# Белая линия ночи

Халид Аль Насрулла

Одержимый чтением с самого детства, герой устраивается на работу в Управление по делам печати. Теперь он Цензор, и его задача – решать, какие книги достойны издания. Но вскоре Цензор понимает, что не может отказываться от понравившихся ему книг, и нарушает правила…

«Белая линия ночи» – это актуальная антиутопия в духе «451 градуса по Фаренгейту» от кувейтского писателя.

> © Dar Al Saqi, 2021, Beirut Lebanon

> © Колоскова К., перевод на русский язык, 2024

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

> © Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

> Исмаилу Фахду Исмаилу посвящаю наш незаконченный разговор

> Саре, первопричине всего


## 1

В ту ночь он почувствовал, что проснулся другим человеком.

Тусклый свет уличного фонаря пробивался в комнату. В полутьме он разглядел настенные часы – половина третьего. Эта ночь была гораздо холоднее предыдущих. Одевшись во все самое теплое, он спрятал под куртку исторический справочник и роман современного зарубежного писателя. Он давно зарекся кому-либо доверять, давно не выходил из комнаты, чтобы не подвергать себя опасности, но в этот раз он все же решил: надо попытаться. Осторожно выйдя из дома, он перешел на противоположную сторону улицы, огляделся и свернул в узкий переулок, пробивавшийся вдоль задних фасадов домов. Он шел, напряженно вслушиваясь, в страхе уловить малейший шорох, и внимательно смотрел под ноги, чтобы не наступить на ветку или сухой лист. Внутри у него клокотало. Сильный ветер раскачивал стволы деревьев. Со свистом налетевший встречный поток холодного воздуха напомнил ему, как мальчишкой он ходил в книжную лавку на окраине квартала. «Как же все могло пойти прахом за такое короткое время?» – крутилось у него в голове. Словно кадры фотопленки, у него перед глазами одна за другой вспыхивали картины из его прошлой, настоящей и, предположительно, будущей жизни. Прошагав около десяти минут, он свернул в последний переулок. Вот он, тот самый дом.

В окне на верхнем этаже горел мягкий свет. Это был знак: там готовы принимать посетителей. Он поднял с земли камешек, внимательно огляделся по сторонам и бросил в окно. Немного подождал и бросил еще один. Появившаяся в окне тень руки помахала ему, но он не был уверен, что правильно понял этот жест. Через минуту дверь дома открылась, и показавшийся за ней человек в маске спросил:

– Что вам нужно?

Он с трудом вытащил книги из-под куртки. Ветер задул сильнее. Человек подозвал его знаком. Он замешкался, и тот повторил:

– Что вам нужно?

– Знание – в недрах земли, а не в высотах горних.

Человек дважды кивнул и впустил его в дом, после чего закрыл дверь и, не снимая маски, строго спросил:

– Где вы оставили машину?

– Я пришел пешком, – ответил он.

В глазах человека в маске мелькнуло удивление.

– Я живу тут недалеко.

Окинув посетителя внимательным взглядом, человек произнес:

– Показывайте, что у вас.

– Совсем новые, – сказал он, протягивая книги. – Может быть, вы о них еще не слышали.

Человек в маске ничего не ответил и повел гостя в подвал. Его движения были чрезвычайно осторожны, хотя все в доме говорило о том, что, кроме него, здесь никто не живет. Лампы, расположенные по углам, наполняли подвал тусклым светом. Повсюду стоял хорошо знакомый посетителю запах бумаги. Они подошли к компьютеру, стоявшему на столе у приоткрытой двери, которая вела в дальнее помещение. Хозяин забрал у гостя обе книги и сел за компьютер – видимо, для того, чтобы внести их данные в соответствующие ячейки.

– Выписываете формуляр? – неуверенно спросил он человека в маске.

Помедлив, тот ответил:

– Не совсем.

Воспользовавшись тем, что собеседник уставился в экран, гость внимательно осмотрелся вокруг, то и дело поглядывая на приоткрытую дверь. В воздухе висело напряжение. Было ясно, что оба не слишком доверяют друг другу.

Пару минут спустя человек в маске наконец произнес:

– Мы стараемся избегать повторов.

– Разве два экземпляра не лучше, чем один? – недоуменно спросил он.

– Нет, – отрезал мужчина. – Дубликаты необходимо передавать в другую библиотеку.

Немного помедлив, он добавил:

– Так у нас будет больше шансов сохранить книгу, если что-то пойдет не по плану.

* * *

На крутом повороте дороги стояло здание, окруженное высоким забором. Газеты неоднократно обещали, что забор вот-вот снесут, но до дела так и не дошло. Колючая проволока по периметру его огромных стен в совокупности с камерами наблюдения, расставленными по углам, наводили случайного прохожего на мысль о том, что за забором скрывается какое-то правительственное учреждение. Так оно и было. Можно было бы заключить, что оно принадлежит министерству обороны или одной из служб безопасности, если бы не странная особенность: забор был таким огромным, что здания как такового не было видно даже с противоположной стороны дороги. Вероятно, по этой причине вокруг него и было столько шумихи.

За поворотом дорога выпрямлялась и упиралась в широкие ворота, перед которыми из-под земли вырастали выдвижные столбы-болларды. Ворота закрывались на железный засов, который отпирал и запирал охранник, сидевший в будке. Въехав на территорию, можно было с удивлением обнаружить, что за забором скрывается огромный запущенный двор, кое-где заросший саксаулом и усыпанный мелкими желтоватыми цветами наподобие арфаджа[1], точно это не двор правительственного учреждения, а настоящая пустыня со скорпионами и змеями. Проехав довольно приличное расстояние по направлению к стоявшему в отдалении зданию, можно было разглядеть табличку: «Управление по делам печати». Издалека здание казалось довольно небольшим – впрочем, как известно, первое впечатление бывает обманчиво. С более близкого расстояния можно было заметить, что стены и внешняя колоннада здания были выполнены из смеси бетона и щебня. Повсюду виднелись грубые выступы, и даже самый неопытный строитель мог бы с усмешкой заключить, что здание было сооружено из рук вон плохо. Острых зазубрин было так много, что, опершись рукой о колонну, можно было бы запросто оцарапаться и занести инфекцию. Свежий капитальный ремонт подарил зданию металлические опоры, которые еще больше изуродовали его. Всем было ясно, что никакие меры не смогут исправить грубые ошибки строителей, так что рано или поздно здание придется снести.

Окна Управления, затянутые прутьями железных решеток, были похожи на полуприкрытые сонные глаза. Из северного крыла и с плоской крыши со стороны фасада неуклюже вырастали свежие пристройки. Вход в здание был весь облеплен цементными заплатками, призванными устранить разного рода протечки. Впрочем, постараемся быть справедливыми: если бы не все вышеперечисленное, здание Управления вполне сошло бы за выдающееся достижение инженерной мысли своей эпохи.

Продолжив движение на автомобиле и большим крюком обогнув здание, можно было заметить еще одни ворота, запертые и забаррикадированные старой мебелью, использованными бутылками от кулера, сломанными кондиционерами, огромными железными контейнерами и прочим хламом неизвестного происхождения. Судя по всему, изначально эти ворота были задуманы как выезд с территории, в то время как первые служили въездом. Если бы на скрытое за забором пространство можно было посмотреть сверху, в нем получилось бы разглядеть что-то наподобие арабской буквы ن: само здание напоминало точку, а опоясывавшая его дорога – полукруг.

В приведенном описании читатель, пожалуй, не найдет ничего удивительного, но было в этом здании и кое-что по-настоящему странное: вход в него был расположен не напротив главных ворот, как следовало бы ожидать, а в торце, слева от фасада. По этой причине, если смотреть с пропускного пункта, Управление казалось бесформенным сооружением, напоминавшим нечто вроде куба в развертке. Однако стоило свернуть за угол, как все становилось ясно: здание попросту прятало свое усталое лицо от нежелательных взглядов. Пожалуй, этому бетонному старику не мешало бы присесть или хотя бы опереться на костыль.

Пускаться в детали при описании интерьеров правительственных зданий – дело не из приятных. Какими бы чистыми, отреставрированными или даже новыми они ни были, не найдется такого человека, у которого их вид вызывал бы хоть сколько-нибудь приятные эмоции. Все они выполнены по одним лекалам с незначительными различиями в деталях, а потому нет нужды заострять внимание на том, чем можно с легкостью пренебречь.

В фойе располагалась стойка администратора, пустовавшая всегда, за исключением дней мероприятий и официальных визитов. Позади нее находились лестница и лифты. Сотрудники предпочитали лестницу, поскольку лифты были тесными и медленными, а здание – двухэтажным, так что путь наверх был не слишком утомителен. Поднявшись на второй этаж, сотрудник попадал на площадку, где брали начало коридоры отделов, скрытые за массивными двустворчатыми дверями. Здесь, напротив Отдела по досмотру жилых помещений, расположился Отдел цензуры печатных изданий. Его тяжелая деревянная дверь скрывала за собой длинный коридор двухметровой ширины, от которого, в свою очередь, отходили коридоры поменьше, образованные деревянными ширмами. Ширмы выглядели не особенно высокими, около двух метров, так что между ними и потолком оставалось достаточно пространства. Было ясно, что до того, как помещение передали под нужды Отдела, оно представляло собой одну большую просторную залу и лишь потом было переделано в офис открытого типа. Несмотря на то что окошки ширм были затянуты черной полиэтиленовой пленкой, эти ширмы не добавляли помещению ни грамма приватности и не спасали даже от запаха парфюма, исходившего от коллеги в соседней ячейке. Ни о какой шумоизоляции не было и речи – все разговоры в Отделе неизбежно становились общими, так что посплетничать было невозможно. Чтобы рассказать товарищу о чем-то, не предназначенном для чужих ушей, приходилось обращаться к бумаге и ручке. В Отделе было принято переговариваться только вполголоса даже по рабочим вопросам, так что в помещении всегда стоял тихий гул неразборчивого шепота. Тусклый верхний свет еще больше усложнял жизнь сотрудникам Отдела: одни под его действием становились вялыми, как сонные мухи, другие, наоборот, старались как можно скорее закончить работу и сбежать на волю. Некоторые находили спасение в настольных лампах – похоже, только под их светом и можно было трудиться без особых мучений. За дверью в конце коридора, как бы отгородившись от всех, сидел Начальник.

Основной проход между ширмами был около двадцати шагов в длину. В конце он изгибался налево, перетекая в очередной коридор со множеством дверей. На каждой из них висела табличка «Вход только для сотрудников». Последняя дверь скрывала за собой продолговатую комнату с четырьмя столами и окном, выходившим на окружавший здание пустынный двор. За крайним слева столом работал Цензор.

* * *

Много лет назад, окончив университет, Цензор принялся искать работу. Подходящих вакансий было две: в Управлении пропаганды и в Управлении по делам печати. Наведя необходимые справки и выяснив, что сотрудники Управления по делам печати заняты исключительно чтением книг и ничем более, Цензор без колебаний сделал свой выбор.

– Есть ли на свете другая работа, – радостно восклицал он, – на которой от меня требовалось бы заниматься тем же самым делом, за которым я и без того провожу всю свою жизнь?

Именно так – не «все свободное время», а «всю жизнь». И эти слова были точнее, чем может показаться. Цензора нельзя было назвать ни книголюбом, ни книгочеем, ни даже глотателем книг – эти характеристики и близко не отражали всей глубины его чувств к чтению. Цензор любил книги настолько, что был буквально одержим ими.

Он начал читать очень рано. В четыре с половиной года он без ошибок справлялся с предложением из десяти слов, а уже через год мог за три минуты прочесть страницу из двадцати восьми строк, содержавшую в общей сложности не менее двухсот слов. С каждым годом скорость чтения росла поразительными темпами, точно какая-то неизвестная сила толкала его читать с каждым разом все больше. Отец полагал, что эта страсть стала формироваться уже тогда, когда мальчик только научился сидеть. Он вспоминал, как усаживал малыша к себе на колени и читал ему вслух книжки с картинками, отпечатанные в его типографии; будущий Цензор пускал слюни на страницы, разглядывая иллюстрации и буквы, пока отец водил детскими пальчиками по строчкам. Справедливости ради стоит отметить, что энтузиазма отца хватило ненадолго, и очень скоро их и без того нерегулярные занятия совместным чтением прекратились вовсе.

Так или иначе, родители не могли не заметить особенную любовь сына к книгам и поначалу всячески ее поощряли. Мать покупала для него книжки из серии «Зеленая библиотечка», а дядя, брат отца, дарил старые выпуски журналов «Басем», «Маджид», «Микки» и «Дональд Дак». Получив подарок, мальчик тут же принимался за чтение, а после делился впечатлениями с матерью. Со временем его увлечение приобрело более серьезный характер. Обложившись журналами и книгами, он проводил в полной тишине по шесть часов подряд каждый день, и, едва закончив, тут же бежал к родителям, чтобы пересказать прочитанное и засыпать их вопросами. Поток его речи не иссякал ни за просмотром телевизора, ни за ужином, ни в ванной, ни в кровати. Он не умолкал даже лежа в постели, так что мать, когда укладывала его, порой засыпала первой. Иной раз он мог подняться среди ночи только для того, чтобы поделиться с родителями очередной причудливой историей из прочитанного, а затем как ни в чем не бывало возвращался в кровать.

Поначалу такое поведение казалось родителям забавным и милым, но постепенно они начали изрядно уставать. Спустя некоторое время стало понятно, что сына занимает не только детская литература. Мальчик читал абсолютно все, что попадалось ему на глаза: газеты, поваренные книги, инструкции к лекарствам, чеки из магазинов, банковские выписки, телефонные счета… Даже в минуты игр он невольно искал глазами, где бы прочитать хоть словечко. Он не мог оставить без внимания ни одной страницы, ни одного слова, будто бы поклялся прочесть каждую букву, которая попадется ему на глаза. В то время как другие дети его возраста рыдали над потерянной или сломанной игрушкой, он выходил из себя, если служанка выбрасывала газету, которую он еще не успел дочитать. Каждое печатное слово было для него настоящим чудом и порождало вопрос за вопросом.

