# Очередь на счастье

Карина Хвостикова

В коммунальной квартире на окраине города умирает старая Алевтина Капитоновна – молчаливая хранительница памяти дома. Её смерть обнажает хрупкий мир соседей: одинокой матери Светланы, таджика-мигранта Фарруха, пьяного поэта Михаила, ворчливого ветерана Николая Ивановича. Вместо ожидаемого расселения жильцы обнаруживают, что старуха годами собирала архив – фотографии, письма, ключи, компромат на чиновников. Объединившись в отчаянный альянс, они начинают расследование, надеясь найти в прошлом ключ к своему будущему. «Очередь на счастье» – это история о бедности, памяти и неожиданной солидарности, где каждая тайна становится оружием в борьбе за достойную жизнь.

## Акт 1. Смерть, очередь и ключ

### Глава 1. Тишина в 7:10

Утро начиналось не со света, а со звука.

Точнее, с последовательности звуков, выверенной пятидесятилетней привычкой, ритмом, по которому сверяли свои внутренние часы все обитатели квартиры номер пять в пятиэтажке на окраине города. Сначала – в шесть пятьдесят – доносился из-за стены, отделявшей квартиру от лестничной клетки, тяжелый, влажный кашель. Это просыпался Николай Иванович. Кашель был долгим, надрывным, с хриплым посвистом на выдохе, будто в груди у старика за ночь скапливалась не мокрота, а ржавчина. Он длился ровно до тех пор, пока не раздавался характерный щелчок – старый прапорщик включал настольную лампу с желтым, прожженным временем абажуром. Свет через щель под дверью его комнаты падал в темный коридор тонким, пыльным лезвием.

Следом, в шесть пятьдесят пять, начинала скрипеть пружинами раскладушка на кухне. Фаррух, не включая свет, аккуратно сворачивал свое спальное место, стараясь не грохотать железными ножками. Слышался шелест одежды, тихое бормотание на таджикском – утренняя молитва, произносимая шепотом в полумраке, где пахло вчерашним пловом и свежим укропом. Он ставил на плиту закопченный чайник, и через пару минут по квартире разносилось сначала глухое бульканье, а потом тонкий, свистящий звук пара, бьющего в крышку. Этот звук был будильником для Светланы.

В семь ровно из-за ее двери доносился первый звук дня – негромкий, сонный писк. «Ма-ам…» – тянула Даша. Светлана просыпалась мгновенно, будто и не спала, а лишь прикрыла глаза в ожидании этого зова. Ее тело, худое, с острыми плечами и впалым животом, вздрагивало, отрываясь от продавленного дивана, на котором она ночевала, уступив единственную кровать дочери. Она нащупывала на тумбочке очки в дешевой пластиковой оправе, натягивала на плечи растянутый, потертый на локтях халат цвета увядшей сирени и шлепала босыми ногами по холодному линолеуму коридора к двери комнаты Даши. «Иду, солнышко, иду», – глухо говорила она, голос скрипел от сна.

И наконец, в семь ноль пять, должен был произойти главный акт утренней симфонии. Из-за двери комнаты Алевтины Капитоновны, которую все называли бабой Катей, доносился щелчок тумблера, и начинало играть радио «Маяк». Сначала – позывные, торжественные и немного усталые. Потом – голос диктора, размеренный, неспешный, вещающий о событиях в стране и мире. Баба Катя никогда не регулировала громкость. Радио играло ровно настолько, чтобы быть слышным во всей квартире, но не мешать. Это был фон, метроном. Под этот звук Миша в своей комнате-каморке, бывшей кладовке, начинал стонать, переворачиваясь на узкой койке, под этот звук Фаррух разливал по кружкам крепкий чай, а Николай Иванович, откашлявшись, принимался громко цокать языком, приступая к утренней процедуре – чистке единственных своих зубов, вставленных в розовую десну протеза.

Но сегодня, в семь ноль пять, щелчка не последовало.

Сначала этого не заметил никто, кроме, возможно, Фарруха. Он, стоя у плиты и наблюдая, как в окно кухни пробиваются первые скудные лучи мартовского солнца, отраженные в грязном стекле соседней пятиэтажки, замер, прислушиваясь. Его рука с жестяной ложкой, которой он помешивал в миске творог, смешанный со сметаной, застыла в воздухе. Было тихо. Не просто тихо, а неестественно тихо. Парадоксальная тишина, пропитанная ожиданием несостоявшегося звука. Она давила на барабанные перепонки, становилась густой, физически ощутимой. Фаррух моргнул, его темные, глубоко посаженные глаза, обведенные усталыми тенями, метнулись к двери бабы Кати, расположенной в конце короткого коридора. Дверь была закрыта, как всегда. Из-под нее не пробивалась узкая полоска света.

«Поздно легла, наверное», – подумал он на ломаном русском, который крутился у него в голове. И продолжил готовить завтрак, но движения его стали осторожнее, как будто он боялся нарушить эту зыбкую, хрупкую тишину.

В семь десять свою дверь распахнула Светлана. Она вела за руку Дашу, девочку лет пяти, в розовой пижамке с вылинявшими котиками. Девочка терла кулачками глаза, ее светлые, пушистые волосы встали вихрем. Сама Светлана была уже одета – в старые, потертые на бедрах джинсы и простую серую кофту. На ногах – стоптанные домашние тапочки. Ее лицо, когда-то, должно быть, миловидное, теперь казалось заостренным, уставшим. Кожа, лишенная здорового цвета, была слегка землистой, под глазами лежали фиолетовые тени бессонных ночей. Она провела языком по сухим губам и повела Дашу в туалет, расположенный напротив кухни.

– Подожди тут, ладно? – сказала она девочке, оставляя ее в коридоре, и скрылась за дверью.

Даша прислонилась к стене, облезлой до штукатурки на уровне ее роста, и начала тихонько напевать себе под нос песенку из мультика. Она смотрела в сторону двери бабы Кати. И тоже ждала. Она не осознавала, чего именно, но привычный утренний ритуал был нарушен. Девочка нахмурила бровки.

В семь пятнадцать из своей комнаты вышел Николай Иванович. Он был одет в темно-синие тренировочные штаны, когда-то бывшие частью спортивного костюма, а теперь протертые на коленях до белых ниток, и застиранную тельняшку. На ногах – тяжелые войлочные тапочки. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, как руслами высохших рек, было насуплено. Он нес в руке пустую жестяную кружку с облупившейся эмалью, направляясь к кухне. Его густые, седые брови, похожие на заиндевелые кусты, были сдвинуты. Он не просто шел – он шествовал, опираясь на палку с резиновым наконечником, которой стучал о линолеум с неким подчеркнутым раздражением. Тук-тук-тук. Каждый удар отзывался в тишине, как выстрел.

