Яр Кремень
«Скрытый код» Книга 1: Код стыда

ЧАСТЬ 1: ТРЕЩИНЫ В ЗЕРКАЛЕ

Глава 1: Обычное утро

Вода капала. Ритмично, методично, неумолимо. Кап-пауза-кап-пауза-кап. Каждая капля попадала в эмалированную раковину, уже покрытую рыжими подтёками от ржавчины, и отдавалась в висках глухим, назойливым стуком. Игорь прислушивался к этому стуку, пытаясь поймать его в такт собственному сердцу. Сердце билось чаще, нервно, будто предчувствуя нечто, что сам разум отказывался признавать.

Он стоял на коленях под кухонной мойкой, в руках – разводной ключ, скользивший в потных ладонях. Грани гайки были слизаны до блеска предыдущими попытками. «Герметик, – думал он, в сотый раз проклиная себя. – Надо было взять герметик в пятницу. А я забыл. Как всегда». Мысль звучала привычным, вылизанным до дыр укором. Он чувствовал холодный сквозняк, пробирающийся из-под входной двери, и запах сырости, смешанный с ароматом вчерашнего супа, застоявшегося в раковине. Каждая деталь этого утра была отполирована до блеска многолетней рутиной, но сегодня что-то было не так. Воздух вибрировал от невидимого напряжения, как струна перед обрывом.

За окном медленно светлело. Сентябрьское утро в подмосковном пригороде было серым и влажным. Туман цеплялся за сосны за забором, превращая их в призрачные, размытые силуэты. Игорь потянулся за фонариком, лежащим на полу рядом с отвертками и тряпками. Луч света, желтый и неяркий, выхватил из-под темноты паутину в углу, старую пробку от шампанского, закатившуюся под трубы еще с прошлого Нового года, и… что-то ещё. На внутренней стенке трубы, прямо над местом протечки, ржавчина легла странным, почти искусственным узором, напоминавшим контур профиля. Его профиля. Игорь моргнул, прищурился. Иллюзия, конечно. Игра теней и разыгравшегося воображения от недосыпа. Но сердце екнуло снова, настойчиво, как будто пыталось предупредить о чем-то, что глаза уже увидели, но мозг отказывался принять.

Он с силой дёрнул ключ. Металл скрипел, сопротивлялся, а потом с противным, влажным звуком сдался на миллиметр. Вода потекла чуть слабее, превратившись из уверенной струйки в редкие, тягучие капли. Но не остановилась. Ещё одна капля, крупная и тяжелая, сорвалась с резьбы, описала в воздухе короткую дугу и упала ему прямо на лоб. Она была холодной и противной, словно слеза чего-то неживого. Игорь вытер лицо рукавом старой домашней кофты и отполз, на ходу ударившись затылком о острый край дверцы шкафа под раковиной. Боль, острая и ясная, на мгновение очистила сознание от утренней ваты, и он услышал весь дом сразу: тиканье часов в гостиной, скрип половиц наверху под чьими-то шагами, и далекий, приглушенный шум воды – проснулась и включила душ наверху Оксана. Он сидел на холодном кафеле, чувствуя, как ледяная сырость проникает сквозь ткань домашних штанов, и слушал, как по трубам в стенах дома пробегает лёгкая, почти неосязаемая дрожь, будто дом вздрогнул во сне.

Запах подгоревшего масла и крепкого, почти горького кофе донёсся из кухни, смешиваясь с запахом сырости и металла. Игорь поднялся, помассировал затылок, нащупал небольшую шишку, и вышел из-под раковины. Кухня была залита теплым, желтым светом старой люстры с плафонами в виде цветов, но что-то в этой уютной, знакомой до боли картинке было не так. Воздух не просто вибрировал – он был густым, тягучим, словно наполненным невидимой пылью, и каждый вдох давался с небольшим усилием.

Оксана стояла у плиты, спиной к нему. Спина прямая, слишком прямая, плечи чуть напряжены, будто она несла невидимый груз. Она переворачивала омлет на сковороде, и Игорь, приблизившись, увидел, как её левая рука – та, что держала силиконовую лопатку – мелко и часто дрожала. Ритмично, почти как та самая капля из-под крана. Дрожь была едва заметной, но неуклонной, словно внутри руки бился крошечный, испуганный моторчик. Она заметила его взгляд в отражении на темном стекле духовки и, не оборачиваясь, сказала ровным, слишком ровным, лишенным всяких интонаций голосом: – Спишь под раковиной? Новое хобби? – Кран, – буркнул Игорь, направляясь к кофейнику, стоявшему на краю плиты. – Опять потек. Никак не могу её зажать. – Чудо. А я думала, это новый способ медитации. Поза «страдающего сантехника». Он промолчал, наливая себе кофе в большую керамическую кружку с надписью «Лучший папа». Подарок Миланы два года назад. Их диалоги давно превратились в обмен ритуальными, заезженными уколами, за которыми можно было спрятаться, как за ширмой, от настоящих вопросов, от настоящего взгляда друг на друга. Кофе был горьким и крепким, почти обжигающим язык. Игорь прислонился к столешнице, чувствуя под локтями прохладу искусственного камня, и наблюдал за своей семьей, будто видел её впервые или в последний раз.

За столом, уткнувшись в планшет, сидел Матвей. Четырнадцать лет, угловатый, как все в его возрасте, с взъерошенными темными волосами и тенью будущей щетины на верхней губе. На экране планшета мелькали не мультики или игры, а сложная, детализированная трёхмерная модель их собственного двухэтажного дома. Матвей водил пальцем по сенсору, добавляя на модель цветные маркеры и текстовые пометки. Игорь пригляделся, сделав глоток кофе: в углу гостиной – красная зона с подписью «структурная слабость несущей стены, риск 67%», на чердаке – жёлтая «риск обрушения балки при нагрузке свыше 200 кг», на кухне над плитой – зелёная «оптимальная точка эвакуации при пожаре, время до выхода 12 сек». Матвей называл это «системным картированием рисков». После того случая с упавшей полкой в гостиной в прошлом году, которая едва не придавила Милану, он погрузился в это с головой, с маниакальной, недетской серьезностью. Школьный психолог, к которому они водили его пару раз, говорила, что это форма контроля, реакция на неосознанную тревогу, попытка упорядочить мир, который кажется слишком хрупким. Игорь смотрел на сына и видел не ребёнка, а маленького, измученного штабного стратега, готовящегося к долгой осаде, которой, вероятно, никогда не будет, но от мысли о которой перехватывает дыхание.

