного знаю только Бортника.

— Ясно, — Быха помолчал и продолжил, — сегодня после школы собираемся и идем на Берег, будем мочить всех подряд, они уже обнаглели.


Ноги и у меня почему-то предательски задрожали, явно не от бега.

Вечерами я на улицу не ходил, сидел дома, читал и смотрел телевизор. Теперь придется что-то врать матери.

По дороге в школу Быховцу кто-то рассказал о том, что мне вчера дали в морду.

Усмехнувшись, он поведал: Килька — двоюродный брат Витьки Буны, пацана, заложившего меня, хотя и я его тоже вроде как.

— Это, Кабан, не случайность, а ответка прилетела, ты неправ, — читал мне нотацию он. — Теперь надо будет драться с Буной один на один, чтобы смыть свой позор, надо дать ответку.


Час от часу становилось не легче, события развивались слишком стремительно для второго дня в новой школе. От страха я потерял способность мыслить, шел и тупо молчал всю дорогу до школы.

Как прошел день в школе, я не смог бы рассказать даже в гестапо, моя голова была забита ожиданием предстоящего вечера.

В голове крутились различные варианты, но все они были мной отвергнуты. В конце концов остался лишь один – я никуда не пойду, скажу: мать не отпустила.


Когда мама пришла с работы, она была здорово удивлена, что я, обложившись тетрадями с головы до ног, сидел и делал уроки.

— Двойку что ли получил? — забеспокоилась она – или чего похуже?

— Нет, мам, просто я решил хорошо учиться.

— Лешка, — в комнату вошёл отец, — там к тебе Сашка пришел.


Я вздрогнул, покраснел и затараторил:

— Мам, выйди и скажи, что я не сделал уроки и на улицу ты меня не отпускаешь, я теперь буду хорошо учиться и на улицу ходить не буду, мам, ну выйди, скажи, пожалуйста, а то так они не отстанут.


Мать исполнила всё в лучшем виде, она, крича, заявила, что теперь, пока я не сделаю всех уроков, то на улицу вообще меня не отпустит.

Я сразу успокоился и как-то так незаметно, даже для самого себя, перебрался в зал смотреть телевизор.


В школу я пошел другой дорогой. Не зашел за Сашкой, с которым мне было по пути, и сделал приличный крюк, обошел место нашего сбора. Это можно было сделать, только пройдя по району Бережных.

По дороге передо мной, как будто из-под земли, появился Бортник, а с ним ещё двое.

- О, на ловца и зверь бежит. Какими ветрами в наших краях? – Мне перегородили дорогу.

От страха я проглотил язык, и в голове крутилась только одна мысль, что у меня в кармане целых пятьдесят копеек, — мать дала на радостях. Бортник развел руки в стороны.

— Вы почему вчера не сказали, что деньги несли на общак, из-за вас непонятка вышла.

И он вытащил из кармана несколько смятых денежных купюр.

— Пересчитай, – протянул мне, – передашь, скажешь, от Бережных для Слона.

Сунув деньги в карман, я пошел в сторону пятака.


Наших увидел уже возле школы.

Я их догнал их и отдал деньги Быховцу.

— Зассали, — радостно орал он, – дружески похлопывая меня по плечу.

— Все нормально, – говорил он, ласковым голосом, – знаем, вчера у тебя проблемы были с матухой.

Ничего, сейчас в школе всё порешаем. Будешь драться на перемене за школьным туалетом. Ты не ссы, – продолжал он, похлопывая меня по плечу, – я буду с тобой, со стороны никто не полезет.

Казалось, земля разошлась подо мной, в глазах потемнело.

— А на какой перемене?

— Посмотрим, там порешаем.


С Витькой Буной у нас были проблемы. Мою мать вызвали в школу за то, что я рассказывал анекдоты по-матом.

Я отнекивался, а классная в открытую сказала, что ей рассказал Витя Буна. И я, сам не зная, как так получилось, ляпнул: а он за девчонками в туалете подглядывает.