Однажды перед сном он спросил у матери:

– Если бы слова исчезли, мы бы тогда не смогли общаться?

Мать, не готовая к такому вопросу, очень удивилась, но, к счастью, быстро нашла выход из положения:

– Не бойся. Никуда твои слова не исчезнут.

Но мальчик и не думал допытываться – новые вопросы рождались в его голове один за другим, не дожидаясь ответов.

Родители, хотя и имели неплохое образование, не всегда могли удовлетворить его неиссякаемое любопытство. Их беспокойство по поводу странного поведения малыша со временем только усиливалось, однако они никогда не делились друг с другом своими опасениями.

Как-то раз мальчик, заметив на экране отцовского телефона входящее сообщение, не удержался и прочитал его. «Кто это пишет папе такие нежности?» – подумал он про себя. Вечером того же дня он рассказал об этом матери, и та незамедлительно провела собственное расследование, которое закончилось большим скандалом. Отец был вне себя от злости на мальчика, но вместо того, чтобы тратить силы на эмоции, решил раз и навсегда положить конец болезненному увлечению сына.

Через несколько дней у них состоялся серьезный разговор.

– Послушай, сынок, – спокойным тоном сказал отец. – Надо бы тебе потихоньку завязывать с книжками. Будешь много читать – будешь много болеть. Прежде всего, конечно, пострадает спина…

Отец подошел к мальчику вплотную и больно ткнул его двумя пальцами – указательным и средним – между лопаток.

– Если не сбавишь обороты, боль со временем будет только усиливаться.

В попытке обрисовать страшные последствия избыточного чтения отец не гнушался никаких, даже самых грубых аргументов. Мальчик, казалось, верил ему, но не мог ничего с собой поделать. Страсть была сильнее него. Он думал, что если непреодолимое желание прикасаться к страницам и смаковать слова и вправду болезнь, то не так уж она и страшна. Между тем отец пытался переключить внимание сына на спорт, видеоигры, кино и мультфильмы и даже предлагал ему самому выбрать себе награду за отказ от чтения. Но мальчику ничего не было нужно, лишь бы дали почитать.

Бесконечные уговоры, предупреждения и ультиматумы отца закончились в тот день, когда он своими глазами увидел, как сын жадно читает разбросанные перед домом рекламные проспекты и листовки. Присущее отцу самообладание на этот раз оставило его. В неистовой ярости он запретил мальчику читать вообще что бы то ни было вне школьной программы, выбросил из дома все книги, отменил все газетные подписки и спрятал подальше все, что могло содержать хоть сколько-нибудь внушительное количество слов.

Дом перешел в режим повышенной боевой готовности. Отец упорно предлагал мальчику отвлечься на просмотр телевизора или поиграть во что-нибудь вроде мяча или машинок.

– Кончай болтаться без дела! – твердил он сыну.

Исхитриться тут было трудно. Мальчику оставались лишь списки ингредиентов на упаковках продуктов питания, предупреждения о мерах предосторожности на электроприборах, ярлычки на одежде – словом, любой клочок бумаги, на котором можно было бы прочесть хоть что-нибудь, пусть и лишенное всякого смысла. Маленький Цензор не мог довольствоваться этими жалкими крохами. У него начались истерики, во время которых он ломал предметы и переворачивал дом вверх дном в надежде отыскать что-нибудь из спрятанного отцом. Так началось его помешательство на чтении.

Мать стала тайком приносить ему детские журналы и уводить его из дома на несколько часов, чтобы он мог вдоволь насладиться чтением, не боясь попасться отцу на глаза. Отец порой догадывался, чем они занимаются вне дома, но шли недели, за ними месяцы, и сил на борьбу оставалось все меньше. В зависимости от настроения он мог промолчать, а мог не сдержаться, и тогда между родителями вспыхивала ссора. В конце концов стороны пришли к своего рода перемирию на том условии, что отец перестанет терроризировать мальчика и за хорошее поведение будет поощрять его книгами, а за плохое – налагать на чтение краткосрочный запрет, например на сутки.

Спустя некоторое время после инцидента с телефонным сообщением мать родила девочку. Маленький Цензор окончил начальную школу, за ней среднюю. Книжные чары постепенно спадали. В старшей школе он стал относиться к чтению все более избирательно, и наконец его безумный энтузиазм сошел на нет: он стал осознавать, что книги бывают как интересные, так и скучные.

Неожиданно – от сердечного приступа – скончался отец. Конечно, мальчик скорбел, тем более что в последние годы отец показывал себя весьма достойным человеком. Вместе с тем он невольно почувствовал большое облегчение. Пока в доме шли прощальные ритуалы, он каждые десять минут забегал в свою комнату, чтобы проглотить пару страниц какой-нибудь книги, а потом возвращался принимать соболезнующих.

Теперь читатель без труда поймет, почему Цензор оказался именно там – за тем столом, в той продолговатой комнате, в том самом здании, готовом вот-вот обрушиться. Будучи достаточно способным и успевающим студентом, он мог найти работу, которая обеспечила бы ему куда более светлое будущее, однако Управление по делам печати было для него лучшим выбором из возможных.

По правде говоря, в профессиональном отношении Цензор не особенно опережал других сотрудников Отдела цензуры. Все семь его коллег были такими же проницательными читателями, как и он сам, так же безошибочно улавливали в текстах двойное дно и с такой же быстротой считывали тончайшие критические аллюзии. Пожалуй, его можно было бы считать довольно непримечательным работником, если бы не одна важная деталь: в то время как другие сотрудники после рабочего дня были не в силах прочесть ни буквы, Цензор возвращался домой и проводил за книгой весь вечер вплоть до отхода ко сну.

В первый день рабочей недели Начальник выдавал каждому сотруднику Отдела цензуры стопку книг – обычно не больше пяти. Сотрудники, в свою очередь, предоставляли ему отчеты о книгах, прочитанных на прошлой неделе. Работа Отдела заключалась в том, чтобы оценивать всю поступавшую литературу на соответствие государственным стандартам и решать, что можно допускать к печати, а что нельзя. Таким образом, сотрудники Отдела трудились на благо сохранения традиционных ценностей, воспитания молодого поколения и поддержания дружественных отношений с соседними государствами.

Первое время в должности Цензору не давала покоя мысль: что, если он по какой-то причине пропустит в печать книгу, содержащую запретное слово или нехорошую идею? Что, если одна такая ошибка обессмыслит весь его кропотливый труд? Однако довольно скоро он познакомился с внутренней кухней подразделения и узнал, что в Отделе принято обращаться друг к другу за помощью и решать все спорные вопросы совместными усилиями. Если же мнения сотрудников разделялись, в дело вступал куда более опытный Начальник. Как утверждал сам Начальник, ему достаточно одной страницы, чтобы определить, будет ли в книге что-нибудь предосудительное или нет. Коллеги говорили, что он и впрямь обладал хорошим чутьем и, можно сказать, видел книги, точно людей, насквозь.

Время от времени Начальник любил предаваться воспоминаниям. По его словам, много лет назад, когда он только пришел на работу, в Отделе царил страшный кадровый голод.

– Чтение – это большой труд, не стоит его недооценивать, – говорил Начальник. – Мы проводим над книгой день за днем как минимум по шесть часов в сутки, не поднимая головы, и все листаем да листаем эти бесконечные страницы – белые, желтые, пыльные, изъеденные насекомыми… Согласитесь, довольно-таки суровая профессия.

Действительно, для такой работы нужно было обладать особыми свойствами характера. Далеко не каждый человек может сесть и залпом прочитать хотя бы десять страниц. Начальник знал случаи, когда люди увольнялись из Отдела уже после первого рабочего дня. Бывало так, что он оставался единственным сотрудником в Отделе. Тогда ему приходилось проводить в обществе книг все свободное время: и дома, и на пляже, и на рынке, и даже в отпуске.

Поначалу Цензор расправлялся с выделенной ему на неделю порцией из пяти книг за два-три дня, но очень скоро понял, что такой темп работы отнимает у него время на чтение для души, и перестал сдавать книги раньше срока, чтобы Начальник не смог выдать ему новых. Конечно, ему доводилось работать и с довольно любопытными вещами, однако чаще всего он имел дело с чем-нибудь вроде «Гальванических цепей в солнечных батареях» и «Развития сельского хозяйства в странах Южной Америки». Сотрудникам не запрещалось меняться книгами, но с такими унылыми и непривлекательными опусами, разумеется, каждому приходилось работать самому.

Из-за давящего чувства ответственности атмосфера в Отделе была весьма напряженной: судьба книги зависела от настроения того, кто ее читает, ведь именно в его власти было и казнить, и миловать. Случалось так, что в процессе написания отчета по очередной книге кто-нибудь из сотрудников ни с того ни с сего начинал громко плакать, не в силах толком объяснить причину своих слез, хотя причина эта была очевидна: подписывать смертный приговор полюбившейся книге было невыносимо больно. Доходило до того, что на этой почве сотрудник мог на определенное время выйти из строя, и тогда коллегам приходилось его подменять. Пожалуй, в каком-то смысле Начальник был прав: труд цензоров и впрямь можно было назвать суровым.

Подвергать сомнению решение сотрудников Управления было по меньшей мере глупо – едва ли нашелся бы кто-нибудь, способный вникнуть в тот или иной текст глубже, чем это делают цензоры. Тем не менее посетители литературных салонов регулярно высказывали свое недовольство решением Отдела по поводу очередной книги. В таких случаях Начальник говорил:

– Не слушайте никого и продолжайте выполнять свою работу. Те, кто вас упрекает, могут позволить себе эти упреки только благодаря вашему существованию. Если бы вас не стало, к ним тут же наведались бы совсем другие люди с куда более громкими голосами.

В Отделе цензуры понимали, что за особо идейными авторами могут стоять какие угодно силы. Поэтому сотрудникам было запрещено раскрывать, кто именно выносит решение о запрете книги к публикации, – не из-за норм конфиденциальности, а из-за прямой опасности для жизни. В этом заключался своего рода профессиональный риск работников Отдела: палачу всегда следует ожидать мести со стороны родственников жертвы.

С некоторых пор Цензор стал посещать литературные клубы и салоны, организованные просвещенными силами общества (назовем их так за неимением лучшего термина). Он старался присесть в каком-нибудь дальнем углу и никогда не участвовал в обсуждениях. Научившись оставлять в стороне эмоции, он нисколько не смущался, когда в его присутствии кто-нибудь заводил разговоры о запрещенных книгах или даже прямо высмеивал работу Управления. Поскольку завсегдатаи таких мест обычно хорошо знакомы друг с другом, со временем молчаливое присутствие Цензора стало их несколько смущать. Боясь спрашивать напрямую, все гадали про себя, кто он. Журналист? Или, может, подосланный сотрудник какого-нибудь ведомства? Некоторые шли в своих умозаключениях еще дальше и приписывали ему должность сотрудника уголовной полиции. Тем не менее они нисколько не стеснялись в выражениях, когда речь заходила о ремесле цензоров.

– Все, что они умеют, – это дрожать при виде какого-нибудь эдакого словца или мудреной метафоры, – услышал однажды Цензор. – Литература как таковая им совершенно безразлична, и плевать они хотели на такие мелочи, как писательская честность, не говоря уже о художественной ценности текста.

Цензор сохранял спокойствие, хотя в глубине души был не на шутку оскорблен. По дороге домой он чувствовал, как внутри у него все колотится. Но вдруг, смирив возмущение, он радостно и в то же время с опаской спросил себя:

– А что, если мне самому написать книгу?

## 2

Порой в голове у Цензора путались фразы и целые абзацы. Ему казалось, что предложение, которое он только что прочел, уже встречалось в книге ранее. Нередко он находил в каком-нибудь произведении идею и тут же вспоминал, откуда она позаимствована. Иногда ему удавалось верно предугадать развитие сюжета. Доходило до комичного: внезапно посреди чтения он заливался безудержным смехом и не мог сообразить, в чем причина. Лишь перечитав отрывок, Цензор понимал: он хохочет от ощущения, что находящийся перед ним текст отлично ему знаком – притом что он, конечно, никогда прежде не читал ничего у этого автора.

По ночам ему снились события из прочитанных книг. Он разговаривал с персонажами, задавал им вопросы, и во сне они представали перед ним так же живо, как во время чтения. Иногда в эти сны вплетались события из глав, до которых он еще не успел дойти. Впрочем, все это было довольно естественно для человека, который ежедневно проглатывал не менее двухсот страниц. В тех редких случаях, когда непредвиденные обстоятельства вынуждали Цензора читать меньше обычного, он очень огорчался и на следующий день непременно увеличивал норму, как бы восполняя недостачу. Взявшись за книгу, он всегда дочитывал ее до конца, ведь какой бы скучной она ни была, все покрывало радостное чувство завершенности, которое овладевало им, едва только он прочитывал последний слог последнего слова.

Как любой по-настоящему читающий человек, Цензор обладал неплохими задатками литературного критика, умел мысленно проанализировать сюжетные линии и методы повествования. У него было несколько любимых писателей, но удача читать их книги по работе выпадала ему редко. Каждый понедельник, когда Начальник выдавал всем в отделе по новой стопке книг, Цензор надеялся, что ему достанется хотя бы одна из тех, которые он сам хотел бы прочесть. Чаще всего эти надежды оказывались тщетными, но в тех редких случаях, когда его желание сбывалось, Цензор всю неделю ходил вне себя от радости.

Однажды Цензору крупно повезло: он получил в работу роман своего самого любимого писателя, которого звали Рыцарь (разумеется, это было не настоящее имя, а псевдоним). Цензор был уверен, что расправится с книгой в два счета, ведь еще не случалось такого, чтобы он нашел в книге любимого автора что-нибудь запрещенное. Однако уже в самом начале он понял, что на этот раз все будет не так просто.