– Матвей, завтрак, – позвала Оксана, ставя перед ним тарелку с пышным, золотистым омлетом. Матвей лишь кивнул, не отрываясь от экрана. Его пальцы продолжали двигаться с пугающей скоростью, увеличивая масштаб, добавляя новые слои данных. Он что-то вычислял, и выражение его лица было сосредоточенным и абсолютно отрешенным одновременно.

А на полу, возле вентиляционной решётки, ведущей в общую домовую шахту, сидела, поджав ноги, Милана. Десять лет, тонкая, как тростинка, с большими, слишком внимательными для её возраста серыми глазами, в которые, казалось, можно было провалиться. Она прижалась ухом к холодному пластику решётки и что-то шептала, её губы едва шевелились. – …и сегодня облачно, да? Солнца не видно. Тебе от этого грустно? Ты ведь любишь, когда солнце? Игорь нахмурился, поставив кружку на стол. – Мила, с кем ты разговариваешь? Девочка обернулась, её лицо было совершенно серьёзным, без тени игры или фантазии. – С домом, пап. Он сегодня вздыхает. Глубоко-глубоко. Слышишь? Игорь прислушался, сделав паузу. Тишина. Нет, не тишина. Гул работающего холодильника, шипение кофеварки, доносящийся из спальни тихий звук радио, и этот вечный, проклятый кап из-под крана. Но ничего больше. – Это трубы, дочка. Вода по ним идёт, воздух. – Нет, – Милана покачала головой, и её светлые волосы рассыпались по плечам. – Это не вода. У воды голос веселее, она журчит. А это… это как будто кто-то очень большой и старый уснул, и ему снится что-то нехорошее, и он вздыхает во сне. Оксана, ставя на стол свою тарелку, встретилась с Игорем взглядом. В её глазах, обычно таких усталых и закрытых, мелькнуло то самое, что они оба старались не называть вслух уже много месяцев: чистая, немедленная тревога. Странности Миланы участились за последний год. Разговоры с неодушевлёнными предметами, утверждения, что она «слышит» цвет стен («столовая кричит желтым») или «вкус» воздуха в разных комнатах («в папином кабинете воздух горький, как таблетки»). Последний невролог в частной клинике, куда они отводили её, развёл руками после всех анализов и МРТ: «Пограничная сенсорная чувствительность, очень богатая, неконтролируемая фантазия. Может быть, легкая форма синестезии. Пройдёт с возрастом, нужно направить энергию в творческое русло». Но в его тоне, в том, как он избегал прямого взгляда, была неуверенность, а может, и что-то большее.

Завтрак прошёл в почти полной, гнетущей тишине, нарушаемой только звуком вилок о тарелки, чавканьем, и громким, нарочито громким тиканьем старых настенных часов в форме кота с маятником-хвостом. Игорь пытался начать разговор, разломив хлеб. – В школе на этой неделе что-нибудь интересное? – спросил он, глядя в пространство между Матвеем и Оксаной. Молчание. – Матвей? – М-м? – сын поднял голову на секунду. – Школа. Как дела? – Нормально. – Контрольная по алгебре была? – Да. – Как написал? – Нормально.

Диалог умер, не родившись, задохнулся в атмосфере всеобщего безразличия. Игорь почувствовал знакомую тяжесть в груди – тяжесть беспомощности. Он мог управлять проектами, расчитывать нагрузки, чинить трубы, но не мог пробить эту стену молчания в своем собственном доме.

Оксана ела маленькими, аккуратными кусочками, уставясь в окно, за которым копошился воробей. Матвей продолжал пялиться в планшет, лишь изредка отправляя в рот кусок омлета, не глядя. Милана ковыряла вилкой свой завтрак, временами замирая и прислушиваясь к чему-то внутри дома, внутри стен. Её губы иногда шевелились, как будто она вела беззвучный, но очень важный разговор с невидимым собеседником.

Это была их обычная утренняя рутина. Скрежет невысказанного, приглушённый мягким, изношенным ковром взаимного непонимания и усталости. Каждый в своем коконе, каждый на своей орбите, которые едва касались друг друга, чтобы не сгореть от трения.

Дорога до офиса, обычно время для подкастов или просто для тишины, сегодня была чередой раздражающих огней и бесконечных пробок. Игорь водил машину – старый, но надежный внедорожник – на автопилоте, мыслями возвращаясь к дрожащей руке Оксаны. Она говорила, что это от усталости, от недосыпа, от постоянного напряжения на работе (она бухгалтер в небольшой фирме). Но эта усталость, эта дрожь, длилась уже года два. Точнее, с того момента, как умерла её мать после долгой болезни. Игорь помнил, как Оксана закрылась тогда, ушла в себя, будто захлопнула тяжелую дверь. И дверь эта так и не открылась до конца. Или даже раньше – может, с рождения Миланы, или с того момента, как Матвей начал замыкаться в своем мире цифр и рисков. Он ловил себя на мысли, что не может точно вспомнить, когда в последний раз видел её по-настоящему расслабленной, улыбающейся без этой легкой, постоянной грусти в уголках глаз.

Офис был стандартной стеклянной коробкой на окраине города, в бизнес-парке с вычурным названием «Парк Победы». Игорь работал старшим инженером-проектировщиком в небольшой, но крепкой фирме «ВентСервис-Плюс», занимавшейся системами вентиляции и кондиционирования для новых жилых комплексов. Работа была скучной, монотонной, но стабильной и хорошо оплачиваемой. До недавнего времени. До того, как начальником отдела вместо ушедшего на пенсию старого заслуженного инженера стал Виктор Петрович Сидоров.

