Ибрагим Рахимов
Лесной становой

Повесть «ЛЕСНОЙ СТАНОВОЙ»

Логлайн: Крестьянский парень, ушедший за Колчаком «за правду», а вернувшийся к красным победителем, становится жертвой подозрений новой власти. Потеряв всё, он уходит в тайгу, где из отверженного превращается в легендарного проводника и хранителя, чья простая мудрость оказывается нужнее всех идеологий.

Центральный конфликт: Не «человек против природы», а «человеческая несправедливость против природной гармонии». Уединение – не бегство, а путь к истинному служению.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЧЕЛОВЕК (1919-1925)

ПРОЛОГ: ЛЕГЕНДА. 1970-е ГОДЫ.

Дождь стучал по жестяной крыше барака-столовой посёлка Нижние Петли, будто пытался продавить её внутрь. Геологическая партия «Селенга-7» застряла здесь на четвертый день из-за разлива Угрыша. Внутри было накурено, пахло щами, махоркой и мокрым бушлатом. Молодой техник Игорь в сердцах швырнул карту на стол.

– Да когда уже этот ваш «бог погоды» прояснится? Экспедицию сорвём!

Старший геолог Виктор Сергеевич, лицо которого было выветрено как скала, хмыкнул, раскуривая трубку.

– Угрыш свои правила диктует. Здесь он – хозяин.

В углу, у печки, местный дед Ефим, бывший сплавщик, чинил сеть. Его пальцы, похожие на корни, двигались сами по себе.

– Хозяин он хозяин, – протяжно проговорил он, не глядя ни на кого. – Но у него есть свой смотритель. Лесной становой.

В бараке наступила тишина. Даже дождь будто притих.

– Кто? – не удержался Игорь.

– Становой. Анатолий. Толик Лесной. – Дед Ефим отложил сеть, и в его мутных глазах вспыхнула искорка. – Он тут еще с белогвардейских времён. Говорят, воевал. А потом… не сошёлся характером с начальством. И ушёл. Да не куда-нибудь, а в самую гущу. Туда, где только зверь да кедр.

Дождь к ночи стих. Геологи вышли на крыльцо, развели костёр. Дым стелился низко, цепляясь за мокрые камни. Дед Ефим, поддатый местным самогоном, разошёлся.

– Легенд про него – возьми да высыпь! Одни говорят – он с медведем за одним столом шишкует. Другие – что он ветер на поводке водит. В войну, сказывают, целую группу эвакуированных из блокадного Ленинграда спас. Баржа села на меч, мороз… А он, откуда ни возьмись, на своей долблёнке появился. Не слова не говоря, на берег вывел, в своей заимке укрыл, пока подмога не пришла. А потом как сквозь землю провалился. Ни наград не взял, ни спасибо.

Игорь усмехнулся:

– Мифология, однако.

– Миф? – Дед Ефим прищурился. – А кто, по-твоему, парень, прошлой весной бригаду заблудившихся лесоустроителей вывел? Они три дня кружили. А утром видят – на тропе ветка осины сломлена особым манером. Как путевые знаки. Они по ним и вышли к избушке на Безымянном ключе. А там на крыльце краюха хлеба лежала, да банка солёных рыжиков. Самого хозяина и не видели.

– Совпадение, – буркнул Игорь, но уже без прежней уверенности.

Виктор Сергеевич молча подбрасывал в костёр щепки. Огонь высветил глубокие морщины на его лице.

– Я в пятьдесят девятом году с ним столкнулся. Вернее, не с ним, а с его почерком. – Он помолчал. – Мы искали медь. Зашли в гиблое место – сплошное болото, компас с ума сходил. Трое суток кружили. На четвёртое утро я вышел из палатки и увидел на сыром мхе… кусок каменного угля. Ровный, с гранью. Он лежал там, где его быть не могло. Наш рудознатец посерел: «Это знак. Здесь бурить».

– И что, нашли? – не удержалась лаборантка Катя, девушка с большими глазами.

