# Пропавший Пианист

Абраам Ману

Перед вами история, где музыка становится судьбой, а судьба – искусством. Это роман о душе, её ранах и исцелении, о словах, пробуждающих тишину, и звуках, говорящих громче речи. Здесь страсть и утрата, верность и месть, тяжёлый выбор и сила прощения. Русский язык хранит тайны сердца, возвышает мысль. Каждая страница – музыка и образы, поток внутреннего мира, где рождается красота. Открыв книгу, вы услышите свою музыку, ведь истинная сила царит в тишине.

ЧАСТЬ 1

Глава 1. Колыбель

Лондон, 1820 год.

Ах, Лондон! Город утончённой культуры и бунтующей души, где история и будущее, как два дуэлянта, сошлись на рассвете, скрестив шпаги в тумане. Осень здесь не просто время года, но истинное театральное представление природы: её листья, как актёры в золотых и багровых костюмах, срываются с деревьев и кружатся в вальсе прощания.

Шум листвы, что уносит ветер в переулки, был сродни шепоту старых стен, знавших немало тайн. Угольный дым, поднимающийся из труб, и желтоватый смог, опускающийся на мостовые, придавали городу вид потустороннего миража, где каждый силуэт казался призраком из другой эпохи.

И в этот час, когда улицы были погружены в сон, словно сцена после финального акта, в одном из самых охраняемых округов столицы, в доме с высокими ставнями, ворочался в постели мальчик. Его звали Луиджи. Он был не из тех детей, что спокойно предаются снам. Нет, в его душе горело нетерпеливое ожидание, будто он знал нечто необычное должно произойти.

Он вставал, ходил босиком по комнате, сжимал пальцы, будто держал в руках невидимую партитуру, и снова ложился. И вдруг словно по велению судьбы рояль заговорил. Мелодия, полная тоски и тайны, разлилась в тишине ночи. Луиджи затаил дыхание. Это была именно та музыка, что он ждал, та, что каждый раз прорастала в его сердце.

Музыка звучала из дома напротив. Сосед-музыкант, чьё лицо он никогда не видел, вновь играл в час, когда город спал. И, как всегда, его искусство нарушало покой жителей, порождая ворчание и гнев. Но Луиджи он не жаловался. Он был зачарован. Для него эта музыка была как молитва, как зов, который связывал его с чем-то большим, чем обыденность. Но, как всегда, вместе с музыкой из мрака всплыли другие звуки раздражённые голоса, срывающиеся на крик. Они были подобны фальшивым нотам, беспощадно рвущим волшебную ткань мелодии.


– Перестань играть! – рявкнул кто-то, словно отбивая марш гнева.

– Безобразие! – добавил другой, голосом усталым, но нетерпимым.

– Хватит мучить нас своими ночными концертами!


И тут в толпе возник он человек не столько плотного телосложения, сколько характера грубого и несдержанного. Жирный кулак с силой ударил по двери, за которой пряталась музыка. Потом ещё и ещё, так, будто он хотел выломать её своей яростью.


– Ты псих! Ненормальный! – ревел он так, что эхо пронеслось по округе. – Ну-ка, выходи!


Эти вопли грубые, шумные, как барабаны враждебной армии, пугали Луиджи. Но страх не одолел в нём любопытства. Соскочив с постели, он подошёл к окну и, стараясь не дышать, наблюдал за происходящим. Он надеялся, быть может, впервые увидеть того, кто каждую ночь будил его душу.

Музыка замолчала. Осталась только напряжённая тишина и тяжёлое дыхание разъярённой толпы. А затем внезапно, как вспышка молнии дверь открылась. Гигантский кулак толстяка, не встретив привычного сопротивления, пролетел в пустоту, и сам Билл чуть не упал вперёд. Но не это удивило его, а фигура, возникшая в темноте дома. Луиджи вжался в стекло. Хотел разглядеть лицо… Хотел увидеть глаза того, кто играл, словно плакал с каждой нотой. Но ночь была слишком темна. Лишь слабый свет свечи словно отблеск надежды дрожал в руке их соседа, Гарольда Уилсона, бывшего философа, теперь лишь задумчивого старика с глазами, в которых отражались все трагедии мира. И тогда, из темноты, раздался голос. Спокойный, ироничный, но в нём звучала сила человека, привыкшего не склонять голову:


– Что, Билл? Снова хочешь выбить мою дверь?


Толпа замерла. В этом голосе было что-то чуждое для них достоинство, вызывающее страх. Билл, как зверь, почувствовавший, что перед ним не жертва, но другой хищник, отпрянул, но не сдался:


– Что ты сказал? Повтори!


Но прежде, чем он успел подойти, в воздухе как струна, натянутая до предела – раздался новый голос.


– Мистер, Билл…


Он был иным. Глубоким. Пронзительным. Словно эхо юности, забытое, но вдруг воскресшее. Луиджи вздрогнул. Его сердце застучало быстрее. Этот голос… он знал его. Он был в его крови. Он принадлежал отцу.

Мгновение и весь людской ропот смолк. Словно по команде все обернулись. Из бокового переулка, шаг за шагом, в свет фонаря вошёл красивый мужчина, в тёмном фраке, с тростью, украшенной серебряным набалдашником.


Лорд- Канцлер – Энтони Виджеральд Ваппа.


В его облике сочетались изящество придворного и хладнокровие дипломата. Волосы цвета пепла, лицо как высеченное из мрамора, взгляд точный, как удар шпаги.


– Я бы хотел, сказал он, – не повышая голоса, но заставляя всех вслушаться, – чтобы эта нелепая сцена была разрешена… окончательно.


Билл открыл рот, как будто готовясь к новой вспышке гнева, но слова застряли в горле. Впрочем, он всё же попытался:


– Р-решение? Какое ещё решение? Его – этого безумца – надо просто прогнать. Это же в вашей власти, сэр!


Энтони приблизился к нему. Один шаг. Другой. Его трость отстукивала ритм правосудия.


– Во-первых, мистер Билл, – сказал он медленно, с ледяной вежливостью, – прошу не выдавать ваши сиюминутные эмоции за общее мнение всех присутствующих.


– Но… он же всем надоел! – пробормотал Билл, уже не так уверенно.


– Воистину, ваша глупость поражает, господин Билл, – отрезал Энтони, глядя на него так, будто взвешивал на весах судьбы.

– Что? Я не позволю! – взорвался толстяк Билл, его лицо налилось багрянцем, а глаза метали искры.


– Я вас уважаю, – начал Энтони спокойно, – но прошу и вы… – он не дал Биллу договорить, голос его стал твёрже: – Если мы всё ещё говорим с вами как с человеком, то примите это как знак моего последнего уважения.


– Но… я…


– Вы утверждаете, что он мешает вам… и всем соседям.


– Да н…


– Да? – Энтони прищурился. – Даже не принимая во внимание тот факт, что вы живёте в самом последнем доме квартала, и звуки от его музыки доходят до вас едва ли не меньше всего?


Голос его изменился. В нём зазвучали нотки, не свойственные обычно столь сдержанному аристократу – нотки холодного презрения.


– Но и вы, Билл, ничем сейчас не отличаетесь от него. Да, он ошибся, нарушив тишину ночи. Но вы превзошли его в грубости, в крике, в оскорблении. Я прошу вас успокоиться. Возьмите себя в руки.


Билл, злобно скривив рот, метнул на Энтони взгляд, полный неприязни и бессильной ярости. Бормоча под нос что-то неразборчивое, он резко развернулся и зашагал прочь, в сторону своего дома, тяжело топая по мостовой. Энтони молча смотрел ему вслед. Толпа, ещё минуту назад шумная и возмущённая, теперь стояла в тишине, будто приросшая к земле.


Он медленно повернулся к пианисту.


Тот стоял на пороге, с поникшей головой и выражением глубокой усталости на лице как человек, которому надоело защищаться.

И вдруг в глазах Энтони мелькнула тень боли. Он оглядел соседей одного за другим. Их лица, искажённые злобой, раздражением, предубеждением, были похожи на маски, а не на человеческие облики.

«Человек… творение Господне. По Его образу и подобию… Но разве таковым Он замыслил тебя? Алчным? Жестоким? Лживым? Готовым разорвать ближнего ради собственной выгоды? Смотрите… Смотрите, во что вы превратились. Ах… Как же больно мне за вас…» – думал он, чувствуя ту же горечь, что и каждый раз, когда вера в человечество снова давала трещину.


Он опустил взгляд и тихо сказал:


– Следует уважать искусство. В любом его проявлении, господа. Прошу – возвращайтесь по домам.


Словно разбуженные от заклинания, люди один за другим стали расходиться, избегая взгляда Энтони. Их шаги были неловки, как у провинившихся учеников, и никто не произнёс ни слова. Луиджи всё это время стоял босиком у окна. Сердце его билось быстро, но теперь от восторга. Он смотрел на отца с восхищением, с тем чувством, которое испытывает мальчик, увидев, как его отец способен, одним словом, усмирить бурю. Он улыбался, внутренне торжествуя. Но внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд и вздрогнул. Энтони стоял на улице, глядя прямо на него. Луиджи отшатнулся и поспешно прикрылся занавеской, но не смог удержаться вновь приоткрыл её чуть-чуть, продолжая тайно наблюдать за отцом.

Воистину, это была ночь чёрная, как мантия смерти. Ни луны, ни звёзд небо было плотнее самой земли. Облака скользили по нему, как мрачные волны, предвещая бурю нового потопа.


– Видимо, дождь будет… – пробормотал Энтони, глядя в небо.


– Да… и ветер поднимается, – с лёгким вздохом отозвался пианист.


– Что ж… доброй ночи. Хотя, пожалуй, уже начинает светать, – произнёс Энтони и шаг за шагом направился к своему дому.


– Постой… Энтони… – вдруг остановил его голос сзади.


Энтони обернулся.

– Да?

– Прими мою признательность за помощь и… – начал было пианист, протягивая руку, но Энтони, подняв ладонь, остановил его сдержанным жестом.


– В этом нет необходимости, Юлиус. Это мой долг.


– Тем не менее… – с твёрдостью в голосе возразил пианист, всё же протянув руку.


Энтони пожал её, кивнул и сказал с лёгкой усмешкой:


– Ладно. Спокойной ночи. И постарайся больше не шалить, хорошо?


– Ладно-ладно…


«Юлиус? Вот как его зовут…» – прошептал Луиджи, стоя у окна. Он медленно отступил назад и сел на кровать. «Но откуда отец его знает? Они даже на “ты” разговаривают… Интересно, удастся ли мне когда-нибудь увидеть этого Юлиуса вблизи?» – думал он, бессознательно покусывая ноготь на пальце. И тут голос, тёплый и знакомый, вырвал его из размышлений:


– Малыш? Сынок, почему ты ещё не спишь?


Он резко обернулся, словно проснулся от глубокого сна. В дверях стоял отец. Он подошёл, положил руку ему на голову и мягко сказал:


– Не стоит пользоваться тем, что у тебя завтра свободный день. Надо ложиться вовремя, чтобы ты вырос крепким и здоровым, сынок.


Луиджи, смутившись от укора, который не был ни резким, ни суровым, а лишь доброжелательным, опустил взгляд и тихо прошептал:


– Простите, отец. Я просто забылся…


– Ну тогда марш в постель! – произнёс Энтони, улыбаясь.


Луиджи сразу лёг, натянув одеяло почти до носа. Энтони склонился, поцеловал его в висок и прошептал:


– Спокойной ночи, Луиджи. Сладких тебе снов.


– Подождите, отец! – воскликнул Луиджи, схватив его за руку. Он уже не мог больше молчать – вопрос, что гложет его душу, требовал ответа.


– Что? – Энтони удивлённо посмотрел на сына.


– Почему все вы презираете пианиста?


– И почему ты так думаешь? – голос Энтони остался спокойным. – Ведь с моей стороны не было ни одного обвинения в его адрес.


– Отец, я… – начал Луиджи, но не успел договорить, как Энтони вновь положил руку ему на голову, мягко перебивая:


– Послушай, сынок. Людей вроде Билла Уитса не заставишь понять музыку… или язык любви. Такие, как он, не видят ценности в тех, кто слабее. Их душа глуха – она закована в алчность и жестокость.


– Что?.. – прошептал Луиджи, не до конца понимая, но чувствуя в словах отца что-то важное.


Энтони сел рядом, и его голос стал тише, как исповедь.


– Музыка – это тоже язык. И владеют им немногие. Лишь те, кто способен слышать голос любви… Это высшее чувство. – Он вздохнул, будто вспоминая что-то далёкое. – Вот скажи, если с тобой будут говорить на незнакомом языке – разве ты поймёшь собеседника?


Луиджи кивнул в знак согласия.


– Тогда не спеши обвинять всех. Сначала научись понять того, кого обвиняют все. Только тогда ты сможешь различить истину.


– Отец… а почему он играет только по ночам? Я ни разу не видел его лица… Я не знаю, как он выглядит. Он не общительный. Он выходит гулять только ночью…


Энтони вдруг рассмеялся. Сначала мягко – почти отечески, а потом, став серьёзным, ответил:


– Вижу, ты весьма хорошо осведомлён о его жизни, Луиджи. – Он замолчал на мгновение, затем продолжил уже с глубокой серьёзностью: – Я думаю, что ответы на эти вопросы знает лишь он сам. И только он имеет право их дать. Но раз уж ты задал их мне, отвечу так: неправильно смотреть на мир глазами толпы. Люди любят обсуждать всё, что скрыто, всё, чего не понимают. Они создают слухи, питаются ими. А тех, кто избегает общества – тех, кого называют изгоями, – чаще всего общество и делает своими жертвами.


Он встал. Голос его снова стал строгим:


– А теперь – хватит. Живо спать!


И с этими словами он вышел из комнаты.


Глава 2. Твёрдое решение

Лежа в постели и глядя на узоры потолка, Луиджи размышлял над словами отца.

«Так если музыка – это язык», – думал он, – «то всё и вся в этом мире имеет свою форму общения…»


В это время над городом постепенно надвигалась гроза. Вихрь усиливался, порывы ветра становились всё яростнее, и кроны деревьев скрипели, извиваясь в безмолвном предчувствии бури. Но вдруг всё стихло. Всё замерло в ожидании первого громового удара. И вот ослепительная молния вспорола небо, и её величественное сияние озарило всё вокруг. Луиджи, потрясённый, вдруг понял:


– О, вот оно! Это тоже мелодия! Это язык природы…


Он сел в постели, прислушиваясь, зачарованный.

– Всё по очереди, всё как целый оркестр. Концерт невообразимой мелодии. Сначала меняется погода, потом ветер поднимается, подхватывая едва слышимые ноты шелест листвы… За ним начинается дуэтный танец ветра с пылью земли. Кажущееся затишье… и вот в силу вступает дождь, усиливаясь каплями, звуки которых подобны мелодии, изливающейся из фортепиано. И наконец великое светило, молния, удар грома финальные ноты этой симфонии… Интересно, если бы всё это можно было записать нотами, какая бы вышла мелодия?.. Та… та… та… тара… та… та… «Я понял!» прошептал он восторженно. И, окрылённый этим открытием, он незаметно погрузился в глубокие, тёплые объятия прекрасных снов. Луиджи был прекрасным юношей. Чёрные волосы, светлая кожа, небесно-голубые глаза, утончённые черты лица. Несмотря на возраст, в нём уже проявлялась изящество будущего мужчины. Ему было четырнадцать, но он успел завоевать симпатию преподавателей и даже внимание самого основателя школы, куда недавно перевёлся Сэмюэля Гансса.

Сэмюэль, будучи другом Энтони, отца Луиджи, всегда с гордостью отзывался о юноше:

– Луи… – говорил он. – Этот четырнадцатилетний юноша покорил моё сердце и ум. Он воплощение всех моих убеждений…


И действительно Луиджи с жаждой впитывал знания, любил учиться, исследовать, задаваться вопросами. Он был внимателен к каждому слову учителей и размышлял над всем, что слышал. Уже в этом возрасте он пользовался успехом у противоположного пола: некоторые просто симпатизировали, но большинство были влюблены в него. Однако сам он питал тёплые чувства лишь к одной лондонской красавице Адель Бридж.

Она была будущей пианисткой, ученицей знаменитого Тиллварда Грэма одного из великих людей своего времени. Луиджи замечал только её, и она отвечала ему взаимностью. К тому же, их семьи были близки. Мать Адель приходилась двоюродной кузиной Меридит матери Луиджи. Отец Адель, генерал Барклоу Бридж, был другом Энтони. Его супруга, Аманда Джерфорт Бридж, была не только двоюродной сестрой, но и лучшей подругой Меридит.

К несчастью, три года назад генерал погиб в кораблекрушении. Его вдова долго не могла оправиться от утраты, и лишь благодаря поддержке кузины Меридит ей удалось вновь встать на ноги. Адель нашла своё утешение в Луиджи. Они часто проводили время вместе, гостя друг у друга, делясь мыслями и показывая друг другу свои умения. А поскольку Луи интересовался музыкой, особенно игрой на рояле, он, пользуясь случаем, всегда просил Адель научить ему игре. Они были очень близки, и с каждым разом, в дни их встреч, отношения между ними становились чем-то большим, чем просто дружба…

А Луиджи всё ещё спал в объятиях прекрасных снов. Тем временем дождь, словно из ведра, продолжал лить без малейшего перерыва.

На следующее утро яркие и тёплые лучи солнца врывались в комнату, нежно касаясь его лица и пробуждая ото сна. Весёлое пение птиц подхватывало свет, добавляя утру ноты радости. Луиджи живо вскочил с постели и надел утреннюю одежду и туфли, что ещё вечера приготовила заботливая мать, Меридит.

Пока он одевался, в доме и с наружи послышались знакомые голоса. Он подошёл к окну, и, едва распахнув его, впустил в комнату свежий аромат мокрой земли, зелени и благоухающих цветов. Солнечный свет залил всё вокруг, а перед глазами открылся вид на уютный, пусть и роскошный, сад, располагался с восточной стороны их дома. Именно здесь семья часто собиралась на завтрак или пила чай в особенно тёплые дни.


За садом, в отдалении, виднелся дом всеми известного пианиста старинный, но тщательно ухоженный, с изящными окнами и строгой архитектурой. Над всем этим пейзажем сияло осеннее утро, словно напоминая, что жизнь продолжается, несмотря на недавнюю бурю.

Небо, чистое и глубокое, отражало свои оттенки в росе и листве. Луиджи прикрыл глаза и вдохнул свежий, прохладный воздух, наполняя лёгкие и сердце ощущением покоя и вдохновения.

Сад искрился влагой, птицы, словно хором, воспевали окончание непогоды, создавая утреннюю симфонию, способную очаровать любого.

Но вдруг вся эта волшебная картина исчезла для Луиджи. Его внимание привлёк голос, до боли знакомый и близкий. Он склонился из окна и увидел Её. Молодая девушка, с радостной улыбкой, разговаривала с его матерью. Для Луиджи это было не просто утро оно озарилось Её присутствием. Её голубые глаза казались отражением самого неба, лицо сияло мягким светом, а пышные золотисто-белокурые волосы, будто солнечные лучи, играли на её плечах.


Это была Адель его лучший друг… и тайная любовь.


Между ней и этим утром царила гармония, которую он не мог объяснить словами. Несмотря на свой возраст, Луиджи испытывал к ней что-то особенное. Он мог смотреть на неё часами молча, без повода, с восхищением и трепетом.


Но внезапно его созерцание прервал знакомый голос:


– Луиджи? – раздался стук в дверь. Энтони вошёл в комнату и с лёгкой улыбкой продолжил: – Ты уже проснулся?


Луиджи резко обернулся, словно его застигли врасплох.


– Что? – пробормотал он, смущённо.


– Что случилось? Где ты витаешь, сынок? И за кем, позволь спросить, ты так пристально наблюдаешь? – спросил Энтони, приближаясь к окну.


– А… – вырвалось у Луиджи, голос его пересох.


– Ах вот оно что, – сказал Энтони, хитро улыбаясь. – Вижу, твоё сердце начинает биться иначе… И вижу, что внимание твоё привлекло это прелестное создание.

Он нагнулся и, прошептав Луиджи на ухо, добавил:

– Скажу тебе по секрету, сынок: ты не ошибся.


От слов отца на лице Луиджи появилась невольная улыбка.


– Ну, да ладно. Пошли вниз, – продолжил Энтони. – У нас чаепитие и завтрак. И, насколько я понимаю, мне уже не нужно тебе сообщать, что к нам пришли гости?


– Да, отец, – кивнул Луиджи.


Энтони закрыл окно, и они вместе вышли из комнаты.


Их дом был двухэтажным: наверху три спальни, внизу просторная гостиная, кухня и три уборные: две на втором этаже, одна для гостей. Дом хоть и старинный, но уютный, с атмосферой тепла и уюта.

На стенах висели картины большие и малые, старинные и современные. Энтони с юности коллекционировал живопись, отдавая предпочтение душевным и редким работам.

Цветы в керамических горшках украшали каждый угол. Их выращиванием занималась сама Меридит, создавая в доме ароматную симфонию из зелени и красок.

Особую атмосферу придавал запах смесь старого дерева, масляной краски и свежих бутонов.

Мебель была антикварной, в тёплых тонах чёрного и коричневого. Стол, накрытый белой скатертью с вышивкой ручной работы, и кресла с витыми ножками придавали комнате особый шарм. Потолки были высокими, украшены светло-голубой лепниной и позолотой.

В центре зала свисала великолепная хрустальная люстра, отражая утренний свет по всей комнате.


А на самом видном месте стояли старинные часы – с тонким звоном и глубокой тенью времени в каждом их ударе.