Припарковавшись, Игорь потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после утренней возни под раковиной. Он прошел через стеклянные двери, кивнул охране, поднялся на третий этаж на лифте. Офисное пространство было открытым, заставленным кубиками столов, за которыми сидели менеджеры, чертежники, секретарши. Воздух пах кофе, чистящим средством и легкой отчаянье.

Быстро пробравшись к своему кабинету (на самом деле – небольшому уголку, отгороженному стеклянными перегородками от общего шума), Игорь включил компьютер, повесил куртку на спинку стула и уткнулся в чертежи нового объекта – жилого комплекса «Северные Зори». Но сосредоточиться не получалось. В ушах, поверх тихого гула офиса, всё ещё звучал тот назойливый, примитивный стук капель. Кап. Пауза. Кап. Он отбивал такт, под который пульсировала височная артерия. Игорь попытался представить схему вентиляционных шахт, но вместо труб видел ржавые подтеки, складывающиеся в профиль, а вместо расчетов воздушного потока – цифры таймера. Какие цифры? Он же еще не смотрел… Или смотрел? Голова была тяжелой, мутной.

– Громов! – голос, резкий и недовольный, прозвучал прямо над его ухом, за спиной. Игорь вздрогнул так сильно, что чуть не уронил мышку. Он обернулся. Начальник отдела, Виктор Петрович Сидоров, стоял, уперев руки в боки, его плотная фигура в дорогой, но плохо сидящей рубашке загораживала свет. Лицо Сидорова было красно от утреннего раздражения или, что вероятнее, от вчерашнего застолья с потенциальными клиентами. От него пахло дорогим одеколоном с нотками перегара. – Где отчёт по объекту на Ленинградке? Я же просил к девяти, чтобы успеть на встречу с заказчиком! – Сидоров говорил громко, нарочито громко, чтобы слышали все в округе. – Виктор Петрович, я высылал его вчера вечером, на вашу корпоративную почту, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, ответил Игорь. Он чувствовал, как по спине, от шеи и до поясницы, разливается жар унижения. – В двадцать один ноль-ноль. – Пришло какое-то месиво! – Сидоров шлепнул распечаткой каких-то графиков по краю стола. – Цифры не сходятся, схемы кривые! Ты вообще проверяешь, что отправляешь? Или уже на автопилоте работаешь, как твой старый внедорожник? Игорь сжал кулаки под столом, почувствовав, как ногти впиваются в влажные ладони. Острая, ясная боль помогала не сорваться, не сказать то, что клокотало внутри уже несколько месяцев. Он проверял. Тщательно. Дважды. Сидоров знал это. Это унижение было ритуалом, отработанным способом самоутвердиться после того, как место начальника отдела досталось не ему, опытному, а этому молодому, наглому выскочке из головного офиса. Сидоров продолжал гнуть свою линию, его голос, громкий и визгливый, привлекал внимание коллег. Игорь видел краем глаза, как девчонки из отдела кадров украдкой поглядывали в их сторону, пряча улыбки за мониторами. Чуть дальше застыли с чашками кофе в руках пара молодых инженеров, явно получая удовольствие от зрелища.

– Переделать. К обеду. И чтобы я больше не видел такого бардака! Я не могу с таким лицом к заказчику выходить! – Сидоров шлёпнул папкой по столу ещё раз для пущего эффекта и удалился тяжёлой, грузной походкой, оставив после себя шлейф тяжёлого одеколона «Boss» и всеобщего неловкого, звенящего молчания.

Игорь встал. Ему нужно было в туалет. Умыться. Остыть. Прийти в себя. Он вышел из своего «аквариума», не глядя по сторонам, чувствуя на себе десятки колючих взглядов. Длинный коридор с мягким серым ковром, двери кабинетов, доска почета с фотографиями лучших сотрудников (его фото висело там три года назад). Он толкнул дверь в мужскую уборную.

Здесь было пусто, прохладно и пахло резкой хлоркой, смешанной с ароматизатором «Свежая мята». Игорь подошёл к ближайшей раковине из белого фаянса, открыл кран сильным движением, и хлесткая струя ледяной воды ударила по чаше. Он наклонился, зачерпнул ладонями воды, плеснул себе в лицо. Холод обжег кожу, заставил вздрогнуть. Ещё раз. И ещё. Потом он схватился за края раковины, опустил голову, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее под воротник рубашки. Дышать было трудно, в груди стоял ком.

Медленно, с усилием, он поднял голову и посмотрел в зеркало, висевшее над раковиной. Оно было большим, в тонкой металлической рамке, слегка потускневшее по краям.

И увидел не себя.

На него из зеркала смотрел подросток. Лет шестнадцать, не больше. Бледный, испуганный, с большими темными глазами, в которых плавал животный, ничем не прикрытый страх. Волосы, темные и неухоженные, длиннее, чем обычно носил Игорь, падали на лоб, на глаза. И под левым глазом – свежий, сине-багровый, отёкший синяк. Губа внизу была рассечена и припухла.

Игорь замер. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах зазвенело. Он знал это лицо. Знакомое до боли, до тошноты. Это было его лицо. В тот самый день, когда отец в последний раз… когда он в последний раз поднял на него руку, а потом ушел и не вернулся уже никогда. Лицо униженного, затравленного мальчишки, который ненавидел себя за свой страх и за свою беспомощность.

Он моргнул. Раз. Быстро, с силой. Два. Медленнее.

В зеркале на него смотрел сорокалетний уставший мужчина с влажными от воды темными волосами, с глубокими складками у рта и у глаз, с двухдневной щетиной на щеках. Лицо было обычным, знакомым, его собственным. Никакого синяка. Никакого рассечения на губе. Никакого мальчика. Только капли воды на коже да в глазах – остатки того же страха, но теперь уже прикрытого слоем усталости и цинизма.

Игорь опёрся о холодный фаянс раковины, дыхание сбилось, пошло рывками. Галлюцинация. Переутомление. Недостаток сна. Стресс на работе. Проблемы дома. Разум лихорадочно, с отчаянием обреченного, подбирал рациональные, удобные объяснения. Но в глубине, где все эти годы жил и прятался тот самый мальчик, уже шевелился, просыпаясь, холодный, липкий червь паники. И шептал: это не галлюцинация. Это напоминание. Или предупреждение.