Туалет был на улице, мужской и женский через стенку. С двумя отдельными входами. Сам кирпичный, а тамбура с двух сторон из дерева, точнее, из толстых досок, грубо сколоченных, с крупными дырами между ними. С другой стороны его была дыра, прокованная прямо в кирпичной кладке.


Подглядывали мы вместе, точнее, Витька меня утянул. Там все равно ничего не было видно.

Витёк сорвал ветку от дерева и засунул ее в дыру. В это время там была Таня Руда, мы видели, как она шла. Она испуганно вскрикнула и убежала.


После первого урока я хотел сбежать со школы, но не получилось.

На третьем уроке, а это была физкультура, мне сообщили, что на следующей большой перемене будет бой. Пацаны стали поставлять мне руки, чтобы я потренировал силу своего удара, и предлагали размяться. Разминка заключалась в том, что Козел, самый здоровый пацан из нашего класса, больно молотил меня по плечам и предлагал мне вмазать ему посильнее.

Я же, красный как рак, жалобно отмахивался от них руками и гнусаво говорил: «Не надо».

Время, казалось, остановилось и повисло в одной точке, но перемена всё равно наступила.


Пацаны повели меня к туалету, который был в школьном дворе. В этой школе у пацанов был свой большой туалет, а у девчонок свой — в разных концах территории.

За туалетом, как правило, всегда было многолюдно, здесь курили и прогуливали уроки.

Меня привели первого, казалось, вся школа была здесь. Потом послышались визги, это тащили Буну.

Он упирался и плакал, отказывался драться.

— Раз ты не хочешь драться, — сказал Килька, — то заместо тебя махаться буду я.

— Ну что же, это справедливо, — согласился Быховец.


Килька был маленький и щуплый, я к тому же был на год старше его.

Я сжал кулаки, расставил руки в стороны и стоял, сам не нападал, но это означало — бой принял.

Он подбежал и неожиданно бросился мне под ноги.


Я споткнулся и упал, а он ловко вскочил мне на спину, стал молотить меня сзади по голове кулаками. С трудом встав, сбросил его с себя.

Килька лежал, и я мог бить его ногами, но не стал. Он вскочил и, приняв боевую стойку, хищно стал ходить вокруг меня.

Но тут появился наш учитель труда, наверное, ему кто-то настучал.

Все сделали вид, что здесь ничего не происходит.


В класс я возвращался героем — я дрался с самим Килькой.

После этого случая он больше никогда ко мне не придирался, наоборот, мы даже стали здороваться.


В этот день по дороге домой я первый раз в жизни закурил. Угощал всех Пантелей. У него была пачка «Золотого руна». Когда его курили, от дыма исходил сладкий и очень душистый запах.

Я взял сигарету в руки и хотел прикуривать. Жулик стал учить меня.

— Смотри, — говорил он, комментируя свои действия, — берешь дым в рот и глубоко вздыхаешь.

Я так и сделал, дым перехватил горло, и я сильно закашлялся.

Все засмеялись, а я, опьянённый, шатаясь, пошел прямо по лужам, потому что обходить их у меня не получалось.


Вскоре мои мысли вернулись к больной теме: как я ни старался, а с женщиной так ни разу и не попробовал.

Я сидел на пролавеном кресле, прислонившись лбом к окну, и перебирал свои отношения с девушками, которых, собственно, и не было.

В шестом классе зимой мы стали бегать к школе и встречать девчонок, идущих домой после второй смены уроков. Темнело рано, и когда из ворот школы выходила толпа, было уже совсем сумеречно.

Сумерки хороши тем, что ничего не видно, а редкие фонари еще не зажглись.


Девчонки выходили толпой, оглядывались по сторонам и шли в другую сторону, не той дорогой, который обычно ходили.

Предугадать их было невозможно, поэтому, когда мы ошибались с вектором их движения, то просто с громкими криками нагоняли их.