Завидев Фарруха на кухне, он хмыкнул.

– Уже чайник воркуешь? – проскрипел он, голос был хриплым, будто наждачная бумага. – С рассветом встал, значит

Фаррух лишь кивнул, не глядя на него. Он налил в свою кружку чай, густой, как смола.

– Баба Катя не включает радио, – сказал он вдруг, без предисловия, по-русски, но с мягким, певучим акцентом.

Николай Иванович остановился, прислушался. Его морщинистое лицо исказила гримаса досады.

– Чего там включать-то? Одно вранье вещают. Может, намудрила с кнопкой, старуха. Или провод отошел. Да и бог с ним.

Но он не пошел на кухню сразу. Замер в коридоре, уставившись на дверь. Тукнул палкой в пол прямо напротив нее.

– Катерина! – крикнул он, неожиданно громко. – Ты там как? Радио-то твое молчит!

Тишина в ответ была абсолютной. Не послышалось ни шарканья тапочек, ни привычного ворчания в ответ: «Жива еще, Коля, не ори!». Николай Иванович почувствовал легкий, холодный укол где-то под ложечкой. Не страх, нет. Скорее, раздражение, смешанное с дурным предчувствием. Ему не хотелось, чтобы что-то нарушало установленный порядок. А смерть – самое серьезное нарушение порядка из всех возможных.

– Спит, наверное, – пробормотал он себе под нос, но уже менее уверенно, и потопал на кухню.

В семь двадцать дверь в бывшую кладовку открылась, и в коридор вывалился Михаил, он же Миша Стихи. Он был бос, в мятых, грязных спортивных штанах и растянутой футболке с нечитаемой надписью. Его лицо, одутловатое, с набрякшими веками и сеткой лопнувших капилляров на щеках и носу, выражало тупую, животную муку. Голова гудела, язык лежал во рту куском ваты, пропитанной желчью и сивушным перегаром. Он постоял, пошатываясь, опершись о косяк, и провел ладонью по липкому, небритому лицу. Его взгляд, мутный, невидящий, блуждал по коридору. Он тоже ощутил тишину. Но для него это было не нарушение ритма, а благо. Звук радио «Маяк» в такие утра резал мозг, как тупая пила. Он глубоко, со свистом вдохнул, пытаясь прочистить горло, и поплелся в туалет, по пути почти наступив на Дашу.

– Осторожно, Мишенька, – тихо сказала Светлана, появившись из туалета и отводя дочь в сторону.

Михаил ничего не ответил. Он скрылся за дверью, и через мгновение донесся звук бьющей струи и тяжелый, прерывистый стон.

Атмосфера в квартире сгущалась. Тишина, сначала просто заметная, теперь стала активным участником событий. Она висела в воздухе, перемешиваясь с запахами: стойким ароматом лаврового листа и старого лука из комнаты Николая Ивановича; едва уловимым, но назойливым запахом дешевого детского крема и стирального порошка от Светланы; густым, пряным шлейфом зиры и чеснока, который всегда витал вокруг Фарруха; и вездесущим, въевшимся в стены запахом сырости, пыли, старого дерева и человеческого пота – запахом самой коммуналки.

В семь тридцать пять в подъезде хлопнула тяжелая входная дверь. Послышались медленные, усталые шаги по лестнице. Это была Ирина, почтальон. Она поднималась на пятый этаж, неся тяжелую сумку через плечо, набитую газетами, журналами, конвертами. Ей было сорок пять, но выглядела она старше. Полное, одутловатое лицо, без косметики, если не считать слегка подведенных потускневшим карандашом бровей. Волосы, темные с проседью, были туго собраны в небрежный пучок. На ней был синий форменный плащ почты, потертый на локтях и плечах, и практичные, но некрасивые ботинки на толстой подошве. Дышла она тяжело, с присвистом – подъем давался нелегко.

Она остановилась перед дверью квартиры номер пять, достала из кармана связку ключей – у нее были ключи от всех почтовых ящиков в подъезде, – открыла железный ящик с цифрой «5» и начала засовывать туда почту. Сегодня там было необычно много: несколько газет, пара рекламных проектов, два конверта с окнами – вероятно, счета – и одно большое, официальное извещение на плотной бумаге. Ирина вздохнула. Большие извещения редко несли хорошие новости. Она привыкла к этому. Привыкла к тому, что ее появление с таким конвертом часто встречали вздохами, руганью или молчаливым страхом в глазах.

Она закрыла ящик, задумалась на секунду. Потом достала из сумки небольшую пачку писем для квартиры номер пять – их нужно было вручать лично под подпись. Стучать в такую рань? Но что, если кто-то уже уходит на работу? Решившись, она постучала костяшками пальцев в дверь – три раза, четко, негромко.

Стук прозвучал неестественно громко в общей тишине. На кухне встрепенулись. Николай Иванович, допивавший свой чай, хмуро поднял глаза. Светлана, кормившая Дашу кашей на кухне, замерла с ложкой в воздухе. Фаррух перестал мыть свою миску. Даже Михаил, вылезший из туалета и стоявший в коридоре, тупо уставился на входную дверь.

Кто-то в такую рань? Мысли пронеслись у всех одинаковые: милиция? Соцслужбы? Из ЖЭКа? Последнее было наиболее вероятно и наиболее страшно. Расселение висело в воздухе уже несколько месяцев, как дамоклов меч. Слухи, домыслы, надежды и страх перемешались в один тяжелый, гнетущий ком в животе у каждого жильца.

– Кого черт принес? – проворчал Николай Иванович и, взяв свою палку, направился открывать.

Он отодвинул тяжелую защелку, щелкнул цепочкой и приоткрыл дверь. Увидев Ирину, он выдохнул, но напряжение не спало.

– А, это ты… Чего так рано-то?

– Доброе утро, Николай Иванович, – устало улыбнулась Ирина. – Извините, что рано. Письма вам под подпись. И… – она замялась, – для Алевтины Капитоновны извещение большое. Лучше ей лично в руки. Она, наверное, уже поднялась?

Николай Иванович нахмурился еще сильнее.