Он долго стоял так, опираясь о раковину, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться о ребра, как пойманная птица. Потом вытер лицо бумажным полотенцем из автомата, жестким и шуршащим, и вышел из уборной, стараясь идти ровно, спокойно, как ни в чем не бывало.

Остаток рабочего дня прошел в тумане. Он механически переделывал отчет, отвечал на письма, ходил на планерку, где Сидоров бросал на него колкие замечания, на которые Игорь уже не реагировал. Его мысли были там, на чердаке, рядом с потрепанной сумкой деда, которую он вчера отложил в сторону, испугавшись своих же фантазий. И здесь, перед зеркалом, в котором на миг ожило прошлое.

Возвращался он домой в тишине, выключив радио. На телефон пришла смс от Оксаны: «Задерживаюсь, собрание у классной Миланы. Разогрей детям ужин, в холодильнике котлеты и пюре». Матвей, как обычно, прислал короткое «Всё ок», что означало, что он дома, заперся в комнате и его лучше не трогать.

Дома было тихо и пусто, несмотря на то, что Матвей сидел у себя, а Милана смотрела в гостиной телевизор, выкрутив звук на минимум – лишь мелькание цветных бликов на её лице. Игорь разогрел еду, ел стоя у открытой дверцы холодильника, чувствуя, как холодный воздух обдувает его ноги. Еда была безвкусной, просто топливом. Он помыл тарелку, поставил на сушку, поднялся на второй этаж, в спальню. Прилег на кровать, уставившись в потолок, где треснула потолочная плитка и образовалась тёмная щель в форме молнии.

Но спать не хотелось. Беспокойство, поселившееся в груди с того утра (нет, не с утра, с того взгляда в зеркало), гнало его куда-то, не давало лежать спокойно. Оно было живым, шевелящимся комком в солнечном сплетении. Он встал, прошелся по спальне, потом вышел в коридор, остановился перед невысокой, неприметной дверью, ведущей на чердак. Дверь была старая, деревянная, краска на ней облупилась, обнажив серую, потрескавшуюся древесину. Они редко туда поднимались – только чтобы убрать искусственную ёлку после Нового года или спрятать на хранение ненужный, но жалко выбросить хлам.

Он толкнул дверь. Она со скрипом, сопротивляясь, поддалась. Пахнуло на него сухим, неподвижным воздухом, пахнущим пылью, старым деревом, и чем-то ещё – сладковатым, затхлым, как запах высохших полевых цветов или старых книг.

Чердак был невысоким, с наклонным потолком, образованным скатами крыши. Освещался он одной-единственной лампочкой без плафона, висящей на длинном проводе. Игорь дернул за шнурок. Свет был жёлтым, тусклым и неровным, он отбрасывал длинные, пляшущие тени от груды картонных ящиков, старой мебели, накрытой простынями, свёрнутого ковра, оставшегося от бабушки. Воздух был неподвижным и густым, пыль висела в луче света, как мириады крошечных планет.

Игорь обошёл помещение, его взгляд скользил по коробкам с детскими игрушками (машинки Матвея, куклы Миланы), по стопке старых журналов, по сломанному торшеру. И остановился на небольшой, прямоугольной сумке из толстого, грубого брезента цвета хаки. Она лежала не в общей куче, а отдельно, в углу, на старом сундуке с коваными уголками, будто её специально туда положили и ждали, когда её найдут.

Сердце ёкнуло снова. Он узнал её. Полевая сумка его деда, Николая Семёновича Громова. Дед прошёл всю войну сапером, потом, уже в мирное время, работал геологом в экспедициях по всему Союзу. Умер, когда Игорю было лет десять, оставив после себя ореол таинственности, несколько пожелтевших фотографий с улыбкой под усами, и несколько странных, обрывочных историй, которые в семье не любили вспоминать. Про «места силы», про «земные жилы», про то, что «под каждым городом есть своя рана».

Игорь стряхнул с сумки слой пыли и паутину, расстегнул потёртые, тугие молнии. Замки поддались с сухим, ржавым скрипом. Внутри пахло кожей, махоркой, временем и чем-то ещё – металлическим, озоном, как после грозы. Лежали аккуратные стопки бумаг в прозрачных пластиковых файлах (какие-то карты, схемы с пометками), потёртый, но целый компас в латунном корпусе, несколько заточенных до остроты карандашей, толстая тетрадь в кожаном переплёте с застежкой. И что-то ещё, завёрнутое в промасленную, плотную тряпицу серого цвета.

Игорь осторожно, почти благоговейно, развернул тряпицу. В ладони оказалось устройство, которое он видел только в фильмах про девяностые или в музеях техники. Пейджер. Небольшой, прямоугольный, в прочном чёрном пластиковом корпусе с резиновыми вставками по бокам. Экран – монохромный, зелёный, с крупными пикселями. И на этом экране что-то светилось. Не просто светилось – жило.

Игорь придвинул устройство к глазам, сдувая с него последние крупинки пыли. На экране горели цифры и буквы. Это было не пропавшее, застрявшее в памяти устройства сообщение из прошлого. Это был активный, живой, неумолимый отсчёт.

ТАЙМЕР: 364д 23:58:01

Цифры медленно, но абсолютно неумолимо изменились. 23:58:00. Через секунду – 23:57:59.

Сердце Игоря пропустило удар, замерло, а потом заколотилось с такой силой и яростью, что стало трудно дышать, в глазах помутнело. Он сидел на пыльном полу чердака, в жёлтом, неровном свете лампочки, сжимая в ладони холодный, инертный пластик пейджера. Прибор был выключен, кнопок питания он не нашел, но экран светился. Цифры продолжали тикать. Обратный отсчёт. Год. Ровно год до… чего? До того, что дед назвал бы «расхождением швов»? До того, что уже проявлялось в дрожании рук, в разговорах с домом, в лицах в зеркале?