– Здравствуй, Луиджи! – радостно воскликнула Адель, заметив его, спускающегося с лестницы.


Сердце Луиджи наполнилось бурным, неуправляемым чувством. Он сам не понимал, как должен себя вести. Подойдя к девушке, он, как истинный джентльмен, легко поцеловал её руку и, немного смутившись, ответил:


– Здравствуй, дорогая Адель. Надеюсь, ты в добром здравии?


– Благодарствую, молюсь о твоём здоровье, – с тёплой улыбкой ответила красавица.


К этому моменту к ним подошёл Энтони, весело заметив:


– Дорогие мои… может, пойдём?


Но дети словно не слышали его – их взгляды были прикованы друг к другу, и время, казалось, застыло.


– Луиджи! Адель! – усмехнулся Энтони, заметив их рассеянность. – Вы меня слышите?


– Д-да, – одновременно и слегка заикаясь ответили оба.


– Какие же вы рассеянные этим утром… Хотя, – Энтони хитро прищурился, – я вас понимаю. Ну ладно, пойдёмте. Нас, наверное, уже заждались…


– Луиджи… – прошептала Адель, шагая рядом с ним. – Как ты думаешь… что понял твой отец?


– Я не знаю, – также шёпотом ответил он, едва заметно улыбаясь. – Но я чувствую, что в его словах был смысл…


– Смысл? Какой ещё смысл? – удивлённо переспросила она, глядя на него с растерянностью в глазах.


– Давай не отстанем… а то они рассердятся, – с мягкой усмешкой сказал Луиджи и, взяв её за руку, прибавил шагу.


Они вышли в сад, где их уже ждали Аманда и Меридит – их добрые и чуткие матери.


– О, дорогой Луиджи! – воскликнула мисс Аманда с неподдельной радостью. – Как ты себя чувствуешь?


– Благодарю, мадам, я вполне здоров, – вежливо ответил он, поклонившись.


– Ну, давайте все за стол! – торжественно произнёс Энтони.


Они расселись вокруг круглого стола, щедро уставленного вкуснейшими яствами. Луиджи оказался между гостями, напротив него села Адель, а по бокам родители. Сначала разговор вели Меридит и Аманда, оживлённо обсуждая нелепости лондонской моды. Луиджи же, смущённый присутствием Адель, молчал, до тех пор, пока к беседе не присоединился и Энтони:


– Скоро рождественские каникулы. Пора подумать о будущем нашего сына. Чем бы ему стоило заняться в свободное время?


– Великолепная мысль, Энтони! – поддержала его мисс Аманда.


– Да-да, дорогой, – кивнула Меридит.


– А может, отдать его в балетную школу? – с улыбкой заметила Аманда. – У него же идеальное телосложение – глядишь, станет балеруном!


– Что? – рассмеялся Энтони. – Ха-ха… Я думаю, Луиджи должен сам…


– Я хочу играть на рояле! – вдруг воскликнул Луиджи, неожиданно прерывая всех.


Наступила тишина.


– Играть? – с искренним удивлением переспросила Адель.


– О, дорогой, – мягко сказала Аманда, – думаю, это замечательная идея. Даже прекрасная!


– Сынок? – обратился к нему Энтони. – Ты уверен?


Луиджи посмотрел отцу прямо в глаза и с решимостью произнёс:


– Да, отец. Конечно, с твоего и маминого позволения.


– Прекрасное решение, Луиджи! – радостно поддержала его Адель. В ответ он лишь улыбнулся.


– Тогда давай договоримся так, сынок, – сказал Энтони, положив руку ему на плечо. – Я даю тебе три дня. Подумай хорошенько. И если через три дня ты всё ещё захочешь этого, я обещаю найти тебе лучшего учителя. Хорошо?


Луиджи молча кивнул, а затем тихо сказал:


– Как пожелаете, отец.


Не успел он договорить, как в доме раздался громкий стук.


Луиджи вскочил, собираясь идти к двери, но Энтони мягко остановил его:


– Постой, Луиджи. Я сам открою.


Юноша вновь сел, допивая свой апельсиновый сок, а Энтони направился к двери. Там стоял свежий, румяный мальчик с пепельными кудрями.


– Здравствуйте, сэр Энтони!


– О! Доброе утро, Габриэль! – обрадованно ответил он.


– Простите, сэр… – вежливо улыбаясь, произнёс мальчик. – Я могу увидеть Луиджи?


– Безусловно! Мы как раз завтракаем. Заходи!


– Спасибо, сэр, – поклонившись, Габриэль вошёл в дом.

. – Давай-давай проходи! – произнес Энтони


Он провёл его в гостиную и, обратившись к супруге, сказал:


– Меридит, приготовь место для нашего нового гостя.


Габриэль с лёгким поклоном поприветствовал всех, а Луиджи встал с места и с радостью обнял друга. Габриэль сел рядом. Спустя некоторое время, когда завтрак уже подошёл к концу и разговор за столом стал неспешным и тёплым, Луиджи встал и сказал:


– Отец, прошу нас простить. Позвольте нам удалиться.


– О, да-да, идите! Делайте всё, что у вас принято, – с доброй усмешкой ответил Энтони.


Все трое поднялись наверх, в комнату Луиджи. Там, как всегда, царил идеальный порядок ведь Луиджи был по натуре аккуратен, трудолюбив и стремился к совершенству. Адель и Габриэль сели на кровать, а Луиджи подошёл к окну. Его взгляд устремился вдаль туда, где стоял дом загадочного пианиста…

– Знаете, вчера… я узнал его имя, – тихо, почти шёпотом произнёс Луиджи, не отводя взгляда от окна.


– Что?! – воскликнули оба его друга в унисон, вскинув головы.


– Имя?.. – переспросила Адель, приподняв бровь.


– Имя кого? – добавил Габриэль, уже нетерпеливо привстав с места.


– Имя таинственного пианиста, того, кто играет по ночам, – пояснил Луиджи, не меняя интонации.


– Ах ты! – вскрикнул Габриэль и, позабыв о сдержанности, бросился к окну.


– Ты серьёзно? Ты его видел? Вы разговаривали? – засыпал он Луиджи вопросами, не в силах сдержать волнения.


– Нет! Нет, – покачал головой Луиджи. – Он снова играл вчера ночью… разбудил весь квартал. Все были в ярости, особенно толстяк Билл. Но всё же…


– Почему он играет именно ночью? – с изумлением спросила Адель, вставая со своего места и подходя ближе.


– Это… мне неизвестно, а…дэ…


Он не успел закончить, как Габриэль нетерпеливо перебил его:


– Ну скажи же, наконец, его имя! Я не могу больше ждать!


– Юлиус, – просто ответил Луиджи. – Его зовут Юлиус. Теперь ты доволен?


– Ю…ли…ус… – переспросил Габриэль, будто пробуя имя на вкус.


– А как ты узнал его имя? Ты не сказал.


– Ха! – рассмеялся Луиджи. – Я не успел сказать, потому что ты меня всё время перебиваешь, дорогой Габриэль!


– Конечно, снова я виноват… – буркнул тот, скрестив руки. – Но, Адель, ведь я прав? Не так ли?


– Ха-ха! Нет, конечно! – весело воскликнула она, кладя ладонь на плечо Луиджи. И в тот же миг дыхание юноши сбилось. Он почувствовал, как пылают его щеки, и взгляд его вновь утонул в глубине её глаз.


– Эй! Вы вообще меня слышите?! – возмущённо произнёс Габриэль, размахивая руками. – Да что с вами, ребята? Вы будто забыли, что я здесь!


Адель и Луиджи переглянулись и едва сдержали смех.


– Нет-нет, просто мы думали, как бы объяснить тебе всё попроще… ха-ха! – раздался заливистый смех обоих.


– Что? – обиделся Габриэль. – Между прочим, я вовсе не глупый! Это вы глупые!


Он обернулся к ним спиной, демонстративно скрестив руки.


– Ну не сердись, – хором произнесли они и обняли своего друга.


– Ладно… – пробурчал он, с трудом скрывая улыбку. – В этот раз прощаю вас. Но знайте: я вас ненавижу!


– А мы тебя тоже! – весело ответили они.

День незаметно склонился к вечеру. Легкий ветерок колыхал занавески на окнах, а в детской всё ещё звучал беззаботный смех. Трое друзей, казалось, и не замечали, как быстро летит время, предаваясь играм, состязаниям и весёлым спорам.


– Ну вот опять… – с нескрываемым досадой протянул Габриэль, откидываясь на спинку кресла. – Луиджи, вряд ли мне когда-нибудь удастся победить тебя в шахматах. Это уже третий проигрыш! Как тебе это удаётся, а?


– Да, Луиджи, ты действительно играешь замечательно, – поддержала его Адель с лёгкой улыбкой.


Вдруг послышался лёгкий стук в дверь.


– Дети? – раздался голос.


С лёгким скрипом дверь отворилась, и в комнату вошёл Энтони – вежливый, как всегда, и с тёплой улыбкой на устах.


– Надеюсь, я вас не потревожу?


– О нет, отец! – тут же поднялся Луиджи, почтительно склонив голову.


– Адель, дорогая, твоя мама просила, чтобы ты спустилась вниз. Пора собираться.


– Хорошо, сэр. Сейчас иду.


– Я провожу тебя, Адель, – тут же сказал Луиджи, чуть покраснев.


– А… я тоже! – поспешил добавить Габриэль, не желая отставать.


Трое друзей в сопровождении Энтони спустились. Внизу, у входной двери, их ждали миссис Аманда и родители Луиджи. Мать Адель пыталась скрыть взволнованность. В её руках был белый платок, почти полностью пропитанный слезами, но она умело спрятала его за спиной, не желая тревожить дочь.


– Дорогая Адель, нам уже пора, – мягко произнесла она, обратившись затем к хозяйке дома: – Благодарю вас, милая Меридит, за чудесно проведённое время.


– И я надеюсь, что завтра вы снова составите нам компанию, – ответила Меридит с любезной улыбкой.


– С Божьего позволения, дорогая подруга.


– Энтони, благодарю вас за всё.


– В этом нет нужды, милая Аманда. Вы всегда желанные гости в нашем доме.


– Ну что ж, доброго вам вечера, – сказала Аманда, беря дочь за руку. – До завтра, Луиджи! До завтра, Габриэль!


– До завтра! – дружно ответили они.


Габриэль задержался на мгновение.


– Друг… – обратился он к Луиджи. – Мне тоже пора. Уже поздно, да и мама будет волноваться.


– Ты тоже?.. – с лёгкой тоской в голосе спросил Луиджи.


– Мне бы не хотелось… Но ты же знаешь – мама…


– Хорошо. До завтра?


– До завтра, друг…


Он обернулся, поблагодарил родителей Луиджи и, чуть поникнув, поспешно вышел. Энтони тихо закрыл за ним дверь и, повернувшись к сыну, с улыбкой сказал:


– Луиджи, ты поразил меня своим внезапным желанием учиться играть на рояле.


– Да, сынок, я тоже была удивлена, – с живым интересом добавила Меридит, подходя ближе.


– Хм-! – рассмеялся Энтони. – Хотел бы я увидеть лицо старого Билла, когда он узнает, что в ряды пианистов вступил ещё один! Это будет моя личная победа без единого выстрела!

– Да, это действительно разозлило бы Билла, – тихо усмехнулся Луиджи, глядя вслед отцу. – Такие, как он, ценят лишь самих себя.


Но решение Луиджи было непоколебимо, как камень, как нерушимая клятва, данная самому себе. Он страстно желал постичь тайны этого величественного инструмента рояля, овладеть его языком и с головой погрузиться в непостижимый, магический мир, что носит имя Музыка.

Что такое музыка? Как действует человек, исполняя её? Что он чувствует, когда его пальцы скользят по клавишам, а душа словно отрывается от земли и летит навстречу свету? Эти вопросы стали для Луиджи не просто любопытством они стали зовом, жаждой, тайной, которую он непременно хотел открыть. Пожелав родителям спокойной ночи, он поднялся к себе в комнату в своё маленькое королевство, пропитанное его духом. Комната была как гнездо, и каждая, даже самая незначительная деталь в ней рассказывала о нём: раскиданные книги, открытая шахматная доска с небрежно расставленными фигурами, следы дневной суматохи. В воздухе всё ещё витал тонкий аромат духов тот самый, что оставила Адель. Луиджи глубоко вдохнул, как будто хотел впитать в себя этот аромат, не насытившись им до конца. Он сел на кровать, обняв колени, и начал раскачиваться вперёд и назад, напевая себе под нос неясную мелодию, рождённую внезапным порывом.


В глубине души он надеялся, что однажды найдёт в себе смелость признаться ей… Её образ стоял перед ним ясно лицо Адель, её глаза, нежное прикосновение, которое сделало его на мгновение безмерно счастливым. Его мысли были только о ней.


Но внезапно он умолк.


Он услышал это.


Где-то, сквозь тишину ночи, послышалась музыка. Это было звучание рояля такое знакомое, таинственное, магическое. Он вскочил и бросился к окну. В доме пианиста Юлиуса горел огонёк. Сквозь тьму виднелся слабый свет свечи.


– Странно… Обычно, когда он играет, там темно… – прошептал Луиджи, оглядываясь, нет ли кого на улице.


Он ожидал обычной сцены жалоб соседей, криков, возмущения. Но всё было тихо. Ни души. Ни звука. Ни одного недовольного шепота. Только рояль, только свет и тишина.


– Что происходит?..


Он опустился в кресло у окна, продолжая вслушиваться в музыку и следить за улицей. Одна половина его души наслаждалась мелодией, другая – настороженно ждала помехи, которую каждый раз приносили люди.


Прошло около получаса. Вдруг послышался скрип открывающейся двери.


Луиджи вскочил и приблизился к окну.


И тогда он увидел это.


Из дома пианиста вышел его отец.


– Отец?.. – выдохнул он едва слышно, почувствовав, как в горле застревает ком.


Он прильнул ухом к стеклу, надеясь уловить хоть слово. Но разговор был слишком тихим, будто заговор. Он напрягался, ловил каждую тень, каждое движение, но всё было безуспешно.


– Что между ними? Какую связь может иметь мой отец с Юлиусом, которого почти весь квартал считает сумасшедшим? – терзался Луиджи.


Он так и остался прижатым к стеклу пленник своего любопытства. Потом, разочарованный, отпрянул назад.


– Всё! – твёрдо сказал он, выпрямляясь. – Завтра утром я спрошу отца. Может, он расскажет. Может, даже познакомит меня с ним… Я хочу увидеть, как он играет – увидеть это сияние своими глазами.


Он лёг в постель, накрывшись одеялом, и, закрывая глаза, шептал:


– Завтра утром… Завтра утром…


Но сон не шёл. Его разум всё ещё бурлил.


И всё же, спустя некоторое время, он задремал с надеждой проснуться и узнать больше. И, как ни странно, проснулся ровно в семь тридцать утра на целый час раньше отца, который по обыкновению пил чай перед тем, как за ним приезжал мистер Кларк Брейндивайн кучер с лицом философа и пунктуальностью офицера. Тридцать минут раньше, как всегда. Энтони часто шутил, что его пунктуальность это уже «чересчур». Луиджи мгновенно соскочил с кровати и бросился к окну. В его глазах горело нетерпение не подъехал ли уже мистер Кларк? Но, всмотревшись в улицу, он не увидел ни кареты, ни кучера.


– Что?.. Неужели я проспал? – пробормотал он с омрачённым лицом и ноткой разочарования в голосе.


Он взглянул на часы – стрелки показывали семь тридцать пять.


– Нет, вроде нет… Отец обычно уезжает не раньше восьми.


В этот момент из кухни донёсся звон тарелок.


Не теряя ни минуты, Луиджи быстро оделся и спустился на первый этаж, надеясь застать отца до отъезда.


– Отец?.. Отец!.. – позвал он полушёпотом, настороженно вглядываясь в тень и звуки дома.


– Луиджи? – удивлённо произнесла Меридит, увидев его со спины. – Ты что здесь делаешь в такую рань?


– О, мама! – воскликнул Луиджи и с облегчением выдохнул. – Уф… вы меня испугали.


– Прости, сынок, я не хотела, – сказала она, ласково поправляя растрёпанные после сна волосы сына. – Но правда, что ты тут забыл? Уже не спится?


– А… я… мм… ничего, мама… Я просто… э-э… проснулся случайно… не спалось. Вот, и… – запнулся Луиджи, пытаясь выдумать безобидную отговорку.


– Ах, это, наверное, из-за меня, – улыбнулась Меридит. – Я неаккуратно поставила тарелки, не хотела тебя разбудить. Иди, иди, отдохни ещё немного.


– Мама?.. – неожиданно остановил её Луиджи.


– Да, дорогой?


– А где отец? Он разве не…


– О, да-да! – перебила его Меридит, словно вспомнив что-то важное. – Сегодня его светлость вызвал отца раньше обычного. Кажется, это связано с каким-то срочным вопросом, касающимся его коронации. А потом – встречи в парламенте.


– А… – с трудом скрывая разочарование, выдохнул Луиджи. «Не повезло. Опять», – подумал он, сжав губы.


– Луиджи? – Меридит удивлённо всмотрелась в сына. – Ты какой-то странный сегодня…


– Всё хорошо, мама. Не волнуйтесь. Прошу прощения – я поднимусь к себе, – поспешно сказал он и, не дожидаясь ответа, направился в свою комнату.


– Ну ладно… – пробормотала она, всё ещё глядя ему вслед с лёгкой тревогой в глазах.


Оказавшись в своей комнате, Луиджи начал ходить взад и вперёд по полу, как лев в клетке. Мысли метались в голове смесь вопросов, надежд и раздражения. Он подошёл к окну и вновь уставился на дом Юлиуса. Дом, где рождалась музыка. Дом, из которого вчера вышел его отец…


Глава 3. Билл

– «Кто вы мистер Юлиус»? – медленно и задумчиво произнёс Луиджи, словно имя это само по себе таило в себе загадку. Для него Юлиус был существом почти мистическим как сама музыка, которую тот извлекал из мраморной тишины. Вопросы не давали покоя. Он то садился, то вставал, метался по комнате, как пленённый мотылёк. Мысли кружились в голове, тяжелели и спутывались. Наконец, истощённый, он уселся у окна, обеими руками опёрся о подоконник. Голова его клонилась вниз он закрыл глаза, желая, чтобы темнота хоть на мгновение заглушила шум в голове.


Спустя несколько минут до него донёсся голос резкий, грубый, словно режущий ножом по стеклу. Это был Билл.

Он, как всегда, говорил с невыносимой развязностью, о чём-то горячо и охотно рассказывая седоволосому джентльмену в безупречном костюме, по всей видимости, принадлежащему к высшему свету. Луиджи посмотрел вниз. Сцена показалась ему неприятной до дрожи. Билл казался ещё более отвратительным, чем прежде. Его речь была тороплива, сбивчива, словно сам он не мог угнаться за собственными словами. Он задыхался, не договорив и половины, жестикулировал своими мясистыми руками, то и дело чесал голову и лицо, словно те зудели от неправды, которую он без устали повторял.

Он, похоже, репетировал эту ложь не раз и теперь с особым жаром вещал о Пианисте, стараясь выставить его в самом сомнительном свете. Смотреть на это даже издалека было гадко. Но особенно гадко было видеть, как Билл, вспотевший и злорадный, после почти каждого слова вытирал слюнявые губы своей ладонью.

Джентльмен рядом с ним человек немногословный, держал руки за спиной и лишь молча кивал, не проронив ни слова. Лицо его оставалось холодным, и от этого его молчание казалось ещё более многозначительным.


Наконец, они остановились у двери Пианиста.

Билл, взяв на себя роль официального гонца, самодовольно постучал кулаком.


– Эй, пианист! Открывай! – крикнул он с грубой и нарочитой бестактностью.


– Разве так можно обращаться к человеку? – с внутренним отвращением подумал Луиджи.


Но не успел он додумать мысль, как за его спиной хлопнула дверь, и в комнату вошла мать.


– Луиджи? Ты не спишь?


– Нет, мама, прошу, – тихо и вежливо ответил он.


– Почему ты открыл окно? Простудишься же!


– Я просто хотел… хоте…


Он не успел договорить. Мередит подошла к окну и приподняла занавес.


– Опять этот Билл! – произнесла она с раздражением. – Что ему понадобилось у Юлиуса на сей раз?


– Что? – удивлённо спросил Луиджи. – Мама… вы тоже?..


– Я что? – переспросила Мередит.


– Вы тоже знаете Юлиуса?


– Конечно, знаю. А что в этом странного?


– Просто… просто я до вчерашнего дня не знал его имени. А он ведь живёт рядом с нами уже столько лет.


– М…! – рассмеялась Мередит. – Да кто ж знает его как Юлиуса? Для всех он просто Пианист.


Но в голосе её вдруг проскользнули грубые, непривычные ноты.


– Судья Эрэнс? – вскинулась она, будто вспомнив что-то важное. – Почему этот Билл привёл его?..


Луиджи перевёл взгляд на джентльмена внизу:

– Кто такой судья Эрэнс, мама?


– Подожди, сын. Я сейчас вернусь.


И не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты, оставив его наедине с нарастающими вопросами.


Луиджи снова подошёл к окну и с напряжением наблюдал за происходящим.


– Эй, пианист! – всё тем же напыщенным тоном продолжал выкрикивать Билл. – Открывай дверь!


Голос его был напыщен гордостью и самодовольством. Он чувствовал себя победителем, словно уже увидел врага униженным.