– Нашли. Месторождение «Совиное». А уголь тот был не наш. Сорт другой. Его кто-то положил. Ведомый этим «совпадением», я потом обследовал сосну над тем местом. Нашёл старую, почти заросшую затеску – лесной значок: «здесь что-то есть». Знак поставил человек. Человек, который знал, где мы заблудимся, и знал, что мы ищем.

В тишине было слышно, как шипит смола.

– Вот и пойми его, – тихо сказал дед Ефим. – То ли человек, то ли сама тайга заговорила. Помогает, но показываться не хочет.

– В том-то и дело, – кивнул Виктор Сергеевич. – Не за орден, не за спасибо. Как будто… службу несёт. Такую, о которой мы с нашими бумагами и приказами давно забыли.

– И вы не искали его потом? – спросила Катя.

– Как не искали, – отозвался дед Ефим. – И лесники, и начальство. Нашли зимовье. А в нём – чистота, печь холодная. А на столе – берестяная грамота. Чёткими буквами выведено: «Искали не того. Моя служба – не ваша. Не тревожьте». Больше его избушку не нашли.

– Так он реальный человек или дух? – почти шёпотом спросила Катя.

Виктор Сергеевич выпустил струйку дыма в тёмное, теперь уже звёздное небо.

– Самый что ни на есть реальный. Из плоти и крови. Просто… его правда оказалась больше нашей. Ему нужен был весь этот мир, – он обвёл рукой чернеющую стену тайги, – а не кусок его с бумажками. Вот он и взял его. И служит ему по-своему.

В этот момент со стороны реки донёсся протяжный, тоскливый вой. Не волчий – слишком чистый и высокий.

– Это что? – вздрогнул Игорь.

Дед Ефим прислушался, и на его лице расплылась странная, понимающая улыбка.

– Это не что. Это кто. Угрыш волнуется. Знать, кто-то на реке. Не к добру.

Все замерли, вглядываясь в темноту. Легенда в эту ночь перестала быть сказкой. Она стала предчувствием. На следующее утро, когда партия в безнадёжности собирала размокшее оборудование, к бараку подошёл запыхавшийся мальчишка-почтальон.

– Виктор Сергеич! Вам! – Он протянул мокрый конверт из плотной, желтоватой бумаги.

Конверт был пуст. Но на нём, чернилами, выведен твёрдый, ясный почерк: «Партии "Селенга-7". Ждать два дня. Река успокоится. Искать руду у старой гати, где филин сидел. Место сухое. А.»

Виктор Сергеевич поднял глаза от записки и посмотрел на деда Ефима. Тот, не говоря ни слова, медленно кивнул.

Над тайгой, разрывая серые тучи, внезапно упал широкий столб солнечного света. Легенда только что вышла на связь.

Далеко в верховьях Угрыша, на сухом мысу, старик с седой, как мех росомахи, бородой отложил только что сплетённую вершу. Он сидел на пороге своей невидимой с реки избушки и слушал. Не ушами – кожей и сердцем.

Ветер дул ровно, но в его потоке вихрилась нервная рябь. В рокоте реки вплелась чужая нота – короткий, металлический звук. Птицы замолчали, замерли, смотря вниз по течению.

Анатолий подошёл к обрыву. Он почувствовал боль. Не свою. Чужую. Острую, отчаянную волну страха и бессилия. Она донеслась по невидимым нитям, что связывали всё в этом лесу. Так боль дерева от топора чувствует весь лес.

«Идёт», – тихо сказал он сам себе, и голос его был похож на скрип старой сосны. «Его река проверяет. И ломает».

Он знал это чувство. Он носил его в себе много лет. Это был вкус краха всего человеческого, брошенности, конца.

Анатолий медленно вернулся в избу. Он подбросил в печь полешек, поставил чугунок с водой, бросил щепотку сушёного иван-чая. Достал чистую льняную тряпицу и свёрток с сушёными кореньями. Он готовился не к спасению. Он готовился к встрече. К приходу того, кто прошёл через порог, подобный тому, что прошёл он сам полвека назад.