Он поднял глаза от пейджера и впервые за долгое время действительно посмотрел на окружающий его мир – не как на знакомую декорацию, а как на место, полное тайн и угроз. На пыльные, паутиной опутанные балки чердака. На глубокие тени в углах, которые казались теперь не просто отсутствием света, а чем-то плотным, материальным. На тонкую, почти незаметную трещину в стекле слухового окна, которая ловила отблеск лампочки и сверкала, как серебряная нить. И понял, что с этого момента, с этой секунды, ничего уже не будет по-старому. Обычное утро, обычный день, обычная жизнь – всё это кончилось. Кончилось, когда он поднял глаза на трещину в окне и увидел в ней свое отражение – искаженное, разорванное надвое.

Кап, – донеслось снизу, сквозь перекрытия, из кухни. Звук был приглушенным, далеким. Но теперь этот звук казался Игорю не просто досадной бытовой помехой, а частью чего-то большего, страшного и неотвратимого. Первой нотой в симфонии надвигающегося безумия, тактом, под который теперь будет биться его сердце, покуда тикает этот проклятый таймер в его руке.

Глава 2

Глава 2: Первые глюки

Пейджер лежал на тумбочке всю ночь, тикающий как метроном в темноте спальни. Игорь не сомкнул глаз. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где трещина в форме молнии, казалось, стала длиннее и глубже, и слушал. Тихое, но навязчивое электронное тиканье цифр сливалось с далеким, настойчивым стуком капель из кухни, образуя жутковатый, неровный ритм, под который невозможно было расслабиться. 364 дня. Что должно случиться через 364 дня? Или что должно перестать случаться? Мысли путались, набегали одна на другую, каждая более абсурдная и пугающая, чем предыдущая.

Оксана спала рядом, повернувшись к нему спиной, уткнувшись лицом в подушку. Ритм её дыхания был знакомым, но сегодня в нём слышалась та же напряженная, прерывистая нотка, что и в дрожании её рук утром. Игорь несколько раз за ночь хотел разбудить её, встряхнуть за плечо, показать пейджер, выложить всё – и про зеркало в туалете, и про слова деда, которые он теперь вспоминал обрывками, и про этот чертов отсчет. Но слова застревали где-то глубоко в горле, обволакиваемые годами привычного молчания, страхом быть непонятым, высмеянным, или, что хуже, – встревожить ее еще больше. «Сумасшедший, – сказал бы он сам про себя со стороны. – Нашел старую игрушку с севшей батарейкой, которая глючит, и разволновался». Но это не была игрушка. Холодный пластик, когда он взял его в руки на чердаке, излучал едва уловимую, но постоянную вибрацию, словно крошечное, чужеродное сердце, бьющееся в такт с чем-то огромным и невидимым.

Под утро, когда за окном посветлело до цвета мокрого асфальта, Игорь украдкой, словно совершая преступление, достал пейджер из ящика тумбочки и спрятал его во внутренний карман своей старой, поношенной куртки, висевшей на спинке стула. Прикосновение сквозь ткань к холодному прямоугольнику было постоянным, щекочущим нерв напоминанием. Он носил с собой бомбу замедленного действия, и только он один об этом знал.

Утро было серым и сонным. Оксана, бледная, с синяками под глазами, молча разлила всем кофе. Матвей, как всегда, уткнулся в планшет, но сегодня Игорю показалось, что сын поглядывает на него украдкой, изучающе. Милана молча жевала тост, ее взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя или внутрь стен. Гнетущая тишина за завтраком была гуще, чем обычно, и даже привычный кап из кухни звучал приглушенно, будто его прикрыли тряпкой.

После завтрака Игорь, оттягивая момент выхода из дома, собрал мусор – переполненное ведро с огрызками, упаковками и прочими следами вчерашнего дня. Вынося пакет во двор, к большому контейнеру у забора, он столкнулся с соседом – стариком Сергеем Петровичем. Тот, как обычно в это время, возился у своего покосившегося гаража, разбирая какие-то ржавые, бессмысленные на вид детали от старого «Москвича». Сергей Петрович жил здесь, кажется, со времен постройки самого района в конце семидесятых. Молчаливый, угрюмый, вечно недовольный, он редко с кем общался, лишь кивал сухо, встречаясь взглядом. – Доброе, – кивнул Игорь, пытаясь пройти мимо к контейнеру. Старик поднял на него взгляд из-под козырька старой кепки. Глаза, мутные от возраста и, возможно, катаракты, вдруг стали удивительно острыми, цепкими, словно проснулись от долгой спячки. – Громов… Игорь Николаич, да? – хрипло, с одышкой спросил он. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. Игорь остановился как вкопанный, пакет с мусором замер в его руке. От неожиданности даже дыхание перехватило. Сосед почти никогда не обращался к нему по имени-отчеству. – Да. Вы… всё верно. – Твой дед… Николай Семёнович Громов? – старик выпрямился, потирая поясницу, и его взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. Игорь почувствовал, как холодная волна пробежала от копчика до затылка. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. – Вы его знали? – Знать – не знал. Не водились. Видел. Он тут бывал, перед самой смертью своей. Году в девяносто втором, кажись. – Старик махнул корявой, в пятнах старческой пигментации рукой в сторону леса, темнеющего за участками. – Ходил по округе, что-то искал. Не один, с мужиками серьезными, в такой же форме, как у него, полевой. С приборчиками. – Он сделал паузу, словно припоминая. – Щелкали, жужжали. Стрелочки на них дергались. Игорь молчал, боясь спугнуть этот внезапный поток слов. Сердце колотилось где-то в горле. – Что искал-то? – наконец выдавил он. Сергей Петрович прищурился, будто оценивая, стоит ли говорить дальше. Потом плюнул в сторону ржавого диска от колеса. – Место, говорил, где боль выходит на поверхность. Город тут, сказывал, на больном месте стоит. На трещине. Глубокая, старинная. И трещину эту кто-то когда-то, давным-давно, заклеил, да плохо. Швы, говорил, расходятся. Тихий такой, а расходится. Игорь почувствовал, как земля под ногами, сырая от утренней росы, будто поплыла. Слова старика висели в холодном воздухе, густыми, нерассеивающимися клубами, обретая плоть. «Больное место. Трещина. Швы расходятся». – Что… что это за трещина? – спросил он, и голос его прозвучал чужим, сдавленным. Старик только покачал головой. – Кто его знает. Земная, что ли. Или не земная. Он, Николай Семёнович, недоговаривал. Боялся, что ли. Или сам до конца не знал. – Он снова наклонился к своей куче железа, явно давая понять, что разговор окончен. Но, уже отвернувшись, чтобы взять гаечный ключ, бросил через плечо, и эти слова прозвучали особенно отчетливо на фоне утренней тишины: – Кран-то у вас течёт. Слышу по ночам. Вода – она не только течёт, Громов. Она слушает. И запоминает. И когда швы разойдутся… она всё вспомнит. Всю боль.