Он наслаждался чужой болью, не скрывая этого и даже находя в ней утонченное удовольствие. Выдавая себя за человека утончённого, образованного и достойного, он с поразительной лёгкостью проникал в круги аристократии, ловко подражая их манерам и речам. Но истинной причиной его положения было богатое наследство, доставшееся от отца. Именно оно стало тем инструментом, с помощью которого он устраивал своё положение, приобретал влияние и, как видно теперь, пытался уронить Пианиста. Как это нередко бывало в хитросплетениях светских интриг, и в этот раз Билл прибегнул к одной из своих наиболее изощрённых уловок он явился к дому Пианиста в сопровождении самого – председателя королевского суда достопочтенной судьи Эрэнса Бульфринга, надеясь, что авторитет его превосходительства сыграет роль молота, сокрушающего всякое сопротивление.


План был прост, но утончён изящно поданная ложь, приправленная правдоподобием и выдержанная в сотнях репетиций, звучала так убедительно, что даже столь взыскательный человек, как судья, казалось, уже почти поверил ей.


Однако что-то вдруг пошло не так. Билл, с остервенением продолжая стучать в дверь, всё больше ощущал, как под ним начинает дрожать почва.


– Ну же… открой! – прошептал он, придавая новой порции ударов в дверь силу раздражения и отчаяния.


– Быть может, его попросту нет дома? – неожиданно заметил стоящий рядом судья. Его голос был спокоен, но слова эти подействовали на Билла как плеть. Он тут же замер, замолчал, оборвав собственную тираду.


– Можем зайти завтра… – продолжал было судья, но договорить не успел.


– Нет! – выкрикнул Билл, и в этом выкрике прозвучало больше, чем просто протест: это была вспышка гнева, которой он с трудом удерживал, чтобы не обрушить её на самого судью.


Осознав дерзость своего тона, он поспешно сменил маску и, скривив губы в лживой улыбке, произнёс:

– Прошу прощения, ваше превосходительство… Но я ни за что не позволю себе тревожить вас дважды. Я убеждён, сэр, что пианист в доме. Он просто… узнал вас, и потому не решается открыть.


– Браво! Браво! – вдруг раздался чей-то голос.


На этот раз не из дома, не с улицы, а буквально из воздуха. Из тени вышел человек в безупречном наряде: фрак тёмного бархата, цилиндр с лёгким наклоном, тонкая трость всё в нём было благородно и в то же время поразительно выразительно.


Билл и судья одновременно повернули головы, и выражения их лиц застыли. Особенно поразило это Билла.


– Браво… и ещё раз браво, мистер Билл Уитс, – произнёс пришедший, и голос его был спокоен, но в этом спокойствии слышался приговор.


– Пианист? – пролепетал Билл, побледнев, глаза его расширились от ужаса.


– Мистер Уитс, – сдержанно спросил судья, – это он?


– Да, сэр, – едва слышно ответил Билл, не отводя взгляда от Юлиуса, как если бы видел перед собой восставшего призрака.


– Но это не тот человек, которого вы мне описывали… – строго заметил судья.


– Ты всё просчитал, – с лёгкой усмешкой произнёс Пианист, – но, как всегда, пришёл к ложным выводам.


– Пианист? Юлиус?.. – прошептал Луиджи, окаменев у окна. Он распахнул его и высунулся, не в силах оторвать глаз от происходящего.


Юлиус тем временем поклонился судье, элегантно, без тени подобострастия.


– Ваше превосходительство… – сказал он, протянув ему руку.


Судья с замешательством во взгляде, почти с недоверием, протянул руку в ответ.


– С кем я имею честь? – спросил он, медленно, вдумчиво.


– Юлиус, сэр. Юлиус Бирвальд Грейн.


– Грейн? – судья нахмурился. – А… случайно, не Эдгар Грейн – ваш отец?


На мгновение лицо Юлиуса побледнело – реакция была заметна, словно вопрос ударил его в грудь.


– Да! Да! – подхватил судья, делая шаг вперёд, словно желая убедиться в своей догадке. – Вы на одно лицо!


– О нет, нет! – поспешно запротестовал Юлиус, разводя руками. – Его превосходительство, должно быть, путает меня с кем-то другим.


– Вряд ли, – сказал судья с холодной уверенностью. – Поражающее сходство. Вы как будто отражение.


– Извините! – резко вмешался Билл, его голос дрожал, как натянутая струна. Он уже не мог скрыть злость, не мог скрыть того, что проиграл.

Он смотрел на Пианиста с ненавистью. Его разрушенный план, так искусно выстроенный, казался ему поверженным не правдой, а актёрской уловкой: лоск одежды, безупречная вежливость, трость, галстук, манеры джентльмена всё это, по его мнению, было лишь хорошо срежиссированной ложью.


Но он ошибался.

– Простите, ваше превосходительство, но… я не понимаю, о ком идёт речь, – пролепетал Билл, чувствуя, как под ним предательски шатается вся почва.


– О! Вы, видимо, не слышали об Эдгаре Грейне? – удивился судья Эрэнс, приподняв бровь. – Это же печально знаменитый, но в то же время легендарный капитан королевского флота. Командующий славным фрегатом Сан Мартина! – Он с воодушевлением поднял трость, словно вспоминая дни своей юности. – А затем, в течение многих лет, один из главных чинов Ост-Индской компании. Да что вы, мистер Уитс… этот человек – живая история!


Неожиданно тишину пронзил дерзкий, вульгарный смех. Толстяк Билл хохотнул, не сдержавшись, будто услышал грубую шутку, а не имя великого человека. Это не только удивило, но и смертельно оскорбило судью. Он мгновенно посуровел.


– И что же, позвольте спросить, вызвало у вас смех, мистер Уитс? – произнёс он с ледяным презрением, опираясь на свою тяжёлую трость обеими руками. – Вам бы не мешало овладеть хотя бы элементарными манерами.


– О нет! Нет, сэр! – забормотал Билл, бледнея. – Я вовсе не хотел оскорбить вас. Просто… вы неправильно меня поняли…


– Правда? – сухо переспросил Эрэнс, – В таком случае, прошу, разъясните, что вы нашли смешного в моих словах?


– Я… я хотел сказать, что вряд ли этот человек, пианист, которого все знают по дурной славе… может быть сыном столь уважаемого капитана. Простите, если я выразился неудачно…


– Тем не менее, – с холодной решимостью произнёс судья, – ваше поведение остаётся возмутительным и недостойным. Вам следовало бы держать себя в руках, мистер Уитс.


– Я… я прошу прощения… мистер Эрэнс…


– Что?! – голос судьи вдруг стал металлическим, глаза потемнели от гнева. – Мистер? Вы называете меня так? За последние тридцать пять лет ни один человек не позволял себе столь вольного обращения! – Он резко стукнул тростью о каменные плиты. – Судья, мистер Уитс! Или вы думаете, что я ношу парик, чтобы голова не мёрзла?


– Простите его, ваше превосходительство, – раздался мягкий, но властный голос.


– Мама? – изумлённо прошептал Луиджи, глядя из окна. – Что она делает там?.. И… откуда она знает судью?


Судья вдруг изменился в лице, словно увидел давнюю знакомую.


– О, миссис Мередит Ваппа! – воскликнул он с неподдельной радостью, сняв шляпу и, как истинный джентльмен, склонился, чтобы поцеловать её руку.


– Миледи, – с лёгким поклоном поприветствовал и пианист.


Появление Мередит было подобно молнии среди ясного неба. Билл побледнел, губы его задрожали, дыхание перехватило. Она внимательно посмотрела на него, и в её взгляде сверкнуло лёгкое презрение.


– Миссис… Мередит… – прошептал Билл, как будто не верил своим глазам.


– Доброе утро, Билл, – спокойно ответила она. – Вы как-то плохо выглядите. Всё ли в порядке?


– О, да! Миледи, всё прекрасно, – поспешно заверил он, стараясь изобразить улыбку.


– Ваша светлость, – обратилась Мередит к судье, – надеюсь, мой гость не совершил ничего, что вынудило бы вас его задержать?


– Ваш гость? – переспросил Эрэнс, изумлённо нахмурившись. – Он… ваш гость?


– Да. А что вас так удивило в этом, ваше превосходительство?


– Гость?.. – вмешался Билл, не в силах сдержать потрясения. – Как этот человек может быть гостем столь уважаемой семьи? Он… он же…


– Хватит, – перебила Мередит, в её голосе звучала сталь. – Хватит, мистер Уитс. Сколько ещё вы намерены продолжать свои мерзкие инсинуации?


– Но… я не понимаю…


– Вы не просто не понимаете, вы оскорбляете! Клевещете. Без стыда и совести. Скажите, чем он вас так задел? Чем он хуже вас?


Бедный Билл. В этот момент он мысленно очутился в яме, которую столь усердно рыл для другого. Его разум помутился от страха, язык заплетался. Он попытался что-то сказать, но лишь бормотал бессвязные слова. Он бросил взгляд на Пианиста – того, кто всё это время молчал, как будто наблюдал за падением соперника с вершины.


«Ах, если бы я мог, я бы…» – мелькнула мысль у Билла, но он был трусом. Трусом, который всегда ненавидел тех, кто был выше – не по положению, а по духу.


Судья Эрэнс стоял молча, осознав свою ошибку.

«Как я мог поверить этому… этому человеку…» – думал он, и ему становилось стыдно за самого себя.


– Сударыня, – наконец произнёс он, – я, увы, допустил непростительную оплошность… оскорбив вас и доверившись человеку, чьи намерения были… нечисты. Но клянусь, я…


– Не нужно, ваше превосходительство, – мягко, но твёрдо перебила Мередит. – Откуда вам было знать? У вас сердце справедливого человека, и я это ценю. – Я безмерно благодарен вам за ваше благородное доверие, мадам, – склонив голову, с достоинством произнёс судья Эрэнс. – Позвольте мне самому уладить это досадное недоразумение.


Он повернулся к пианисту, лицо его приобрело выражение почтительной вежливости. Протянув вперёд руку, он произнёс:


– Прошу простить меня за причинённое беспокойство, мистер Грейн.


Пианист, которого до сих пор знали лишь как таинственного гостя, с уважением обхватил обеими руками ладонь судьи и, чуть наклонившись, произнёс с мягкой, сдержанной улыбкой:


– Напротив, ваше превосходительство, это я приношу свои извинения. Моё присутствие стало причиной смущения, и я глубоко сожалею об этом. Прошу принять мои искренние почтения.


– Принимаю! И даже более того, – радостно воскликнул судья, улыбаясь с неподдельной теплотой. – Но, смею просить вас, не откажите мне в удовольствии – сегодня вечером составить мне компанию за ужином.


– С превеликим удовольствием, ваше превосходительство, – ответил пианист, слегка поклонившись.


– Тогда позвольте нам откланяться, – вмешалась Мередит, взяв пианиста под руку.


– Разумеется, миссис Ваппа, – с грацией ответил судья Эрэнс, и его учтивая улыбка тотчас исчезла, как только дверь за ними закрылась.


По крайней мере, так показалось Луиджи, который всё это время наблюдал из окна. Он был потрясён не только тем, что пианист оказался не просто Юлиусом, а Грейном, сыном самого легендарного капитана, но и тем, с какой лёгкостью мать приняла этого таинственного незнакомца в дом.


Любопытство одержало верх над замешательством. Половина его души рвалась вниз навстречу загадочному гостю, дабы рассмотреть его ближе и услышать правду собственными ушами. Другая же половина не могла отказать себе в удовольствии: остаться, чтобы наблюдать, как будет унижен Билл «бочка жира», как порой насмешливо называл его Луиджи в кругу своих друзей. Судья тем временем, убедившись, что они остались наедине, медленно повернулся к Биллу. Тот стоял, словно осужденный перед плахой, весь побледневший, с дрожащими руками. Он уже вообразил грозное лицо судьи, его обличающую ярость, пылающую, как пламя казённого клейма.


Но к его удивлению, лицо судьи оставалось безмятежным. Ни одна жилка не дрогнула на лбу, ни одна мышца не отразила гнева. Он был хладнокровен, как скала.


– Мистер Билл Уитс! – вдруг громко произнёс он, и голос его эхом ударил по каменному двору. – Позвольте дать вам совет… Никогда – он сделал шаг ближе, понижая голос до почти ледяного шёпота, – никогда более не поступайте подобным образом.


Билл опустил глаза, не в силах выдержать его взгляда. Судья говорил спокойно, сдержанно, но в этих словах звучала тяжесть приговора.


– Я доверился вам. Я открыл перед вами двери, уважая память вашего покойного отца… – судья сделал паузу, его голос стал чуть грубее, – а вы… вы решились использовать моё расположение, моё имя и моё уважение в ваших мутных, личных выгодах? Это непростительно.

– Простите меня, ваша светлость, – внезапно заговорил Билл, поклонившись судье, – прошу… смилуйтесь… я не хотел вас обидеть… Вот! Смотрите! – воскликнул он, внезапно выхватывая нож из кармана, – Смотрите! Я готов ответить за свои слова!


Но судья даже бровью не повёл. Это было поразительно. Однако те, кто знал его, не удивились бы: вся жизнь судьи Эрэнса прошла в служении Закону беспристрастному, неумолимому, холодному, как клинок. Он научился видеть в людях не лица, а поступки. Не слова а последствия.


В его глазах человек, кричащий о покаянии с ножом в руках, был всего лишь предсказуемым звеном в длинной цепи человеческой слабости. Он судья, в душе давно похоронивший жалость, сострадание и симпатию, был глух ко всякому внезапному всплеску страстей. Слишком часто он видел подобное, чтобы удивляться. Билл всё ещё надеялся, что жест отчаяния, быть может, растопит лёд. Но увы… судья молчал. Они смотрели друг на друга долго. Наконец Билл отступил, опустил нож и, бормоча себе под нос что-то бессмысленное, сунул его обратно в карман точно побитая собака.


– А теперь, сэр, – произнёс судья, медленно, но с силой, – прошу вас слушать меня внимательно и не перебивать. Вы показали мне своё истинное лицо, и теперь я буду наблюдать за вами… днём и ночью.


– Но… сэр… – слабо попытался возразить Билл. Его лицо побледнело, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.


– Вот… снова! – воскликнул судья, сдерживая раздражение. – снова вы перебиваете меня. Увы… Мне жаль видеть, как низко пал человек, сын того, кого я уважал. Я разочарован в вас, мистер Уитс.


Он подошёл ближе, его голос стал почти шёпотом – но в этом шёпоте звучала угроза.


– Я предупреждаю вас… не как судья, а как как человек знающий королевского прокурора. Дайте мне лишь повод… Малейшая жалоба даже за грубость… и вы будете немедленно выселены.


Он закончил. Поклонился. И, не дожидаясь ни ответа, ни возражения, повернулся и вышел. Билл остался стоять, словно поражённый молнией.


– Вот так тебе и надо! – с торжеством произнёс Луиджи. – Посмотрим теперь, осмелишься ли ты!


Он улыбнулся, закрыл окно и поспешил вниз. Сердце его билось учащённо – ему не терпелось познакомиться с пианистом. По дороге он посмотрелся в зеркало, быстро поправил волосы и покинул комнату.


Уже на лестнице он услышал голоса. Мать и незнакомец… Говорили негромко, но каждое слово проникало в уши Луиджи.


– Юлиус, я просила тебя… умоляла… – говорила Меридит, и в её голосе слышалась тревога. – Остерегайся Билла Уитса! Этот человек приносит одни беды. Почему ты не хочешь понять?


– Марри… – ответил пианист. – Я держусь от всех подальше. Но они сами липнут ко мне.


– Марри?.. – едва не вскрикнул Луиджи, затаившись на ступеньке. – Он назвал её… Марри? Даже её подруги так не осмеливаются обращаться к ней!


– Он привёл судью… – продолжал Юлиус. – Я и представить не мог, чем заслужил такую ненависть.


– Юлиус, умоляю… будь осторожен, – прошептала Меридит. – Малейшая ошибка… и всё может быть потеряно…


– Простите, Меридит, – вдруг перебил её пианист. – Но я не считаю этот разговор приватным.


– Добрый день! – воскликнул Луиджи, делая вид, что только подошёл. – Надеюсь, я не помешал?


– О, Луиджи… нет, дорогой, проходи! – ответила Меридит, мгновенно изменившись в лице.


Луиджи шагнул вперёд, не отрывая взгляда от мужчины, который стоял перед ним. Его глаза широко распахнулись: он ловил каждый жест, каждое движение, каждый взгляд.


Наконец он увидел его. Человека, которого не знал… но к которому чувствовал странное, глубокое родство. Перед ним стоял не просто человек – перед ним стояла музыка.


– Луиджи, позволь мне представить тебе миста…


– Рад познакомиться, – сдержанно перебил мать Луиджи, протянув руку Юлиусу. – Сэр Юлиус Гильвард Грейн, – с достоинством произнёс Луиджи, протянув руку в утончённом жесте приветствия, – Луиджи Джеральд Ваппа. Рад нашему знакомству, сэр!


– Для меня огромная честь познакомиться с вами, молодой человек, – отозвался пианист, с лёгкой улыбкой пожимая протянутую руку.


– О… – тихо выдохнул он, всё ещё удерживая ладонь Луиджи в своей, – Меридит, взгляни!


– Что?


– Посмотри на руки твоего сына.


– Что с ними? – встревоженно отозвалась Меридит, хватая сына за руки и поспешно осматривая их – будто ища раны или царапины. – Но… здесь ничего нет, Юлиус. Ни единого следа!


– Да не в этом дело… – мягко возразил пианист, перехватив левую руку Луиджи, – посмотри. Смотри внимательно, Меридит: у твоего сына – руки пианиста!


Он слегка коснулся пальцев Луиджи кончиком указательного пальца, почти благоговейно.


– Это немыслимо… – прошептал он. – Идеальные пальцы… длинные, тонкие… как уродливые веточки, пронзающие пространство, как ноты воздух. В этих руках есть музыка.


«Руки пианиста?..» – удивился Луиджи. Он всмотрелся в лицо Юлиуса, который, казалось, рассматривал его кисти как древнюю реликвию, найденную в песках забвения.


– Не шути так, Юлиус. Это не смешно! – с негодованием воскликнула Меридит.


– Это и не шутка вовсе! – резко, почти с упрёком, возразил он. – Это чистейшая правда.


Он отпустил руку Луиджи и, сделав шаг назад, продолжил:


– Моя дорогая Меридит… Признаюсь тебе: твой сын поразил меня. Искренне и глубоко. Впервые в жизни я вижу столь прекрасного юношу. Юного, но уже столь благородного и чистого. Он напомнил мне… меня самого. В его возрасте.


Юлиус замолчал. Словно слова его унесли куда-то в глубину памяти, в иные дни. Он стоял, устремив взор в пустоту, точно в ней мелькнула тень его далёкого детства… юности, в которой, быть может, было больше света, чем он сейчас осмеливался вспомнить.


А Луиджи смотрел на него и не мог оторвать взгляда. На его руки… тонкие, почти женственные, с узорчатыми, тугими венами, как живое напоминание о боли, труде и вдохновении. Он невольно взглянул на свои собственные ладони… и не понял, чем они могли вызвать такой восторг у мастера.


– Прошу прощения, Меридит, – наконец тихо произнёс Юлиус, словно очнувшись. – Мне пора. Благодарю за приём.


– Но зачем же так рано? Мы только вошли…


– Благодарю, Меридит, но мне действительно нужно идти, – вежливо, но твёрдо сказал он. Затем, повернувшись к Луиджи, добавил: – Вы меня приятно удивили, молодой человек. Надеюсь, мы ещё увидимся.


Он бросил последний взгляд на Меридит, слегка склонил голову и сдержанно произнёс:


– Мои почтения, госпожа.


Глава 4. Старик

Выйдя из дома семейства Ваппа, сэр Юлиус Гильвард Грейн не пожелал немедленно возвращаться к себе. День, на удивление жителей Лондона, выдался светлым и ясным словно осень на мгновение решила переодеться в весенний наряд. Небо сияло мягким, почти акварельным оттенком лазури, а тёплый ветер, словно забытый друг, прикасался к ветвям деревьев, согревая их после затяжных холодов и дождей. Лес шептал листвой тихо, нежно, будто вкрадчивым голосом говорил:

– «Тёплое солнце… Весна! Весна»

Юлиус шагал по узкой дороге, пролегающей через небольшой лес, ведущей к старому мосту, который местные жители издавна называли «Мостом Зелёного Листа» (Bridge of the Greenleaf). Это место знало слёзы и надежду. Оно утешало одних, когда все прочие молчали, и принимало других в часы отчаяния. Но в холодные времена года, лес пустел. Забвение пряталось в каждом уголке. Один лишь пианист продолжал навещать его зимой и летом, в дождь и зной. Он шёл, словно во сне, преодолевая мелкие препятствия, даже не замечая их. Мысли обступали его, одна другой мрачнее, теснясь в его голове, не давая ни покоя, ни облегчения. Он жаждал от них избавиться, передать кому-нибудь, рассказать, или же просто вырвать с корнем, стереть навеки. Погружённый в собственные думы, он и не заметил, как едва не провалился в яму, прикрытую ветвями —, «по-видимому, ловушку для дичи» Остановившись, он посмотрел на это странное творение и проговорил, словно самому себе:


– Вот так и жизнь человеческая… Как эта самая яма.

Кто-то, сидя у себя, выдумывает и выстраивает замысловатые ловушки, надеясь, что добыча – беспечная, слепая – непременно в них попадёт. Так было, так есть, так, увы, будет. Везде. Всюду. Всегда.


Он с силой ударил ногой по веткам, отбросил их в сторону, затем в саму яму, и, ещё раз взглянув в её темноту, двинулся дальше к мосту.


Он любил этот мост. Точнее, не сам мост, а вид, что открывался с него: он казался ему границей между шумной реальностью и немым покоем.