Перекрестившись на темный лик складной иконы в углу, он достал с полки вторую деревянную чашку. Поставил её рядом со своей на столе, вытертой до белизны.

Той же ночью, когда в посёлке Виктор Сергеевич разглядывал таинственную записку, Анатолий вышел на крыльцо. Он посмотрел на юг, где над тайгой висело слабое зарево от посёлочных огней, и на восток, в непроглядную тьму верховьев. К одной он послал весть. К другой – скоро должен был прийти сам.

«Два дня, – подумал он, вспоминая расчёт в записке. – Ему понадобится два дня, чтобы дойти».

Он вернулся внутрь, прикрыл дверь. Теперь оставалось только ждать. И слушать тишину, в которой уже звучали отголоски будущих шагов.

ГЛАВА 1: АНТОХА. 1919 ГОД

Деревня Заозёрная спала, укутанная предрассветным сизым туманом. В избе Широковых, что стояла на отшибе, у самой кромки леса, Антон, или просто Антоха, двадцати двух лет от роду, натягивал холщовую рубаху. Он был крупным, с широкой костью, но движения его были мягкими, точными – руками, привыкшими точить косы и чинить хомуты.

– Туман-то какой, батя, – сказал он, глядя в затянутое бычьим пузырём окно. – Будто и нет ничего за ним.

– Это не туман, Антон, – хрипло проговорил отец, Прокопий, коренастый и седой, как старый ковыль. – Это дым. От мира горит. И ветер к нам несёт.

В ту же секунду снаружи, разрывая тишину, заржали кони. Множество коней. Послышались грубые окрики, бряцанье железа.

Дверь в избу не постучали – её резко распахнули. На пороге стояли двое в серых шинелях, с винтовками наперевес. За их спинами Антоха увидел силуэты всадников.

– Хозяин! На постой!

Вслед за солдатами вошёл офицер. Невысокий, строеный, в отутюженной гимнастёрке, с аккуратными усиками. Капитан Белов.

– Успокойтесь, – сказал он ровным, бархатистым голосом. – Мы – армия Верховного Правителя России, адмирала Колчака. Восстанавливаем порядок.

Его взгляд, холодный, как сталь клинка, задержался на Антохе.

– Мужик крепкий. Твой? – кивнул он Прокопию.

– Сын, – глухо отозвался отец.

– Стране нужны такие. Порядок наводить. От красной чумы очищать. Завтра выступаем. Будет с нами.

Это не был вопрос. Это был приговор.

Весь день в Заозёрной стоял гул. Антоха, приставленный к офицерским лошадям, видел, как капитан Белов говорил с деревенскими. Говорил красиво. О России-матушке, о вере, о том, как красные церкви жгут, мужиков в коммуны сгоняют. Говорил о Законе и Порядке.

Антоха слушал, и в его душе, простой и прямой, как сосновый ствол, что-то отзывалось. В его мире правда была одна: не укради, не убий, защити своих. А здесь говорили, что есть те, кто эту правду попрал.

Вечером капитан вызвал его к себе.

– Садись, Антон. Не бойся. Вижу в тебе не холопа. Вижу свободного человека. Землю свою любишь?

– Люблю, – честно сказал Антоха.

– Вот и надо её защитить. Чтобы твои дети на ней жили спокойно. Мы даём землю тем, кто на ней работает. Это и есть наша правда. Простая. Мужицкая.

И в этот момент Антоха поверил. Не в адмирала, а в образ: он, защитник, с винтовкой на плече, стоит на границе своего мира и не пускает в него хаос.

– Я пойду, – тихо, но твёрдо сказал он.

Утром его провожала вся семья у калитки. Мать, заплаканная, сунула ему в руку краюху хлеба да образок Николая Угодника, зашитый в тряпицу. Отец молча смотрел тяжёлым, каменным взглядом. Только в последний момент, когда Антоха уже взялся за стремя, отец крепко, до хруста в костяшках, сжал его руку.