Во второй главе романа описывалось, как двое мужчин бродят по пустыне в надежде отыскать дорогу домой (читатель не ошибется, если предположит, что реальность и вымысел соседствовали в романе столь тесно, что порой сплетались воедино до полной неразличимости). Персонажи коротают время, задавая друг другу вопросы о смысле бытия, о прошлом и будущем. Неожиданно один из них падает на землю, не выдержав палящего зноя. Превозмогая невыносимую жару, второй герой всеми силами пытается сохранить жизнь своему товарищу, ведь логика повествования такова, что их должно быть непременно двое – умрет один, умрет и другой. Желая облегчить страдания друга, герой прибегает к своеобразному – можно сказать, эксцентричному – решению: снимает с себя одежду, справляет на нее нужду и выжимает ее прямо в горло товарищу, чтобы избавить того от нестерпимой жажды.

В оригинале автор использовал другие, куда более хлесткие выражения, так что приведенное описание можно считать весьма сдержанным пересказом. Разумеется, такой текст никак нельзя было пропустить в печать. Цензор тотчас же понял, что в его карьере настал переломный момент. Это был шанс, ниспосланный ему самой судьбой.

Выносить книги из кабинета не противоречило правилам Отдела, а в особо напряженные периоды Начальник и сам призывал сотрудников брать работу на дом. Поэтому, уходя со службы, Цензор взял книгу с собой и тем же вечером дочитал ее.

В романе ему понравилось абсолютно все, от начала до конца. Он высоко оценил искусство, с которым автор плетет сюжетную нить, а также мастерское описание персонажей и проработку тончайших стилистических нюансов. Особенно глубокое впечатление на него произвел финал. Он бы еще долго смаковал послевкусие от прочитанного, если бы не приходилось думать о судьбе самой книги.

Цензор взял листок бумаги и выписал все эпизоды, способные поставить публикацию романа под угрозу. Их оказалось четыре, и в каждом из них нарушения были настолько серьезны, что он просто никак не мог взять на себя ответственность и пропустить книгу в печать. В одном из эпизодов, к примеру, было приведено подробное описание тела утопленницы, которая в предыдущих главах представлялась как предмет смелых фантазий одного из героев. Увы, это был далеко не предел, и в остальных отрывках можно было встретить парочку еще более впечатляющих сюжетных поворотов.

Ему не оставалось ничего, кроме как задержать сдачу отчета по роману. За это время он должен согласовать с автором необходимые исправления и добиться их внесения. Только так можно обеспечить книге будущее. Оставался один вопрос – как это сделать? Цензор ломал голову до самой ночи. Выйти на автора можно было несколькими путями, но в конце каждого из них стояли разного рода преграды, преодолеть которые было почти невозможно. Например, он мог бы запросить в архивах акт приема рукописи, в котором податель обязан указывать свои контактные данные. Однако сотрудница, выдающая акты, может заподозрить неладное в таком запросе, а может и вовсе рассказать обо всем Начальнику, который непременно вызовет Цензора на ковер и потребует объяснений. Наконец Цензор нашел решение – простое, безопасное и попросту единственное, которое позволило бы ему не запятнать свою репутацию перед Начальником и коллегами: связаться напрямую с издателем романа и узнать у него номер Рыцаря.

Цензор сидел за своим столом напротив окна и держал в руках книгу, из которой не прочел пока ни абзаца. Он смотрел в окно, наблюдая за игравшей во дворе кошкой. Кошка то и дело подскакивала, пытаясь изловить жучка, который, вероятно, метался из стороны в сторону в поисках норки. На мгновение кошка замерла, приглядываясь, и тут же с новой силой продолжила охоту. Жучок был такой крошечный, что Цензор не мог разглядеть его издалека.

Он вернулся к своим мыслям. Как же заполучить у издателя телефон Рыцаря и при этом не выдать себя? Может, обратиться к нему от лица Управления по делам печати? Мысль об этом крайне пугала Цензора, никогда прежде не злоупотреблявшего служебным положением.

– Но ведь моими действиями руководит одно лишь искреннее желание помочь, – успокаивал себя Цензор. – Вот именно, помочь! И я во что бы то ни стало добьюсь этой цели. К тому же обстоятельства не оставляют мне выбора. Просто сейчас нужно немного остыть и постараться справиться с волнением…

Позвонить в издательство из дома он не мог – тогда бы его обман раскрылся, ведь по вечерам государственные учреждения не работают. Выходит, звонить нужно было не откладывая.

Цензор невозмутимо встал из-за стола и вышел из кабинета. Со стороны все выглядело так, будто он отошел в туалет. Покинув здание Управления, он направился вглубь двора, где можно было поговорить по телефону вдали от чужих ушей. Единственным, кому он попался на глаза, была та самая кошка, лежавшая у забора и отдыхавшая от бесплодного труда.

Возможно, Цензор излишне усердствовал в попытке скрыться от чужих взглядов, но так ему было спокойнее. Уставившись в экран телефона, он стал перебирать в голове вопросы, которые издатель мог бы ему задать, но потом все-таки собрался с силами и нажал кнопку звонка.

Трубку взял менеджер издательства. Цензор вежливо поздоровался и, используя все имевшиеся у него навыки имитации делового стиля, назвался представителем Управления по делам печати. О своей должности в Отделе цензуры он, разумеется, умолчал, чтобы не вызвать подозрений. Менеджер перевел звонок на директора. Его голос показался Цензору напряженным, что неудивительно: издательство не имело никакого отношения к урегулированию вопросов между авторами и Управлением, так что звонок заставил издателя поволноваться.

– Нам необходимо выйти на связь с Рыцарем, – произнес Цензор, безэмоционально чеканя слова и фразы, точно ведущий новостной передачи. – Судя по всему, кто-то из сотрудников допустил ошибку в его телефонном номере, так что мы очень рассчитываем на вашу помощь.

И хотя между издателем и авторами действовало неофициальное соглашение о неразглашении личных данных, директор понимал, что уклониться от исполнения такого запроса ему не удастся, ведь Цензор обращался к нему от имени Управления. Вступать в спор с представителем государственного учреждения ему совершенно не хотелось, поэтому он решил без лишних вопросов продиктовать номер писателя, чтобы побыстрее закончить разговор. Поблагодарив собеседника, Цензор положил трубку и немного замешкался, прежде чем направиться к себе в кабинет.

Он не стал тут же набирать номер Рыцаря, чтобы хоть как-то подготовиться к судьбоносному звонку. Все-таки ему предстоит осуществить то, что можно было бы назвать мечтой всей жизни: добиться встречи с любимым писателем и помочь ему вырвать роман из лап цензуры. На этот раз было неважно, утром звонить или вечером, и никакой легенды придумывать тоже было не нужно. Он просто попросит писателя о встрече и лично объяснит все как есть.

Пока Цензора не было на месте, коллеги вовсю судачили о нем:

– В последние пару дней он ведет себя странно даже для человека, которого в целом можно считать не от мира сего. А сегодня за весь день не перелистнул ни страницы! – возмущался сотрудник, сидевший по правую руку от Цензора.

– Это точно, – поддержал его коллега, работавший за столом напротив. – Весь день сидит и смотрит в окно.

Вернувшись в кабинет, Цензор по-прежнему чувствовал себя как на иголках, несмотря на то что полдела уже было сделано. Когда кто-то из коллег спросил, что случилось, он с натянутой улыбкой ответил: «Ничего» – и добавил фразу, которая предотвратила все последующие расспросы:

– Просто небольшие проблемы в семье.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Цензор наконец набрался смелости позвонить Рыцарю. Он заперся в своей комнате, чтобы ничто не мешало ему сосредоточиться на разговоре. Его сердце бешено застучало, едва он нажал на кнопку вызова. Через десять секунд Рыцарь взял трубку.

– Господин писатель?

– Слушаю, – произнес Рыцарь.

Его голос звучал так непринужденно, что Цензор слегка опешил. Вероятно, издатель уже успел предупредить его о предстоящем звонке.

– Вас беспокоят из Управления по делам печати.

– По делам печати? – переспросил писатель.

– Именно. Мы хотели бы уведомить вас о том, что в вашем последнем романе были отмечены многочисленные несоответствия литературным стандартам.

Цензор нарочно прятался за обтекаемой формой «мы», чтобы не выдать себя.

– Мне нужно будет подойти к вам? – спросил Рыцарь.

– Нет-нет, – мгновенно отреагировал Цензор.

Повисла неловкая пауза. Пока на одном конце провода пытались понять, в чем причина столь странного звонка, на другом судорожно искали подходящие слова. В голосе писателя угадывалось недоверие, и все же он не стал спрашивать, почему представитель государственного учреждения звонит ему в такой поздний час, – вероятно, подумал, что Управление внедряет новые методы взаимодействия с авторами.

Наконец Цензор не выдержал:

– Господин Рыцарь, я… Я звоню вам не как сотрудник Управления, а по собственной инициативе.

– По собственной инициативе? – переспросил писатель.

«Ничто так не располагает к собеседнику, как откровенность», – подумал Цензор и решил рассказать все как есть.

– Дело в том, что я большой поклонник вашего творчества. Я прочел у вас абсолютно все – начиная от журнальных заметок и кончая недавно опубликованной автобиографией. И вот недавно ко мне в руки попал ваш последний роман. Я всеми силами хочу помочь вам, но на некоторые эпизоды – думаю, вы понимаете, о чем я говорю, – я просто не вправе закрыть глаза.

– Выходит, вы – цензор? – спросил Рыцарь.

Этот вопрос застал Цензора врасплох. К такому он точно не готовился. Он почувствовал, как вся его затея рассыпается в прах.

– Да, – с трудом проговорил он. – Но прошу вас…

Он хотел было сказать, что эта история может сказаться на его работе в Управлении, но решил, что будет лучше ничего не объяснять:

– …пусть это останется между нами.

Судя по всему, Рыцарь был тронут его честностью и понял все без слов.

– Где и когда вы готовы встретиться? – торопливо спросил он.

– Если позволите, сегодня, – ответил Цензор, ликуя. – И как можно скорее. Я должен передать отчет о романе до конца недели, так что время поджимает.

Писатель помедлил, прежде чем ответить:

– Встретимся завтра в семь вечера в кафе «Зенит».

* * *

На следующее утро Цензору стало лучше. Он вернулся к полноценной работе, хотя еще вчера не мог держать себя в руках от волнения перед встречей, которую с таким нетерпением ждал. День прошел непримечательно, за одним только исключением: пока Цензор хлопотал над романом Рыцаря, у него образовался небольшой долг, и поэтому он впервые решил задержаться в Отделе, чтобы разобраться с книгами, которые нужно было прочесть на этой неделе. Благодаря этой случайности в тот вечер он увидел то, чего не видел никогда прежде: процедуру избавления от запрещенных книг.

Каждую неделю книги, которые не прошли цензуру, сжигали на другом конце двора. Ни сам Цензор, ни даже его более опытные коллеги, проработавшие в отделе по десять лет и больше, никогда не были свидетелями этой процедуры: уничтожением запрещенных книг предписано было заниматься строго после окончания рабочего дня. Если бы не густой запах жженой бумаги, проникший в кабинет через окно, Цензор и сейчас бы ни за что не обратил внимания на происходившее во дворе, поскольку был слишком увлечен чтением.

Выглянув в окно, он увидел, как рабочие бросают книги в железный контейнер, установленный на передвижной платформе. По виду контейнер напоминал усеченный конус. В нижнюю его часть была вмонтирована длинная рукоятка. Судя по всему, с ее помощью можно было открыть дно и высыпать содержимое, когда огонь догорит. Не только распространение, но и хранение запрещенной литературы считалось преступлением, поэтому Отдел утилизировал не прошедшие цензуру книги так, чтобы от них не оставалось ни следа. По завершении процедуры уродливую конструкцию прятали в подсобке, чтобы ее вид не обезображивал и без того неприглядную территорию Управления.

Пламя в контейнере полыхало. Цензор посмотрел на часы – он должен был уйти домой двадцать минут назад. Внезапно он заметил Начальника. Порции книг, которые одна за другой отправлялись в огонь, Начальник отмерял самолично – вероятно, это непростое дело требовало филигранного расчета, так что без руки мастера тут было не обойтись. Расправившись с запрещенными на этой неделе изданиями, Начальник удалился. Цензор с ужасом подумал: что, если роман Рыцаря тоже окажется на дне этого омерзительного контейнера?

Вечером в назначенное время он пришел в кафе «Зенит». С собой у него был экземпляр романа, в котором он выделил самые примечательные места – как удачные, так и проблемные. Набрав номер Рыцаря, он услышал, что писатель уже ждет его на веранде. Двухэтажное кафе располагалось в торговом центре и выходило окнами на большую оживленную улицу. Посетителей было немного, но из-за слабого освещения Цензору пришлось прищуриться, прежде чем он смог разглядеть Рыцаря. В жизни писатель оказался точно таким же, как на фотографиях. Он сидел в дальнем углу, наполовину отвернувшись к стене, и читал книгу в серой обложке. Прежде чем писатель спрятал книгу под стол, в сумку, Цензор успел разглядеть часть ее названия – «…тьмы». Он поприветствовал Рыцаря. Тот положил сигарету на край пепельницы и встал, поздоровавшись в ответ. Цензор обратил внимание на его дряблую шею и морщинистые руки – до встречи ему казалось, что писатель значительно моложе. Они сели.

– Кофе? – предложил Рыцарь.

– Спасибо, – смущенно улыбнулся Цензор, – воздержусь.

– А что такое? – недоуменно спросил писатель.

– Боюсь пролить на книгу. Нам запрещено проносить в кабинет напитки, чтобы мы ненароком не забрызгали страницы.

Писатель фыркнул.

– Ничего вы не прольете, не волнуйтесь. Просто положите книгу на соседний столик и пейте сколько угодно.