Мост был возведён в 1770 году неким Альбером Пивлингом богатым торговцем, чьи караваны и повозки нуждались в переправе через узкое, но бурное русло. Это место становилось помехой, серьёзным препятствием для его дела, и потому он, не жалея средств, повелел построить прочный мост.


Но вскоре после завершения строительства, Пивлинг скоропостижно скончался при загадочных обстоятельствах. Единственное, что обнаружили при нём, обрывок бумаги, сжатый в левой руке, на котором неровным почерком было выведено:


«Секрет моего сердца хранится в зелёной листве и в каменных руслах».


Многие знали Пивлинга как человека образованного, философа, увлечённого тайнами и символами. Но столь же много у него было и завистников, и недоброжелателей. При его жизни никто так и не сумел найти способа повредить его репутации, ни оспорить успех.


Его смерть смутила всех и друзей, и врагов. А вместе с ним исчезло и его несказанное богатство, будто растворилось в воздухе. От всего наследия остался лишь этот самый мост, который сперва называли Пивлингским, но спустя годы забыли и его имя, и таинственную надпись.

Теперь мост знали лишь как Мост Зелёного Листа. Он был невелик. Основание его выложено прочным серым камнем, внизу низкая арка, через которую текла неспокойная река. По обе стороны массивные перила с закруглёнными навершиями, украшенными латинской надписью:


Hic Est ultimum laborum meorum refugium.

(Здесь находится последнее пристанище моих трудов.)


На подходе к мосту, на первой широкой ступени, были выгравированы инициалы – A. P. – Альбера Пивлинга. Именно там, на этом символическом рубеже между прошлым и настоящим, стоял он – пианист.


С закрытыми глазами, он словно вслушивался в мелодию, быть может уже существующую, быть может лишь рождающуюся в его сознании. Часами мог стоять он так, забывая про всё и вся, как будто само время замирало, утратив власть над этим местом. Здесь царили тишина и покой то, чего он жаждал всей душой. Здесь не было дыхания людей, ни биения чужих сердец, ни оценивающих взглядов. Ни звука от мира стального. Ни… Билла.


– Оф… Устал я… – прошептал он, тяжело выдыхая.


– Устал я от всех… Устал от одиночества… От самого себя… Устал…


Он поднял взгляд к небу, где вдруг, в один миг, мир посуровел. Лазурь сменилась пепельной угрюмостью – серые тучи, как грозовые скалы, наползали с юга. Всё вокруг потемнело, воздух налился медью. Казалось, осенняя буря решила напомнить о себе.


Пианист продолжал стоять на мосту, неподвижный, как статуя, наблюдая за переменой, столь внезапной, что она сама по себе уже казалась предвестием чего-то большего. И тут резкий звук. Лязг или шаг, неясный, чужой. Он донёсся с другого конца моста.


В ту же секунду сердце его дрогнуло, кровь застучала в висках. Он напряг слух, гадая: неужели это человек? За все эти годы он не встречал никого здесь, на этом одиноком, заброшенном мосту.


Повернувшись, он увидел фигуру.


Это был старик. Одет во всё чёрное, его одежда была в лохмотьях, местами рваная. Он был невысок, с узкими плечами и длинной белой бородой. Глаза – большие, голубые, светившиеся каким-то не от мира сего светом. Черты лица были поразительно красивыми, почти неземными. Он казался странно взволнованным: всё озирался, вертелся, заглядывал в каждый угол.


Пианист оторопел. Он стоял, не в силах вымолвить ни слова – ощущение неожиданности сковало его, будто лишив дара речи.


– Молодой человек… – раздался голос старика.

– Молодой человек…


– В… вы это мне? – с трудом выговорил пианист.


– Ну, из нас двоих моложе, без сомнения, вы, – с улыбкой ответил старик, его голос звучал сухо, но не без добродушия. Пианист невольно оглянулся, будто ещё раз желая убедиться, что, кроме них двоих, никого поблизости нет.


– Прошу прощения, – продолжал старик. – Вы бы не могли подойти поближе? У меня слабое зрение.


– Да! Конечно! – поспешно ответил пианист.


– Вы меня так напугали, – продолжил он, подойдя быстрыми шагами.

– О, правда? – удивился старик, мягко улыбнувшись. – Не хотел вас пугать. Просто плохо вижу.


– Ничего страшного.


– Тогда, будьте добры, помогите мне подняться. Протяните вашу руку, – попросил старик, поднимая свою дрожащую ладонь.


Пианист протянул руку и осторожно помог ему встать.


– Благодарю вас, уважаемый, – сказал старик, поднявшись на ноги. – Кстати, меня зовут Альберт.


– О… Я Юлиус, сэр.


– Очень приятно, молодой человек, – сказал старик, чуть кивнув с достоинством.


– Простите, – неуверенно продолжил Юлиус, – могу я спросить, что вы ищете в этой… столь уединённой части городка? Ведь—


Но не успел он договорить, как старик вдруг вскрикнул:


– О! Это же моя собака! Смотрите! – и рванул вперёд с удивительной для его возраста живостью.


– Собака?.. Где?


– Элис! Я иду! – закричал старик и поспешил к кустам, откуда доносился жалобный вой. Поводок явно запутался в ветвях. Старик подошёл, ловко освободил его и взял собаку на руки.


Юлиус остался на месте, следя за происходящим с недоумением. Но вдруг… он заметил странное.


Когда старик наклонился за собакой, из-под его рваной и грязной одежды на мгновение показался белый, чистый, как холст, наряд – будто скрытая сутана или мантия. Это было совершенно неуместно и… таинственно.


Пока Альберт, хрипло постанывая, пытался снова выпрямиться, пианист подошёл ближе.


– Ох… это старость… – выдохнул старик, – Элис… – прошептал старик, и в этом слове было столько боли, что Юлиусу показалось, будто сам воздух вокруг сгустился. Старик, словно задыхался – лицо его побледнело, дыхание стало прерывистым, грудь с трудом поднималась.


– С вами всё в порядке, Альберт? – обеспокоенно спросил Юлиус.


– Ох… – выдохнул старик, закрыв глаза. – Да, да. Не волнуйтесь. Это… просто старость. Стареть – дело нелёгкое, молодой человек. Как будто каждая кость покрыта ржавчиной… каждое движение – как пытка. Но не берите в голову. Вы ещё молоды… и до этого вам далеко.


– Не говорите так, – с горечью возразил пианист. – Люди стареют по-разному. Бывает, что старость приходит к тем, кто ещё совсем юн. Бывает, что кто-то мечтает состариться как можно скорее – лишь бы эта жизнь закончилась поскорее. Бывает, что человек смотрит на мир глазами старика – усталыми, утомлёнными, пресыщенными днями своими…


– Ах, вижу… – сказал старик с лёгкой улыбкой. – Вы говорите так, будто сами принадлежите к числу этих людей. Это так?


– Почему вы спрашиваете, Альберт?


– Видите ли… – произнёс старик, опуская взгляд, – я давно один. У меня нет ни друзей, ни родных. С одиночеством я сроднился, оно стало моей тенью. И вот теперь – впервые за много лет – я слышу слова, которые тронули моё сердце. Странно, но вы – молодой, красивый, полный жизни – говорите как человек, уставший от всего.


– Молодость – это не всё, старик, – тихо произнёс Юлиус. – Кому нужны молодость, сила и красота, если вся твоя жизнь – лишь воспоминания, лишённые настоящего? Или, что ещё хуже, если в тебе нет даже желания вспоминать…


– Неужели у вас… нечего вспомнить?


– Есть, конечно, – ответил Юлиус, и его губы дрогнули в печальной усмешке. – Но я не хочу отягощать вас своими бедами… Не хочу говорить о себе.


– Нет-нет! – воскликнул старик, поднимая руку. – Прошу вас… Расскажите. Мне это действительно интересно. Вы необычный человек, Юлиус. И если вы не возражаете… – он вдруг немного смущённо понизил голос, – я пригласил бы вас к себе, на чашку чая. Я живу один, как я уже сказал… и не помню, когда последний раз принимал гостей. Если вы одарите меня своим присутствием, вы сделаете старика… счастливым.


Он говорил это, гладя свою собаку с той нежностью, какая бывает только у одиноких душ, нашедших утешение в существе, что любит без слов.


Юлиус на мгновение замешкался. Он не хотел. Но пожалел старика… да и, быть может, сам хотел поговорить. Хоть с кем-то.


Они пошли вместе, не торопясь. За поворотом, в полумраке вечернего леса, показался ветхий деревянный дом. Он выглядел так, будто ещё один сильный ветер способен развеять его в щепки. Ветки древних дубов нависали над крышей, как когти. И тут…


Карр! – с пронзительным криком с ветвей взметнулись вороны. Они завыли, закаркали, закружились над домом, будто тучи чёрных знамен. Юлиус вздрогнул. В этом зрелище было что-то зловещее.


– Не пугайтесь, молодой человек, – мягко сказал старик. – Они безвредны… по крайней мере, для вас.


Юлиус настороженно взглянул на него. Но старик уже стоял у порога, улыбаясь. Вороны продолжали кружиться, их крылья хлопали тяжело и тревожно.


– За все эти годы я… подружился с ними, – сказал старик, посмеиваясь. – Видите, даже птицы одиночества становятся друзьями, если достаточно долго быть одному.


Он открыл дверь. Отпустив собаку, обернулся:


– Милости прошу, молодой человек.


Юлиус вошёл.


И в тот же миг – словно попал в иной мир. Воздух внутри был напоён ароматами трав, душистых растений и тёплых пряностей. Дом дышал – не ветхостью, но жизнью. Всё здесь напоминало что-то… очень далёкое. И в то же время родное.


На мгновение Юлиусу показалось, что он вернулся в своё детство – в кухню бабушки, где она сушила лаванду, шалфей и душистый перец. Он закрыл глаза, вдохнул этот запах – и улыбнулся. Легко. Чисто. По-детски. – Правда? – радостно вдохнул хозяин. – Хоть я и стар, но чистоту и порядок люблю по-прежнему. Живу скромно, но уютно. Прошу, располагайтесь, – сказал он, указывая рукой на кресло у старинного камина.


Пианист неспешно подошёл, сел, и взгляд его упал на книгу, лежавшую на маленьком столике. Он взял её, аккуратно раскрыл – страницы были в идеальном состоянии, словно никто и никогда её не трогал. На первом развороте – крест, а под ним надпись: «Библия». Ниже, чуть дрожащей рукой выведено: «Эта книга либо приблизит тебя к Богу, либо отдалит».


Пока он вчитывался в слова, в комнате раздались шаги – медленные, размеренные, за ними лёгкое постукивание когтей о пол. Собака, как и прежде, не отходила от хозяина, виляя хвостом.


– Вы читаете? – спросил старик, держа в руках чайник с кипятком.


– Нет, просто заинтересовала.

– А зря, молодой человек… – покачал головой старик. – Ну, раз так – поможете мне налить чай?


– Конечно, – кивнул Юлиус.


Они уселись друг напротив друга. Старик сделал глоток горячего чая, взглянул на пианиста, и, немного помолчав, спросил:


– Зачем вы так сурово говорили о жизни и людях?


Юлиус едва усмехнулся и тихо произнёс:


– Люди… Они – единственные существа, что разрушают всё вокруг ради своей выгоды. Чем дольше живу, тем яснее вижу, как исчезает всё доброе, что когда-то вложил в нас Творец.


– Неужели вы не встретили ни одного, кто бы был иным?


– Я бы мог сказать, что все одинаковы, но этим обидел бы немногих, кого люблю. Нет, не все – но большинство, да. Кто-то носит душу нараспашку, кто-то прячет её, как змея яд. Я понял это слишком рано… Именно поэтому моя душа измотана, а тело словно иссушено. Помню – сидел тогда у окна, смотрел на холмы, на золотистые склоны, озарённые последними лучами солнца… И вдруг услышал мелодию. Не внешнюю – внутреннюю. Впервые.


Но по-настоящему она зазвучала только тогда, когда я остался один. За всю жизнь я не встретил ни одного человека, кто понял бы меня. Даже она… та, которую я любил больше жизни. Всё – жестокость, предательство, ложь – отдаляло меня от мира. Я стал чужим. Стал тем, кто ищет уединения, не от гордости, а от боли. С детства я пытался понять, чем отличаюсь от других, но никогда не находил ответа. Я был ребёнком, который воюет сам с собой… Заключённым, птицей в клетке. И только потеряв свободу, начинаешь по-настоящему ценить свет.


И знаете… эта мелодия звучит во мне до сих пор. Я не могу заставить её умолкнуть.


– Так вы музыкант, – сказал старик с восхищением, но Юлиус вдруг усомнился – понял ли старик вообще, о чём шла речь?


«Похоже, ему просто нужно было с кем-то поговорить», – подумал он, отпив чаю. Он замолчал, решив больше не раскрывать душу.


Старик взглянул на его усталое лицо, затем мягко улыбнулся:


– Не печальтесь, Юлиус. Я слышал – вам было трудно. Но подумайте: если бы все люди мыслили одинаково, каков был бы этот мир? Даже цветы, животные, деревья – все они разные. Всё живое имеет свою форму, цвет, запах. И музыка – разве она всегда одинакова? Бывает быстрой, бывает тихой… Бывает яркой, а бывает тенью.


Запомните, Юлиус: во всём есть своё искусство. Даже наш глаз не способен различить все оттенки. Даже чёрный цвет иногда выглядит по-разному.

– Не стоит рассказывать мне всё это, старик, – устало произнёс Юлиус. – Кому, как не мне, знать об этом? С юных лет я встречал людей великих знаний и выдающихся профессий. Общался и с богатыми, и с влиятельными, и с бедняками, и с дряхлыми нищими. Но истину я узнал не от тех, кто казался безупречным, чья жизнь измерялась золотом и серебром, а от тех, кто жаждал…, кто искал. Я научился слушать не сильных, а голодных – голодных духом. Я видел, как живут те, чьи судьбы подчинены прихоти жестокого господина, и как каждый день они гадают: что их ждёт – милость или гнев…


Старик не стал отвечать пустыми утешениями. Он лишь спокойно задал вопрос, всё так же улыбаясь:


– И кого же вы вините во всём этом, молодой человек?

Вы знаете…, – продолжил старик, – зло на деле вовсе не то могущественное, непобедимое чудовище, каким его рисуют. Оно – просто зло. Да, оно существует. И, да, оно принимает разные обличья. Но всё же, человек сам выбирает – кем быть. Сам создаёт своих демонов. Зло не может подчинить волю. Оно только предлагает. А вы – либо соглашаетесь, либо отказываетесь. В этом и заключается свобода – свобода воли, свобода выбора.


Он умолк, налил себе ещё чаю – и жестом предложил пианисту. Но Юлиус отказался. Его стакан всё ещё был полон, да и душа его – переполнена. Он чувствовал, как тело вновь поддаётся усталости, боль в ногах усилилась, как старая, но не забытая рана. Встав, он почтительно склонил голову и поблагодарил старика за угощение и беседу.


Но тот опередил его.


– Уже уходите, молодой человек?


– Да, уважаемый. Поверьте, я бы остался, но мне действительно пора.


– Но вы так и не допили свой чай…


– Простите, мне больше не хочется, – мягко ответил Юлиус, с вежливой улыбкой.


Старик пожал плечами с лёгким удивлением:


– Ну что ж… тогда позвольте мне проводить вас.


Они вышли за порог. Пианист собирался попрощаться, но старик, всё с той же тёплой улыбкой, вдруг заговорил:


– Послушайте, молодой человек… Я вижу, что ваше сердце полно страха, грусти и воспоминаний. Из ваших слов я понял многое: вы любили – но вас обманули, вы доверяли – но вас предали.


Юлиус с удивлением смотрел на него. Во время их чаепития старик почти не говорил, но сейчас, в последний миг, он вдруг заговорил так, будто читал его душу. И несмотря на растерянность, пианист слушал его с вниманием, каким слушают лишь тех, в ком чувствуют силу – необъяснимую, древнюю мудрость.


Старик продолжал:


– Вот почему вы бежите. Прячетесь. Закрылись от мира. Остались наедине с музыкой – единственной, кто вас не предал. Но помните, Юлиус: как бы далеко вы ни бежали – от самого себя не убежать.

Если ты хочешь изменить мир и тех, кто в нём живёт – начни с себя. Не убегай. Преодолей.

Ты тот, кем всегда был… и кем быть тебе суждено.


Старик взял руку пианиста, крепко, но бережно, и добавил:


– Научитесь прощать. Прежде всего – самого себя.


Юлиус был потрясён. Слова старика проникли в него глубже, чем он мог ожидать. Он молчал, рот приоткрыт, не в силах подобрать ответ. В таком состоянии он не был уже много лет.


Наконец, собравшись с мыслями, он прошептал:


– Благодарю вас… от всего сердца. За слова, которые – не знаю как – но… принесли мне покой. Но… Мне пора…

Юлиус уже хотел было поклониться и уйти, когда старик вдруг приподнял палец, как бы услышав внутренний зов:


– Подожди… – прошептал он неожиданно серьёзным голосом, – одну минуту… не уходи, прошу.


Не объясняясь, он быстро обернулся и скрылся за дверью в глубину дома. Его лёгкие шаги затихли где-то в дальнем коридоре.

Юлиус остался стоять на пороге, обессиленный, будто прикованный к месту.

Прошло несколько мгновений, наполненных странным, почти мистическим молчанием. В воздухе стоял аромат сухих трав, свечного воска и времени.


Наконец, старик вернулся, держа в руках нечто, завернутое в тонкую ткань из выцветшего бархата. Он развернул её, и Юлиус увидел – это была Библия. Книга выглядела почти новой, хотя её страницы несли на себе легкий отблеск времени, будто ими пользовались бережно и с благоговением.


– Я хочу, чтобы ты взял её, – сказал старик, его голос был полон торжественной мягкости. – Эта книга принадлежала моему отцу, а до него – его отцу. Многие поколения держали её в своих руках. Но теперь… Я чувствую, что она должна быть у тебя.


Юлиус с изумлением взял её, словно опасаясь потревожить тайну, скрытую между строк.


– Я… не могу принять это, – прошептал он, – это ведь… святыня.


Старик едва заметно улыбнулся.


– Именно потому, что она святыня, – она должна быть там, где её будут читать… не глазами, а сердцем. А твоё сердце, Юлиус, давно ищет свет, хоть ты и прячешься в тени. Возьми её. Пусть она хранит тебя на дорогах, которые ты ещё не знаешь.


Старик ответил с той же доброй, светлой улыбкой:


– Благословляю тебя. Мир тебе и твоему дому.


Юлиус никогда прежде не встречал подобных людей. Лишь отец, покинувший его, когда он был ещё мальчиком, говорил так же – с любовью и глубиной. И сейчас он снова почувствовал себя ребёнком.

По дороге домой он плакал – впервые за долгие годы.

С малых лет Юлиус знал боль, как другие знают ласку. Его пальцы впервые коснулись клавиш не из любопытства – а в поисках тишины. Музыка стала его убежищем. Пока другие дети играли во дворе, он сидел у старого пианино и, не зная нот, заставлял инструмент плакать вместе с собой.


Отец его был человеком легендарным – адмиралом, грозой морей, героем Ост-Индской компании. Его имя произносили шёпотом в залах власти и громко – на палубах кораблей. Он командовал не только флотом, но и уважением самых влиятельных людей империи.


Мать же – его противоположность – была тиха, как лунный свет, и нежна, как запах жасмина в весеннем саду. Она говорила редко, но каждое её слово оставалось в памяти, как молитва. Вечерами, когда ветер бился в ставни, она сидела рядом с сыном и гладила его волосы, пока он играл.


Казалось, эта идиллия продлится вечно.


Но вечность была слишком хрупка.


Однажды пришла весть: флагман отца пропал в водах Цейлона. Неделю спустя – подтверждение: тело не нашли, но нашли корабль – опустошённый, выжженный, как предательство. Говорили – пираты. Говорили – измена. Никто не знал правду.


Мать, словно свеча на ветру, угасла. Она умерла в кресле, прижимая к груди орден мужа – как сердце, вынутое из груди.


Юлиусу было всего девять.


С того дня он играл каждый день – по десять, по двенадцать часов. Он вырос не под кровом семьи, а под тенью собственного рояля. К двадцати он стал знаменит, к двадцати пяти – велик. Его имя звучало в залах Лондона, Парижа и Неаполя.


А потом он полюбил.


Её звали Кэтрин. Она была блистательна, как янтарь в лучах заката. Её голос мог бы убаюкать бурю, а взгляд – разжечь войну. Они клялись друг другу в вечности. Но Юлиус не знал, что в её сердце любовь уступила место жадности.


Она подсыпала яд в его вино.


Цель была проста – его состояние, его имя, его будущее. Но судьба вмешалась: её плану помешала женщина, – Мередит, вместе с мужем, Энтони, который с юных лет был для Юлиуса почти братом. Именно они спасли его в ту ночь – быстро, решительно, без лишних слов. А наутро Кэтрин исчезла. Она бежала за границу, и её имя отныне не упоминалось.

Юлиус, раздавленный, но живой, принял решение: исчезнуть. Стереть своё имя. Отречься от прошлого. Он отказался от сцены, от титулов, от славы. Энтони помог ему всё организовать – новое жильё, новая биография, новое лицо для мира.


Так пианист стал тенью. Музыка осталась с ним, но публика – нет.


Он больше не Юлиус Бильвард Грейн – наследник великого адмирала, дар божественного слуха, гордость империи.


Он – просто Юлиус.