– Смотри, сынок… – голос его сорвался на хрип. – Правду… её с обеих сторон говорят. Ты свою носи. Внутри. Чтобы не замарали.

Колонна тронулась. Антоха, в неловкой, чужой шинели, шёл в строю, не оборачиваясь. Он не видел, как Прокопий, когда последний всадник скрылся за поворотом, медленно опустился на лавку у ворот, положил седую голову на натруженные ладони и заплакал беззвучно, по-стариковски. Плакал о том, что его сына, его большого, доброго работника, только что аккуратно, красивыми словами, украли.

Дорога на восток была грязной, бесконечной и холодной. Антоха быстро понял, что правда капитана Белова имеет изнанку. Правда – это когда за «нежелание поддерживать порядок» выпороли на глазах у всех старого деда Фаддея. Правда – это когда его однополчане в первой же брошенной деревушке набили торбы «реквизированным» добром.

Он молчал. Винтовка на плече становилась всё тяжелее. Он цеплялся за уважительный взгляд капитана, как за последнее доказательство, что не ошибся.

А по ночам ему снилась тайга за деревней. Тихая, цельная, немая. И туман, который в то утро он принял за дым горящего мира. Теперь он понимал: это было предупреждение. О дыме, который скоро пойдёт из его собственной винтовки. И о мире в его душе, который уже начал медленно и необратимо гореть.

ГЛАВА 2: УРОКИ ВОЙНЫ

Окопом это можно было назвать лишь по условности. Это была канава, полная вонючей жижи, в которую превратился слежавшийся снег. Сверху моросил дождь. Антоха сидел на корточках, пытаясь завернуть портянки. От него и от всех вокруг шёл тяжёлый запах немытого тела и страха.

Правда здесь была проста и неприкрыта. Правда – это холод, въедающийся в кости. Это постоянное урчание пустого желудка. Это вши. Это то, что офицеры в блиндаже пьют чай с сахаром, а они здесь жуют промёрзшую корку. Слова Белова о России и Вере здесь, в этой канаве, звучали как издевательство.

Первая атака пришла на рассвете. Его вытолкнули из окопа. Он бежал, спотыкаясь, не понимая, куда и зачем. В ушах стоял оглушительный грохот.

Он увидел их впервые не как «красных», а как людей. Фигуры в тёмных шинелях, поднимающиеся из своих окопов метров за сто. Он замер, забыв поднять винтовку.

Раздался оглушительный щелчок у самого виска. Рядом с ним грузно шлёпнулся в грязь Федька Сибиряк, его однополчанин. Не с криком, а с коротким, удивлённым выдохом. Он лежал на боку, глядя в небо одним глазом. Второго не было.

Антоха уставился на него. Не было ужаса. Был шок, полная пустота в голове. Вот так просто? Столько шума… и всё? Ложь капитана Белова умерла в тот же миг, растворившись в луже федькиной крови.

Через пару часов капитан Белов, бледный от гнева, приказал выстроить пленных – троих красноармейцев. Один, совсем мальчишка, плакал.

– Шпионы! – крикнул Белов, и его бархатный голос стал пронзительным и ядовитым. – Покажите им, что бывает с предателями! Ты. Широков. Исполни приказ.

Всё замолкло. Антоха почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на мальчишку, который смотрел на него с немым животным ужасом.

– Ваше благородие… я… – начал он.

– Приказ! – взвизгнул Белов. – Или ты за них?!

Антоха медленно поднял винтовку. Руки дрожали. Он взвёл затвор. Пленник зажмурился.

Он выстрелил.

Выстрел грохнул, эхом покатившись по полю. Пуля ударила в мерзлую землю в полуметре от пленного.

Антоха опустил винтовку. Он посмотрел прямо на капитана Белова. В его глазах не было ни страха, ни вызова. Была лишь тяжелая, окончательная усталость от лжи.

– Не могу, – сказал он глухо. – Не судья я.

На секунду воцарилась мёртвая тишина. Потом Белов, скрипя зубами, выхватил наган.

– Мягкотелая сволочь!