– Как скажете, – осторожно согласился Цензор.

Он здорово нервничал. «Зря я отказался от кофе, – подумал он. – Со стороны я теперь выгляжу не как скромный молодой человек со странностями, а просто как дурак. Да уж… До чего же все-таки досадно – я ведь с самого утра продумывал, как вести себя и что говорить. Кажется, к моей первоначальной цели – убедить его внести правки в роман – надо добавить еще одну – не выставить себя полным идиотом…»

Рыцарь заказал кофе и отпустил официанта.

– Вы ведь не так давно работаете в Управлении? – спросил он.

– Напротив, – уклончиво возразил Цензор.

– Кажется, мы с вами уже встречались, – продолжал писатель. – Лицо какое-то знакомое.

Цензор улыбнулся, поджав губы.

– Да нет. Я обычный сотрудник. Вообще-то мое дело маленькое – читать книги. Но когда ко мне в руки попал ваш роман, я почувствовал, что на мои плечи легла огромная ответственность. Я считаю своим долгом сделать так, чтобы и другие смогли разделить со мной удовольствие от чтения этой замечательной книги.

Писатель откашлялся, положил окурок в пепельницу и глотнул кофе.

– Однако же вы не просто читатель. Почему вы выбрали такую профессию?

Цензор понял, к чему он клонит. Он и сам неоднократно задавал себе этот вопрос. Выпрямив спину, он приготовился выдать заранее заготовленный, в меру успокаивающий совесть ответ:

– Цензура – дело государственной важности. Наше Управление было создано по воле парламента, и он ни за что не позволит правительству отказаться от этого решения. Как истинный демократ, я убежден, что мой труд помогает закладывать твердый фундамент для будущего нашей страны.

Сделав небольшую паузу, он попытался снизить пафос:

– А еще меня вполне устраивает стабильная заработная плата госслужащего.

В это мгновение в голове у Цензора почему-то промелькнула фраза из недавно прочитанной книги: «Ни один парламент еще не спас ни одно государство».

– Говорить на эту тему можно долго, – резко произнес Рыцарь. – Главный вопрос в том, на чем основывается эта ваша демократия.

Кафе «Зенит» – неплохое место, но оно совсем не подходит для подобного рода встреч. Шум с улицы не давал Цензору сосредоточиться на разговоре. Он то и дело скользил взглядом по окнам высотки, расположенной напротив. В одном из окон он заметил теплый свет, струившийся из-за полуприкрытых офисных штор. Пока одна его часть продолжала вести беседу с писателем, другая вовсю рисовала картины происходившего за шторами. Кроме того, в его памяти то и дело всплывала книга в серой обложке, название которой он не успел прочесть. Голос писателя был очень звучный и запросто мог перетянуть на себя все внимание собеседника, но Цензор обладал замечательной способностью с головой погружаться в собственные мысли где угодно и когда угодно.

Они плавно перебирались к теме, ради которой и встретились. Писатель подробно расспрашивал Цензора обо всем: как устроен Отдел цензуры, сколько в нем сотрудников, правда ли, что они читают все книги от корки до корки, и как они справляются с таким огромным объемом литературы; его интересовали методы работы с разными жанрами и отношение Цензора к тому, что многие старые книги на прилавках не соответствуют современным требованиям к литературным произведениям. За этими разговорами Цензор не заметил, как расслабился. Допив кофе, он взял в руки роман и принялся по порядку комментировать все выделенные фрагменты, пояснив сперва, что хорошо понял замысел автора – передать атмосферу старинной арабской притчи.

Все проблемные места в романе имели весьма конкретный характер и не были связаны с общим ходом повествования. Три из четырех таких мест содержали откровенные описания женского тела, которые, по словам Цензора, могли склонить читателя к развратным мыслям и направить его воображение в русло, противоречащее сложившимся нравственным нормам и обычаям. Писатель поинтересовался, о каком таком русле идет речь, и получил в ответ целую тираду про моральные устои общества. В решениях относительно той или иной книги сотрудники Отдела цензуры далеко не всегда могли опираться на формальные критерии, а потому нередко были вынуждены руководствоваться собственной интуицией и общими представлениями о здравом смысле. Цензор отметил, что его работа имеет что-то общее с профессией судьи: в стремлении угадать истинные мотивы преступника и разобраться в его внутреннем мире судья тоже порой вынужден руководствоваться собственными умозаключениями и прочими трудновыразимыми соображениями. Писатель все это время внимательно слушал и никак не давал понять, насколько обоснованными казались ему претензии Цензора.

Наконец Цензор перешел к последнему замечанию. Оно касалось непечатного слова из того самого отрывка, где один герой теряет сознание, а второй пытается оросить его иссохшее нутро.

– Тут в целом все в порядке, не считая одного слова. Я думаю, от него можно будет избавиться или заменить на какой-нибудь более приличный синоним.

Писатель ткнул пальцем в выделенный желтым цветом фрагмент.

– Вот это слово вы имеете в виду? – строго спросил он.

Цензор поднял взгляд на писателя и мгновенно почувствовал, что ситуация начинает выходить из-под контроля.

– Да, – растерянно ответил он.

Рыцарь вопросительно произнес выделенное слово, не скрывая возмущения. Этого Цензор и боялся. Теперь его плану точно пришел конец.

Писатель еще раз вчитался в отрывок, содержавший проблемное слово, и, не сдержавшись, воскликнул:

– И на каком же основании эта лексическая единица теперь считается непечатной?!

На этот случай у Цензора также была заготовлена небольшая речь. Он принялся объяснять, что в словаре есть много других слов, подходящих по контексту не хуже этого; что он ничем не может помочь, поскольку слово слишком откровенно бросается в глаза; наконец, что запрет на употребление этого слова прямо прописан в «Кодексе цензора», да еще и в разделе «Грубые лексические нарушения» (речь шла о своеобразном своде законов, регулировавшем работу Отдела цензуры печатных изданий). Но Рыцарь его не слушал. Он захлопнул книгу перед самым носом Цензора, сердито покачал головой и сделал затяжку.

– Прошу меня извинить, – произнес писатель и выпрямился в кресле.

Цензор растерялся.

– Все это время я изо всех сил старался вас услышать, – продолжал Рыцарь. – В какой-то момент я даже подумал, что мне и вправду стоит внести эти правки. Но ваше последнее замечание – это слишком.

Цензор наконец вспомнил. «Колыбель тьмы» – так называлась книга в серой обложке.

## 3

У Цензора был слабый желудок. Из-за постоянных спазмов и прочих неприятных ощущений он был вынужден регулярно принимать лекарства.

Однажды ночью ему приснился сон про отцовскую типографию: он сидел на стуле и смотрел, как огромный печатный станок изрыгает из пасти страницы, с шумом падающие в лоток. После той ночи в любом незнакомом месте он прежде всего интересовался расположением ближайшего туалета. Дозу лекарств пришлось удвоить.

В детстве маленький Цензор очень любил ходить с отцом в типографию. Пожалуй, это было единственное занятие, способное отвлечь его от чтения. Мальчик любовался процессом создания книг и журналов с таким вниманием, что вполне мог бы по одним только наблюдениям в полной мере познать непростую науку полиграфии. Как завороженный, он следил за установкой печатных пластин, за приготовлением красок, за тем, как станок выхватывает из толстой пачки огромный лист бумаги и складывает его в несколько раз, уменьшая до размеров книжной страницы. На других станках шла печать обложки и переплет. Мелодичный перестук машин, запах бумаги и клея, слаженность рабочего процесса – все это очаровывало мальчика. Печатные станки казались ему хористами, исполнявшими свои партии под чутким руководством работников типографии.

Знакомство с чудом типографского дела научило Цензора высоко ценить книгу и еще больше укрепило в нем любовь к чтению. Он постоянно заваливал отца вопросами о книгопечатании, как если бы хотел овладеть всеми секретами работы. Основываясь на собственных умозаключениях, он с детской наивностью давал отцу советы о том, как, по его мнению, можно было бы ускорить процесс печати или улучшить качество продукции. Большая часть его предложений – а сказать по правде, так и все без исключения – были довольно бестолковыми, но с каждым новым вопросом его познания в полиграфии росли и крепли, так что в конце концов он стал настоящим профессионалом. Теперь, прежде чем приобрести какую бы то ни было книгу, он устраивал ей настоящую экспертизу, оценивая плотность обложки, качество бумаги и обработку среза. Обращаясь к сотрудникам книжных магазинов, он просил их как можно бережнее относиться к своему товару: сколько экземпляров будет испорчено по вашей вине, говорил он, стольких читателей лишится книга. И все же, несмотря на сформировавшееся у него более чем профессиональное отношение к книгопечатанию, Цензор отказался унаследовать дело отца после его смерти. Во многом на это решение повлияла история, которую ему в свое время рассказали друзья семьи.

Много лет назад четверо друзей решили основать типографию. Одним из этих молодых людей был отец Цензора. Именно ему принадлежала идея, он же занимался подбором коллектива, и именно он, взвесив возможные риски, закупил необходимое оборудование и с нуля научился им пользоваться. В результате, заручившись поддержкой товарищей, он занял пост генерального директора. Под его руководством типография начала широко рекламировать свои услуги, привлекла первых клиентов и преодолела полосу первых неудач. Совладельцы доверяли ему всецело. Однако когда дела типографии наконец пошли на лад, одна за другой стали раскрываться весьма сомнительные подробности. К примеру, оказалось, что сметы на закупку бумаги и чернил, которые он регулярно составлял, существенно превышали реальную стоимость материалов. Выяснилось также, что он неоднократно и вполне осознанно задерживал зарплаты, давал заведомо ложные обещания посредникам, расходовал деньги типографии на неясные нужды, лгал, что для удовлетворения мнимых бюрократических требований со стороны государства предприятию необходима аренда дополнительных помещений… Дошло и до того, что однажды он подделал подписи соучредителей типографии, чтобы оформить кредит в банке.

Услышав все это впервые, Цензор испытал к этой истории крайнее отвращение и предпочел не углубляться в ее детали – подобно тому, как человек, срезавший кожуру с гнилого плода, предпочел бы не видеть омерзительной мякоти. Никто из товарищей отца по типографии так и не смог выяснить, ради чего он пошел на эти махинации, которые чудом не обернулись для всех большой бедой. На «очной ставке» отец изворачивался как мог, и друзья решили, что нет смысла выбивать из него признания. На первое время они взяли руководство типографией на себя, а когда дело с кредитом удалось замять, они решили выйти из бизнеса, поставив отцу недвусмысленное условие: либо он выкупает их доли и становится единоличным владельцем типографии, либо они выставляют аферу с подделкой подписей на всеобщее обозрение. Другого выхода не было. Ему ничего не оставалось, кроме как согласиться и приступить к работе над ошибками.

Тянулись дни, тягостные и беспросветные. Со всех сторон отца обступила гнетущая чернота, и даже самого ничтожного проблеска надежды не было видно на горизонте. Типография теперь была полностью в его руках, но это не принесло ему ни малейшей радости. С каждым днем он все глубже и глубже уходил на дно, не зная, в какую сторону нужно плыть, чтобы вынырнуть на поверхность, и сколько нужно ждать, чтобы невзгоды наконец отступили. Жить с таким пятном на репутации казалось невыносимым. Другие фирмы старались не иметь с ним дел, а если и соглашались на сотрудничество, то неизменно диктовали свои условия, особенно в вопросах доставки и оплаты. Поскольку положение было безвыходным, приходилось терпеть. В глубине души отец надеялся, что откуда ни возьмись появится чудак, который решит все его проблемы: купит типографию и тем самым вытащит его из долгового рабства, в котором он оказался после выкупа долей компаньонов. Но долгожданная светлая полоса все не наступала. Надежда угасала, хвататься было не за что. Притерпевшись к своему положению, отец решил, что должен просто смириться с происходящим и продолжать работать, сколько бы это ни тянулось, а там уж будь что будет.

У отца была грушеобразная фигура и коротко стриженные курчавые волосы. Единственной примечательной чертой в нем был чрезвычайно широкий плоский нос. Отец был очень сдержанным человеком, и по его лицу нельзя было понять решительно ничего – весело ли ему, грустно ли, усталый он или отдохнувший. Если кто-то из посредников ущемлял его права, он никогда не пытался постоять за себя. Лишь нахмуренные брови и слегка скривленные губы порой выдавали его негодование, но и от этих минимальных признаков эмоций он легко избавлялся одной-двумя сигаретами. Благодаря своей сдержанности отец производил впечатление человека, которому можно доверять. Даже после всего, что он натворил, некоторые продолжали испытывать к нему определенную долю симпатии и находили оправдание его, мягко говоря, недобросовестным поступкам. Вероятно, тот факт, что никто не узнал настоящих причин его поведения, и позволил отцу получить второй шанс. Несмотря на то что ему больше не нужно было оправдываться за содеянное, он все еще был вынужден стойко переносить разного рода пакости, которые устраивали ему партнеры, пострадавшие в свое время от его действий. Наблюдая, как отец с молчаливым терпением сносит их удары, они со временем начали испытывать нечто вроде угрызений совести, и в их сердцах стала зарождаться жалость и даже своего рода симпатия к нему. В конце концов, думали они, он не подставил никого по-крупному, взял ответственность за свои поступки и честно старался привести дела типографии в порядок. Со временем ему удалось убедить окружающих в том, что он образумился и встал на путь истинный. Все понимали, что невзгоды послужили ему отличным уроком и, пройдя их, он стал видеть мир под правильным углом.

Люди, которые пересказывали его историю, делились на две половины: одни ограничивались лишь первой частью, которую Цензор узнал от друзей семьи, другие перепрыгивали сразу ко второй, которую он наблюдал уже собственными глазами.