Всю дорогу он плакал, вспоминая жизнь, которую прожил. Но, держа в руках Библию, он смотрел на неё с надеждой, словно видя сквозь слёзы нечто большее – свет в конце туннеля.

Как только он переступил порог дома, то, не снимая пальто, бросился к роялю. Его пальцы нащупали клавиши, и мелодия, рождённая сердцем, зазвучала в тишине. Он назвал её «Ностальгия». Он играл, не переставая, пока не раздался стук в дверь.


Он подошёл, вытирая слёзы с лица. Внутренне он приготовился вновь увидеть Билла, но, распахнув дверь, замер – перед ним стоял Энтони.


– Добрый вечер, Юлиус.


– Добрый, – ответил пианист, всё ещё удивлённый.


– Ты ждал кого-то другого? – спросил Энтони с улыбкой.


– Нет… Честно говоря, я сегодня никого не ждал.


– Если тебе неудобно, я могу зайти в другой раз, – вежливо произнёс Энтони, собираясь уже отступить.


– Нет! – поспешно воскликнул Юлиус, жестом приглашая войти. – Милости прошу, не стой на пороге.


– Благодарю, – кивнул Энтони.


Он вошёл, сняв пальто, шляпу и перчатки.


– Не займусь у тебя надолго.


– Даже не думай об этом. Проходи.


Они вошли в полу мрачный зал, где окна были задёрнуты тяжёлыми шторами. Единственный источник света – свеча на рояле, отбрасывающая золотистый отблеск на полированные клавиши.


– Чем могу угостить тебя? Чаем? Или чем-то покрепче?


– Нет, благодарю. «Я пришёл обсудить с тобой один вопрос», —мягко произнёс Энтони, всё с той же спокойной улыбкой.


– Устраивайся поудобнее, – жестом указал Юлиус на диван, расположенный рядом с роялем.


Энтони сел, аккуратно положив рядом шляпу, пальто и перчатки. Юлиус расположился напротив, в кресле, и, немного волнуясь, спросил:


– Чем могу быть полезен?


– Я много думал. Мы с Мередит…


– Что? – спросил Юлиус, нахмурившись.


– Два дня назад наш сын Луиджи признался, что хочет научиться играть на рояле.


– Что?! – воскликнул Юлиус, расхохотавшись. – Я не расслышал? Неужели?! Не верю своим ушам!


– Почему нет? – удивился Энтони.


– О да… Я чувствовал это. Он идёт по стопам своего гениального деда.


– А я и не подозревал, что он когда-либо проявит интерес к музыке. Он всегда любил читать, писать, но музыка… она была ему чужда.


– Это вовсе не удивительно. Сегодня я встретился с этим юношей – умным, чутким и светлым. И понял, в нём живёт большая душа.


Юлиус говорил о Луиджи с таким восхищением, что даже Энтони удивился.


– Юлиус, – продолжил он. – Я пообещал Луиджи, что, если он на протяжении трёх дней не передумает, то я найду ему лучшего учителя.


– Поэтому ты здесь, не так ли?


– Именно. Я не мог бы доверить его никому, кроме тебя. Мы знаем тебя давно, и я доверяю тебе как никому другому.


Юлиус вздрогнул. Слово «доверие» прозвучало для него как удар сердца.


– Доверие?.. – прошептал он.


– Да, – твёрдо ответил Энтони. – Я доверяю тебе своего сына. И это многое значит.


Юлиус поднялся с кресла, взволнованный.


– Я готов. Я научу его. Обещаю оправдать твоё доверие.


– Я знал, что ты не откажешь, – с благодарной улыбкой сказал Энтони.


– Тогда давай выпьем за это, – торжественно произнёс Юлиус. Он взял с полки старую, покрытую пылью бутылку вина и направился на кухню, откуда вернулся с чистой бутылкой в одной руке и двумя хрустальными бокалами – в другой.

– Выпьем за твоего сына! – радостно воскликнул Юлиус.

Энтони не вполне понимал, что именно вызвало такую бурю радости у его старого друга, но сам был доволен – заразился этой искренней, почти детской эмоцией. Вставая с места, он взял свой наполненный бокал и с тёплой улыбкой произнёс:

– За Луиджи!

– За Луиджи! – повторил Юлиус.


Хрустальный звон бокалов стал как бы благословением на важный, почти судьбоносный шаг.


Глава 5.

Судья

Вот и настал тот самый день. День, когда Луиджи должен был дать окончательный ответ не родителям, а прежде всего самому себе. Ответ на вопрос, который давно поселился в его сердце, но до сих пор не осмеливался прозвучать вслух. День, когда мечта могла стать судьбой. Утро Луиджи встретил с открытыми глазами он не сомкнул их ни на минуту. С первыми лучами солнца он вскочил, оделся и почти бегом спустился по лестнице. Едва он достиг первого этажа, как услышал радостные, живые звуки, доносившиеся снизу.

Ускоряя шаг, он вошёл в гостиную и остановился как вкопанный. Перед ним возвышался какой-то массивный предмет, полностью накрытый белой тканью.

«Что это?» – подумал он, подходя ближе. Интуиция подсказывала, что под покрывалом скрывается нечто необычное. Он уже протянул руку, чтобы снять его, но вдруг почувствовал чьё-то присутствие позади. Он резко обернулся.


– Отец?

– Доброе утро, сын! – прозвучал голос Энтони с мягкой улыбкой.

– Доброе утро, отец, – почтительно отозвался Луиджи.

– Ну что же ты остановился? – с лёгким удивлением спросил Энтони, жестом приглашая его продолжить.


Луиджи, с выражением полного недоумения, вновь повернулся к загадочному предмету. Сжав ткань за край, он дёрнул – и белое покрывало мягко соскользнуло на пол, открывая взору нечто, от чего у юноши перехватило дыхание.


Перед ним стоял рояль – но не просто инструмент, а произведение искусства: корпус был выполнен в форме крыла, а вся его поверхность отдавала благородным блеском тёмного дерева.


Глаза Луиджи вспыхнули – в них появилась искра, способная озарить всё вокруг. В гостиную вошла Мередит, и, как и Энтони, замерла, заворожённая выражением лица сына. В объятиях друг друга, родители смотрели на сына, который словно окаменел от изумления и восхищения.


– Что… это?.. – почти заикаясь спросил он.


– Это инструмент! – вдруг раздался голос со стороны входной двери.


Все трое одновременно обернулись. В дверях стоял элегантный господин лет пятидесяти – в безупречном фраке, шёлковых панталонах, жилете, белоснежной сорочке и с роскошной шляпой в руках.


Увидев его, Энтони и Мередит расплылись в добрых, искренних улыбках. Луиджи же, напротив, замер с выражением крайнего замешательства. Он не сразу узнал этого благородного незнакомца, но, приглядевшись, наконец понял.


– Мистер Юлиус?.. – произнёс он почти шёпотом.


– Доброе утро, Юлиус! – весело приветствовали Энтони и Мередит.


Юношу словно пронзила молния. Всё в нём смешалось: эмоции, догадки, воспоминания. Присутствие Юлиуса, да ещё и этот великолепный инструмент – всё это обрушилось на него разом, заставив сердце колотиться как сумасшедшее.


– Луиджи?.. – мягко позвал отец. – Почему ты стоишь? Поприветствуй нашего гостя.


Луиджи, не говоря ни слова, опустил глаза и, собравшись с духом, подошёл к Юлиусу. Его походка стала ровной, осанка – выпрямленной, а лицо – серьёзным. Он протянул руку вперёд – так, как это сделал бы взрослый мужчина, осознающий важность момента. – Доброе утро, мистер Грейн! – произнёс Луиджи, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал от волнения.


Пианист смотрел на будущего воспитанника с пристальным интересом.

«Сколько благородства, сколько силы духа – и всё это в столь хрупкой оболочке… Невообразимо!» – подумал он.


Юлиус протянул руку и крепко пожал ладонь мальчика, на мгновение забыв, что перед ним всего лишь ребёнок.


– Здравствуй, мой дорогой Луиджи! Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо?


– Благодарю вас, сэр, – ответил мальчик, слегка кивнув в знак признательности.


– Ну что же мы стоим? Пора за стол – всё уже готово! – радостно объявила Мередит.


– Готово к чему? – спросил Луиджи, слегка нахмурившись.


– Да-да! Сегодня у нас праздник. Мы ждём весьма уважаемого гостя, – с улыбкой ответила мать.


Луиджи удивлённо пожал плечами и, обернувшись, заметил инструмент, стоявший в углу комнаты. Осторожно прикоснувшись к нему рукой – так, словно это было нечто живое, он начал изучать конструкцию. Его глаза блестели от интереса, в то время как родители и Юлиус наблюдали за ним со стороны.


– Отец… не скажете ли вы, что это за устройство и почему оно здесь? – наконец спросил он, не отрывая взгляда от пианино.


– Думаю, будет справедливо, если на этот вопрос ответит Юлиус, – улыбаясь, произнёс Энтони, посмотрев в сторону пианиста. – А от себя добавлю: я лишь исполняю обещание, данное тебе, мой сын.


– Обещание? – переспросил Луиджи.


– Да, друг мой. Надеюсь, ты его не забыл?


– Нет, отец.


– Значит, ты по-прежнему не передумал? – с лёгким волнением спросил Энтони. Его голос дрогнул, а в лице Луиджи появилась тёплая, почти детская улыбка.


– Нет, отец моё решение твёрдо, – уверенно произнёс мальчик. – Я всё помню! Но прошу…


– Не нужно просить, – прервал Энтони. – Я чувствовал, что ты останешься при своём решении. Поэтому и велел принести это… чудо.


Луиджи ещё раз взглянул на инструмент, будто осознавая, что отныне это станет частью его жизни.


– Это ваше первое знакомство, – вмешался Юлиус, – и оно не забудется никогда.


– Луиджи, – продолжил Энтони, – с сегодняшнего дня ты переступаешь порог, ведущий в иной мир. И тот, кто поможет тебе пройти этот путь рядом с тобой.


С этими словами он положил руку на плечо пианиста:


– Луиджи, хотя вы уже знакомы, позволь мне официально представить тебе моего друга, легендарного пианиста нашего времени – Юлиуса Бильварда Грейна.


Мальчик замер. Его лицо побледнело, в глазах мелькнуло нечто, похожее на благоговейный ужас.


«Это невозможно… – пронеслось у него в голове. – Однорукий мастер?.. Легенда, которого считали исчезнувшей без следа почти десять лет назад? Как?..»


Он подошёл к Юлиусу, внимательно изучая его взглядом с ног до головы. Затем сделал шаг назад, выпрямился и, едва слышно произнеся:


– Простите меня… – и молча взбежал по лестнице, будто что-то вспомнив.


– Луиджи! – воскликнули одновременно Мередит и Энтони, бросившись за ним. Но мальчик не остановился и не обернулся. Энтони, покраснев, отвёл взгляд.


«Какой стыд…» – подумал он.


Юлиус, растерянный, медленно опустил взгляд. Он почувствовал, как в груди зашевелилось знакомое ощущение болезненное, жгучее, будто кто-то снова напомнил ему, что он чужой.


– Прости его, Юлиус, – с дрожью в голосе сказала Мередит. – Мы и сами не понимаем, что на него нашло…


– Я пойду за ним! – решительно сказала она и вышла из гостиной быстрыми шагами.


Она не успела ступить и на первую ступень, как увидела Луиджи, уже спускающегося сверху. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах горел тот самый огонёк, который только что погас.

– И как прикажете это понять, молодой человек? – грозно спросила Мередит, сжав веер в руках.


– Пойдёмте в гостиную, я всё объясню, – сказал Луиджи, едва переводя дыхание, словно преодолел долгий путь не только телом, но и духом.


Они вошли в гостиную. Там Энтони и Юлиус увлечённо беседовали, пока не обратили внимание на вошедших. Когда Энтони увидел сына, его лицо вспыхнуло гневом.


– Луиджи?


– Прошу прощения, дорогой отец, – начал Луиджи, прерывая его голосом спокойным, но твёрдым. – Простите меня за мой поступок. Уверяю вас, уважаемые родители, и вас, господин Юлиус, я не хотел никого обидеть. Тем более оскорбить.


– Тогда объяснись! – холодно бросил Энтони, с ударением на последнем слове.


– Прежде всего, – продолжал Луиджи, доставая из кармана нечто напоминающее медальон, – отец, благодарю вас от всей души за подарок, который вы мне преподнесли. До недавнего времени рояль для меня был мечтой далёкой, почти недосягаемой. И лишь два дня назад я решился признаться… точнее, заявить вам о своём желании играть. Отец, – продолжил он, – но это только внешняя, материальная сторона моей мечты. И вы исполнили её.

Я не помню точно, сколько лет, но уже давно засыпаю под музыку… – здесь он на мгновение замолчал и взглянул на Юлиуса, – под вашу музыку, господин Юлиус.

Воцарилась тишина. Юлиус смотрел на юношу долгим, пристальным взглядом, в котором читалось и изумление, и нечто большее предчувствие.


– Я всегда мечтал узнать вас. Увидеть, как вы играете, как рождается музыка из-под ваших пальцев, – говорил Луиджи с такой искренностью, что даже Энтони, казалось, растерялся. – Я слушал вас по ночам, ждал с нетерпением ваших мелодий тех, что словно касались души. И не понимал тех, кто их отвергал таких, как Билл… и ему подобные.


– Луиджи! – резко прервал его Энтони. – Уже второй раз ты меня удивляешь! Что за речи?


– О, друг мой, – мягко вмешался Юлиус, – позвольте. А разве ваш сын сказал неправду?


– Но… уместно ли так высказываться?


– А вспомните себя в молодости! Разве вы не были таким же? Вы боролись за свободу воли и достоинство человека. Я знал вас в те годы, когда вы выступали против лжи и фальши. И вижу в вашем сыне то же пламя. Он молод, да. Но речи его полны смысла и благородства.


– Так вот каким ты меня помнишь? – проговорил Энтони с особой интонацией, в которой смешались и ирония, и уважение.


– Господа! – вмешалась Мередит, наконец усаживаясь рядом. – Позвольте. Мне всё же хотелось бы услышать, что именно говорит наш сын. Пусть объяснится.


– Мама, – почтительно склонился Луиджи, – всё, что я сделал, имеет объяснение. И очень скоро вы в этом убедитесь.


– Мы на это надеемся, – сказала Мередит, скрывая гордость за сына под строгостью лица, хотя глаза её светились особым материнским сиянием.


Луиджи вновь повернулся к Юлиусу.


– Господин Грейн, для меня великая честь если, конечно, я правильно понял слова отца быть вашим учеником. Учиться у вас искусству музыки это удача, о которой я и мечтать не смел.


– Да, мой друг, – ответил Юлиус с благородной торжественностью, в голосе которого звучало что-то большее, чем просто согласие – обещание.


На лице Луиджи мелькнула лёгкая улыбка, но вскоре исчезла. Впереди было сказано главное, и оно требовало всей серьёзности.


– Господин Грейн, – начал он вновь, – вы, вероятно, знаете: наша семья одна из старейших в Лондоне. Мы сберегли традиции, которым следуем со всей строгостью.


На лицах Энтони и Мередит появилось лёгкое волнение: они начали понимать, к чему клонит сын.


– Итак, – продолжил Луиджи, переводя взгляд на отца, словно ища его одобрения. Энтони, в ответ, одобрительно кивнул.


– Господин Грейн, как представитель моей семьи сын уважаемого отца, драгоценной матери, внук Виджеральта Дории и Агапе де Поле Ваппа, я преподношу вам этот скромный дар. Луиджи, с торжественным видом и изяществом красноречия, ошеломил всех присутствующих.

Энтони и Меридит смотрели на просветлённое лицо сына и невольно вспомнили почти забытую ими традицию. И устыдились. Устыдились в сердцах своих, что усомнились в Луиджи.

Юноша взволнованно выдохнул, едва сдерживая дрожь, охватившую его тело. В его ладони покоилась самая сокровенная, самая драгоценная для него вещь на тот момент нагрудный знак, вручённый ему самим директором школы, Самуэлем Вилдерспином.

Это была круглая медаль диаметром в 32 миллиметра, с выпуклым бортиком по обеим сторонам. На лицевой стороне атлас мира, эмблема школы и надпись:

«За хорошую учёбу».

На обороте – по окружности выгравирован девиз:

«Учёба, Честь и Слава».

В самом центре имя: «Луиджи Ваппа» и год учреждения награды: «1818». Ниже рельефное изображение лавровых ветвей и номер медали: «7», а под ним два перекрещенных меча.

Эту медаль Луиджи получил как лучший ученик школы и с тех пор хранил её, как зеницу ока. Он так берёг её, что даже пылинка не касалась гладкой поверхности. Это была его гордость, его личное достижение плод собственных усилий.

Он не показывал медаль даже самым близким друзьям, опасаясь пробудить невольную зависть, хотя и верил в их доброжелательность. Но всё же, решил не испытывать судьбу и не искушать сердца тех, кто был ему дорог.

И вот теперь, подчиняясь семейной традиции, он вручал эту медаль своему наставнику в знак глубокого почтения.

Юлиус с трепетом смотрел на взволнованное, но счастливое лицо юноши. Помедлив мгновение, он заговорил:


– Я буду хранить… Беречь твой дар, Луиджи, произнёс он сдержанным голосом. Затем, обратившись к Энтони и Меридит, добавил: – Уважаемые, я обещаю оправдать ваше доверие!


– Мы в этом не сомневаемся, Юлиус, – откликнулся Энтони. – Потому мы и доверили тебе.


– Луиджи, – произнёс он, повернувшись к сыну, – друг мой, прости нас с матерью… если быть честным, мы совсем забыли об этой традиции, и…


– Отец, – прервал Луи с лёгкой улыбкой, – не смущайте меня. Да и, признаться, любой на вашем месте мог бы разгневаться, ведь я поступил… ну, скажем, несколько дерзко. Я был взволнован, потерял счёт времени и забылся в радости. Что ж… это простительно, не так ли?


– Луиджи, сын, – вмешалась Меридит, нежно обнимая его, – иногда мне кажется, ты уже совсем взрослый мужчина… по тому, как ты говоришь.

Ну что ж… не хочешь познакомиться со своим новым инструментом?


Луиджи бросил взгляд на предмет своих мечтаний. Долго он стоял, глядя на это чудо, что затронуло его сердце. Наконец, приблизился к инструменту и, остановившись перед клавишами, спросил:


– Учитель, – произнёс он торжественно, – прежде чем я прикоснусь к клавишам… Скажите, существуют ли какие-либо правила обращения с инструментом?


– Конечно, – ответил Юлиус с широкой улыбкой, громким и звучным голосом. – Я непременно расскажу тебе о всём, но не сегодня. Это – твоё первое знакомство с инструментом, и, быть может, самое главное, что ты должен понять сейчас – это…


Он подошёл к Луиджи, который не мог оторвать взгляда от рояля. Юлиус открыл крышку клавиатуры и произнёс:


– Это – любовь.


– Любовь? – переспросил Луи с удивлением.


– Да, именно так! Не удивляйся. Когда ты научишься играть – по-настоящему играть – ты поймёшь, что язык музыки – это язык любви.

Этот инструмент умеет слушать. Он чувствует. Он способен передать весь твой внутренний, сокровенный мир.

Когда ты остаёшься один, в тишине, когда не с кем говорить, не с кем делиться… – он станет твоим единственным собеседником.


Чтобы по-настоящему постичь музыку, недостаточно просто уметь играть. Нужно присутствовать в ней – физически и душевно.

Ты должен научиться видеть её образы, чувствовать её дыхание.

Скажи, Луиджи, какие образы рождает музыка в твоём воображении?

Подумай об этом. И – полюби свой инструмент.


С этими словами он отступил и встал рядом с родителями Луиджи. После недолгой паузы он добавил:


– Запомни, мой друг… Во всех твоих начинаниях пусть движущей силой будет любовь.

Любовь – это та необоримая сила, которая держит этот мир.


Он сделал жест рукой, пригласив Луиджи сесть за рояль.


Юноша колебался. Страх и волнение сковали его. Он подошёл ближе, взглянул на клавиши и… закрыл лицо руками.

Сомнение одолело его, сердце сжалось. Но – желание заговорить с инструментом, породить звук, победило.


И вдруг в памяти всплыла мелодия – крошечный мотив, которому научила его Адель.

Он колебался. Стоит ли?..

«Все ждут… Все смотрят на меня… Это будет неправильно – разочаровать их в первый же день. И себя… Ну же, Луиджи! Ты ведь так давно мечтал об этом!»

В этом уголке гостиной, даже в ясный полдень царил полумрак. Туда почти не проникали солнечные лучи, будто сама природа бережно хранила эту тишину. И, быть может, к лучшему: иначе окружающим открылась бы смертельная бледность лица Луиджи, дрожь, что пробегала по его плечам и груди.


Он стоял, словно на краю обрыва. Слово, взгляд, даже вдох – всё казалось слишком громким.


Он взглянул на родителей – в их глазах он увидел сомнение, смешанное с тревогой. Затем повернулся к Юлиусу, поклонился, и, повернувшись к роялю, спокойно произнёс:


– Прошу не судите меня строго… Я приступаю.


Он опустился на стул. Пальцы дрожали. Он не умел читать ноты, не владел техникой, как настоящий музыкант, но… он помнил. Помнил всё до последней ноты. Её – ту простую мелодию, которую когда-то научила ему Адель.


Он закрыл глаза.


И словно лёгкое прикосновение весеннего ветерка, перед ним всплыла картина детства…


Маленькая Адель, весёлая, босая, в пёстром платьице, сидит за стареньким клавесином. Её голос – звонкий, как колокольчик:


– Луи, смотри, как красиво, когда нажимаешь вот так! А теперь послушай… Похоже на песню птиц на рассвете, правда?