При нашем приближении они громко визжали и разбегались в разные стороны. Мы их нагоняли и валяли в снегу, норовя ухватить за то место, где находилась грудь.

Сей процесс у нас назывался «мацать девчонок».


В снегу можно было валяться даже в школьной форме и не бояться измазаться.

Не знаю, что там думали девчонки, но по одиночки они никогда не ходили.

Самое странное в этом деле, что на одиноких мы никогда не нападали, нам было неудобно.

Часто их ходила провожать классная руководительница, но дальше железной дороги она никогда не ходила, и мы, зная это, делали круг бегом и нападали на них уже на территории нашего поселка, в этом случае кара была особо страшной.


А вечером мы встречались на ледяной горке и катались с нее кучей малой. Особой удалью считалось свалиться на кого-нибудь в самом начале и по пути скольжения на бешеной скорости залететь кому-нибудь в трусы. Кататься на горку девчонки всегда приходили в толстых штанах на резинке.


Летя с горки, ты оголял руку из рукавицы и лез ей под резинку штанов и еще под одну, доставал до горячего лобка и дёргал за начинающий пробиваться пушок волосиков.


Это было здорово, странно, но девчонки никогда не жаловались родителям, и наши проделки проходили безнаказанно, и в школе про них они не вспоминали, хотя особо наглых иной раз огревали портфелем по голове на перемене.


Подбегут, и вдарят со всей силы по голове, так что замок растенется и все учебники в разные стороны, а пенал рассыпется, так вообще не соберёшь, где ручка, где карандаши, а где стиралка.

Тут надо было отвечать за себя по-любому, вцепиться в косу со всей мочи и дёрнуть, чтобы слезы из глаз посыпались.


В классе в седьмом стали ходить и за бабами подглядывать, как они переодеваются. Ходили в завод, перелезали через забор в конце рабочей смены часто около одиннадцати вечера. Залазили по прожаркой лестнице на крышу и глядели в окна женской раздевалки. Женщины-призраки в конце смены снимали с себя рабочее и шли купаться в душ, потом приходили и одевали чистое.

Было, конечно, далековато, и бабы — это не наши девчонки, оплывшие тела были мало интересны, да и плохо видно было.


На зимних каникулах я, Игорь и Длинный стали ходить к женскому общежитию. Общежитием назывался одноэтажный барак с тремя комнатами, в них было по четыре кровати, и жили там девчонки-швеи-мотористки, которые проходили здесь практику.


Тут был самый настоящий кайф.

Мы залезали на палисадник и, держась за ветви деревьев, заглядывали поверх занавески, которые в то время закрывали окно на две трети, оставляя верх открытым. До окна было пару метров не больше, и было видно вообще всё.

В моменте ожидания, когда они будут передаваться, приходилось долго мерзнуть, попеременно смотря в окно. И наконец момент истины наставал. Обычно они раздевались до трусов прежде чем лечь спать, и иногда ходили в них по комнате. Девкам было лет по 17, но нам они казались взрослыми, конечно, не такими, как бабы на заводе. Эти были даже лучше наших, которых мы разглядывали на речке.


Раздевшись, они надевали на себя ночные сорочки, похожие на платья попадьи, с рюшечками на рукавах и по подолу долиною почти до пола.

После одевания сорочки наступало самое интересное, они под ней снимали трусы и выходили с ними в другую комнату, потом, приходя, вешали их на веревку.


Четверо женских трусов на верёвке, меня всегда влекло это обстоятельство, зачем стирать трусы каждый день? Мама просила меня их снять в стирку раз в неделю.

Длинный говорил, что они у них мажутся желтоватыми липкими выделениями, которые оттуда подтекают.

Но эта халява скоро кончилась, они нас спалили и стали закрывать окна простынями.


Из иллюзий меня вырвали открывающиеся железные ворота областного призывного пункта.

Они были огромные, как стена, отгораживающая меня от жизни, грязно-зеленого цвета. Сердце тоскливо сжалось – неизвестность пугала.