В течение многих лет борьбы и труда отец изо всех сил старался экономить расходные материалы и как можно бережнее использовать технику. Среди всех видов печатной продукции он решил сосредоточиться на визитках, листовках, чековых книжках, школьных тетрадях и плакатах – они приносили наибольшую прибыль и при этом были наименее затратны в производстве. Так годы тотальной экономии вытянули типографию из долговой ямы, в которую отец столкнул ее своими же руками. Предприятие чудом избежало гибели, которую неизбежно сулило такое сомнительное начало.

Когда поставленная отцом цель была достигнута в полной мере и грехи прошлого оказались искуплены, он осознал внутри себя новую, не менее важную проблему. За эти годы он здорово сдал. Работа отобрала у него молодость и силы. Огонь, горевший в нем в начале пути, давно погас. Годы прошли, их было уже не вернуть, и все, что ему оставалось, – это темные ночи без сна и горы снотворного. Отец принял решение отойти от дел и передать типографию старшему управляющему. Взяв с него письменное заверение о выплате ежемесячной ренты, которая обеспечила бы его семье достойное существование, отец сбросил с себя этот груз и почувствовал колоссальное облегчение. Однако насладиться покоем в полной мере ему было не суждено.

Ураган, бушевавший долгие годы, наконец утих, но вместе с тем обнажились его разрушительные последствия. Отец обнаружил, что на том месте, где должно было быть его семейное гнездышко, зияла огромная дыра: между ним и женой лежала бездонная пропасть, а дети, выросшие без его участия, вовсе не стремятся идти на контакт. Не найдя в себе сил восстанавливать разрушенное семейное счастье, отец решил, что ему стоит потратить последние остатки ресурсов на самого себя.

Идея заняться собой показалась ему более чем оправданной, и он решил безотлагательно приступить к заливке котлована для строительства нового здания жизни. Он мечтал восстановиться после измотавших его лет и стать другим человеком с другим мышлением. Отправиться в длительное путешествие в шумной компании или удалиться от мира, пуститься во все тяжкие или удариться в религию – казалось, он был готов к любым переменам. В надежде оторваться от тревог и печалей, долгие годы сопровождавших каждый его шаг, он ежедневно уходил из дома и бродил по городу по четыре-пять часов без остановки, или арендовал моторную лодку и уплывал с лодочником в море, или уезжал на природу, подальше от городского шума.

Маленький Цензор видел, что отец меняется на глазах, и все же разделявшая их невидимая стена не оставляла им шансов на сближение. Для матери с сестрой дело обстояло еще хуже – они и вовсе избегали малейшего контакта с ним. Поэтому дома отец в основном был занят тем, что дремал на диване в гостиной.

Эта история не имела ничего общего с тем, что Цензор привык видеть на страницах книг. В ней не было ни натужного драматизма, который так старательно выжимают из себя писатели, ни нарочитой стройности и глубины повествования, ни вымученных псевдоправдоподобных описаний, которыми авторы пытаются заставить читателя поверить в созданную ими реальность. Приобретая художественную книгу, мы обычно рассчитываем найти на ее страницах кого-нибудь похожего на нас самих – ну или просто приятно провести за чтением пару-тройку вечеров. Бывает и так, что покупка не оправдывает наших ожиданий, и тогда книгу можно захлопнуть и с легкостью перейти к другой. Такая участь могла бы постигнуть какое угодно произведение, но только не биографию отца Цензора. Окажись эта история на бумаге, она произвела бы настоящий фурор в мире литературы. О, это был бы роман, от которого невозможно оторваться, который не оставил бы равнодушным ни одного критика и сумел бы удержать внимание любого читателя получше какого-нибудь фэнтези без капли выдумки.

Стараясь получить максимально полную картину происшедшего с отцом, Цензор по крупицам собирал в памяти детали истории с типографией, подключая воображение там, где одних только фактов было недостаточно. По одной из версий этой истории, компаньоны отца все же подали на него в суд, однако тот сумел избежать ареста: ему удалось довольно быстро рассчитаться с бывшими товарищами, так что дело закрыли. И действительно, в памяти Цензора всплыло детское воспоминание о том, как на одном из постов безопасности в городе отца арестовали и увезли в отделение.

Сидя за письменным столом, Цензор пытался соединить воспоминания в единую канву, то и дело вплетая в нее сюжеты из любимых романов. Например, такой: проснувшись однажды утром, владелец пункта обмена валюты обнаруживает у себя в комнате двух незнакомцев, которые заявляют, что ему надлежит предстать перед судом – но при этом отказываются разглашать суть обвинения. Игнорируя протесты хозяина дома, пришельцы открывают шкафы, выбрасывают на пол все содержимое, съедают его завтрак и в целом ведут себя крайне бесцеремонно, так что бедолаге можно лишь посочувствовать. Во время работы над биографией отца Цензор глотал одну чашку кофе за другой, стремясь поддержать огонек фантазии и вывести на поверхность воспоминания, осадком скопившиеся в его душе. Способность принимать ударные дозы кофеина была необходимым требованием к кандидату на должность биографа. Жаль только, что в награду за свою работу он не получил ничего, кроме удвоенной дозы таблеток от боли в животе.

В одну из ночей Цензор снова увидел тот самый сон про типографию. Наутро он встал с постели с полной уверенностью: скоро непременно что-то произойдет.

Несколько дней спустя, вечером, когда на небе уже смеркалось, раздался звонок в дверь. Цензор выглянул из окна своей комнаты, откуда так любил глазеть на прохожих. Возле дома стоял Управляющий типографии – тот самый, которому отец передал свои полномочия. Это был невысокий и худощавый смуглолицый мужчина с зачесом на левую сторону, в белой рубашке, заправленной в брюки. После смерти отца Цензор видел Управляющего всего один раз – в тот день он сообщил, что продолжит придерживаться их с отцом договоренностей и будет ежемесячно вносить необходимую сумму на их семейный банковский счет. Уже тогда он понимал, что их следующая встреча – лишь вопрос времени, но сейчас от одного вида Управляющего у него скрутило живот.

На площадке перед домом шумели дети. Постепенно зажигались фонари. Когда Цензор вышел к нему навстречу, Управляющий радостно поприветствовал его и горячо пожал ему руку. Цензор провел гостя в дом и ненадолго вышел, оставив его одного. Он редко приводил кого-то к себе, так что неписаные законы гостеприимства были ему незнакомы. По правде говоря, в тот вечер он впервые использовал гостиную по ее прямому назначению.

Гость ощущал всю сухость приема, но, к счастью, природная скромность позволила ему не заострять на этом внимания. Он сложил пальцы в замок и опустил руки на колени. Чтобы завести разговор, Цензор стал расспрашивать, как поживает он сам и как дела у сотрудников типографии. Отделавшись дежурными фразами, Управляющий задал Цензору те же вопросы – как поживает мать, как в целом идут дела у семьи. В комнату вошла служанка и поставила на столике перед Управляющим стакан сока, воду и орехи.

– Теперь что касается типографии… – начал Управляющий.

Цензор кивнул, выражая готовность слушать.

– Дела у нас в последнее время не очень, – продолжил Управляющий, глядя куда-то в пустоту. – Станки совсем старые стали, сроки эксплуатации давно вышли. Ни ремонт, ни замена износившихся деталей тут уже не помогут – все, они свое отжили. А новые нам не по карману. Клиенты разбегаются к молодым конкурентам, аренда поднялась в два раза, бумага и чернила – наши основные расходники – тоже подорожали. В общем, дела идут из рук вон плохо.

Цензор снова кивнул – на этот раз, чтобы продемонстрировать сочувствие, – и опустил взгляд на журнальный столик, отделявший его от Управляющего. Судьба типографии действительно волновала его, поэтому он без особых колебаний заявил:

– Я со своей стороны могу сказать следующее…

Он замялся, но тут же продолжил:

– Типография была очень важна для моего отца. И я хотел бы сделать все возможное, чтобы сохранить ее. Предлагаю сократить нашу семейную ренту вдвое.

На лице Управляющего промелькнула растерянная улыбка. Он покачал головой и произнес:

– Этого будет недостаточно.

Догадавшись, что такой ответ может прозвучать двусмысленно, он поспешил добавить:

– Прости, я действительно ценю твою щедрость, но, к сожалению, этого не хватит, чтобы поправить наше положение. Мы не можем больше работать со старой техникой.

Цензор почесал правый локоть.

– И как я могу помочь?

Управляющий выпрямился в кресле и сделал глоток.

– Полиграфия людям нужна. И будет нужна еще как минимум пару десятков лет даже при худшем раскладе. В наши дни типографский станок открывает безбрежное море возможностей.

Цензор испытывал физическую неприязнь к литературным штампам. Он запросто мог выйти из себя от выражений в духе «отправляться в путешествие по страницам истории» или «отстаивать свои принципы до последней капли крови». Увы, они весьма часто встречались в романах, которые ему приходилось читать по работе. До известной степени впадая в тот же грех, Цензор саркастически называл подобные выражения «изъеденными временем». Фраза «безбрежное море возможностей» настолько взбесила его, что он уже не обращал внимания на дальнейшие слова Управляющего и просто кивал головой в знак того, что внимательно слушает.

– Нам нужно немного денег, – сказал Управляющий. – Хотя, сказать по правде, не так уж немного. Чтобы соответствовать возрастающим требованиям клиентов, нам придется сделать серьезный рывок. Если ты согласишься помочь, мы сможем собрать нужную сумму и закупить современное оборудование. С новыми станками мы поправим наше положение и сможем работать без простоев. У нас будут все перспективы увеличить ваши ежемесячные выплаты как минимум на треть – поверь, я уже много лет в профессии и знаю, что говорю.

Но Цензор не думал о выгоде. Он не стал спрашивать ни о том, сколько денег потребуется вложить, ни о том, на какие дивиденды он может рассчитывать в случае успешной реализации своих вложений. Гораздо больше его волновал тот факт, что вся эта затея отнимет у него время, отведенное для чтения.

Управляющий предложил Цензору прийти в типографию и обсудить все на месте – там ему было бы удобнее изложить свое видение ситуации и показать варианты техники, отвечающей его запросам. Цензор кивком согласился на предложение.

– Я позвоню на днях, – подытожил он.

Семейный совет прошел довольно бестолково. Мать ограничилась общими фразами наподобие «поступай, как считаешь нужным», а сестра и вовсе отказалась давать какие-либо советы, поскольку считала, что не разбирается в подобных вопросах. В глубине души Цензор надеялся, что хоть одна из них посоветует ему не влезать в эту историю, потому что у него самого не хватало на это твердости. Способность принимать решения явно не была его сильной стороной, и он это отлично понимал. Внутри него шла настоящая борьба.

«Разве можно, – думал он, – отказаться и оставить дело отца на произвол судьбы? Что подумает Управляющий, который в свое время помог нашей семье избежать позора? А что будет с рабочими, для которых типография – единственный источник дохода? Надо все хорошенько обдумать, прежде чем принимать окончательное решение».

Типография совсем не изменилась. Снаружи, как и много лет назад, все та же неподходящая компания – забегаловка с местной кухней и ресторан быстрого питания. Внутри – солнце, льющееся в помещения сквозь ленточные окна. Пол, покрытый рябой плиткой. Груда испорченной бумаги в специально отведенном углу. Небольшой стол справа от входа. Все как прежде. Единственной переменой, которую Цензор отметил уже с порога, была небывалая для типографии тишина. Стих шум станков, из-за которого в прежние времена собеседника можно было услышать, только стоя к нему вплотную. Во всей типографии остался лишь один работающий аппарат – станок для резки бумаги.

Управляющий очень обрадовался приходу Цензора. Без лишних вопросов он провел гостя к столу, где прежде сидел отец, подал черный кофе и поделился своими соображениями:

– Ты так органично смотришься в этих стенах! И в этом, конечно же, нет ничего удивительного: сама судьба уготовила тебе вернуть типографию на правильные рельсы!

На этот раз Цензор не стал заострять внимания на очередной нелепой реплике Управляющего. Он был слишком занят воспоминаниями о временах, когда он сам был малышом, а типография – совсем юным предприятием. «Правду говорят, что наша жизнь состоит из взлетов и падений», – отметил про себя Цензор, вспоминая былой размах типографии.

Управляющий разложил на столе какие-то бумаги, поставил ноутбук, сел рядом с Цензором и принялся показывать ему варианты новых станков. Все они выглядели очень современными, прямо-таки сияли новизной и разительно отличались от той рухляди, которая стояла в типографии.

– Какие они компактные! – удивился Цензор.

Общаться с Управляющим было непросто. Перескакивая с одной темы на другую, он сыпал всевозможными сведениями, без конца нахваливал отобранные варианты и с гордостью объяснял их преимущества – умопомрачительную скорость печати, чрезвычайно экономный расход чернил и все в таком духе. Управляющий успел прикинуть, что даже двусторонняя цветная печать на таких машинах обойдется весьма недорого, а значит, на готовый продукт можно будет делать аж трехсотпроцентную наценку. Он утверждал, что новые аппараты сэкономят типографии огромное количество времени и ресурсов, при том что за умеренную плату производители готовы предоставить гарантию, которую можно продлевать хоть каждый год. А вот этот аппарат, – не унимался Управляющий, – и вовсе уникален: толщина печатного листа в нем достигает аж стольких-то граммов – хоть на картоне печатай! Но главным преимуществом нового оборудования было то, что с его помощью типография могла бы отойти от оптовых поставок и сосредоточиться на индивидуальных заказах – что, в свою очередь, означало выход на новый рынок, который еще не успели освоить многие конкуренты. Управляющий использовал разные приемы воздействия на Цензора – то оперировал экраном ноутбука, то переключал его внимание на выкладки, сделанные на бумаге.

Как нетрудно догадаться, Цензор совершенно не нуждался в объяснениях и не был настроен слушать утомительные подробности. Он полностью доверял Управляющему в этом вопросе, однако чувствовал, что обязан поддержать его стремление к модернизации. Внимательно выслушав объяснения, Цензор подытожил:

– Что ж, благодаря вашим стараниям я в полной мере убедился в необходимости предстоящих трат.