– Не знаю я. Дверь закрыта. Радио не работает. Не отзывается. Может, спит еще крепко.

– Странно, – пробормотала Ирина. Ей тоже стало не по себе. Она знала бабу Катю много лет. Та всегда была ранней пташкой. Да и радио… Его было слышно даже на лестничной площадке. – Может, плохо себя чувствует? Мне нужно от нее расписку взять за извещение. Может, постучать?

– Стучи, не стучи… – Николай Иванович махнул рукой, но пропустил Ирину в квартиру.

Ирина шагнула в коридор, кивнула Светлане и Даше на кухне, мельком взглянула на Михаила, который прислонился к стене, будто не в силах стоять самостоятельно. Запахи квартиры ударили ей в нос – знакомые, чужие, плотные. Она подошла к двери бабы Кати. Постучала аккуратно, почти деликатно.

– Алевтина Капитоновна? Это Ирина, почта. Вам извещение. Нужно расписаться.

Тишина.

Ирина постучала чуть сильнее.

– Алевтина Капитоновна? Вы там? Все в порядке?

Опять ничего. Только собственное дыхание, ставшее вдруг громким. Ирина обернулась, встретившись взглядом с Николаем Ивановичем. В его глазах она прочла то же тревожное недоумение, что чувствовала сама. Светлана вышла из кухни в коридор, держа за руку Дашу. Фаррух стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Михаил уставился в пол.

– Что-то не так, – тихо сказала Светлана. – Она никогда так не спит.

– Может, ушла рано куда? – предложил Николай Иванович, но сам в это не верил. Баба Катя почти никогда не выходила из дома раньше девяти.

– Дверь заперта изнутри, – заметил Фаррух своим тихим, спокойным голосом. Он указал на защелку-шпингалет в верхней части двери, видимую в щель между дверью и косяком. Она была задвинута.

Сердце Ирины екнуло. Холодная, скользкая волна поползла от основания позвоночника к затылку. Она знала, что почтальоны иногда становились такими… свидетелями. Находили одиноких стариков, которые не открывали дверь днями. Но баба Катя не была одинокой. Вернее, была, но ее одиночество было общим, на виду.

– Николай Иванович, – сказала Ирина, и ее голос дрогнул. – У вас нет ключа? На случай пожара или чего?

– Какой ключ? – буркнул старик. – У каждого своя комната, свой замок. Это же не… не тюрьма. Хотя…

Он не договорил. Все понимали. Это и была тюрьма. Тюрьма бедности и обстоятельств. И ключи от камер были у каждого свои.

– Нужно что-то делать, – прошептала Светлана, прижимая к себе Дашу, которая начала хныкать, чувствуя всеобщее напряжение.

Михаил вдруг поднял голову. Его мутный взгляд прояснился на секунду, в нем мелькнуло что-то острое, почти ясное.

– Окно, – хрипло произнес он. – У нее во двор окно. Можно посмотреть со двора… если занавеска не закрыта.

Это была идея. Не лучшая, но идея.

– Я схожу, – тут же сказал Фаррух. Он быстро надел поношенную куртку и вышел из квартиры, почти бесшумно ступая по лестнице.

Ожидание стало невыносимым. Прошло пять минут, которые показались вечностью. Ирина стояла у двери, сжимая в руках извещение и пачку писем. Николай Иванович тяжело дышал, прислонившись к стене. Светлана увела Дашу на кухню, но сама не могла усидеть на месте, выходила в коридор, ловила взгляды. Михаил так и остался стоять, уставившись в одну точку на полу, его тело слегка покачивалось.

Наконец, послышались быстрые шаги на лестнице. Фаррух вернулся. Его обычно спокойное лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Он был без куртки – видимо, скинул ее на бегу.

– Окно… – он перевел дух. – Окно закрыто. Занавеска не совсем. Видно… Видно часть кровати. Она… она лежит. Одета. Не двигается.

В квартире повисла мертвая тишина. Даже тиканье настенных часов на кухне, обычно неслышное, теперь отдавалось в ушах гулким, назойливым стуком.

– Звоните, – тихо, но четко сказала Ирина. Она уже доставала из кармана свой старенький кнопочный телефон. – В скорую. И в милицию. Сейчас же.

Светлана кивнула, побелевшими губами, и бросилась к своему мобильному, лежавшему на кухонном столе. Ее пальцы дрожали, она дважды ошиблась номером.

Николай Иванович медленно, очень медленно опустился на табурет, стоявший в коридоре. Его костильный стук о пол прозвучал приглушенно. Он смотрел в стену прямо перед собой, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь, в прошлое. Он не произнес ни слова. Только его рука, лежавшая на коленях, слегка дрожала.

Михаил закрыл глаза. Его губы беззвучно шевельнулись. Казалось, он не скорбел, а прислушивался к чему-то внутри себя, к ритму, который только что окончательно сбился.

Ирина прислонилась к косяку. Она смотрела на официальный конверт в своих руках. На нем было напечатано: «Гражданке Алевтине Капитоновне Сидоровой. Уведомление о включении в список на расселение из ветхого жилого фонда». Очередь на счастье. Пришла. В день, когда старуха-смотрительница умерла, унося с собой весь мир этой квартиры, всю ее тайную хронику, всю ее душу.

Она почувствовала, как по щеке скатывается тяжелая, теплая слеза. Но плакала она не только по бабе Кате. Она плакала по всем им. По этой вонючей, тесной, скрипучей вселенной, которая только что потеряла своего бога – молчаливого, всевидящего, всепомнящего бога-старуху. И теперь осталась лишь тишина. Гробовая, всепоглощающая тишина в 7:10 утра, которая уже никогда не будет прежней.

### Глава 2. Очередь замерла

Тишина после слов Фарруха была особого свойства. Она не была пустой, как та, что нависла после молчания радио. Эта новая тишина была густой, тяжёлой, как кисель, и наполненной до краёв. Она состояла из учащённого дыхания Светланы, слышного сквозь прикрытые ладонью рыдания, из сухого, прерывистого всхлипывания Даши, не понимавшей, но чувствовавшей леденящий душу ужас взрослых, из скрипа зубами Николая Ивановича, из булькающего, хриплого дыхания Михаила, который вдруг начал давиться сухим кашлем. Звук набираемого номера «03» на старом мобильнике Светланы казался оглушительным, как выстрел в тихой комнате.