Игорь вернулся в дом, бросив пакет в контейнер на автомате. Он шел, не чувствуя ног, с ощущением, что его только что окунули в ледяную воду. Слова старика, сказанные таким обыденным, хриплым голосом, звенели в ушах, вписываясь в общий тревожный фон. Он прошел в прихожую, снял куртку и на мгновение прижал ладонь к карману, где лежал пейджер. Холодный пластик словно пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу.

В доме было тихо. Оксана должна была уже уйти на работу. Матвей – в школу. Милану, кажется, должны были позже отвести на дополнительные занятия. Игорь, отправившись на кухню за стаканом воды, услышал тихие звуки из ванной. Дверь была приоткрыта, оттуда лился свет и звук льющейся из крана воды. Оксана, значит, еще не ушла.

Он прошел мимо, направляясь к холодильнику, и мельком, случайно взглянул внутрь ванной.

Она стояла перед большим зеркалом над раковиной, вытирая лицо большим пушистым полотенцем. Игорь уже хотел отвести взгляд, соблюдая негласное правило личного пространства, но что-то зацепило его внимание, впилось когтями в сознание. Движения Оксаны были медленными, усталыми, будто каждое давалось с огромным усилием. Она провела полотенцем по лбу, затем по щекам, по шее.

А её отражение в зеркале… не повторило этого жеста.

Оно просто смотрело на неё. Неподвижное, как фотография. Лицо в отражении было бледнее, чем в реальности, черты – чуть размытее, глаза – больше, темнее и бездоннее. И в этих глазах, в этом застывшем лице, читалось нечто невыносимое, чудовищное: бездонная, тихая, всепонимающая жалость. Не к себе – к той живой, усталой женщине, что стояла по эту сторону стекла, вытирая реальное, а не отраженное лицо.

Игорь замер в дверном проеме, стиснув зубы до хруста. Кровь отхлынула от лица. Он моргнул, протёр глаза кулаком, потом снова посмотрел. Когда он открыл глаза, отражение делало то же, что и Оксана – двигало полотенцем по лицу. Но была ли там та же плавность, та же усталая небрежность движений? Или это была идеальная, чуть запаздывающая, как в плохом дубляже, копия? Тень, пытающаяся изобразить жизнь?

Оксана, видимо, почувствовала его взгляд. Она встретилась с его глазами в зеркале. Её собственное отражение сделало то же самое. – Что стоишь? Испугался, что горячей воды нет? – голос её звучал нормально. Только чуть хрипловато, сонно. Но в её глазах, в реальных глазах, промелькнула искорка того же замешательства, что сковала Игоря. – Ничего. Показалось, – выдавил он, forcing a smile that felt like a grimace. Она отвернулась от зеркала, повесила полотенце на крючок. Её отражение последовало за ней. Синхронно. Безупречно. Но Игорь уже не мог отделаться от ощущения, что между стеклом и реальностью теперь зияет тончайшая, невидимая глазу щель. И сквозь эту щель за ними наблюдает нечто, способное лишь имитировать, но не жить.

Он не сказал ей ничего. Просто налил воды, выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Сегодня ему нужно было задержаться на работе, доделывать вчерашний отчет для Сидорова. Мысль об офисе, о стеклянных перегородках и унизительных взглядах коллег сейчас казалась почти благословенной – островком знакомого, пусть и неприятного, мира.

В школе у Матвея в тот день была контрольная по физике. Он сидел за своей партой, вторым рядом у окна, и механически водил ручкой по листку, записывая формулы и расчеты. Задача была несложной – движение по наклонной плоскости, трение, ускорение. Его мозг, настроенный на вычисление вероятностей и рисков, щелкал такие задачки как орехи. Но сегодня сосредоточиться было трудно. С самого утра он чувствовал легкое, но постоянное давление в висках, будто атмосферное давление вдруг повысилось в два раза. Воздух в классе казался густым, тяжелым.

Учительница, Анна Витальевна, женщина обычно собранная, строгая и точная в формулировках, диктовала условие следующей задачи, прохаживаясь между рядами. – «Тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости с углом наклона тридцать градусов… тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости с углом наклона… тело массой два килограмма…»

Голос её внезапно зациклился, словно заела пластинка. Она остановилась у доски, повернувшись к классу, но её взгляд был пустым, устремленным в какую-то точку над головами учеников. Губы продолжали двигаться, повторяя одну и ту же фразу монотонным, безжизненным, механическим тоном: «…тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости…»

В классе воцарилась сначала изумленная тишина, потом пошли сдержанные, нервные хихиканья. Кто-то сзади тихо сказал: «Анна Витальевна, вы там как?» Но учительница не реагировала. Она стояла, как памятник самой себе, и повторяла, повторяла, повторяла.

Матвей поднял голову от листка. Тревога, холодная и знакомая, сжала его желудок в тугой узел. Он видел подобное раньше у людей – мелкие «глюки» реальности, кратковременные провалы в внимании, миг задумчивости, растянутый до абсурда. Бабушка иногда так «зависала», глядя в окно. Но это было другое. В воздухе вокруг Анны Витальевны словно сгустилась лёгкая, мерцающая дымка, искажающая свет, делающая её фигуру чуть размытой, нерезкой. Её глаза, обычно такие живые и острые, были остекленевшими, неподвижными, будто кукольными. Она не моргала.