Управляющий, однако, не унимался и объявил, что самое главное еще впереди. Тут Цензор не выдержал и недвусмысленно намекнул, что они еще не успели обсудить основную тему встречи – сумму, с которой ему предстоит расстаться. Управляющий тут же сообразил, что от него требуется, достал листок бумаги и, как бы приглашая Цензора к участию, принялся вслух перечислять расходы по пунктам: такой-то принтер, такой-то переплетный станок, резак… Подсчитав итоговую сумму, он протянул листок Цензору.

– Не слишком ли много? – немного подумав, произнес тот.

Управляющий хмыкнул:

– Может, и много, но все окупится уже через год.

Он вынул лист из стопки рекламных проспектов и положил перед Цензором.

– А вот этот, смотри! Ну просто прелесть! Разве что деньги не печатает.

«На этот раз неплохо выразился», – подумал Цензор.

– Все, что стоит у нас сейчас, мы продадим мастерам, которые разбирают типографские станки на запчасти, – продолжал Управляющий. – Прибыль от этого будет не бог весть какая, но хоть что-то. Продадим абсолютно все, кроме вон того большого станка – его оставим, он еще послужит.

– Хорошо. Я понял вас. Мне понадобится пара дней на размышление, чтобы оценить мои финансовые возможности.

Сумма на семейном счету ежемесячно пополнялась из двух источников – выплат от типографии и вкладов, которые Цензор делал с каждой зарплаты (за исключением месяцев, когда приходилось раскошелиться на непредвиденные расходы). Обещания прибыли, которые он услышал от Управляющего, совсем не казались ему пустыми, но и гарантированными их тоже было назвать трудно. Цензор прикинул потенциальные риски, начиная от проблем с самими аппаратами и заканчивая глобальным финансовым кризисом и прочими страшилками из мира экономики. Наконец, он был крайне озабочен тем, что эта затея отнимет у него время, предназначенное для чтения.

Не нужно было слишком хорошо знать Цензора, чтобы понять простую вещь: в его жизни не было места ни друзьям, ни увлечениям. Справедливости ради следует сказать, что это ему и не было нужно, ведь все необходимое он находил в книгах. Все, кроме одного: увы, с книгой нельзя поделиться переживаниями. Со своими тревогами и волнениями Цензор вынужден был справляться один на один. Вот почему он испытывал такие трудности с принятием решений.

Вечером следующего дня Цензор неожиданно вспомнил слова Управляющего – тот сказал, что собирается продать абсолютно всю технику в типографии, кроме большого печатного станка. Перед глазами у Цензора встала картина, которую он уже не раз видел во сне: как он сидит на стуле напротив того самого станка. Только сейчас он понял, что в типографии из его сна этот станок был единственным.

## 4

> «Не будь я так уверен, что жив, непременно бы подумал, что оказался в раю. Между колоннами стояла гурия – нет более подходящего слова, чтобы описать эту женщину. В ее чарующем облике было все то, о чем мечтает мужчина, и даже больше. Я уставился на нее разинув рот, и она в смущении потупила взор».

Проходя по коридору мимо комнаты Цензора, мать услышала эти слова, произнесенные едва уловимым шепотом. Она подумала, что сын рассказывает о девушке кому-то по телефону, и решила задержаться у двери, чтобы подслушать разговор. Однако Цензор не проронил больше ни слова. Мать улыбнулась и отошла от двери. Она ошиблась. На самом деле Цензор разговаривал во сне. В ту ночь ему снились фрагменты из романа Рыцаря, которые не прошли цензуру. Ему крупно повезло, что он вовремя остановился и не дошел до более впечатляющих отрывков…

После встречи с Рыцарем Цензор пребывал в расстроенных чувствах. Готовясь к разговору, он рассчитывал, что создаст выдающийся прецедент в современном литературном процессе, что в дальнейшем другие писатели, особенно молодые, вдохновятся их примером и станут сотрудничать с Управлением, что ему удастся положить конец зародившейся еще во времена изобретения письменности эпидемии, которая заставляет самовлюбленных юных авторов твердить о неприкосновенности текстов и идей, какими бы иллюзорными они ни были. Но, увы, в тот день Цензор оказался бессилен. Когда Рыцарь ушел, Цензор спросил себя: а что, собственно, плохого в том, чтобы какой-то человек или даже специальный орган изучал книги под микроскопом в стремлении очистить их от малейших изъянов? Люди по своей природе нуждаются в предостерегающем увещевателе – и как было бы хорошо, если бы тот действовал оперативно и без посредников!

Теперь ему не оставалось ничего, кроме как перечитывать страницы романа, на которых он оставил пометки. Взгляд Цензора снова и снова цеплялся за то самое слово на букву «М». Нет, пропустить его было решительно невозможно. Разумеется, писателю ничего не стоило заменить его на какой-нибудь синоним или слегка переформулировать отрывок, но он решительно отказывался идти на уступки – не то из стремления бросить вызов самому институту цензуры, не то от нежелания терпеть вмешательство в собственный текст.

В тот вечер, отвергнув все предложения Цензора, Рыцарь произнес:

– Это чистой воды тирания.

– Поймите меня, – умолял Цензор. – Я очень хочу, чтобы этот роман увидел свет.

Рыцарь несколько смягчился. Заметив, что Цензор совсем поник, писатель поблагодарил его за старания и попытался утешить:

– Ничего. Мои книги и раньше отправлялись на полку. Если эту ждет такая же участь, будьте спокойны, вам не за что себя винить.

Цензор осознавал, что потерпел поражение, но принять это было выше его сил. Его сердце громко колотилось и настойчиво требовало сказать хоть что-нибудь в ответ. Уходя, он бросил писателю:

– И все же я попытаюсь помочь, насколько это возможно.

– Если ее в конце концов запретят, – ответил Рыцарь, – я зайду поинтересоваться, в чем причина.

Такое намерение показалось Цензору весьма благородным, но он не собирался опускать руки.

На следующее утро Цензор пришел на работу в таком же мрачном расположении духа, как вчера, когда пытался найти предлог для встречи с Рыцарем. Все его мысли были только об одном: если бы автор нашел способ избавиться от того непечатного слова, ему не пришлось бы хоронить надежду на то, чтобы увидеть роман на книжных прилавках. Преисполненный решимости покончить с внутренней борьбой, он взял роман, вышел из Отдела и направился прямиком по коридору в кабинет Начальника.

По пути до него донесся голос молодой сотрудницы из-за ширмы:

– Жарища на улице просто невыносимая! – жаловалась она подруге.

Девушки захохотали. Их смех сопровождал Цензора до самого кабинета Начальника. Он зашел и захлопнул за собой дверь.

Начальник, не отвлекаясь от чтения какого-то документа, указал Цензору на стул напротив себя. Судя по диаметру его расширенных зрачков, он усердно вчитывался в очередной отчет, то и дело отводя лист бумаги на вытянутой руке подальше от себя и слегка прищуривая правый глаз. Со стороны могло показаться, что он обнаружил в тексте что-то примечательное, но на самом деле эта затейливая манера чтения была для него вполне обычной. Начальник нацепил на нос очки и потянулся, чтобы взять у Цензора книгу, – он подумал, что к нему, как обычно, пришли за советом по поводу сомнительного отрывка. В целом так оно и было, если не принимать во внимание, что по своей цели этот визит существенно отличался от прочих.

Начальник открыл книгу на странице с непечатным словом. Твердо, но в то же время с некоторой долей неуверенности Цензор произнес:

– С книгой все в порядке…

Его голос дрогнул. Он немного помедлил, прежде чем продолжить:

– …не считая выделенного слова.

Начальник внимательно посмотрел в книгу, но тут же захлопнул ее и снял очки.

– И чем я могу помочь? – спросил он, возвращая роман Цензору.

Раньше Начальник был толстяком с надутыми щеками, поросшими жидкой растительностью, но в какой-то момент он тяжело заболел и после операции похудел настолько, что редкая поросль на лице превратилась в густую бороду, а некогда впалые глаза выпучились, так что казалось, будто бы он смотрит на всех вокруг исподлобья. И хотя Начальник славился своим добродушием, вид его оставлял неоднозначное, если не сказать неприятное, впечатление.

Солнечные лучи проникали в кабинет через огромное окно, выходившее на служебную парковку. Начальнику было достаточно выглянуть в него, чтобы узнать, кто из сотрудников на месте, а кто отсутствует. Цензор стоял к окну спиной и внимательно вглядывался в залитое солнцем лицо Начальника, пытаясь отследить в нем малейшие перемены. Готовясь к разговору, он воображал, что всевидящий Начальник тут же раскроет его обман и поймет, что в книге есть еще целый ряд спорных фрагментов, однако услышать от него столь простой вопрос он совершенно не рассчитывал. Не обладая умением быстро реагировать на неожиданные реплики, Цензор боялся ляпнуть лишнего и потому был вынужден собрать все силы, чтобы не поставить себя в еще более неудобное положение.

– Я не прошу о помощи, – промямлил он. – Я просто хотел сказать, что это очень интересный случай.

Он опустил глаза в книгу, чтобы ненароком не поймать на себе взгляд Начальника.

– Я встречаюсь с таким впервые, – продолжал Цензор. – С этим романом в порядке абсолютно все, кроме одного слова. Поэтому я затрудняюсь вынести по нему решение.

Пока Цензор увлеченно шелестел страницами, Начальник достал из-под горы бумаг на краю стола небольшую брошюру и принялся ее листать. Наконец он остановился и твердым голосом обратился к Цензору:

– Если верить нашему Кодексу, уважаемый коллега, это слово входит в список запрещенных.

Начальник любил время от времени называть своих подчиненных «уважаемыми». Из его уст такое обращение звучало одновременно игриво и угрожающе.

Брошюра в руках Начальника была открыта на разделе «Грубые лексические нарушения». В самом верху страницы было расположено непечатное слово из романа.

– Вот, читаю: «Предписан полный запрет на употребление как самого слова, так и всех однокоренных лексем и словоформ вне зависимости от числа, рода и падежа». У вас что, нет своего экземпляра «Кодекса»? – спросил Начальник.

– Есть, – машинально отреагировал Цензор.

– Раз так, к чему весь разговор? – продолжил Начальник. – Кодекс одинаково применим ко всем случаям – будь то целая сюжетная линия или одно-единственное слово, как в вашем случае. Вы ведь обладаете достаточным опытом, чтобы понимать, что за одно такое словцо вам может светить полноценное административное разбирательство.

Цензор ничего не ответил. Он понимал, что спорить с Начальником бесполезно. По дороге в свой кабинет он неразборчиво бормотал:

– Нет, я не могу оставить это просто так… Я должен что-то сделать, что-то придумать. Ничего-ничего… Сейчас сяду, приведу в порядок голову, хорошенько откалибрую свои внутренние весы и что-нибудь придумаю…

За все время работы Цензора в Управлении никто из сотрудников ни разу не был привлечен к ответственности за то, что намеренно пропустил в печать книгу, содержавшую что-либо недозволенное. Тем не менее обозначенная Начальником угроза административного разбирательства заставила его мысленно проследить весь путь, который проходит книга, попавшая в Управление.

Цензура представляет собой огромный аппарат двухступенчатой очистки книг от нежелательных примесей. Первый этап работы берут на себя цензоры. Они фиксируют в своих отчетах все найденные в книге сомнительные моменты – как очевидные нарушения, так и малейшие спорные детали. Даже если в тексте на первый взгляд не оказывается ничего предосудительного, они все равно могут найти к чему придраться. После этого книга переходит к Комиссии профильных экспертов, состоящей из лучших специалистов в области лингвистики, которые обсуждают все проблемные места текста и единогласно принимают окончательное решение о судьбе книги. Чтобы непечатное слово попало в поле зрения Комиссии, нужно, чтобы кто-нибудь обратил на него внимание экспертов. Но что, если взять и пропустить это слово без какого-либо комментария? Ведь тогда Комиссия не сможет его запретить, потому что попросту не узнает о нем…

Добравшись наконец до кабинета, Цензор сел на свое место, откинулся на спинку стула и постарался прогнать эти позорные мысли. Тем временем остальные сотрудники Отдела были заняты обсуждением отрывка из очередного романа. Один из героев употребил по отношению к другому выражение «сын блудницы». Это словосочетание можно было счесть довольно неприличным ругательством, поэтому сотрудник, работавший с книгой, стоял перед выбором – отметить эту пару слов как «грубое нарушение» или ограничиться внесением ее в список «спорных моментов». Мнения коллег разделились.

– Я считаю, что все без исключения ругательства, будь то грубые или относительно приемлемые, одинаково оскорбляют чувства читателя. В сущности, чем ругань в книге отличается от ругани на улице?

– Спешу напомнить, что слово «блудница» встречается, среди прочего, в священных текстах. Мы не можем внести его в список запрещенной лексики лишь на основании того, что в данной книге оно используется ненадлежащим образом.

– Такого рода аргументацией можно оправдать все что хочешь!

– Ты пойми, слово – это инструмент, которым нужно пользоваться с умом. Само по себе оно не имеет души, и вдохнуть в него жизнь можно лишь волей человека – а она, как известно, бывает и добрая, и злая.

– Ну уж нет, я с этим категорически не согласен. В самом этом слове изначально заложен определенный негативный посыл, вне зависимости от контекста.

– Может, стоит заменить его на какой-нибудь более приличный синоним? Понимаете, в чем проблема: такие слова в любом случае будут притягивать к себе внимание читателя, вне зависимости от контекста. Поэтому я предлагаю все-таки не размывать грани дозволенного. Это губительно для общества в целом и для молодежи в частности.

– Боюсь, тут не обойтись без помощи Начальника, – подытожил коллега, инициировавший дискуссию.

«Поистине гениальное решение, – сказал про себя Цензор. – Правда, к нему можно было прийти и без утомительных прений».