– Скорая… Да, скорая помощь, – голос её дрожал, срывался на фальцет. – Квартира… Пятая… Да, по адресу. Женщина… Пожилая женщина, не отзывается. Лежит на кровати. Вроде… не дышит. Мы не можем попасть, дверь заперта изнутри… Нет, не знаем. Мы не врачи. Просто видим через окно…

Ирина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на жёлтый конверт в своих руках. Краска на нём была слегка липкой, пахла типографской химией. Она ощущала его вес. Не физический – несколько граммов бумаги. А тот метафизический груз, который он теперь нёс. Извещение о расселении. Билет в другую жизнь. Оно пришло в день, когда одна жизнь – та, что была центром этой вселенной, – оборвалась. Это была какая-то злая, циничная насмешка судьбы. Она машинально перевернула конверт. На обороте, штампом, было указано время и дата вручения. Сегодняшнее утро. Она опоздала буквально на час. На один жалкий час.

Шаги на лестнице раздались быстро. Сначала пришли медики – двое, мужчина и женщина, в синих комбинезонах, с тяжёлыми чемоданчиками. Их лица были профессионально-спокойными, отстранёнными. Они вошли, кивнув Ирине, как знакомой – почтальонов знают все, – и направились к двери.

– Родственники? – спросил мужчина, молодой, с усталыми глазами.

– Соседи, – ответила за всех Николай Иванович, поднимаясь с табурета. Голос его звучал глухо, но в нём появилась какая-то официальная, прапорщичья нотка. – Дверь заперта изнутри на шпингалет. Окно со двора, там видели…

– Понял, – медик уже доставал из чехла какой-то инструмент, похожий на монтировку, но более плоский. Его напарница тем временем оглядывала коридор, оценивая обстановку, её взгляд скользнул по испуганному лицу Даши, по осунувшемуся лицу Светланы, по пьяной одутловатости Михаила, замершему в углу Фарруху. В её взгляде не было осуждения, лишь холодный, клинический интерес. Коммуналка для неё была местом постоянных вызовов – инфаркты, инсульты, передозировки, смерти в одиночестве.

Работали они быстро и почти бесшумно. Инструмент вставили в щель между дверью и косяком, рядом с засовом. Послышался глухой, сухой треск – не громкий, но отчётливый, звук ломающегося дерева. Все в квартире вздрогнули. Этот звук был финальным аккордом, точкой невозврата. Дверь подалась, щель расширилась. Мужчина-медик осторожно надавил плечом, и дверь со скрипом, будто нехотя, открылась.

Запах.

Он вырвался из комнаты первым, раньше чем взгляд успел что-то разглядеть. Это был не запах разложения – времени для этого не прошло. Это был запах замкнутого, давно не проветриваемого пространства, где жил очень старый человек. Сладковатый запах лекарств и мазей, пыли, нафталина, сушёных трав (баба Катя собирала мяту и ромашку), приторный аромат дешёвых леденцов от кашля, и под всем этим – тонкая, едва уловимая, но уже присутствующая нота чего-то чужеродного, пустого. Запах отсутствия жизни.

Медики скрылись в комнате. Дверь они прикрыли, но не до конца. Из щели теперь доносились их сдержанные голоса, короткие, отрывистые фразы, непонятные для непосвящённых. Потом – звук разворачиваемого полиэтилена, лязг металлических застёжек на чемоданчике.

Ирина видела, как у Николая Ивановича задрожала нижняя губа. Он отвернулся, уставившись на стену с обоями, на которых когда-то был веселенький цветочек, а теперь остались лишь грязные разводы и пятна непонятного происхождения. Его рука, сжимающая костыль, побелела в суставах.

Светлана прижала Дашу к себе так сильно, что девочка захныкала.

– Тише, солнышко, тише, – шептала она, но её собственное тело сотрясала мелкая дрожь.

Михаил вдруг резко развернулся и, пошатываясь, двинулся к своей каморке. Он не пошёл, а почти вплыл внутрь и захлопнул за собой дверь. Через мгновение оттуда донёсся звук падающей бутылки и глухого, подавленного рыдания, больше похожего на животный вой. Но все сделали вид, что не слышат.

Фаррух стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской. Только глаза, тёмные и глубокие, казалось, вобрали в себя всю темноту открывшейся комнаты. Он шептал что-то очень быстро, почти беззвучно, по-таджикски. Молитву. Или проклятие.к4к4

Время растянулось, стало вязким, липким. Наконец, медики вышли. Женщина что-то писала в блокноте. Мужчина обратился к ним.

– Констатируем смерть. Вероятно, во сне. Остановка сердца. Вызывайте участкового для оформления. Тело заберём после осмотра и всех формальностей.

Он сказал это так же буднично, как говорил бы о погоде. Смерть была для него работой.

– А… а когда? – осилила вопрос Светлана.

Медик пожал плечами.

– Временной интервал большой. От шести-восьми часов до, возможно, вчерашнего вечера. Точнее скажет патологоанатом, если будет необходимость. Есть родственники, кого нужно уведомить?

Все переглянулись. Родственники? У бабы Кати? Казалось, она всегда была тут одна. Как столб, как стена, как само это здание.

– Не… не знаем, – сказал Николай Иванович. – Сын где-то далеко, кажется, в Питере. Не общались они. Давно.

– Ну, тогда это дело милиции, – заключил медик. – Ждите участкового.

Они ушли, оставив дверь в комнату приоткрытой. Запах стал сильнее, смешиваясь с привычными запахами коммуналки. Теперь они уже никогда не отделятся друг от друга. Смерть бабы Кати стала частью атмосферы дома, как запах капусты из квартиры снизу или табачного дыма с лестницы.

Участковый, серый, невыразительный мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором вечная усталость боролась с лёгким раздражением, пришёл через полчаса. Он всё записал, задал те же вопросы, посмотрел в комнату, покивал. Оформил протокол осмотра. Спросил про ценности. Никто не знал. Комната бабы Кати для них была терра инкогнита. Они заглядывали туда лишь краем глаза, когда дверь была открыта, видя угол кровати, комод, иконку в красном углу, кружевную салфетку на тумбочке.

– Наследство, выморочное имущество… – бормотал участковый, заполняя бумаги. – Будет опись. Из ЖЭКа придут. Вы пока не трогайте ничего в комнате. Печать поставлю.

Он наклеил на дверь полоску бумаги с малиновой печатью, которая должна была символизировать неприкосновенность. Полоска была кривой, клей высох, и один уголок уже отклеился. Символизм был полный.