Он тогда не знал, что такое музыка. Но он слушал. Она играла, и с каждым звуком в нём что-то просыпалось. Он просил её: «Научи… покажи…» – и она учила. Не строго, не системно – а как делятся светом.


– Запомни, Луи, – шептала она, – музыка – это дыхание души. Она живая. Она слышит тебя.


Он вернулся из воспоминаний и положил пальцы на клавиши. Игра началась неуверенно. Пальцы будто вспоминали дорогу. Но уже через несколько секунд – это была не рука ребёнка, это была рука памяти, что держит нить сквозь годы.


Первые звуки пронзили комнату, как ледяной ветер – тонкие, нежные, почти невесомые. Рояль заговорил. Не как инструмент – как живое существо.


Юлиус замер. Он не мог понять, что слышит. Его губы бессознательно прошептали:


– Барбо Риззе… из этюда номер пять…


Он медленно подошёл ближе – хотел видеть руки мальчика. Но то, что он увидел, его ошеломило: пальцы Луиджи двигались с поразительной гибкостью, будто в них не было костей, только свет, только музыка.


Комната застыла. Никто не прервал тишину. Ни Юлиус, ни родители – все затаили дыхание.

Мелодия текла, как ручей, как дыхание утра, как голос той, кто когда-то впервые подарил ему музыку. Когда последние ноты растаяли в воздухе, Луиджи поднял глаза. На щеках его были слёзы – тихие, невидимые, как дождь в рассветной дымке.


Юлиус улыбался.


– Именно так, Луиджи… Именно так начинается любовь к музыке.

Казалось, даже стены слушали. А потом – взрыв эмоций: слёзы, дыхание, аплодисменты.


Юлиус поднялся:


– Браво! Браво! Это было… безупречно!


Луиджи не мог поверить, что это он играл. Что это всем понравилось. И с лёгкой растерянностью ответил:


– В этом нет моей заслуги, уважаемый учитель.


– Как это – нет?! – воскликнул Юлиус. – Ты сыграл так, как многие не смогут и за годы учёбы.


– Но это… – тихо возразил Луиджи, – это благодаря Адель Бридж. Она ученица самого Байрона Вейна. На прошлой неделе, когда мы гостили у них, я попросил её научить меня этой мелодии. И за несколько часов, между разговорами, уроками… она показала мне.


Юлиус замер. Он смотрел на мальчика так, будто впервые видел его. Это нарушало все правила, все академические понятия.


– Это… Это невозможно… И всё же – это так. Вы, юноша, – чудо!


– Да, я всегда верила в Луиджи, – твёрдо сказала Меридит, обнимая сына. – Мы гордимся тобой.


– А теперь, господа, – добавила она бодро, – позвольте напомнить, что завтрак уже давно стынет!


Энтони рассмеялся:


– Ах, как мы увлеклись! Но это ещё один повод отпраздновать, не так ли, Юлиус?


Тот, казалось, всё ещё был под впечатлением. Но наконец, улыбнулся:


– О да. Сегодня есть что отметить!


Они уселись за стол, где разговор сначала продолжался о Луиджи, но затем незаметно перешёл на другие темы – политику, налоги, страдания простого люда. Меридит попыталась увести беседу в более лёгкое русло, но…


В этот момент в дверь постучали. Вошёл управляющий, мистер Джек Кортман – человек, чья преданность и тактичность сделали его незаменимым в доме.


Он поклонился и сдержанно произнёс:


– Прошу прощения, ваше превосходительство…

– Что такое? – спросил Энтони, повернувшись к управляющему.


– Сэр, председатель Королевского суда, достопочтенный судья Эрэнс Бульфринг с супругой пожаловали!


Энтони, услышав эту весть, тут же поднялся, за ним поднялись и все остальные.


– Проси! – сказал он серьёзным и вместе с тем бодрым голосом.


Мистер Кортман с присущей ему учтивостью поклонился и открыл двери, приглашая гостей. Энтони и Меридит поспешили навстречу высоким посетителям.


– Ваше превосходительство! – с широкой, доброжелательной улыбкой в зал вошли судья Эрэнс Бульфринг и миссис Джеральдина Бостман. Энтони встретил судью с распростёртыми объятиями.


– Достопочтенный! – воскликнул он, обнимая гостя. Хотя высокий пост и характер службы требовали от судьи строгости и хладнокровия, сам Эрэнс был человеком удивительно скромным, исполненным чести и долга. Его уважали как среди высших чинов, так и среди простого народа. Его имя ассоциировалось с законом, справедливостью и государственной верностью.


– Я рад нашей встрече, друг мой, – ответил судья с тёплой улыбкой.


Энтони почтительно поклонился Джеральдине Бостман и пригласил:


– Почему мы остановились?.. Прошу, прошу к столу.


Луиджи и Юлиус поприветствовали гостей, после чего все вместе вновь расположились за завтраком. Беседа возобновилась с прежним жаром, однако вскоре она свернула на более щекотливую тему о делах правосудия. Присутствующие, отдав должное моменту, осмелились задать судье вопрос, что давно витал в воздухе.


– Не расскажете ли нам, достопочтенный, о деле, связанном с именем барона Эрнэса Боунсалидэ? – спросил Энтони, бросив осторожный взгляд на жену.


Но, как ни странно, судья Эрэнс тут же потемнел лицом. Он опустил глаза, затем обвёл всех молчаливым взглядом, каким обычно взирал на подсудимых в зале суда.


– Прошу простить меня, уважаемые, – сказал он, – надеюсь, вы поймёте правильно, но я бы не хотел омрачать этот утренний час обсуждениями преступной деятельности барона Боунсалидэ. Все знают: его имя десятилетиями фигурирует в самых тёмных и опасных делах… однако, сколь бы прискорбно это ни звучало доказать его вину до сих пор не представляется возможным.


Его голос помрачнел. На мгновение в зале повисла тишина.


– Но поверьте мне: рано или поздно правда всплывёт, – продолжил он, выпрямившись, – и каждый ответит перед законом Его Величества. Особенно теперь, когда сам принц-регент проявил интерес к этому делу.


– Да, вы правы, – подтвердил Энтони, – но ведь у барона много сторонников…


– Нам всё это известно, – перебил судья с усилием, сдерживая волнение, – но поверьте, друг мой, кем бы они ни были, какие бы посты ни занимали…


Он резко оборвал фразу, прищурился и, пристально глядя в глаза Энтони, добавил:


– Они все падут. Справедливость восторжествует!


Энтони улыбнулся и спокойно ответил:


– В этом мы не сомневаемся. Но, наверное, вы были правы, уважаемый… Нам и впрямь не следовало затрагивать эту тему, – произнёс Энтони, опуская глаза.


– Друг мой, – вдруг вмешалась миссис Джеральдина Бостман, женщина с аристократичными манерами, сухим, слегка бледным лицом и тонкими губами. Несмотря на свои пятьдесят лет, она сохраняла изящность и привлекательность. Нежная улыбка появилась на её обычно холодном лице, и она обратилась к супругу, – я нисколько не сомневаюсь, что все виновные предстанут перед законом. Пока вы – Председатель королевского суда, я спокойна. Однако Его Превосходительство прав: пока у барона есть сторонники…


– Моя дорогая жена, – прервал её судья Эрэнс, – я прошу вас…


Он слегка поднял указательный палец вверх – так, как будто строго внушает что-то подсудимому:


– Я человек… но прежде всего – человек закона и порядка.


– Всем известно о вашей добродетели и справедливости, – сказала Меридит, с почтительным наклоном головы.


– Да, это истинная правда, – подтвердил Энтони с тёплой улыбкой, – и это при том, что наш закон весьма суров.


Судья чуть вздрогнул.


– Суровость?.. Что ж, я польщён. Однако, как я вижу, не всех это настораживает. Барон, несмотря на все мои многократные попытки организовать встречу, избегает меня. Зато с завидным рвением рассылает своих приспешников, чтобы выведать о ходе судебного дела.


– Ваше Превосходительство, – произнёс вдруг Юлиус, привлекая к себе все взгляды.


– Да? – отозвался судья с выражением лёгкого удивления и настороженности.


– Слушая вас, я не могу не задать один вопрос, если вы позволите.


Судья набрал в грудь воздуха, как человек, готовящийся сделать кому-то одолжение. Откинувшись на спинку стула и сжав правую руку в кулак, он едва заметно усмехнулся:


– Да, прошу вас.


– Скажите, пожалуйста… Кто они, эти сторонники? И чего они добиваются?


Судья пристально посмотрел на Юлиуса, и после недолгого молчания ответил:


– Как человек закона, мистер Грейн, я следую чётким предписаниям, гласящим: государственные служащие, а также их уполномоченные представители, судебные исполнители, действующие по воле Его Величества, не имеют права вмешиваться в дела общественных организаций и не должны поощрять распространение сведений о высоко правительственных процессах. А оборотная сторона этой медали… – он улыбнулся своей холодной, ничем не выражающей улыбкой, – …состоит в том, что и общество, и его представители не имеют права вмешиваться в дела правительства.


Он сделал паузу и, понизив голос, добавил:


– Другими словами, мистер Грейн, я не имею права кому бы то ни было рассказывать о происходящем в стенах суда.

– Могу сказать лишь одно, – повернув взор к Энтони, продолжил судья, – барон обязан принять моё предложение о встрече. В противном случае его участь будет незавидна.


– И что же его ожидает, судья? – с тревогой спросила Меридит.


– Пожизненное заключение в лондонском Тауэре. Без права на помилование, – с гордостью заявил судья, словно выносил приговор собственной властью.


– О, какая ужасная участь! – вскрикнули все, охваченные искренним ужасом.


А судья… он, казалось, испытывал от произнесённых слов едва уловимое, но вполне реальное удовольствие. Энтони побледнел от столь громких и ничем не подтверждённых обвинений. Наступило молчание. Затем, уже с более серьёзным выражением лица, он решился задать вопрос:


– Но как же это возможно?.. Каким образом?.. Ведь вы не…


– У меня в руках приказ, милорд! – прервал его судья, повысив голос.


– Приказ?.. – переспросил Энтони, вздрогнув.


– Да, – холодно подтвердил судья. Его голос был подобен льду: ровный, бесстрастный и смертельно серьёзный.


Энтони почувствовал нарастающее напряжение. Он подумал, что в данной обстановке следует перевести разговор в более приватное русло и предложил судье позже уединиться. Судья не возражал.


Луиджи, несмотря на свою юность, многое перенял у отца. В особенности умение слушать, наблюдать и молчать, не выдавая ни единого чувства на лице. Он следил за судьёй. В этом человеке юный Ваппа видел и мудрость, и нечто отталкивающее. «Человек без сердца… – думал он. – Обречь другого на вечные муки – так просто, как разорвать лист бумаги. Одним росчерком отправить во тьму, лишив даже шанса вновь увидеть свет…»


Но справедливость, она требует жертв. И тот, кто стремится к ней, обязан уметь быть хладнокровным.


Энтони, желая разрядить обстановку, вдруг перевёл тему на Луиджи, рассказывая, что его сын намерен пойти по стопам отца. Это позволило сгладить напряжение: атмосфера потеплела, и вскоре все с интересом обсуждали юношу.


Чтобы окончательно вернуть непринуждённость, Энтони предложил Юлиусу сыграть на рояле и заодно проверить, в порядке ли инструмент. Юлиус согласился и исполнил несколько своих произведений. Его игра вызвала изумление у всех присутствующих – особенно у миссис Джеральдины Бостман. Даже судья, человек весьма сдержанный, взглянул на пианиста с удивлением. Ему казалось, будто в этом человеке есть нечто знакомое…


«Те же черты лица… взгляд… мимика…» – думал он.


Юлиус напоминал ему старинного друга – Эдгара Грейна. Но как мог судья не знать человека, чьё имя, по логике, должно бы быть известно в столь уважаемом обществе, как семья Ваппа?


В его памяти не всплывало ни одного упоминания о человеке по имени Грейн. А ведь ежемесячные, а то и ежедневные отчёты он знал почти наизусть. Судья начинал подозревать: Юлиус что-то скрывает. Лицо – зеркало души, и по мимике можно понять характер, настроение, даже прошлое. Что-то в этом юноше казалось ему неискренним.


– Скажите мне, – произнёс он, обращаясь к пианисту, когда тот уже вернулся к своему месту после оглушительного выступления, – где вы научились так играть? Признаюсь, ваша техника – безупречна.


– Годы, сударь, – коротко ответил Юлиус. – В молодости я много трудился, работал, и…


– И?.. Продолжайте! – с настоящим интересом перебил судья.


Юлиус взглянул ему в глаза и, с лёгкой улыбкой у себя под носом, закончил:


– И я постарел, – сказал он с усмешкой.


– Постарели? – с неподдельным удивлением воскликнула миссис Бостман. – Прошу простить, но я не вижу на вашем лице ни следа, ни тени возраста. Ни единой морщины!


– Понимаю, – медленно кивнул Юлиус. – Но человек стареет не с лица, сударыня… он стареет, когда замолкает душа.

А тело? Тело всего лишь следствие.

Душа и плоть не просто разные субстанции. Бог создал обе, но вложил дыхание лишь в одну.

И, к несчастью… далеко не каждому дано услышать её голос.


– М… Думаю, я вас неправильно поняла, Юлиус. Ведь, насколько нам известно, душа, религия… или Бог…


– Прошу прощения, госпожа, – резко прервал её Юлиус. Его лицо потемнело. – Но я осмелюсь остановить вас, дабы предостеречь не столько ради себя, сколько ради вас самой. Бывают слова, за которые потом приходится горько каяться…


Эта холодная женщина странно посмотрела на Юлиуса и на остальных, будто бы её оскорбили. А затем её взгляд остановился на супруге на его лице читались недоумение и гнев. Судья стремительно поднялся с места, величественно, как привык делать это в зале суда. Сверху вниз он бросил на Юлиуса холодный, свирепый взгляд и ровным, ледяным голосом произнёс:


– Вы хотите предостеречь… мою супругу, мистер Грейн?


Юлиус не ожидал подобной, пугающей реакции, но, сохраняя спокойствие, с лёгкой улыбкой ответил:


– Да, Ваше Превосходительство.


Судья явно ожидал услышать покаянные слова, извинения, но вместо этого получил дерзкий, почти вызывающий ответ.


– Да как вы смеете… в чём-либо упрекать мою супругу?! Неслыханная дерзость!


– Ваше Превосходительство, – спокойно продолжал Юлиус, – прошу прощения… но позвольте мне высказаться. Умоляю вас.


Судья с ледяным лицом, с холодной сдержанностью вновь сел на место. Затем, гордым взмахом руки, как подобает только судьям, советникам по чрезвычайным делам Его Величества, дал Юлиусу знак говорить.


Юлиус, слегка склонив голову в знак благодарности, с вежливой улыбкой начал:


– Достопочтенный судья и дорогая госпожа! Я не хотел никого обидеть – не дай Бог – и уж тем более не стремился к упрёку. Уверяю вас, я и сам не столь религиозен, чтобы позволять себе подобное.


– Тогда как же понимать ваши слова? – сухо спросил судья.


– Видите ли, – продолжил Юлиус, – можно говорить: «я верю в Бога», или наоборот «я не верю». Но, как говорил мой отец: «От пустого сотрясания воздуха не меняется положение вещей во Вселенной. Мы создаём правила и законы ради собственного спокойствия. Но значение имеют не слова, а поступки. Ибо именно по делам не по словам будет каждому воздано».


– Вы говорите, как настоящий фанатик. Полагаю, вы ошиблись с выбором профессии, уважаемый, – усмехнулся судья с тонкой иронией, – ваше представление о нашей «жизни без Бога» – ошибочно, мистер Грейн. Истина проста: мир отверг Бога, ему проще жить в собственной, вымышленной реальности, чем следовать законам Божьим.


Юлиус выслушал судью, после чего, с доброй улыбкой, вновь заговорил:


– Ваше Превосходительство, – сказал он, – позвольте мне ответить в последний раз. И прошу прощения, если мои слова покажутся вам неприемлемыми.


Судья взглянул на него с плохо скрываемым презрением, но Юлиус спокойно продолжил:


– Однажды мой отец… во время одного из судебных процессов, куда он меня часто брал с собой…


Судья вздрогнул. Кто был его отец?.. Неужели…


– Он делал это по одной простой причине, – продолжал Юлиус, – чтобы показать мне, как выглядят несправедливые судьи. Беззаконники, безбожники… в мантиях закона, наделённые властью, вершили произвол, прикрываясь добродетелью, создавая себе образ святых перед народом, перед самим королём.


Лицо судьи побледнело. Он почувствовал в этих словах тонкий, но явный упрёк. Энтони и Меридит не вмешались не было повода. Они знали Юлиуса: знали его тонкий ум, его деликатность и совершенное знание этикета.


– Так вот, – продолжил Юлиус, – однажды, когда очередной приговор был уже оглашён, отец наклонился ко мне и сказал: «Посмотри на судью, сынок, – говорил он, указывая едва заметным жестом на судью, – и запомни его лицо. Видишь, сколько в нём гордости и сомнения? Он приговаривает человека к казни… за то, что бедняга украл у священника две монеты всего лишь две чтобы прокормить свою семью. А это, по их словам, считается богохульством»


Затем он тихо продолжил, и голос его стал почти шёпотом, полным боли:


«Теперь посмотри на этого священника. Посмотри, сын мой, и запомни его глаза. Глаза… В них столько лжи и обмана, сколько ты, быть может, не увидишь нигде и никогда. Он сыт, он живёт в удобстве и достатке, в уюте и почёте. Смотри и учись: эти люди изображают защитников веры… но в действительности они лишь искажают всё, что было и есть свято»


– И знаете, – с лёгким смехом сказал пианист, – тогда я спросил отца, с испуганным и удивлённым лицом:

«Отец, а кто может остановить и судить их?..»


Ответ, который он мне дал, я тогда не понял. Но теперь… теперь понимаю.


Судья вздрогнул. Его лицо побледнело, как будто сам холод прошёлся по его коже. Голос пианиста дрожал не от страха, а от воспоминаний о любимом отце.


– «Молчание… – прошептал он. – Бог и тишина. Ибо лишь в молчании человек слышит Бога, и лишь там, где есть Бог, тишина перестаёт быть пустотой и рождается истиной. Когда же Бог исчезает из сердца народа, тишина обращается в молчание, а народ в толпу.»


– Эти слова, господа… я запомнил навсегда. Они-то удержали меня на краю, когда всё во мне хотело сдаться. Они научили меня быть человеком – и остаться им.


После этих слов наступила тишина. Даже судья, привыкший иметь ответ на любой вопрос, остался безмолвен. Все его годы службы в прокуратуре, все знания и опыт на миг показались ничтожными перед простой истиной, произнесённой пианистом.

Джеральдина Бостман, супруга судьи, после долгого молчания наконец произнесла:


– Да вы правы и это весьма болезненная реальность, – произнесла она и сделала глоток уже давно остывшего чая.

В глазах судьи личность пианиста выросла, и можно было сказать, что судья проникся к нему уважением. Однако, несмотря на это, он всё ещё полагал, что пианист продолжает что-то скрывать – «кто он, в конце концов, и почему говорит такие странные вещи о судебных заседаниях».


Меридит с Энтони тем временем сменили тему разговора. Луиджи с теплом беседовал с Юлиусом, расспрашивая его обо всём: об инструменте, о музыке, о жизни. Меридит пригласила Джеральдину в гостевую комнату, где показывала ей цветы, растения и плоды своих трудов.


В тот самый момент к Энтони подошёл управляющий и молча передал ему записку. Энтони бегло её прочитал, взглянул на управляющего и слегка моргнул будто бы что-то одобрил. Управляющий тихо вышел, а Энтони, подойдя к судье, сказал:


– Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии отведать вместе напиток старого виноделия. К тому же, мне сообщили, что ко мне прибыл гость по моей же просьбе… Я был бы рад вас с ним познакомить.


– С удовольствием, – ответил судья, поднимаясь с кресла. Он повернулся к пианисту, коротко поклонился и сказал:

– Честь имею! – после чего направился к выходу.


– Надеюсь, вы простите нам наше дальнейшее отсутствие, – обратился Энтони к пианисту.

– Мы с моим учеником побеседуем в ваше отсутствие, не беспокойтесь! – ответил пианист с доброй улыбкой.

Энтони слегка склонил голову с едва заметной усмешкой на лице – и тоже вышел.


Глава 6. Тайная встреча

Энтони с судьёй направились в сторону рабочего кабинета, и по пути тому нередко приходилось замедлять шаг – судья Эрэнс останавливался почти у каждой картины, что висела вдоль прямоугольной стены. А их, следует сказать, было немало – каждая достойна была пристального внимания и размышления.


Наконец, они подошли к двери – высокой, идеально прямой, выкрашенной в тёмно-коричневый цвет, с сияющей медной ручкой. Дверь отворялась внутрь и вела в просторную комнату с высоким потолком, покрытым узорчатой лепниной, окрашенной в благородный золотистый оттенок, навевавший ассоциации с королевскими покоями.


Как и во всём доме, в кабинете повсюду висели картины – от больших полотен в тяжёлых рамах до небольших изящных произведений, каждая из которых была расположена с безукоризненным вкусом. Всё в этой комнате свидетельствовало о тонком чувстве стиля её владельца – вплоть до мельчайших деталей.


Невозможно было не заметить утончённости: рамы из резного дерева с изысканной лепниной, стены, обитые орнаментированной тканью, тёмно-коричневый паркет, сложенный из натурального дерева и отполированный до блеска. Его тёплый глубокий оттенок подчёркивался мягким блеском лака, а поверх него лежал ковёр – эксклюзивное украшение и гордость кабинета.