Но выстрела не последовало. С семинариста Васьки, стоявшего рядом, вдруг слетела шапка. На мгновение позднее донёсся сухой щелчок винтовочного выстрела. Снайпер.

– Ложись!

Началась суматоха. В неразберихе пленные рванулись прочь.

В ту ночь он не спал. Он смотрел на звёзды и думал о том, что выстрелил. Но не в человека. Он выстрелил в того Антоху, который поверил красивым словам. Он убил его. И теперь в окопе сидел кто-то другой. Пустой.

Урок был усвоен. Правда бывает только одна – своя. И она не кричит лозунгами. Она молчит. Как тайга. Как это небо. Как смерть Федьки Сибиряка.

ГЛАВА 3: ПЕРЕЛОМ

После истории с пленным Антоха стал невидимкой. Его не гоняли в самые гиблые дозоры, но и не смотрели в лицо. От него отшатывались. Капитан Белов более с ним не разговаривал, но Антоха ловил на себе его взгляд – узкий, колкий, измеряющий. Приказы теперь приходили к нему через унтера, и они всё чаще были похожи на приговоры. Антоха выполнял. Молча. Он чувствовал, как внутри копится не злость, а что-то холодное и тяжёлое. Равнодушие. К собственной жизни.

Перелом случился у деревни Ключи. Белые заняли её, выбив небольшой красный отряд. Капитан Белов устроил «следствие». Обвиняемым был дед-сторожил. Кто-то донёс, что видел, как тот ночью сигналил фонарём в сторону леса.

Дед, трясясь от страха и старости, клялся, что просто ходил в сарай за дровами.

– Вредитель. Шпион, – говорил Белов ледяным тоном. Потом повернулся к строю: – Кто желает исполнить волю правосудия?

Молчание. Даже самые отчаянные головорезы смотрели в землю.

– Широков! – рявкнул Белов. – Ты в прошлый раз свою гуманность проявлял. Исправься. Докажи, что ты не шваль красная.

Антоха вышел из строя. Он подошёл к старику. Тот смотрел на него выцветшими, мутными глазами, в которых не было уже ни страха, лишь покорная усталость. В этих глазах Антоха вдруг увидел своего отца.

Он медленно повернулся к капитану.

– Он не шпион, ваше благородие. Он просто старик.

– Ты мне законы читаешь?! – взорвался Белов. – Я здесь закон! Приказ исполнять!

– Нет, – просто сказал Антоха.

Тишина стала абсолютной. Капитан Белов побледнел.

– Мятеж. На фронте. Расстрел на месте.

В этот момент с дальнего края деревни грохнула взрывчатка, потом затрещали выстрелы. Контратака. Всё смешалось. Крики: «Красные! В деревне!»

Белов метнулся к своим солдатам. Антоха стоял на перекрёстке судеб.

– Беги, дед, – бросил он старику и рванул в противоположный конец деревни.

Выстрел хлестнул ему вдогонку. Он нырнул в разбитое окно, скатился в подпол. Сердце колотилось, вырываясь из груди.

Он пролежал, кажется, час. Потом выполз. Деревня была пуста. На грязной улице лежали три тела. Одно из них – в серой шинели. Подойдя ближе, Антоха узнал семинариста Васьки. Тот лежал на спине, крепко сжимая в руке свой нательный крест.

Антоха наклонился, взял у Васьки из-за пояса гранату-«лимонку» и сунул её себе за пазуху. Потом, не оглядываясь, пошёл прочь от деревни, в сторону леса. Он был дезертиром. Целью для всех.

Он шёл лесом три дня, питаясь прошлогодней брусникой. На четвёртый день его настигли. Не белые – партизанский разъезд красных, лыжники в белых маскхалатах. Они вынырнули из-за сугробов тихо, как призраки.

– Стой, белогвардеец! Руки вверх!

Его обыскали, связали руки. Вёл отряд суровый на вид бородач в потрёпанной будёновке.

– Дезертир? – спросил он.

– Да, – хрипло ответил Антоха, ожидая немедленного расстрела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.