После ухода участкового наступила новая фаза тишины – не тревожной, а тяжёлой, полной невысказанных мыслей. Тело бабы Кати уехало на носилках, завёрнутое в зелёный полиэтиленовый мешок с молнией. Мешок скрипел, задевая за косяки, когда его проносили по коридору. Все стояли по своим углам, не глядя на него. Даша спрятала лицо в подоле материнского халата.

И вот они остались одни. Четверо взрослых и ребёнок. И открытая, опечатанная кривой печатью дверь в комнату, которая уже не была чьей-то. Она стала объектом. Территорией. Потенциальным трофеем.

Первым нарушил молчание Николай Иванович. Он откашлялся, стукнул костылём.

– Ну, вот… Дело-то какое вышло. Теперь и с расселением неясность. Пока наследственные дела не решат, никуда не двинемся.

Он сказал это не со скорбью, а с досадой. С досадой человека, у которого сорвались планы. И в этой досаде прозвучал первый, едва уловимый звоночек чего-то другого.

Светлана подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь плёнку влаги уже проглядывал острый, цепкий, почти животный интерес.

– А комната… – она сглотнула. – Кому она достанется? Её же… в общую площадь квартиры включат? Нас же пятеро… то есть, четверо взрослых… Может, её поделить? Или… она выморочной станет, и всё пропадёт?

Слова «выморочной» и «пропадёт» она произнесла с таким ужасом, будто речь шла о её собственной жизни. А, по сути, так оно и было. Лишние метры могли решить всё – получить отдельную квартиру вместо комнаты в новой коммуналке. Или хотя бы комнату побольше.

– Делиться? – хмыкнул Николай Иванович, но в его голосе не было прежней уверенности. Он тоже считал. Считал метры. Считал свои шансы. Старику, одинокому ветеран, возможно, могли дать что-то. А с этой комнатой шансы возрастали. – Наследство. Сын найдётся, всё заберёт. Или государство. Нам не светит.

– Сын не появлялся десять лет, – тихо, но чётко сказал Фаррух. Он всё ещё стоял в дверях кухни, как тень. – Она говорила. Он звонил только на Новый год. Иногда.

– Всё равно наследник, – упёрся Николай Иванович. – Закон.

– А если он откажется? Или не найдётся в срок? – вступила в разговор Ирина. Она всё ещё была тут, не решаясь уйти. Её почтальонский долг был исполнен – извещение осталось лежать на тумбочке в коридоре, никем невостребованное. Но уйти ей было неловко. И страшно. Страшно оставлять их в этой новой, зыбкой реальности. – Тогда действительно признают выморочным. И комната отойдёт муниципалитету. Могут вселить кого-то нового. Или прирезать к площади квартиры, но тогда… действительно встанет вопрос о разделе.

Она сказала «вселить кого-то нового», и по спине у каждого пробежал холодок. Новый сосед. Чужой. Не вросший в эту больную ткань коммуналки. Кто-то с другими привычками, другим запахом, другими тараканами в голове. Это было почти так же страшно, как и потеря метража.

Из своей каморки вышел Михаил. Он был уже другим – не то чтобы трезвым, но собранным. Лицо всё ещё одутловатое, но глаза, красные от выпитого и выплаканного, смотрели остро, даже пронзительно. Он нёс в руке почти пустую бутылку из-под дешёвого портвейна, сделал глоток, сморщился.

– Закон, – произнёс он хрипло, с какой-то горькой иронией. – Тут закон – кто сильнее, тот и прав. Или кто хитрее. Она-то… – он кивнул в сторону открытой двери, – она была законом. А теперь закона нет. Остался… правовой вакуум. И в вакууме, граждане, выживает самый подлый.

Он говорил странно, высокопарно, но смысл был ясен всем.

– Что ты хочешь сказать, Миша? – спросила Светлана, и в её голосе прозвучала не просто тревога, а деловитость.

– Хочу сказать, что пока мы тут стоим и законы вспоминаем, кто-то может уже бумажки в ЖЭКе рисовать. Или сына того найти, дать ему пять тысяч, чтобы он от наследства отказался в чью-то пользу. Или… – он сделал паузу, оглядел всех, – или мы можем что-то сделать. Вместе.


Слово «вместе» прозвучало в этой квартире неестественно. Они не были вместе. Они были рядом. Сосуществовали. Терпели. Иногда помогали – Светлана могла купить хлеба, если Фаррух был на работе, Фаррух мог посидеть с Дашей, Николай Иванович мог прикрикнуть на шумных гостей, если они донимали Светлану. Но вместе? Как команда? Этого не было никогда.

– Что сделать? – спросил Николай Иванович с нескрываемым скепсисом.

Михаил подошёл к двери комнаты бабы Кати, посмотрел на кривую печать.

– Опись имущества будут делать. Придут из ЖЭКа, с понятыми. Может, что-то есть… ценное. Не золото, нет. Баба Катя не золото хранила. Она… – он замялся, искал слово, – она хранила память. Про всех. Про этот дом. Про каждого, кто тут жил. Она всё видела. Всё знала. И всё запоминала. У неё в комодах, я уверен, не бриллианты. А… архивы. Фотки. Бумаги. Кто знает, что там может быть? Может, документы какие на комнату старые, с ошибкой. Или письма. Или… компромат.

Он произнёс последнее слово почти шёпотом, но оно повисло в воздухе, как запах грозы перед дождём. Компромат. Оружие слабых. Оружие тех, у кого нет денег и связей, но есть чужая грязь.

– Какая гадость, – брезгливо сморщился Николай Иванович. – У покойницы рыться, сплетни собирать…

– Не сплетни, – резко оборвал его Михаил. Его глаза горели. – Информация. Она знала про всех. И про тех, кто сейчас в ЖЭКе сидит, и про районных начальников, которые детьми тут бегали. Их родители тут жили. Она всех помнила. Если что-то такое есть… это наша страховка. Наш козырь. Чтобы нас не развели как лохов. Чтобы комната не ушла налево. Чтобы нас расселили как людей, а не как скот.

Светлана слушала, затаив дыхание. Глаза её расширились. В них вспыхнула надежда, жадная, ненасытная. Это была не красивая мечта о светлом будущем. Это был азарт игрока, поставившего на кон последнее. Фаррух молчал, но его поза изменилась – он перестал быть тенью, выпрямился, втянул голову в плечи, как боксёр перед боем. Даже Ирина, посторонняя, почувствовала, как учащается её пульс. Это была интрига. Детектив. Настоящий, вонючий, живой детектив из их собственной жизни.