– Настоящая энциклопедия стилей! – подумал судья, не скрывая восхищения.


В центре комнаты стоял широкий письменный стол, выполненный из красного дерева, с двумя идеально отполированными креслами напротив. Вся мебель была настолько гармонична, что становилась не просто частью интерьера, а его воплощением.


На столе лежали аккуратно сложенные бумаги, письма, нож для вскрытия конвертов. По правую сторону – бутылка старинного красного вина с яркой этикеткой, датированной 1770 годом: «Коллекция Мэтью Ботнера». Рядом – бокал с недопитым вином, тяжёлая хрустальная пепельница, в которой дымилась наполовину обрезанная сигара.


– Живёте вы весьма благоустроенно, мой друг, – произнёс судья, обводя взглядом убранство.


– Благодарю, – с лёгкой простотой ответил Энтони. – Всё, что вы видите, – дар его величества Короля.


– Мне доводилось слышать, что принц имеет склонность к искусству, тонко чувствует цвет, а говорят даже, что иногда сам рисует… Теперь, признаюсь, я в этом окончательно убедился. Хотя, откровенно говоря, я и не сомневался в утончённости его вкуса.


– Располагайтесь, сударь, – сказал Энтони, сопровождая свои слова приветливой улыбкой и лёгким жестом, указывая на один из кресел.


Судья поблагодарил и уселся по правую сторону стола. Энтони занял место напротив, спокойно и величественно.


Несмотря на внешнее спокойствие, судья едва сдерживал восхищение – и в тайне задавался вопросом: почему Энтони решил привести его именно сюда, в кабинет? Однако сдерживать эмоции ему удавалось всё хуже: роскошная коллекция живописи великих мастеров прошлых столетий производила на него сильнейшее впечатление.

– О, Боже мой! – вскочил судья с места, подойдя к картине, вызвавшей у него бурный восторг. – Неужели это работа французского художника Пьера Шишака?


– Да, сударь, – с достоинством ответил Энтони. – Кстати, эту работу мне лично подарил Георг, из собственной коллекции.


Энтони налил им по бокалу красного вина и с лёгкой грацией преподнёс бокал судье. Сделав неторопливый глоток, он продолжил:


– Вы знаете, у этого вина до сих пор сохраняется индивидуальный вкус, аромат, запах… и цвет. М… Кстати, – он слегка улыбнулся, отставляя бокал, – вы знакомы с капитаном Питнером?


– М… Вы имеете в виду Бенджамина Питнера? Капитана торгового трёхмачтового флота «Красная Волна»?


– Да-да, именно его! – подтвердил Энтони. – В прошлом году, по моей просьбе, капитан привёз из Франции шесть бутылок «Ботнера».


Пока Энтони говорил, судья, прежде чем отпить вино, с явной осведомлённостью рассматривал бокал, приближая и отдаляя его от лица, пытаясь уловить тончайшие оттенки напитка. Он наблюдал за интенсивностью цвета, прозрачностью, блеском. Наконец, сделав небольшой глоток, будто тщательно пробуя и определяя вкус, он воскликнул:


– О, Боже мой!


– Что такое? – спросил Энтони, немного побледнев от резкой реакции.


– Это… фруктовый букет! «Прекрасного и дивного напитка», —произнёс судья с явным восторгом.


– О, я рад… – с облегчением вздохнул Энтони.


Судье настолько понравился напиток, что он одним глотком осушил бокал и, нисколько не смутившись, попросил добавки.


– Ваша светлость, – сказал Энтони, – я немедленно распоряжусь, чтобы для вас завернули две бутылки «Ботнера».


– М… Я бы хотел отказаться, – театрально вздохнул судья, – но это вино – поистине чудное! Увы, я не осмелюсь отказать себе в удовольствии, – рассмеялся он.


Энтони собирался было позвать управляющего, как тот, будто угадав момент, вошёл сам, постучав в дверь.


– Мистер Кортман! Как удачно, что вы здесь! – вскочил Энтони. – Будьте добры, передайте моей супруге, чтобы она завернула две бутылки красного «Ботнера» для нашего уважаемого гостя.


– Сию же секунду будет исполнено, – почтительно склонив голову, ответил управляющий и собрался было удалиться.


– Кстати… – обратился к нему Энтони уже тихим, сдержанным голосом, – как насчёт нашего гостя? Он прибыл?


– Да, ожидает, – отозвался Кортман.


Энтони посмотрел на судью, который всё ещё, с видимым удовольствием, потягивал вино и, казалось, даже не заметил появления управляющего. С мягкой улыбкой на губах Энтони произнёс:


– Попросите нашего гостя войти, – выделяя ударением последние слова и слегка приподнимая брови.


Управляющий молча поклонился и вышел. Энтони, налив себе ещё вина, приготовил чистый бокал для гостя. В его взгляде блеснула искра предвкушения: он уже знал, каким образом начнёт разговор, чтобы объяснить судье появление своего неожиданного посетителя.

– Друг мой, – сказал Энтони с необычайной серьёзностью, – как я уже сказал, я бы хотел…


– Ваша светлость! – прервал его судья, преподнося бокал к собеседнику, – можно попросить ещё вина?


– Да, конечно! – ответил Энтони, вновь наполнив бокал судьи тёмно-рубиновой жидкостью.


– Так вы говорите, – продолжил Эрэнс, делая неторопливый глоток, – что у вас гость?


– Да, достопочтенный, – ответил Энтони, слегка опустив взгляд.


Судья, с довольной улыбкой на губах, медленно поднялся со своего места, будто предчувствуя чьё-то приближение.


– Ну же, ваша светлость! «Не заставляйте ждать нашего дорогого барона», —сказал он с лёгким нажимом в голосе.


Энтони побледнел. Сердце его ёкнуло. Неужели он знает? Но откуда… – пронеслось в его мыслях.


– Барона?.. – произнёс он вслух, не скрывая потрясения. – Но как вы…


– Я уже не раз говорил вашей милости, – спокойно ответил судья, глядя в сторону двери, – я знаю, как действует барон… через своих так называемых сторонников. Он с особым нажимом произнёс последнее слово, словно стараясь, чтобы оно осталось в воздухе между ними, как лёгкий, но острый упрёк.


Жаль, что я недооценил судью… – думал Энтони. – Мудрость его достойна его седины… Но “сторонники”? Это слово… оно слишком точно и слишком опасно. Оно несёт в себе нечто большее – как будто за ним прячется нечто более зловещее: заговор… или, не дай Бог, предательство!


Судья вновь опустился в кресло, скрывая лёгкую, почти невидимую улыбку. Он произнёс эти слова намеренно – хотел наблюдать за реакцией Энтони. И увиденное его удовлетворило. Однако в глубине души он всё ещё уважал этого человека – того, с кем не постыдился бы разделить трапезу. Да, он подозревал, что Энтони, если и не является прямым союзником барона, то, по крайней мере, находится с ним в близких отношениях. Но это подозрение он даже от самого себя скрывал. В его глазах, человек глупый и ничтожный не мог бы быть столь близок ко двору и обладать таким умом, который пугал – своей сдержанностью, своей неуловимостью.


Энтони не ответил. Его молчание говорило о многом. Он явно обдумывал каждое слово, сказанное судьёй.


– Однако… – заговорил вновь Эрэнс, наклоняясь вперёд, – ваши старания не были напрасны. Барон всё же согласился прийти… пусть даже по вашей настойчивой просьбе. И вот он здесь… но с какой целью?


Он вздохнул с еле уловимым разочарованием:


– Ведь мне он отказывал бесчисленное множество раз…


– Вы совершенно правы! – раздался голос из тени. В комнате повисла тишина.


В проёме двери, залитой приглушённым светом, появился силуэт человека.


Барон вошёл.

– Боунсалидэ… – едва слышно прошептал судья, не отрывая взгляда от еле различимого силуэта у двери.


– Добрый день, господа, – произнёс вошедший человек с торжественностью, достойной королевского посланника.


Мрачная фигура, очерченная сквозь сумрак, словно вытеснила из комнаты лёгкость и вино. Судья протрезвел в одно мгновение. Он вдруг вспомнил о своей должности, о приличиях, о весе, что носит его имя в высшем обществе, и поспешно придал лицу строгое, почти надменное выражение. Энтони и судья поднялись, приветствуя гостя и вручая заранее наполненный бокал. Хотя судья и не доверял барону, он, как человек воспитанный, не мог себе позволить нарушить церемонию.


Он поклонился с ледяной учтивостью. Барон ответил поклоном столь же выверенным, и, не теряя достоинства, занял место напротив. Барон Боунсалидэ, несмотря на возраст около шестидесяти пяти выглядел удивительно моложаво. Высокий, статный, сдержанно элегантный он не был ни худощав, ни полон: его фигура излучала внутреннюю силу и благородную умеренность. Его аккуратная, не слишком длинная борода придавала лицу строгую благородную очерченность, в которой угадывалось и изящество, и несгибаемая воля. И хотя по английским обычаям того времени к человеку его положения надлежало обращаться «милорд» или «ваше сиятельство», он настаивал на другом. И терпеть не мог пышных титулов требуя, чтобы к нему обращались просто: «барон» или «барон Боунсалидэ», без украшений, без реверансов, без придворных витиеватостей. И действительно, в его манерах было нечто такое, чего не встретишь ни при дворе, ни среди парламентариев: его движения были отточены и сдержанны, как у военного человека, а интонации кратки и решительны, как у полководца, привыкшего отдавать приказы на поле брани. Более того, в его взгляде и осанке было что-то монаршее властное, непререкаемое, как если бы он и вправду носил на себе не герб, а корону.

Простолюдины боялись его, но называли это уважением. Барон требовал уважения, но порождал страх. Словно в его личном словаре понятия «страх» и «уважение» давно поменялись местами. Он был из тех людей, кто считал: если боятся значит, почитают.

Страх был его оружием. Именно поэтому судья не питал к нему симпатии. Он считал, что жажда власти, стремление всё контролировать, даже без повода, признаки натуры, опасной для общества. Подобные люди убеждены, что истина живёт только на их стороне.


Энтони поднёс бокал барону, а заодно придвинул ему стул. Сев между ними, он оказался так, что судья был справа, а барон слева.


– Ваша светлость, – обратился он к судье, чей взгляд неотрывно изучал барона. Судья ответил Энтони взглядом. – Я хотел бы извиниться, что заранее не предупредил вас, достопочтенный.


– Я догадывался, что вы что-то замышляете, – произнёс судья с лёгкой усмешкой. – И убедился в этом, когда вы завели разговор сегодня утром. А затем… – он закинул ногу на ногу и выпрямился. – Наш барон уж слишком заметная фигура, чтобы остаться неузнанным, даже под личиной вашего кучера, – сказал он, прямо глядя на барона.


– Благодарю вас, – усмехнулся барон, – за столь содержательное замечание, судья.

В этот самый момент дверь кабинета тихо отворилась, и на пороге появился камердинер Кортман. Его шаги были беззвучны, движения – точны и благородны, как у человека, чья жизнь прошла при высших дворах. В руке он держал сложенный лист бумаги, запечатанный сургучом с тиснённой литерой «S».


– Прошу прощения, милорд, – произнёс он, обращаясь к хозяину дома. – Это доставили с грифом «неотложно». От маркиза Селбери. Я был вынужден передать лично.


Энтони, который всё это время молча наблюдал за словесной дуэлью между судьёй и бароном, вежливо кивнул. Взяв записку, он быстро пробежал её глазами, и черты его лица чуть дрогнули не от страха, нет, скорее от внезапного осознания срочности и важности известия.


– Господа, – произнёс он, обратившись ко всем присутствующим. Голос его был вежлив, но твёрд. – Прошу простить моё отсутствие. Я вынужден покинуть вас на короткое время по неотложному делу. Позвольте надеяться, что вы не почувствуете себя обделёнными моим вниманием.


Он вежливо поклонился, медленно вышел из комнаты и закрыл за собой тяжёлую дверь, оставляя позади судью и барона – двух людей, столь разных, и в то же время непостижимым образом связанных в этот миг судьбой, тайной и приближающейся бурей.


Комната словно изменила дыхание. Тишина теперь звучала совсем иначе – в ней не было больше посторонних. Лишь судья и барон.


Эрэнс поднял глаза и впервые заговорил без притворной суровости, без наигранной власти – как человек к человеку.


– Барон, – сказал он медленно. – Мы остались одни. И теперь, быть может, вы скажете то, что не отважились бы произнести в присутствии других…


Барон приподнял бровь. Его взгляд блеснул лукавым светом, в котором, несмотря на мрак, всё же теплился огонь ума.


– Разве вы думаете, что мне когда-либо нужны были свидетели, чтобы говорить правду?


– Вот видите! – торжественно провозгласил судья. – Хоть вы и избегали меня, но, стараниями его светлости, встреча всё же состоялась.


Барон усмехнулся и спокойно ответил:


– Эта встреча не состоялась бы, не имей я собственного желания присутствовать на ней, судья.


– Что? – покачнулся взгляд судьи.


– И, кроме того, – продолжил барон, – я до сих пор не понимаю, почему столь высокопоставленный человек, как вы, проявляет ко мне такой интерес.


Помолчав минуту, он спросил бодрым и серьёзным голосом:


– Что угодно от меня, ваша милость?


– Что угодно?


– Да!


– Послушайте, барон. Мы с вами не вчера родились. И я надеюсь, что у вас всё ещё есть ясное понимание того, что происходит.


– А что происходит? – вздрогнул барон. – По какому же делу вы не забываете о моём существовании столько времени, судья?


– По делу? – повторил судья, пристально глядя ему в глаза, – если быть точным вовсе не по делу, а по делам, во множественном числе, – сухо заметил он.


Барон приподнял бровь.


– Делам?


– Ваше имя, барон Боунсалидэ, всплывает в связи с множеством преступных организаций, – продолжил судья холодно. – И не только в пределах Англии, но и далеко за её пределами. Ваше влияние распространяется повсюду.


На губах барона мелькнула тень улыбки насмешливая, чуть ироничная. Но она мгновенно исчезла при следующих словах судьи.


– Грабежи, подкупы, подпольные доходы, теневая торговля, – перечислял тот. – А что самое тревожное… Вас видели в окружении герцога Корнелиуса Доффа, упразднённого год назад и приговорённого к смерти за измену короне и участие в заговоре. Вам напомнить дальше, Боунсалидэ?


Барон взглянул на судью с лёгким беспокойством, но уже через миг достал из внутреннего кармана дорогого костюма сигару и с видимой невозмутимостью произнёс:


– Послушайте… Нас могли бы увидеть вместе хоть сегодня, например, выходящими из дома семейства Ваппа. И что тогда? Какие слухи пустят на этот раз? – Барон рассмеялся. – Боюсь тогда, у вас будут серьёзные неприятности прокуратуре.


– Это не шутка, барон, – судья сдвинул брови, голос его стал низким и напряжённым.


– И я вовсе не шучу, – холодно ответил Боунсалидэ. – Видите ли, я уже не молод. И, учитывая масштаб моего круга общения, я вправе не помнить, с кем и когда встречался.


– По-видимому, вы не только забыли встречи, но и забыли, что четыре года назад…


– Не стоит опускаться до дешёвых выпадов, Эрэнс, – резко перебил его барон и скривился в ехидной усмешке.


Судья приподнял брови:


– По-видимому, у вас вовсе короткая память, Боунсалидэ. Вы не только забываете лица, но и забываете условия соглашений, которые сами же заключали.


– И что же я забыл? – спросил барон с голосом человека, готового сию же минуту признать свою вину, если она действительно доказана.


Судья подался вперёд, его голос стал ледяным:


– Давайте говорить начистоту, Боунсалидэ. Я знаю о вашей причастности к гибели Габриэллы Кросс и семьи Иоанна Тойа. О таинственном исчезновении его единственной внучки, Эмилии. Единственной выжившей из рода Тойа. Что вы на это скажете, барон?


Барон, по-прежнему невозмутимый, провёл пальцами по мраморно-холодной поверхности бокала.


– Прошу прощения… Но не приходило ли вам, уважаемый, в голову, что это уже слишком? – произнёс он сдержанно. – Я, разумеется, не человек предрассудков. Но я, увы, приверженец одной весьма досадной детали как – доказательство. Так что… докажите! Либо молчите!


– Вы полагаете, я стал бы заводить этот разговор и глядеть вам в глаза, не имея в руках нечто по-настоящему стоящее?


Барон замер. Сигара дрогнула в пальцах.


– Что?.. – произнёс он едва слышно.


– Да, да! – проговорил судья, повысив голос. – Вы не ослышались. У меня действительно есть доказательства вашей причастности ко всему вышеупомянутому.


– И потому вы желали со мной встретиться? – усмехнулся барон.


– Да! Но, к моему личному сожалению, вы не раз отказывали мне в этой встрече. С пренебрежением.


Барон замолчал. Слова судьи звучали тревожно. В них было над чем задуматься.


– Послушайте, – наконец сказал он спокойным тоном, – если, как вы утверждаете, у вас есть доказательства… существенные доказательства то почему вы до сих пор бездействовали? Неужели ждали дозволения с моей стороны? – иронично усмехнулся он. – Удивительная стратегия, судья.


«Это не человек, а дьявол» – подумал судья, покачав головой.


– Барон Боунсалидэ! – воскликнул он уже громче, голос его зазвучал, как обвинительная речь. – Я предостерегаю вас: не выходите за пределы приличия. Помните своё место.


– О чём вы? – с насмешкой нахмурил брови барон. – Я не думаю, что вы тот, кто вправе указывать мне на моё место. И да… – он чуть подался вперёд, – моё место здесь, судья. Между вами и мной!


Судья ничего не ответил. Он сдерживал гнев, хотя покрасневшее лицо и налитые кровью глаза говорили за него. Он задумался глубоко и даже на мгновение закрыл глаза. Затем, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана конверт, запечатанный королевской печатью, и протянул его барону.


– Это… последняя попытка с моей стороны. Последний шанс хоть как-то облегчить вашу участь, Боунсалидэ.


Барон, с выражением крайнего любопытства, взял конверт.


– И что я должен с ним делать? – спросил он.


Судья, отошедший к окну, бросил на него ледяной взгляд.


– Для начала – прочтите.


Барон внимательно вгляделся в лицо судьи, словно пытаясь уловить скрытый смысл или подвох. Но, похоже, судья вручил письмо без малейшего умысла.


Он выглядел растерянным. А это только усилило в бароне желание как можно скорее узнать содержание письма.


Когда судья отвернулся и снова уставился в окно, барон поднёс большой палец к сургучу, размял его и раскрыл конверт. Бумага внутри была плотной, пахнущей старыми чернилами. Почерк был ему знаком. Это письмо было написано рукой давнего итальянского шутовского мастера – Дэвидэ Эггитти.


Барон побледнел. Он перечитал имя дважды, словно не веря собственным глазам. А затем прочёл вслух, едва слышно:


«Дорогой друг.

Я пишу это письмо в надежде, что Вы прочтёте его. Уже который год я обращаюсь к Вам, но с великим прискорбием должен отметить: Ваше молчание оказалось смертельнее самого яда. Во имя Бога услышьте меня. Хотя бы на этот раз.

Последний раз.

Если в этом мире есть хоть крупица справедливости, тогда пусть она коснётся и меня. Я молю Бога, чтобы Вы получили это письмо. И если мои мольбы были услышаны, и Вы читаете эти строки, полные раскаяния и слёз за бесчисленные злодеяния, значит, меня уже нет в живых. Божественная сила, что так долго охраняла меня в моей грешной жизни, покинула меня. Несчастье постигло меня в тот самый миг, как Вы отправили нас с Эмилией в Рим. И знайте несмотря на весь ужас и отвращение, которые я испытывал к Вашему приказу, я исполнил его. Последний представитель семьи Тойя больше никогда не станет для Вас угрозой. Потому что мёртвые не разговаривают.

Но, признаюсь честно: нет мне прощения. Всё, что наполняло моё сердце хоть каким-то светом, умерло вместе с этой девочкой. Мои руки навсегда запятнаны её кровью. И всё же… не беспокойтесь обо мне. Я вынесу этот ужас до конца. Но именно не это стало причиной моей гибели. Нет.

Моя жизнь разрушилась в тот миг, как я потерял Вас… Мой старший брат.

Человека, которого я любил, кому верил, кем восхищался и на кого надеялся… Брат… я умираю. Умираю от Ваших смертельно ядовитых стрел, брошенных в мою сторону. Неужели Вы забыли меня?

Неужели Вы… забыли Ваши слова: «Мы две капли из одной. Мы братья!» Моё сердце кровоточит, но уже слишком поздно.

О, я принимаю эту боль. И если такова плата если моя смерть искупит нежную заботу, которую Вы даровали моей юности, то пусть будет так.

Боунсалидэ… мой горячо любимый брат…

Я, наконец, покидаю этот грешный мир.

Ты был моей опорой.

Я всегда гордился тобой.

Мы связаны не только кровью, но и дружбой.

Ты лучший. Я люблю тебя.


Прощай…

Дэвидэ Эггитти.


Под этими строками другим, чужим почерком было приписано:


9 октября 1807 года.

Моурелли, Боунсалидэ.


На обороте письма был прикреплён другой листок.

Когда барон прочёл его, его глаза налились кровью:


Неаполь. Центральный государственный отдел записей гражданской смерти.


Заключение: насильственная смерть путём самоуничтожения. Самоубийство.

Причина: голодная смерть.

Год: 1809.

Регистр № 59.

Усопший: Моурелли Боунсалидэ, 45 лет.

Национальность: итальянец.