И тут Матвей заметил нечто, отчего по спине пробежали мурашки. Часы на стене позади учительницы – большие, круглые, с тикающим секундомером – тоже остановились. Стрелки замерли. Но не это было страшно. Страшно было то, что маятник часов продолжал качаться. Ровно, метрономично. Влево-вправо. Влево-вправо. Но за каждое качание стрелка секундная не двигалась ни на миллиметр. Время в локальном объеме вокруг Анны Витальевны… застыло. Но не полностью. Оно зациклилось на одном моменте.

Паника, холодная и рациональная, поднялась в груди Матвея. Это не было медицинским состоянием. Это был сбой. Сбой в самой ткани реальности. Его разум лихорадочно работал, анализируя: триггер? Внешний фактор? Эмоциональное состояние учительницы? Недостаточно данных. Нейтрализация? Нужно разорвать петлю. Нарушить цикл.

Он неосознанно, почти рефлекторно, щёлкнул пальцами. Резкий, сухой, отрывистый звук, похожий на лопнувшую хлопушку, прозвучал неприлично громко в тишине класса.

Учительница вздрогнула всем телом, как от электрического разряда. Она моргнула, раз-два, быстрыми движениями, и её глаза наполнились жизнью, растерянностью, ужасом. Она оглядела класс, потом посмотрела на часы. Секундная стрелка дернулась и пошла своим обычным ходом. – …Так… где я остановилась? – её голос снова звучал нормально, человечески, лишь с лёгкой, заметной дрожью. Она покраснела, смущенно поправила очки. Класс загудел, засмеялся, зашептался. Происшествие списали на минутную слабость, на усталость, на что угодно. Но Матвей уже не слушал. Он смотрел на свои пальцы, потом на учительницу, потом снова на часы. Щелчок. Акустический импульс определенной частоты? Он сбросил её с цикла. Как перезагрузил зависшую программу. Мысль была одновременно дикой, фантастической и неопровержимо логичной для его устроенного мозга. Он достал из рюкзака свой смартфон, быстро открыл специальное, им же самим написанное приложение для «системного картирования аномалий и нестабильностей». Рядом с геолокацией школы появился новый маркер. Он ввел данные: «Тип: локальная временная петля/стазис восприятия. Объект: человек. Длительность: ~15 сек. Триггер: неизвестен (вероятно, внутренний стресс объекта?). Нейтрализация: резкий акустический импульс (щелчок). Примечание: сопровождалось визуальным искажением поля (дымка) и остановкой хронометрических приборов в радиусе 3 метров при сохранении механического движения (маятник).»

Он сохранил запись. В списке аномалий это был уже седьмой пункт за последний месяц. Но самый явный и пугающий.

Вечером того же дня, когда сгустились сумерки и дом наполнился привычными вечерними звуками – гудением компьютера из комнаты Матвея, тихим голосом диктора из телевизора в гостиной, – Милана снова устроилась на своем любимом месте: на полу в гостиной, возле вентиляционной решётки. Но сегодня она не шептала и не задавала вопросов. Она сидела, скрестив ноги по-турецки, склонив голову набок, и просто внимательно, очень внимательно слушала. Лицо её было сосредоточенным, брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Она была похожа на радиста, ловящего слабый сигнал из глубин космоса.

Игорь, сидевший в кресле с газетой (он не читал, он просто смотрел на мелькающие буквы, видя перед собой цифры таймера и лицо в зеркале), заметил её позу. – Мила? – тихо позвал он. Она не ответила сразу, лишь подняла руку, жест «тише». Потом обернулась, и её большие глаза в полумраке комнаты казались огромными, почти неземными. – Пап, – позвала она так же тихо, но очень серьезно. – Иди сюда. Послушай. Он сегодня не вздыхает. Игорь вздохнул, отложил газету. Он был смертельно уставшим, нервы были натянуты как струны. Но тон дочери, не детский, а какой-то древний, знающий, заставил его подняться и подойти. Он опустился на корточки рядом с ней. – Что там? – Он… дышит. Ровно. Слушай. Игорь, с сомнением глянув на решетку, приложил ухо к холодному, слегка липкому от пыли пластику. Сначала он услышал только привычный, далекий гул – отголоски жизнедеятельности всего дома, всех его труб и шахт. Шум лифта где-то далеко в подъезде, может быть. Потом, сквозь этот хаотичный шум, как сквозь помехи в эфире, начал проступать другой звук. Ровный, размеренный, невероятно живой. Ш-ш-шх… пауза… ш-ш-шх… пауза. Совершенно чёткий, повторяющийся ритм вдоха и выдоха. Не механический свист воздуха в трубе, а именно органичный, грудной звук дыхания. Глубокого, спокойного, но… бесконечно печального. В этом ритме была тяжесть, усталость, грусть тысячелетий.

Игорь отпрянул от решетки так резко, что чуть не потерял равновесие. Сердце в груди заколотилось в паническом ритме. По спине пробежал холодный пот. – Это тяга, Мила, – сказал он, но голос его сорвался, стал сиплым, чужим. Он сглотнул. – Сквозняк в шахте. Ветер на улице. – Нет, – Милана покачала головой, и её светлые волосы скользнули по плечам. В полутьме её глаза блестели, как у ночного зверька. – Это дыхание. Оно живое. И оно очень грустное. Я хочу его утешить. Ему одиноко. – Мила, не надо… – начал Игорь, протягивая руку, но было уже поздно.

Девочка прильнула губами прямо к щелям решётки, закрыла глаза и начала тихо напевать. Простую, бессловную, плавную мелодию, похожую на колыбельную, которую когда-то, может быть, пела ей Оксана. Звук был едва слышным, тонким, как паутинка.

И в тот же миг, будто в ответ на эту тихую песню, за окном гостиной, выходящим во двор, раздался оглушительный, пронзительный, раздирающий слух крик. Не человеческий – птичий. Но не просто чириканье или карканье. Это был крик ужаса, боли, паники. И не один. Десятки, сотни птичьих голосов слились в один оглушительный, нестройный хор. Вороны, галки, воробьи, синицы – все птицы, сидевшие на деревьях у соседей, на проводах, на крышах, – взметнулись в воздух единым, черным, бушующим облаком. Это облако, испуская тот жуткий гомон, метнулось вверх, покружилось над домами, и затем, как по команде, умолкло.