– И что? Лезть и рыться в её вещах? – Николай Иванович всё ещё сопротивлялся, но уже без прежней энергии. Он понимал логику. Он был прапорщиком, он знал, как работает система. Без рычага на них просто наплюют.

– Не лезть, – поправил Михаил. – Посмотреть. Когда будут делать опись. Мы же понятые, наверное, будем. Или просто присутствовать. Мы же соседи. Нам же тоже интересно, что за наследство осталось. Это наше право.

Он говорил уверенно, как адвокат, хотя был всего лишь пьяным поэтом. Но в этой уверенности была сила. Сила того, кто предложил план, пусть и безумный, в ситуации полной неопределённости.

В этот момент в подъезде снова хлопнула дверь. Тяжёлые, неторопливые шаги. Не медики, не милиция. Знакомые шаги управдома из ЖЭКа – Сергея Петровича, человека в потёртом кожаном пиджаке, с вечной пачкой дешёвых сигарет в кармане и глазами, похожими на две мокрые пуговицы.

Все замерли. Обменялись быстрыми, красноречивыми взглядами. Союз, только что зародившийся, мгновенно сплотился перед лицом общего, более крупного врага – бюрократии.

Сергей Петрович вошёл без стука. Он был здесь как у себя дома.

– Ну что, граждан, горе у вас? – произнёс он с казённым сочувствием, но взгляд его сразу же метнулся к опечатанной двери, оценивая ситуацию. – Соболезную, конечно. Алевтина Капитоновна… столп, можно сказать. Ну, дела житейские.

Он достал из кармана пиджака папку, потрёпанную, засаленную по краям.

– По поводу расселения. Извещение, я смотрю, Ирина Васильевна уже принесла. – Он кивнул почтальонше. – Так вот. В связи со смертью одного из проживающих и необходимостью решения вопроса о наследстве и оформления выморочного имущества в случае отсутствия наследников, процедура расселения квартиры номер пять приостанавливается до выяснения всех обстоятельств. На неопределённый срок.

Он выпалил это как пономарь, читающий неинтересный ему псалом. И наблюдал за их лицами.

Паника, которую они сдерживали, вырвалась наружу. Не криком, а тихим, леденящим стоном, вырвавшимся у Светланы. У Фарруха резко дернулась бровь. Николай Иванович с силой упёрся костылём в пол, будто хотел проломить линолеум. Даже Михаил побледнел, его уверенность на секунду дрогнула.

– Приостанавливается? – переспросила Светлана тонким, срывающимся голосом. – Надолго?

– Как я сказал – до выяснения. Месяц, два, полгода… – Сергей Петрович развёл руками, изображая беспомощность, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Власть, даже такая мелкая, сладкая. – Наследственные дела – они долгие. Пока сына ищут, пока отказ оформят, пока опись сделают, аукцион… – Он нарочно произнёс «аукцион», видя, как они вздрагивают. – Так что расслабьтесь. Живите пока тут. – Он оглядел их тесный, вонючий коридор. – Усё, в общем-то.

– А комната? – не выдержал Николай Иванович, нарушив негласный договор молчать. – После… всего этого. Кому?

Сергей Петрович прищурил свои пуговицы.

– А это как решится. По закону. Если наследник объявится – ему. Нет – муниципалитету. Может, под соцнужды отдадим. Мало ли одиноких старушек по району… Или молодой семье… Очередь большая.

Он ударил точно в больное. «Молодой семье». Значит, вселят новых. С ребёнком, возможно. Или с собакой. И их очередь на расселение, и без того призрачная, отодвинется ещё дальше, а условия жизни ухудшатся.

– Но… это же несправедливо! – вырвалось у Светланы. – Мы тут живём! Мы терпели! Мы…

– А что, гражданка, вы терпели? – перебил её Сергей Петрович с холодной усмешкой. – Вы проживали на выделенной вам жилплощади. На всё есть договоры. А комната покойной – это отдельная история. Ничего личного. Закон.

Он произнёс это слово с таким же оттенком, как ранее Михаил. «Закон». Но в его устах это звучало как приговор.

Помолчав, Сергей Петрович сунул папку под мышку.

– Опись имущества будет послезавтра. Придёт комиссия. Из вас кто-то может присутствовать как соседи. Для порядка. В десять утра.

Он ещё раз окинул их взглядом, кивнул Ирине, и, поскрипывая подошвами, вышел. За ним потянулся шлейф запаха дешёвого табака и бюрократической безнадёги.

Дверь закрылась. Они остались в коридоре, в тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Николая Ивановича и тихими всхлипываниями Даши, которую Светлана автоматически качала на руках, не отрывая взгляда от пятна на стене.

Михаил первым нарушил молчание. Он подошёл к Светлане, положил руку ей на плечо. Рука была грязная, с обломанными ногтями, дрожала. Но прикосновение было твёрдым.

– Всё, – сказал он тихо, но так, что слышали все. – Решение принято. Послезавтра. Мы все идём на эту опись. Смотрим всё. Запоминаем. Ищем. Она оставила нам ключ. Не тот, что в двери. Ключ к их «закону». Надо его найти.

Николай Иванович не стал спорить. Он лишь кивнул, тяжело, как будто голова его была из чугуна.

– Ладно. Быть по сему. Только… только аккуратней. И без паники.

Фаррух молча кивнул. Его согласие было в его позе – готовности.

Ирина смотрела на них. Она видела, как страх и скорбь в их глазах медленно, но верно замещались чем-то другим – решимостью, азартом, даже озлоблением. Очередь на счастье замерла. Но вместо того, чтобы впасть в отчаяние, они начали копать. Копать под фундамент этого замершего мира. И первой лопатой была тайна, унесённая в могилу старой женщиной. А второй – их собственная, внезапно проснувшаяся воля.

Она медленно надела плащ.

– Мне пора, – сказала она. – Маршрут не ждёт. Но… послезавтра в десять. Я… я тоже приду. Если надо.

Они кивнули ей, не удивляясь. Ирина была уже частью этой истории. Частью их внезапно возникшего, шаткого альянса.

Она вышла на лестничную площадку, закрыла дверь. Оперлась спиной о холодную стену, закрыла глаза. В ушах ещё стояла тишина, но уже другая – тишина заговора. Тишина перед боем.