Наступил долгожданный перерыв, обещавший подарить Цензору полчаса тишины. Сотрудники разбрелись кто куда, и в кабинете остались лишь Цензор и коллега, сидевший от него по правую руку. Цензор решил воспользоваться моментом и задать ему вопрос, поскольку тот был старше и опытнее:

– А бывало такое, чтобы в Управление приходила жалоба на некачественную работу – я имею в виду, на пропущенные в печать нецензурные слова?

Коллега облокотился правой рукой о стол, положил ладонь на лоб и прикрыл веки. Освежив в голове воспоминания, он произнес:

– Да, было. Давно, много лет назад. Для Управления это был уникальный случай. Эта история прогремела тогда на всю страну.

На словах «на всю страну» его зрачки расширились, но он тут же нахмурил брови и сделал неожиданный вывод:

– Сдается мне, именно из-за этого мы с тех пор и вынуждены работать в таком режиме.

Цензор достал из ящика стола таблетку от боли в животе и проглотил.

– Если мне не изменяет память, случилось вот что: один сотрудник помог некоему писателю пропустить в печать книгу с серьезными нарушениями. Вскрылось это лишь после того, как книга уже успела оказаться на прилавках всех книжных магазинов страны. Очень скоро нашелся один, так сказать, внимательный читатель, который обнаружил, что книга содержит откровенные сцены, а также порочит достоинство ряда значительных персон, и незамедлительно подал два иска – один к автору, другой к Управлению. За время судебной волокиты эта история просочилась в газеты, которые тут же нарекли Управление бедламом и кучкой разгильдяев. Дошло до того, что министра печати и информации вызвали на парламентские слушания. Наш Начальник, надо отдать ему должное, отреагировал молниеносно – не стал дожидаться решения суда и устроил провинившемуся сотруднику настоящий допрос, желая узнать истинную причину преступной халатности. Увы, ему так и не удалось ничего добиться – цензор отрицал любую связь с писателем и упорно твердил, что его оклеветали. В конце концов истец выиграл дело. Писателю удалось выйти сухим из воды, а вот сотрудника отстранили от должности. В приказе на увольнение звучали довольно серьезные обвинения, вроде «пренебрежения нормами общественной морали», «попрания нравственных устоев» и даже «оскорбления профессиональной чести и достоинства цензора». Словом, его уволили в связи с утратой доверия, – подытожил коллега и, словно чтобы предостеречь Цензора, добавил: – Рано или поздно подобные инциденты всегда всплывают на поверхность, потому что гражданское общество не дремлет.

Цензор подумал, что даже если бы он услышал эту историю до похода к Начальнику, она никак не повлияла бы на его решимость. И все же его положение казалось теперь незавидным. «Наверняка Начальник уже что-то заподозрил, – рассуждал про себя Цензор. – Впрочем, с чего бы? Я ведь пока не успел предпринять ничего преступного. Похоже, я был прав: рубить сплеча было бы самым глупым из возможных действий. Но что же делать теперь?»

Шли дни, срок сдачи отчета приближался, а Цензор так и не мог найти в себе сил сесть за создание документа. К концу недели, когда времени уже совсем не оставалось, Цензор наконец взял себя в руки и приступил к работе.

Старательно выбирая фразы, он пытался как можно более полно изложить свои соображения относительно спорных моментов книги. Особенно непросто далось ему описание непечатного слова. Цензор понимал, что сделал для романа все возможное, и все же на душе у него было неспокойно. Прочитав готовый отчет, он обнаружил в одном из абзацев неудачно сформулированную мысль. Пришлось исправлять и заново переписывать весь текст. Затем он снова перечитал отчет и нашел в нем еще одну неточную формулировку, а потом еще и еще… Листы бумаги один за другим летели в мусорную корзину. В конце концов Цензор решил, что разумнее будет работать карандашом. Наконец, оставшись довольным черновиком, он переписал отчет ручкой на бланк, трижды перечитал и… снова решил все переделать. Это был настоящий кошмар. Цензор чувствовал, как воздух в комнате давит на него всей своей кубической массой. Его бросало в жар, пот насквозь пропитывал одежду, как если бы он не сидел за столом, а бежал марафон. Раз за разом он смахивал слезинку, которая упрямо появлялась в уголке правого глаза. Коллеги в страхе переглядывались, но он был так поглощен работой, что не замечал их взглядов.

Наконец, закончив, он оторвался от бланка и перевел взгляд в окно. Был обычный весенний день, жаркий и сухой. Цензор вдруг представил, как Начальник с отвращением швыряет роман Рыцаря в уродливый железный контейнер, как бушующие в нем языки пламени превращают прекрасную во всех отношениях книгу в пепел, как рабочий тянет за рукоятку, точно за ручку смыва, и остатки романа, точно испражнения, сваливаются в поддон.

– Боже мой, что я наделал, – ужаснулся про себя Цензор, – что я наделал… Я же только что запретил роман!

* * *

Дома Цензор обычно читал за столом или лежа на кровати, но время от времени, чтобы разнообразить процесс, брал книгу в руки и бродил с ней туда-сюда, читая на ходу. Однажды вечером, проходя мимо гостиной, он услышал из телевизора знакомый голос. Сидевшая у экрана сестра уплетала кусочки фруктов с тарелки и не обращала никакого внимания на передачу. Он остановился и заложил книгу пальцем, вглядываясь в экран. Когда оператор направил камеру на гостя, Цензор в изумлении вскинул брови. «Это же Рыцарь!» – пронеслось у него в голове.

Цензор без труда пробрался сквозь четырехмесячный слой однообразных дней, под которым хранились воспоминания о встрече с писателем. Его вальяжная поза и язвительные интонации оставили в памяти Цензора такой яркий след, как будто бы они виделись вчера.

Передача была посвящена личности писателя. Ведущая спрашивала его о молодости и университетских годах, о его политической борьбе, о взглядах на современное общество, о месте человека в его произведениях. На экране мелькали фотографии, на которых Рыцарь был запечатлен рядом с высокопоставленными дипломатами и знаменитостями из мира искусства и литературы.

– Что-то интересное показывают? – спросила сестра.

– Да нет, я просто знаю этого писателя, – ответил Цензор, повернувшись к ней лицом.

Сестра сделала погромче.

– Сколько всего книг вы написали на сегодняшний день? – спросила ведущая.

Рыцарь слегка наклонил голову набок, прежде чем ответить:

– Девятнадцать, если учитывать все независимо от жанра.

– И сколько из них было запрещено?

На лице ведущей сияла дежурная улыбка.

– Три, – неожиданно коротко ответил писатель. – Три романа.

Он выпрямился на стуле, потер пальцами уголки рта, откашлялся и продолжил:

– Если я расскажу, по какой причине был запрещен последний, вы обречены умереть со смеху.

Ведущая покачала головой, не переставая улыбаться, – казалось, ничто не способно прогнать с ее лица эту застывшую улыбку.

– Не томите!

Писатель поднял указательный палец, тем самым обозначая, что он вот-вот приоткроет всем присутствующим завесу тайны:

– Из-за одного слова. Представляете? Вот так-то! И слово-то, надо сказать, совершенно обыкновенное. Я хоть сейчас могу произнести его без каких-либо юридических последствий на всю вашу тысячную или миллионную аудиторию.

Он задал ведущей провокационный вопрос:

– Вы ведь согласитесь со мной, что тех, кто смотрит телевизор, гораздо больше, чем тех, кто читает книги?

Ведущая ничего не ответила. Разумеется, две эти величины были несравнимы.

– Само собой, больше, – ответил за нее Рыцарь. – А теперь вдумайтесь: я могу спокойно произнести это слово с экрана, но не имею права употребить его в книге! Итак, слово, из-за которого был запрещен мой роман, – …

Он произнес это слово в полный голос, а потом еще раз и еще раз. Ведущая захохотала – не то от самого слова, не то от того, каким тоном писатель его произносил.

– Ну как, удалось мне оскорбить ваши вкусы? – не унимался Рыцарь.

Ведущая с трудом пришла в себя.

– Все-таки не стоит забывать, что Управление по делам печати не просто так наделено полномочиями запрещать книги, – отметила она. – Уверена, что у них были достаточно веские основания, чтобы вынести такое решение.

Писатель предпочел оставить ее замечание без комментариев.

– Это он на вас, что ли, наезжает? – спросила сестра.

– На нас, – проронил Цензор, отвернувшись.

Внутри у него кипело жгучее желание выговориться, но он молчал и ждал, пока сестра заведет разговор первой. Увы, она не обладала достаточной чуткостью, чтобы верно истолковать его интонацию, беспокойное движение пальцев и напряженный взгляд. А может, сестра тут была ни при чем и дело было в желтом свете ламп, которые в сочетании с абрикосовыми обоями создавали в гостиной весьма некомфортную атмосферу. «Несомненно, всему виной эти дурацкие лампы! – усмехнулся про себя Цензор. – И убогий коричневый диван, расшитый золотыми нитками. Что тут скажешь – достаточно веские основания, чтобы не выразить и малейшего интереса к переживаниям брата…»

Справедливости ради, не стоит забывать, с кем сестре приходилось иметь дело. Цензор был молчаливым тихоней, но если уж открывал рот, то его было не унять. За годы, проведенные с ним под одной крышей, сестра не раз попадала в эту ловушку, поэтому теперь, наученная опытом, говорила себе: не лезь, захочет – сам расскажет. Но Цензор продолжал молчать, не сводя глаз с экрана телевизора. Вскоре беседа ведущей и писателя перетекла в другое русло, а потом и вовсе подошла к концу, сменившись рекламной паузой.

Рыцарь не сказал ничего нового – все это Цензор уже слышал во время встречи. Тем не менее он ощущал себя очень подавленным и не мог ничего с собой поделать. На этот раз писатель произвел на него совсем не такое приятное впечатление, как во время встречи. Он живо представил себе, как, раз за разом произнося то самое непечатное слово, Рыцарь все отчетливее вспоминал тупую физиономию дурачка из Управления по делам печати, который решил, что может давать ему советы. «Да как он смеет? – воскликнул про себя Цензор, увлекшись своими фантазиями. – Это натуральное оскорбление! Что этот хам себе позволяет? Боже, что я несу… Я должен немедленно остыть…»

В этот момент вилка, выскользнувшая из рук сестры, с грохотом упала в тарелку. Цензор вздрогнул и резко повернулся в ее сторону. Сестра охнула и подобрала вилку.

– Ты чего так испугался? – спросила она, уставившись на брата.

Он помотал головой, давая понять, что все в порядке.

Интервью с Рыцарем приобрело огромный резонанс. Его обсуждали все кому не лень, а в интеллектуальных кругах оно и вовсе стало центральной темой для разговоров. Поначалу о писателе отзывались с некоторой долей иронии – так, мол, ему и надо, нечего было идти против закона и использовать запрещенную лексику, пусть теперь получает по заслугам. Однако уже через пару дней зазвучали первые призывы донести проблему до высших эшелонов власти и потребовать отмены книжной цензуры. Общественность подхватила эту идею с большим энтузиазмом. Забавно было наблюдать за очередным примером того, как проблема, которую государство долгие годы заметало под ковер, получила новую жизнь благодаря такому, казалось бы, частному случаю и впоследствии расширилась до масштабов глобальной катастрофы.

В скором времени была сформирована рабочая группа под названием «Свобода без границ». Ее члены, относившие себя к так называемым «просвещенным силам общества», подчеркивали, что не имеют никаких политических амбиций, не связаны с партиями и не преследуют корыстных интересов. Рабочая группа состояла из людей, которые время от времени организовывали литературные собрания и другие культурные мероприятия. «Силами» их можно было назвать лишь с большой натяжкой, поскольку численность группы не превышала десяти человек. Прежде между ними регулярно вспыхивали конфликты, и порой они с трудом могли найти общий язык, однако теперь их действия были как нельзя слаженны. Скоординировав свои усилия с другими рабочими группами, деятельность которых была направлена на решение похожих проблем, они приступили к первому этапу реализации своей программы – энергичной и всесторонней критике Отдела цензуры. В редакции газет, радиопрограмм и телепередач посыпались письма с анонсами предстоящих демонстраций и сидячих забастовок, а также угрозы возбуждения уголовных дел против Управления по делам печати. Газеты реагировали на удивление вяло и нерешительно, публикуя безыскусные карикатуры вроде нависших над книгой огромных ножниц и текстовыделителей или громкоговорителя, направленного прямо в ухо человеку с ручкой в руках. Несогласные ожидали, что тема забастовок займет все первые полосы, однако максимумом того, чего им удалось добиться, оказались короткие заметки в разделе «Новости культуры». Время от времени колумнисты все же освещали некоторые эпизоды протестов, но это происходило лишь в тех случаях, когда запасы актуальных тем оказывались исчерпаны. Ничего удивительного: мнение простых интеллектуалов не имеет веса ни в одной стране мира. Корреспонденты, бравшие репортаж с места событий, изо всех сил старались отыскать среди протестующих более-менее известные имена и лица, однако никто из знаменитостей так и не вышел на улицы в поддержку демонстрантов. Собственно говоря, к ним ни разу не присоединился даже сам Рыцарь. Люди этого типа предпочитают не участвовать в подобных мероприятиях. Это стало ясно абсолютно всем после того, как представителям протестного движения удалось добиться эфирного времени в одной телепередаче. Представляя гостей, ведущий не нашел за кого зацепиться и был вынужден ограничиться невнятным термином «деятели культуры», поскольку среди присутствовавших поэтов, писателей, историков, ученых, издателей и книготорговцев не было ни одной мало-мальски известной фигуры. Рабочая группа неоднократно обращалось к разного рода знаменитостям, поддержка которых могла бы существенно расширить ряды протестующих, но их попытки не увенчались успехом. Все это не самым лучшим образом сказывалось на результативности демонстраций.

Поначалу Цензор с большим вниманием наблюдал за действиями протестующих, но, когда те объявили одним из своих требований личную встречу с Начальником, он понял, что от излюбленных походов в литературные салоны придется воздержаться. В свою очередь, Начальник решил устроить по этому поводу короткое совещание.