«Дэвидэ… Дэвидэ…» – имя эхом отзывалось в его сознании, будто произнесённое в пустой, полуразрушенной часовне.

Никто не откликался. Никто не слышал.

Только тишина гнетущая, мёртвая тишина, какая бывает лишь в траурных залах, за мгновение до того, как войдёт священник.


Барон сидел, не в силах пошевелиться. Письмо всё ещё горело в его руке, точно клеймо, выжженное прямо на коже.

«Моурелли… Мой брат… Моя кровь…» – его разум не принимал очевидного.

Тот, кто был для него опорой в безумном мире – исчез.

И исчез не просто, а с голодом в желудке и проклятием на устах.

Смерть брата. Самоубийство. Голодная смерть. Отчаяние, перешедшее в молчание.

И всё это – по его приказу. Его волей.

Он вытер лоб, как человек, только что вынырнувший из-под воды. Он чувствовал, будто невидимая рука вырвала из его груди половину сердца.

Смута, тоска и тревога, ранее чуждые этому человеку, теперь засели в его груди.

– Моурелли… погиб? – прошептал он про себя. – Но как… как это возможно?..


Судья, пристально следивший за выражением лица барона, произнёс с тихой ноткой сожаления:


– Вы, вероятно, задаётесь вопросом: как это письмо оказалось у нас, не так ли?


Но барон не ответил. Он сидел, словно поражённый молнией, окаменевший, мёртвый глазами, как будто душа покинула тело.

Судья, желая смягчить удар, налил вина в два бокала и подал один из них барону.


– Я понимаю вас, – сказал он мягко. – Но скажите, барон… вы действительно не знали о гибели вашего брата?


Он взглянул на человека, которого всегда боялись. На лицо, которое не выдавало ни капли эмоций, никогда. На холодного, бесстрастного Барона Боунсалидэ. А теперь – на пустую оболочку. На мужчину, застигнутого врасплох.


– Это… ложь… – прохрипел он, – фальшивка! Это подделка!


Но голос его прозвучал глухо, как удар в пустую бочку.

Судья промолчал. Он знал, что это не ложь. Бумаги были настоящими. И почерк – тоже.


Барон закрыл глаза.

Он видел – не строки. Он видел голодные глаза брата, его руки, дрожащие над пустой тарелкой.

Он слышал его голос, дрожащий, срывающийся на слёзы:

«Брат… Мы две капли из одной. Мы – братья…»


В груди у Боунсалидэ что-то хрустнуло.

Может быть, это был лед.


Но в эту самую секунду, когда душа барона готова была вновь провалиться в бездну, в нём вспыхнула искра: он не имел права пасть. Не здесь. Не перед этим человеком.

Пусть внутри него бушевало настоящее землетрясение – снаружи он должен был оставаться скалой.


Сейчас – не время скорбеть. Сейчас – время играть.

И вдруг барон вскрикнул —

– Мемран!


Судья вздрогнул – не от страха, но от неожиданности, как если бы звук имени был не человеческим голосом, а чем-то из другой стихии. В следующее мгновение дверь приоткрылась, и в залу вошёл юноша – высокий, красивый, я бы даже сказал – великолепный, словно сошедший с полотна восточного живописца.


Первое, что бросалось в глаза – его взгляд. Его глаза были цвета бледного, почти прозрачного лазурита, но с тем редким оттенком, что меняется от света и тени, от настроения и молчания. В полумраке они будто светились изнутри.


Одет он был роскошно, но никак не в английском вкусе. В нём сразу угадывался сын пустыни араб, по крови и по дыханию, служивший при бароне, кажется, с самого своего рождения. Его внешность была не просто необычной она завораживала. Одновременно прекрасный и пугающий, он словно был воплощением древнего проклятия и благословения в одном теле.

На его поясе, тонком, из полукожи и полуметалла, с замысловатыми арабскими узорами, висел изогнутый нож восточный, в богато украшенных ножнах. С его плеч ниспадал длинный чёрный плащ возможно, из велюра, возможно, из какого-то древнего материла, который не знали в Европе. Он шагал, как воин, точно, сдержанно, будто каждый его шаг был отмерен заранее. Юноша подошёл к барону, склонился с безмолвным уважением и взял из его руки письмо то самое письмо, что, казалось, глубоко потрясло барона до самой сердцевины. Барон протянул его без слова, но в этом молчании был приказ тихий, железный, как дыхание клинка в ножнах.


Затем барон взглянул на юношу и тихо произнёс нечто на его языке – чуждом, звучном, как ветер между дюнами:


أريدك أن تحفظ ما كُتب هنا – كل سطر، كل فاصلة، كل همسة.

«Я хочу, чтобы ты запомнил всё, что здесь написано каждую строку, каждую запятую, каждый шёпот между строк.»


Судья, наблюдая всё это, едва не сделал шаг вперёд ему на мгновение показалось, будто письмо отдают ему. Но не прошло и минуты, как юноша, не проронив ни слова, вернул письмо барону, снова склонился и так же тихо, как и появился, вышел из комнаты.

Он заставил себя дышать ровно. Его пальцы, дрожавшие только что, теперь спокойно сжимали бокал. Взгляд, до этого затуманенный ужасом, прояснился и приобрёл прежнюю проницательность.


Барон слегка приподнял бровь, внимательно изучая судью, словно только теперь понял, какая дешёвая постановка разыгрывается перед ним.


– Я вас поздравляю, судья, – тихо сказал он, медленно поднимая взгляд, в котором вновь замерзло всё живое, – признаю… вам удалось меня удивить.


Судья остался неподвижен, но в его глазах мелькнул страх.

Он понял: он пробудил в этом человеке не раскаяние…

– Удивить? – переспросил судья, и в мыслях его пронеслось: Кто он, этот человек? Человек ли?.. Или сам дьявол в человеческом обличье?..


Одним этим словом барон был навсегда уничтожен в глазах судьи ещё до того, как над ним окончательно восторжествует закон.

Судья замолчал. Они лишь обменялись взглядами. Даже его многолетний опыт психологического наблюдения за преступниками не смог поколебать ледяную выдержку этого человека. Ни разу барон не опустил глаз. Ни разу.


– Ещё несколько минут назад вы были неузнаваемы, – произнёс судья, пристально вглядываясь в него. – Опустошены. Выглядели… весьма незавидно. А теперь…


– А чего же вы ожидали, судья? – холодно перебил его барон, не отводя взгляда. – Неужели вы действительно думали, что я буду убиваться горем из-за одного ничтожного, слабого существа, с которым, к моему величайшему несчастью, меня связывали кровные узы?


– Как вы можете говорить такое?! – ужаснулся судья. – Боунсалидэ… у вас нет сердца!


– Сердце?


Барон рассмеялся. Смех его прозвучал резко, жестоко, почти нечеловечески как выстрел. Смех, призванный изгнать, заглушить, выжечь изнутри всё то, что ещё теплилось в нём после прочтения письма… особенно последних строк. Он хотел подавить в себе любые чувства те, что могли бы вызвать жалость. А для человека вроде него позволить себе жалость было равносильно смерти. Письмо брата пронзило последние остатки его души. Пронзило и оставило там огонь. Жгучий, разъедающий изнутри.


– Зачем мне сердце, судья? – спросил он, снова спокойно.


Судья не ответил. Только посмотрел на него взглядом полного разочарования.


– Вы думаете, у вас оно есть? – продолжил барон, с лёгкой усмешкой. – Да, несмотря на мои слова, вы всё равно молчите…


Он шагнул ближе. Голос его потемнел, стал почти шёпотом.


– Ответьте же. Или вы из тех, кто не привык говорить, но охотно подписывает смертные приговоры? Нет, ваше превосходительство… – губы его исказила усмешка. – У таких, как вы, судей, королевских прокуроров, слепо преданных будь то королю или неуемному принцу-регенту сердца быть не может! Когда вы читаете обвинительный акт, когда обрекаете человека на вечные муки вы ведь не чувствуете ничего, кроме чувства долга… не так ли?


– Хватит! – не выдержал судья. – Хватит, остановитесь!


– М.… – приподнял бровь барон, удивлённо. – Вы не любите правду?


Судья резко встал. Подошёл ближе. Теперь он стоял над бароном, глядя сверху вниз и это движение, это внезапное доминирование, заставило барона едва заметно содрогнуться.


– Послушайте… – голос судьи стал глубоким, жёстким. – Послушайте меня очень внимательно, Эрнэс. Ваши сравнения неуместны.

Барон Эрнэс Боунсалидэ… Имя, внушавшее ужас во всех кругах нашего государства. Но для меня… вы всегда были просто преступником.


Эти слова были как пощёчина. Барон вскочил с места, но судья не дал ему перебить себя:


– Вы кажетесь сильным. Вы внушаете страх. Вы играете роль.

Но, как никогда прежде, мне вас… жаль.


– Судья! – воскликнул барон.


Судья отвёл взгляд, но не потому, что стыдился. Нет. Он отвёл его в знак окончательного разочарования. И продолжил, тихо, почти печально:


– Не хотел бы показаться человеком, который обязан отвечать на все ваши вопросы… – продолжил судья, сдержанно, – но для вас… и только сегодня… я сделаю исключение.


С этими словами на его лице появилась едва заметная, но искренняя улыбка, которую он не постеснялся продемонстрировать.


– Моя должность и особенно время, в которое мы живём, обязывают меня быть строгим. Строгим, Эрнэс! – бодро повторил он. – Но не жестоким… и не бессердечным. И, да! Определённая грубость свойственна судьям и не без основания: дабы уловить таких, как вы.


Барон в этот момент испытал физическую боль, словно эти слова резали его изнутри. Он опустился обратно на стул, откинулся на спинку, вдохнул весь воздух из лёгких и замолчав на мгновение, с твёрдым убеждением произнёс:


– Хорошо… Вы полагаете, что титул и парик, что вы носите, судия, даруют вам право говорить со мной, как вам угодно? Неужели забыли, кто я? Неужели воображаете, будто я не вправе или не смогу потребовать от вас ответа? – произнёс барон, изменив интонацию голоса и на миг оледенив своим грозным взором лицо судии. – Но как в наших именах различие заключено лишь в одной букве и в её значении, так и в нашем споре различие столь же тонко и столь же весомо. Лично я, – продолжил барон, заметив изумлённое выражение лица судии и поспешив развить мысль, – вынужден был говорить с вами притчами, ибо иначе вы не постигли бы истины ни ныне, ни впредь. Потому сейчас я открою вам глаза, достопочтенный судия.


Судья приподнял брови.


– Послушайте, – сказал барон, и лицо его налилось жёлчью, как у других наливается кровью. – Если бы кто-то заставил умирать в муках, в пытках, в унизительной жестокости… вашего отца… или мать… или кого-то из тех близких, чья утрата вырывает сердце и оставляет в нём вечную пустоту и кровоточащую рану… Неужели и тогда бы вы так гордо говорили?

Ваш голос не содрогнулся бы от гнева, тоски… или, не дай бог, от ненависти? А?.. Судья?


Эрэнс не ответил. Он молча слушал, обдумывая сказанное.


– Ну же!.. – настаивал барон. – Вы не ответите?


И засмеялся – страшно, пронзительно, как может смеяться только тот, кто выстрадал всё до дна.


– Нет! – воскликнул он. – Конечно, вы не ответите. Вы желаете знать, к чему я стремлюсь? Против кого восстаю? Имею ли я участие в тех обвинениях, кои столь поспешно воздвигнуты против меня? – произнёс барон, и голос его зазвучал, словно сталь, ударяющая о камень. – Но разве… Разве вы не понимаете, судия, что истина не открывается по вашему велению? Она являет себя лишь тем, кто дерзает взглянуть ей прямо в лицо. И если ныне вы ищете ответа, то знайте: мои стремления выше ваших догадок, мои противники сильнее ваших слов, а обвинения ваши лишь тень, что рассеивается при свете правды.

Боунсалидэ встал. Подошёл к окну, повернувшись спиной к судье.


– Ну что ж, скажите, судия: примете ли вы истину, какова бы она ни явилась? Вы это примете?


Судия погрузился в молчание. Но барон, уловив эту тягостную паузу, с холодной решимостью произнёс.


– Что ж, слушайте… Правда в том, – сказал он, глядя в серое стекло, – что я собираюсь взять в свои руки власть и правосудие. Во всём их объёме. Без остатка.


– Как?.. – сразу нахмурил брови судья, медленно поднимаясь. – Каким способом?


– М… – барон хищно усмехнулся. – Распад и разложение в любой группе начинается с её вершины. Как рыба гниёт с головы, так и государство гниёт с короны.


Он бросил на судью взгляд, от которого у того побледнело лицо.

Слова барона сковали Эрэнса. Он, словно сброшенный с высоты на бренную землю, с трудом сглотнул от сухости во рту и от страха.


– Вы хотите…


– Да, – резко перебил его барон и медленно пошёл к нему, с той страшной улыбкой на лице, которую носят не люди, а чудовища.

Судья обессилено опустился на стул, будто поражённый молнией.


– Мне жаль вас, Эрэнс. Но правда… она бывает больнее самой лжи.


– Это… это безумие! – воскликнул судья.


Барон рассмеялся.


– Безумие? – воскликнул он.


– Безумие – это когда некомпетентные стоят у власти, – перебил барон, – Когда монархи, не умеющие править, распоряжаются судьбами. Когда сброд, порождённый безумием, пишет законы и вершит историю. Вот оно настоящее безумие!


– Вы посмели… замышлять посягательство на жизнь?.. Это шутка?.. «Его жизнь бесценна!» – с отчаянием произнёс судья.


Барон, с присущей ему дерзостью, наклонился вперёд.


– Жизнь короля… и голубя… ценится одинаково, Эрэнс. Особенно если она гнилая и никчёмная. О, да, – произнёс барон, медленно, с холодной яростью, – я никогда не позволю, чтобы этот безрассудный, тщеславный выскочка… этот погружённый в собственное ничтожество, жалкий безумец стал королём и вновь обрёк жизни на гибель.


– Молчите, Боунсалидэ! – вскричал судья, голосом дрожащим. – Как вы смеете говорить такое… даже думать об этом преступление!


– Не разочаровывайте меня, Эрэнс, – сказал барон, не повышая голоса, – вы любите строить речи про солнце… Но как только солнце выходит и выжигает своими лучами грязь… вы прикрываете глаза ладонями, чтобы не видеть. Ваш принц… которому вы слепо верите… – продолжил он, – не правитель. Он лишь жалкий потомок великой династии.


Судья побледнел.


– Молчите, Боунсалидэ. Я… «Избавьте меня от этих гнусных слов!» —с трудом произнёс он.


– Нет, Эрэнс! – ответил барон с жаром. – Вы так жаждали правды. Так вот слушайте её!


– Не выходите за рамки дозволенного, барон! – повысил голос судья. – Умеет ли Георг править или нет не вам об этом судить!


– Почему же? – холодно спросил барон.


– Потому что для этого есть кабинет министров. Парламентарии. Лорд-Канцлер, в конце концов. Власть в их руках.


– И вы действительно так думаете, – прищурился барон.


– Все мои подозрения оправдались, Боунсалидэ! – с яростью воскликнул судья. – Вы прикрываетесь своим титулом, своими связями… но, в сущности, вы – зло.

Высшее проявление зла!


– Я разочарован, – тихо сказал барон.


– И в чём же?


– Не в чём, Эрэнс… а в ком.


– Неужели… во мне? – лицо судьи помрачнело.


– Я считал вас умным человеком. Мудрым.

Но… – он замолчал.

И даже его лицо, столь привычно менявшее выражения, вдруг застыло – и отразило настоящее, глубочайшее разочарование.


– Послушайте, Боунсалидэ, – произнёс судья с мрачной серьёзностью, – подумайте очень хорошо, прежде чем изречь ещё хоть одно слово. Не забывайтесь. Помните: перед вами не просто человек. Я судья! И в моих руках сосредоточено не только преимущество, но и достаточно власти, чтобы принять решительные меры в отношении вас, особенно после столь дерзких высказываний о Его Величестве.


Барон глубоко вдохнул, будто желая наполнить грудь силой, и сдержанным голосом ответил:


– Преимущество? Уважаемый Эрэнс, мы с вами куда ближе, чем вы думаете. Мы оба прожили жизнь, выискивая в других слабости, чтобы использовать их в своих целях. Быть может, пришло время признать: ваше превосходство ничуть не выше моего.


Судья промолчал. Барон, слегка склонив голову, с выражением разочарования на лице, покачал ею, словно отрицая нечто важное.


– Но поверьте, Эрэнс, – продолжил он, – я не страшусь ни ваших угроз, ни закона, ни вас. Передавайте мои слова кому угодно. Делайте с ними, что пожелаете. Даже можете обратить их против меня это ваше право. Но знайте: ни вы, ни кто-либо другой не в силах остановить то, что я уже решил исполнить.


После этих слов барона, судья приблизился к нему. Его лицо побледнело, черты заострились, взгляд был полон отвращения.


– Неужели вы пали так низко, чтобы угрожать мне? – произнёс он с презрением. – Вы – не более чем болтун, искусно жонглирующий словами, прячущий истинный смысл за туманными фразами. Всё это лишь жалкая попытка оправдать собственную ничтожность!


Барон улыбнулся холодной, властной улыбкой


Судья резко поднял правую руку, не позволяя собеседнику продолжить. Голос его теперь гремел, как удар грома в предгрозовом небе:


– Постарайтесь запомнить всё, что я сейчас скажу. Вы показали своё истинное лицо. С этого момента я не спущу с вас глаз. И даже не надейтесь, что мне не хватит решимости действовать. А теперь, – он вскинул голову, – я больше не желаю слышать ваш лживый голос. Вам ясно?


– Судья…


– Я сказал: я не желаю больше слышать ваш голос!

Судья стоял, сжав губы до побелевшей полоски. Несколько секунд он молча смотрел на Барона взгляд был исполнен отвращения, но и едва заметного беспокойства. Затем, ни слова не сказав, резко развернулся на каблуках и вышел, громко хлопнув тяжёлой дверью.


Тишина, наступившая следом, была не пустой она была плотной, почти осязаемой. В ней звучало эхо недосказанных угроз, тяжёлых мыслей и чётко уловимое дыхание триумфа.


Барон остался один.


Он медленно повернулся к столу, и на губах его заиграл еле заметный, презрительный нет, даже снисходительный полу уголок.

Как только за судьёй растворилась дверь и гул его шагов утонул в коридорной тишине, комната словно вновь вдохнула и в этот миг из полумрака возник Мемран. Он вошёл бесшумно, как входит только тот, кто привык к теням и знает, что слова не всегда нужны. Его движения были точны, как у охотника, и в то же время наполнены достоинством, которому не учат с ним рождаются. Подойдя к барону, Мемран склонился, и на его губах шевельнулось что-то, похожее на дыхание не голос, не звук, а шелест судьбы.


Барон слушал, не двигаясь. Лишь уголок его рта едва заметно дрогнул.


– Ах… Я так и знал, – проговорил он, словно возвращаясь с дна собственного предчувствия, словно вынимая из мрака давно забытую истину.

Он взглянул на Мемрана долгим, внимательным взглядом не как на слугу, а как на соратника, чей молчаливый труд весит больше, чем присяга.


– Хорошая работа, – сказал он наконец, и его рука, властная и неторопливая, легла на плечо юноши. Это был не просто жест – это было благословение того, кто отдаёт приказы и редко хвалит. Барон чуть приподнял подбородок один-единственный, почти неуловимый кивок. Но Мемран понял. Без единого слова он отступил в тень и исчез, как растворяется ночь с первыми лучами рассвета. Боунсалидэ налил себе бокал рубиново-красного вина, и, подняв его на уровень глаз, позволил пламени свечи отразиться в жидкости, как в крови, пролитой задолго до того, как наступил этот вечер.


Затем, сделав один глубокий глоток, он тихо, почти с наслаждением, произнёс:


– Что ж… Крюк заброшен. Теперь тишина. Осталось только терпеливо ждать, как рыбак в рассветной мгле: кто же первым не устоит перед приманкой и попадётся.


С этими словами он вытянул руку к горящей свече, зажал фитиль между двумя пальцами и плавно, как будто придавая моменту торжественность, погасил огонь. Свет исчез мгновенно, оставив лишь мягкое, тревожащее мерцание огня в камине, чьи отблески танцевали по тёмным панелям кабинета, словно тени прежних гостей этого дома.


Барон подошёл к камину. Его походка была неспешной, но в ней чувствовалась абсолютная уверенность человека, для которого даже тьма – союзник. Он опустился в тяжёлое кресло у огня, закинув ногу на ногу, и, скрестив руки на груди, погрузился в тишину.


Огонь потрескивал. Время текло.


Он ждал.


И кто-то – без сомнения – уже шёл к нему.


Глава 7. Заговор

Расставшись с Боунсалидэ, судья торопливым шагом направился к гостиной: он надеялся попрощаться с хозяевами дома и выразить благодарность за столь изысканный приём. Однако, на полпути вниз по лестнице, его настиг Энтони, что явственно удивило последнего.


– О, достопочтенный судья! – воскликнул Энтони, едва не оступившись. – Я как раз направлялся…


– Прошу извинить, – резко прервал его судья, – но я более не в силах находиться в одном помещении с этим человеком.


– Что вы сказали?.. – произнёс Энтони, побледнев.


– Чёрт побери! – воскликнул судья, сжав кулаки столь яростно, что суставы побелели. – Простите меня, Ваша Светлость, но я отказываюсь мириться с присутствием этого человека. Сдерживаться мне становится невыносимо! – Он замер, затем с жаром продолжил: – Все мои подозрения относительно этого самонадеянного субъекта подтвердились. До последней буквы!