А в квартире, за тонкой дверью, уже начинался первый, осторожный шепот. Светлана и Фаррух на кухне, над чашкой остывшего чая. Николай Иванович у себя в комнате, громко включал телевизор, но не для того, чтобы смотреть, а чтобы заглушить собственные мысли. Михаил в своей каморке, уже не плакал, а что-то быстро и нервно строчил карандашом на клочке обоев, вырванном из туалета.

Очередь замерла. Но жизнь, грязная, подозрительная, полная расчёта и внезапной надежды, только начиналась.

### Глава 3. Нафталин и тайна

Два дня, отделявшие смерть бабы Кати от описи, прошли в атмосфере тягучего, зловонного напряжения. Сама смерть, отгремевшая гулким эхом в первый день, словно впиталась в стены, в потолок, в щели между досками пола. Она не исчезла, а превратилась в фоновый шум, в новый, незримый слой реальности коммуналки. Запах из комнаты, сначала чужеродный и пугающий, постепенно смешался с общим букетом – капустой, старостью, пылью и нищетой – и стал его неотъемлемой частью. Теперь он был просто ещё одним штрихом в портрете этого места, чуть более острым, чуть более горьким.

Кривая бумажная печать на двери отсырела по краям, отклеилась окончательно и теперь болталась, как язык усталого пса. Через щель в притворе всё так же сочился тот самый запах: нафталина, сушёной мяты, старой кожи и тихой, окончательной пустоты. Но за эти два дня отношение к нему изменилось. Если в первые часы он вызывал священный ужас и оцепенение, то теперь соседи, проходя мимо, лишь чуть задерживали шаг, вдыхая его с каким-то странным, болезненным любопытством. Это был запах тайны. Запах комнаты, которая больше не принадлежала никому, но могла достаться кому угодно. И каждый из них, даже не осознавая этого до конца, уже начал мысленно прикидывать, как бы эта комната вписалась в его собственную жизнь. Светлана видела в ней детскую для Даши или, на худой конец, собственную спальню, где можно было бы закрыться и хоть на час забыть о мире. Николай Иванович представлял себе её как кабинет-кладовую, куда можно было бы свалить хлам и расширить, наконец, своё жилое пространство до человеческих размеров. Михаил, в редкие минуты просветления между запоями, грезил о тишине и уединении, о стенах, на которых можно писать, не опасаясь косых взглядов. Даже Фаррух, чьё положение было шатким и временным, ловил себя на мысли, что законные метры – это шанс на вид на жительство, на что-то постоянное, на бункер в этом бурлящем, недружелюбном море.

Но эти мысли были глубоко упрятаны, прикрыты слоями показного равнодушия, суеты или горечи. Внешне жизнь текла по инерции, но инерция эта была нервной, прерывистой.

Накануне описи в квартире царила странная, почти праздничная суета, лишённая, однако, всякой радости. Это была суета подготовки к важному и мрачному ритуалу. Светлана, вернувшись с ночной уборки, вместо того чтобы рухнуть в сон, отдраивала до блеска крошечную кухню. Она скребла застарелую грязь на плите едким чистящим средством, от запаха которого першило в горле, мыла полы, вытряхивала половичок. Она делала это с ожесточённым, почти истеричным усердием, как будто чистота в их общей зоне могла как-то повлиять на решение комиссии, произвести хорошее впечатление. Её руки, красные и шершавые от химии и постоянного холода, двигались с механической точностью. Даша, напуганная непривычной активностью матери, сидела на табуретке в углу и молча наблюдала, обхватив колени.

Николай Иванович весь день провёл у себя, но не перед телевизором. Оттуда доносились звуки передвигаемой мебели, скрип открывающихся и закрывающихся ящиков, его ворчание. Он наводил порядок в своей берлоге. Выбрасывал пустые пузырьки из-под лекарств, старые газеты, складывал в пачки потрёпанные удостоверения и грамоты советских времён. Он даже выбрился – неосторожно, оставив на подбородке несколько мелких порезов, которые подкровили и покрылись корочками. Надел относительно чистую рубашку, хотя поверх неё всё равно был надет тот же потёртый свитер. Он готовился к визиту начальства, и в этой подготовке было что-то трогательное и жалкое: отставной прапорщик, выправляющий грудь перед инспекцией.

Михаил почти не выходил из своей каморки. Он не пил – по крайней мере, не пил так, чтобы отключиться. Запах перегара от него, конечно, исходил, но это был фоновый, привычный шлейф, а не свежая волна отчаяния. Из-за двери временами доносилось шуршание бумаги, бормотанье. Он что-то писал. Готовился к описи интеллектуально, пытаясь, видимо, выработать стратегию, найти в прошлом бабы Кати какие-то зацепки, которые остальным были бы не видны.

Фаррух вёл себя, как обычно, – тихо и незаметно. Но и его действия обрели новую целеустремлённость. Он не просто готовил еду, а приготовил на всех простой, но сытный ужин – рис с тушёной бараниной и морковью, – поставив его на кухонный стол как молчаливое предложение к перемирию, к объединению. Он тоже мыл свою посуду сразу после еды, убирал за собой, делая своё присутствие максимально ненавязчивым и, как ни парадоксально, более весомым. Его тёмные глаза, казалось, видели больше, чем глаза других. Он замечал, как Светлана нервно перебирает края своего старого халата, как Николай Иванович украдкой поглядывает на дверь комнаты покойной, как Михаил, выходя в туалет, задерживает взгляд на той же двери. Фаррух молча собирал эти наблюдения, как крестьянин собирает хворост для будущего костра.

И вот настало утро описи. Десять часов. В квартире уже царила неестественная чистота, пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха с запахом «морской свежести», который лишь подчёркивал основную, неперебиваемую вонь бедности. Все жильцы, кроме Даши, которую Светлана с утра отвела к соседке на этаж ниже, находились в сборе. Они стояли в коридоре, не решаясь разойтись по своим комнатам, одетые в своё лучшее – или наименее поношенное – тряпьё. Светлана – в простом тёмно-синем платье, с потускневшей цепочкой на шее, волосы убраны в тугой пучок. Николай Иванович – в выглаженных серых брюках и той самой чистой рубашке. Михаил – в относительно целой чёрной водолазке, скрывающей пятна на шее, лицо бледное, но глаза ясные, почти горящие. Фаррух – в чистой, хоть и выцветшей рубашке и аккуратных брюках. Они походили на странную делегацию, ожидающую приёма у важного чиновника.