– Не берите в голову, – без тени волнения заявил он. – Эти протесты далеко не первые в своем роде. Здание Управления пережило не одно поколение врагов. Тех, кто хочет наплевать на закон и жить подобно зверям в лесу, всегда было предостаточно. Эти люди не имеют ни малейшего понятия об общественных нормах, так что не стоит уделять их действиям какого бы то ни было внимания.

Cлушая каждое слово Начальника, Цензор ждал, что тот вот-вот обратится к нему и предложит пройти в кабинет, чтобы задать пару-тройку вопросов о романе, ставшем причиной беспорядков. Однако этого, к счастью, так и не произошло.

Спустя некоторое время рабочей группе все же удалось добиться своего и встретиться с Начальником. После разговора с ними тот еще больше утвердился как в собственной правоте, так и в своих представлениях о том, как взаимодействовать с подобными людьми. Более опытные сотрудники Управления рассказывали, что на встрече с рабочей группой Начальник выразил оппозиционерам свою полную поддержку и призвал их поднять вопрос на самый верх, устроив демонстрацию прямо перед зданием парламента. Зачем? Все очень просто: Начальник был глубоко убежден, что, поскольку бурная деятельность протестующих до сих пор ни к чему не привела, необходимо было спровоцировать эту толпу на небольшой шторм, который бы быстро отгремел и стих раз и навсегда.

Для того чтобы идеи демонстрантов воплотились в жизнь, им была необходима поддержка властей предержащих. Увы, протестующие в своей массе были выходцами из низших слоев населения и не обладали достаточными финансовыми и логистическими возможностями для того, чтобы выйти на такой уровень. Инвентарь их ресурсов был довольно скуден: десяток минут эфирного времени, красиво сложенные речи, транспаранты с выведенными каллиграфическим почерком надписями, общая эрудиция и, конечно, крепкие ноги, позволявшие им часами стоять возле стен Управления.

Через пару недель энтузиазм протестующих начал угасать, и в их рядах зазвучал пораженческий шепот. «Без толку», – говорили они сперва тихо, а затем, осмелев, в полный голос. Прошло еще немного времени, и все они вернулись к своим привычным занятиям, которые были для них источником дохода и позволяли прокормить семью.

Когда упаднические настроения и жалобы о тщетности приложенных усилий достигли своего предела, когда протестующие и сочувствующие им окончательно опустили руки, когда отгремела последняя демонстрация – именно тогда газеты сообщили ошеломляющую новость: роман, который год назад попал под запрет цензуры, получил региональную премию высочайшего уровня.

## 5

– Иди посмотри, какое качество! – восклицал Управляющий. – Поразительное, просто поразительное, нет слов! На вот, пощупай. Чувствуешь разницу?

Они не виделись несколько месяцев с тех пор, как Цензор согласился дать денег на обустройство типографии. В следующий раз они встретились лишь после того, как Управляющий закупил и смонтировал всю необходимую технику. Проспонсировав покупку, Цензор уже через неделю забыл об этом и с головой погрузился в чтение, разумно полагая, что предстоящие заботы неизбежно отнимут время от любимого занятия. Склонившись над книгой, так что пот капельками проступал на лбу или тонкой струйкой стекал возле уха, Цензор поглощал более трехсот страниц в сутки, чтобы с лихвой напитаться чтением на будущее. Так он провел пару месяцев в ожидании звонка Управляющего. Наконец тот позвонил и сообщил, что все готово.

После работы Цензор тут же помчался в типографию, но обнаружил, что новые аппараты еще стоят нераспакованные. На следующий день он заглянул туда снова, чтобы понаблюдать за тем, как станки достают из огромных коробок и расставляют по местам. На третий день он пришел поглазеть на группу электриков, монтировавших проводку. На четвертый день он застал в типографии две группы мастеров: одна занималась прокладкой кабель-каналов и установкой программного обеспечения, а другая возводила перегородки, чтобы отделить от основного зала небольшое помещение. Тут Цензор наконец поймал себя на мысли, что от его присутствия нет абсолютно никакого толку и он просто прожигает эти три-четыре часа в день без малейшей пользы для себя и дела.

Заметив, что визиты в типографию стали тяготить Цензора, Управляющий решил взять инициативу в свои руки и отправить его домой:

– Как видишь, здесь тебе пока заняться нечем. Думаю, ты можешь не тратить свое время, пока мы не закончим со всеми приготовлениями.

Примерно через неделю он снова позвонил Цензору и сообщил, что на этот раз типография ждет его визита в полной готовности.

Монтажные работы были завершены, и повсюду вновь разливался запах клея и бумажной пыли. Управляющий сиял от радости. Чтобы продемонстрировать, как хорош был его выбор, он раздобыл картинку с большим количеством деталей и распечатал ее на двух станках – на старом и на новом.

– Просто фантастика! – не унимался он, с восторгом протягивая Цензору распечатанные картинки. – Посмотри, какая цветопередача! Какие детали! Вот, держи, сравни. Видишь? Колоссальная разница!

Следующие несколько дней Цензор изучал возможности новых печатных станков, а после решил прояснить для себя, как обстоят дела с другими аппаратами. Отыскав в личной библиотеке изрядно потрепанный томик с выпадающими страницами, он отдал его на переплет. Результат превзошел все ожидания – в твердой и яркой обложке старенькая книжка выглядела как только что вышедшая из печати.

Неделю спустя Цензор установил себе новое расписание, согласно которому он приходил в типографию реже, примерно три раза в неделю, и проводил там куда меньше времени, около трех часов в день. Сидя в специально отведенном для него небольшом кабинете, он либо наблюдал за работой станков через полуоткрытую дверь, либо читал. Впрочем, привыкнуть к чтению на новом месте Цензору удалось далеко не сразу. Первое время ему приходилось прибегать к помощи шумоподавляющих наушников, чтобы не отвлекаться на перестук станков, пронзительные скрипы резака и скрежет переплетного аппарата.

Новые печатные станки были гораздо проще в устройстве, чем старые, и Цензору потребовалось совсем немного времени, чтобы ознакомиться с нехитрым принципом их работы. В двух словах, он заключался в том, что готовый документ посылали на печать с помощью компьютера, подключенного к каждому станку. Рабочему оставалось лишь заправлять бумагу, доставать готовые страницы из лотка по мере его заполнения и раз в пару дней прочищать детали.

Откровенно говоря, визиты Цензора не приносили типографии никакой пользы, поскольку он не занимался ни производством, ни сбытом, ни рекламой, а просто сидел у себя в кабинете. Однако, как человек, подаривший этому предприятию вторую жизнь и вложивший в него немалые средства, он хотел быть уверен в том, что дела в типографии идут как надо. Спустя несколько месяцев он стал приходить еще реже – дважды в неделю на два часа. Все это время он проводил за чтением, а перед самым уходом пролистывал кое-что из новой продукции и сверял чеки приходов и расходов. За годы работы в типографии Управляющий показал себя надежным и добросовестным человеком, и Цензору было неловко его проверять, но все же ему было чрезвычайно важно первое время контролировать все самому, чтобы через год гарантированно вернуть свои деньги. Шли дни, и он лишь крепче убеждался, что дела в типографии и впрямь идут как надо: клиентов становится все больше, старые партнеры один за другим предлагают возобновить сотрудничество, а качество продукции, о котором Цензору позволяли судить его богатые познания в области полиграфии, и в самом деле безукоризненно. Все это вселяло в него спокойствие за будущее типографии.

Однажды Цензор поделился с Управляющим следующим соображением:

– Насколько я могу судить, новые станки не оставляют на бумаге никаких помет, и теперь все книги в тираже абсолютно неотличимы друг от друга, как две капли воды.

Управляющий не понял и попросил пояснить.

– Вы ведь наверняка замечали, – ответил Цензор, – что старые печатные станки оставляют в каждой книге какую-нибудь мелкую отметину, которую не всегда можно разглядеть невооруженным глазом, – к примеру, чернильное пятнышко, или крошечную точку, или непропечатанную букву, или небольшую вмятину на корешке. Я где-то читал, что в том была задумка производителей станков – сделать каждый экземпляр книги уникальным.

Управляющий, несмотря на свой внушительный опыт в полиграфии, ни о чем подобном не слышал. Эта история показалась ему дешевой легендой: несомненно, дефекты встречаются регулярно, но уж точно не в каждой книге. Бывает и так, что существенная часть тиража оказывается отпечатана с небольшим браком. Но если с печатным станком все в порядке, то среди тысячи экземпляров обязательно найдется пара сотен совершенно идентичных друг другу.

Взяв в руки случайную книгу из отпечатанного на днях тиража, Управляющий принялся беспорядочно перелистывать страницы в надежде обнаружить хоть что-нибудь из того, о чем рассказывал Цензор. Разумеется, его поиски не увенчались успехом.

– Ты совершенно прав, – с умным видом заявил он. – По статистике, с новыми станками такие отметины встречаются не более чем в пяти процентах от тиража.

Разумеется, эту цифру он попросту выдумал.

Наблюдая за тем, как появляется на свет печатная книга, Цензор тонко подмечал детали, на которые точно не обратил бы внимания, если бы не богатейший опыт, полученный им еще в детстве. Свои размышления он усердно фиксировал в дневнике афоризмов. Вот, к примеру, одно из них: «Современные технологии превращают нас в рассеянных, небрежных, безалаберных лентяев и начисто лишают нас того, что только и способно возвысить одного человека над другим, – умения работать руками».

В типографию стало поступать довольно много заказов на печать эссе, фельетонов или пьесок крошечными тиражами – в пару десятков экземпляров. По этому поводу Цензор оставил в дневнике следующую запись: «В стремлении сберечь свой труд от забвения человек обычно руководствуется не представлениями о его объективной пользе, но тем, какую ценность он имеет для него самого и какие теплые чувства вызывает в его душе».

Как-то раз Цензор решил полюбопытствовать, какую литературу печатают у них в типографии. Изучив обложки, он пришел к выводу, что эти книги не имеют между собой ничего общего и отличаются друг от друга буквально всем, начиная от жанра и объема и заканчивая возрастом автора. Многие из этих книг были чрезвычайно популярными и печатались многотысячными тиражами, а некоторые даже неоднократно переиздавались. Цензор не раз пытался познакомиться с той или иной книгой поближе, но так и не смог дочитать ни одну из них до конца, будучи не в силах соотнести содержание с обложкой. Так в его голове родилась следующая заметка: «Самоуважение, также известное как самолюбие, – великая, но абсолютно неуправляемая сила. Порожденное деньгами и славой, оно неизбежно обрекает своего хозяина на роли второго плана как в истории, так и в его собственной жизни».

Сочинение таких афоризмов давало Цензору что-то совершенно новое, чего нельзя было почерпнуть из книг. Постепенно он стал уделять своему новому занятию все больше времени: едва оторвавшись от чтения, он принимался изучать лица рабочих и посетителей; по дороге в туалет он как бы невзначай заглядывал в коробки с новыми книгами; делая себе кофе, попутно старался собрать как можно больше наблюдений, чтобы в дальнейшем отразить их в дневнике. Время, проведенное в типографии, заиграло для Цензора новыми красками.

Типография вышла на стабильно высокий уровень производительности, в короткий срок заработав себе неплохую репутацию. Высокое качество и низкая, существенно отличавшаяся от среднерыночной стоимость привлекали новых клиентов. Предприятие быстро обрело огромное количество новых заказчиков в лице молодых издательств, которые решили не упускать шанса сэкономить. Некоторые сомневались, что типография сможет и дальше работать с такой небольшой, как им казалось, наценкой на себестоимость продукции, и полагали, что столь низкие цены – не более чем временный способ привлечения клиентов. В действительности же секрет успеха был прост: возможность печатать книги небольшими тиражами по приемлемой стоимости позволяла резко сократить площади хранения, что, в свою очередь, избавляло от необходимости тратить огромные суммы на аренду складов. В перспективе все это могло бы обеспечить гигантский скачок в развитии книжного рынка.

Однажды в типографии появился очень странный клиент. Оформив заказ на печать семи романов по два экземпляра, он в тот же день забрал готовую продукцию, а дней через десять вернулся и заказал для каждой книги дополнительный тираж в размере пятисот экземпляров. Сам по себе этот факт, хотя и был весьма примечательным, еще ни о чем не говорил, однако в дальнейшем этот клиент неоднократно возвращался и повторял ту же последовательность действий – заказывал два экземпляра книги, а через десять дней возвращался и допечатывал еще пятьсот.

За время этих визитов Цензор успел неплохо его разглядеть. Это был смуглый большеглазый мужчина высокого роста, с внимательным и настороженным взглядом. Всякий раз, когда они с Цензором встречались глазами, его лицо расплывалось в смущенной улыбке. Цензор во что бы то ни стало хотел разузнать, чем он занимается.

В один из таких дней, пока странный клиент ждал свой заказ из печати, Цензор решил, что пора действовать. Он вышел из кабинета и принялся расхаживать по типографии, старательно избегая взгляда клиента. С видом настоящего профессионала Цензор осмотрел станки, после чего громко поинтересовался у работников, не нужны ли им дополнительные расходники и запасные лезвия для резака, а затем отдал распоряжение перенести гору испорченной бумаги с одного места на другое – словом, минут десять с особым усердием исполнял роль внимательного хозяина. В продолжение спектакля он вынул из огромной коробки с готовыми заказами случайную книгу и сделал вид, что читает, хотя в действительности не прочел даже названия – ведь все его мысли были только о предстоящем диалоге. На мгновение он поднял глаза от книги и тут же встретился взглядом с клиентом. Тот машинально улыбнулся. На этот раз он показался Цензору довольно безобидным и даже простоватым.

# Примечания

1

Невысокий кустарник с желтыми цветками, распространенный на Аравийском полуострове. Один из официальных символов Кувейта.