Абсолютная, мертвенная тишина воцарилась снаружи. Ни щебета, ни карканья, ни шелеста крыльев. Птицы не просто улетели – они исчезли, растворились в сером, вечернем небе, будто их и не было. Оставив после себя звенящую, пустую, неестественную тишину, в которой даже далекий шум машин с трассы казался приглушенным, как из-под толстого стекла.

Игорь застыл на полу, глядя в темнеющее окно. Его рука все еще была вытянута к Милане. Девочка отстранилась от решетки и тоже смотрела в окно, ее лицо было спокойным, даже удовлетворенным. – Видишь? – прошептала она. – Он услышал. Ему стало чуть лучше.

В этот момент с верхнего этажа, из комнаты Матвея, донесся громкий, нервный звук – стук отодвигаемого стула. Потом быстрые шаги по лестнице. Матвей появился в дверях гостиной, бледный, с широко раскрытыми глазами. В руках он сжимал свой планшет. – Вы это слышали? – выпалил он, его голос дрожал от возбуждения, а не от страха. – Птицы. Все разом. Статистическая вероятность такого синхронного поведения в урбанистической среде без видимого внешнего раздражителя стремится к нулю! Это не случайность! Это реакция! На что? Он посмотрел на отца, на сестру, сидящую у решетки. Его взгляд стал аналитическим, сканирующим. – Что вы делали? Только что?

Семейный ужин в тот вечер был похож на попытку разыграть старую, забытую всеми пьесу с актерами, которые выучили роли, но давно перестали понимать их смысл. Все знали свои реплики, но слова звучали фальшиво, жесты были деревянными, а паузы – слишком длинными и тягостными.

Оксана, вернувшаяся с работы поздно и выглядевшая еще более измотанной, чем утром, разложила по тарелкам купленную на скорую руку в кулинарии курицу-гриль с холодным, слипшимся картофельным пюре. Она делала это автоматически, ее взгляд скользил по поверхности стола, не цепляясь ни за что. Дрожь в руках, казалось, немного утихла, но теперь ее заменила какая-то общая расслабленность, граничащая с прострацией.

Матвей ел быстро, почти не жуя, уткнувшись не в телефон, а в свой планшет, лежащий рядом на столе. Но Игорь видел, как его взгляд не скользит по ленте соцсетей или играм, а бегает по каким-то графикам, схемам, обновляющимся в реальном времени. Он что-то мониторил. Вычислял. Собирал данные.

Милана ковыряла вилкой кусок курицы, временами замирая и прислушиваясь к чему-то внутри дома, внутри стен. Её губы иногда шевелились, как будто она вела беззвучный, но очень важный разговор с невидимым собеседником. После истории с птицами она казалась спокойной, почти умиротворенной, но в этой умиротворенности была что-то пугающее.

Игорь пытался. Он пытался вернуть хоть какую-то видимость нормальности. – В школе всё нормально? – спросил он, глядя в тарелку, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Молчание. Только звук вилки Матвея о керамику. – Матвей? Как день прошел? Сын взглянул на него поверх планшета, его глаза были холодными, оценивающими. – Нормально. Контрольная по физике. – Он сделал паузу. – Была аномалия. Учительница зависла в цикле повторения. Временной стазис. Я её сбросил. Оксана подняла голову, на лице ее мелькнуло недоумение и усталая раздраженность. – Что? Что за бред? – Это не бред, мама, – спокойно, как ученый на лекции, сказал Матвей. – Это данные. Я их фиксирую. Частота возрастает. – Прекрати нести эту чушь! – голос Оксаны дрогнул, в нем послышались слезы. – У всех стресс, все устали, и ты со своими… своими страшилками! – Это не страшилки, – тихо сказала Милана, не отрываясь от своей тарелки. – Дом дышит. А папа нашел часы, которые тикают. Обратно. Все замолчали, уставившись на нее. Игорь почувствовал, как кровь отливает от лица. Оксана смотрела на него, и в ее глазах был уже не гнев, а панический, животный вопрос. «Что она говорит? Какие часы?» – Мила, что за часы? – тихо спросила Оксана. – Папины часы. В кармане. Они тикают. Им грустно, – просто сказала девочка, как о чем-то само собой разумеющемся. Игорь не знал, что сказать. Он чувствовал вес пейджера во внутреннем кармане свитера, который он не снимал за столом. Казалось, он сейчас прожжет ткань и упадет прямо в картофельное пюре, предъявив всем свои тикающие цифры.

Но никто ничего больше не сказал. Матвей углубился в планшет, его пальцы забегали по экрану быстрее. Оксана опустила голову, ее плечи сгорбились. Милана снова начала слушать тишину.

И в этой гнетущей, невыносимой тишине, под аккомпанемент притворного жевания и звона приборов, снова заявило о себе самое настойчивое, самое постоянное действующее лицо их вечеров. Кап. Из кухни. Кап. Методично. Невозмутимо. Громче, чем когда-либо.

Это был не просто звук протекающего крана. Это был отсчёт. Такт. Ритм, под который теперь жил их дом, их жизнь. Ритм, в который вплетались тиканье пейджера в кармане Игоря, призрачное дыхание в вентиляции, птичье молчание за окном, застывшие учительницы и безмолвные крики в их собственных глазах, которые они боялись выпустить наружу.

Все делали вид, что всё нормально. Что завтра будет обычным днем. Что мир всё еще стоит на старых, проверенных фундаментах, а не на больном месте с расходящимися швами.

Но зеркала лгали, показывая жалость вместо отражения. Воздух в классах застывал, зацикливая время. Земля слушала детские колыбельные. А вода – запоминала. Капля за каплей. И где-то в глубине дома, в тёмных углах, куда не падал свет от люстры, в пространстве между стеной и шкафом, под кроватью, уже шевелилось, набирая силу, нечто. Нечто, питающееся их страхами, их молчанием, их стыдом. И оно ждало своего часа, чтобы принять форму. Форму самого несмелого, самого стыдного, самого нереализованного страха каждого из них.