Ровно в десять в подъезде раздались тяжёлые, уверенные шаги, не одинокие, а несколько пар. Сердце у Светланы ёкнуло. Пришли.

В квартиру вошли трое. Во главе – Сергей Петрович, управдом, в том же кожаном пиджаке, но сегодня с галстуком, что придавало ему ещё более казённый вид. За ним – женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая, с лицом бухгалтера и в очках в тонкой металлической оправе; в руках она держала папку и стопку бланков. И третий – молодой парень, вероятно, из техотдела ЖЭКа, с пустым, безразличным лицом, нёсший тяжёлый чемоданчик и большую пачку пустых картонных коробок.

– Ну что, граждане, собрались? – произнёс Сергей Петрович, окидывая их беглым взглядом. Его глаза на секунду задержались на вымытом полу, на их принаряженных фигурах, и в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на усмешку. Он понимал, зачем всё это. – Это товарищ Мария Ивановна, представитель муниципалитета, будет проводить опись. А это наш работник, Андрей, поможет. Вы тут можете присутствовать как соседи, свидетельствовать. Но не мешать. И ничего не трогать.

Он подошёл к двери комнаты бабы Кати, отклеил болтавшуюся печать, резко дёрнул на себя дверь. Запах хлынул наружу с новой силой, смешавшись с «морской свежестью» в нелепый, диссонирующий букет.

Комната предстала перед глазами во всей своей убогой, трогательной неприкосновенности. Узкая железная кровать, застеленная вылинявшим до неопределённого серо-голубого цвета покрывалом. На подушке – вмятина от головы. Рядом – тумбочка с кружевной салфеткой, на ней очки в старомодной оправе, пузырёк с валерьянкой, потрёпанный молитвослов. В углу – божница с почерневшей от времени иконой Казанской Божьей Матери, перед ней – стеклянное оконце лампадки, давно не горевшей. Прямоугольный стол под окном, покрытый клеёнкой с выцветшим узором. На столе – радио «Маяк», тот самый источник утреннего метронома, теперь замолчавший навсегда. И главный предмет мебели – массивный комод из тёмного, почти чёрного дерева, с резными ножками и большим овальным зеркалом в раме, покрытом тонкой паутиной трещин. Зеркало отражало комнату в искажённой, фрагментарной перспективе, словно память, которая хранит лишь обрывки.

Мария Ивановна, не выражая никаких эмоций, прошла в комнату, положила папку на стол и деловито огляделась.

– Начнём с комода, – сказала она голосом, лишённым каких бы то ни было интонаций. – Андрей, коробки.

Процесс начался. Он был методичным, холодным, безжалостным. Это было не вскрытие тела, а вскрытие жизни. Вещи, каждая из которых, наверное, что-то значила для старой женщины, теперь просто извлекались, осматривались, классифицировались и либо заносились в опись, либо откладывались в сторону как мусор.

Верхний ящик комода. Бельё. Простые, грубые, много раз стиранные сорочки, кальсоны, ночные рубашки. Всё было аккуратно сложено, переложено саше с сушёной мятой. Мария Ивановна щупала ткань, проверяя карманы (пусто), и бросала в коробку, предназначенную для утилизации. Звук падающей в картон хлопчатобумажной ткани был глухим, окончательным.

Второй ящик. Шерстяные кофты, платки, тёплые юбки. Та же история. Запах нафталина становился сильнее. Соседи стояли в дверном проёме, теснясь, но не заходя внутрь. Они наблюдали, как материальная история человека превращается в список и груду тряпья. Николай Иванович смотрел, стиснув челюсти, его лицо было каменным. Светлана прикрыла рот ладонью. Михаил впился взглядом в действия Марии Ивановны, как хищник.

Третий ящик оказался глубже других. И тяжелее. Когда Андрей потянул его, раздался скрип перегруженных роликов. Внутри лежали не одежды, а свёртки, завёрнутые в жёлтую, ломкую от времени газетную бумагу, пачки писем, перевязанные ленточками, и несколько толстых альбомов.

В воздухе что-то изменилось. Даже бесстрастная Мария Ивановна замедлила движения. Она взяла первый свёрток, развернула его. Оттуда, поблёскивая тусклым серебром, появились столовые приборы – несколько ложек, вилок, ножей с костяными ручками. Небогатый, но качественный советский сервиз на шесть персон. «Столовые приборы, серебро мельхиоровое, 12 предметов, состояние удовлетворительное», – продиктовала она себе, и Андрей записал в бланк.

Потом пошли письма. Мария Ивановна брала пачки, бегло просматривала конверты, не читая содержимого. «Корреспонденция личная, 1950-1970-е годы, приблизительно 200 единиц». Их аккуратно сложили в отдельную коробку – возможно, для архива, возможно, для уничтожения.

И наконец, альбомы. Но это были не фотоальбомы в привычном понимании. Мария Ивановна открыла первый. Вместо аккуратно наклеенных снимков внутри был хаотичный, плотный ворох фотографий, открыток, вырезок из газет, просто записок на клочках бумаги. Они были свалены вперемешку, как листья в осеннем парке. Она перелистала несколько страниц, её тонкие брови чуть приподнялись.

– Фотодокументы и бумаги личного характера, – произнесла она. – Общим объёмом… три альбома и дополнительная пачка.

Она попыталась достать пачку фотографий, лежавшую отдельно, но она была туго набита, и несколько снимков выскользнули и рассыпались по полу, у ног стоящих в дверях.

Все невольно наклонились. Сергей Петрович хмыкнул. Мария Ивановна нахмурилась. Но соседи уже не могли оторвать глаз.

Снимки, упавшие на грязный, когда-то коричневый, а теперь протёртый до бетона линолеум, были разного времени и качества. Один – чёрно-белый, пожелтевший, с волнистыми краями. На нём группа молодых людей, мужчин и женщин, стоит у свежепостроенной пятиэтажки, той самой. Они улыбаются во весь рот, в глазах – надежда, почти безумная радость. Они в рабочей одежде, некоторые с инструментами в руках – первые жильцы, строители своего дома. Светлана узнала в одной из женщин, стройной, с двумя длинными косами, черты давно умершей соседки снизу. Николай Иванович крякнул, увидев в углу снимка своего отца, молодого, беззубо ухмыляющегося, с бутылкой пива в руке.

Другой снимок – уже цветной, 70-х годов, с характерным зеленоватым отливом. Кухня, их кухня, но новая, с блестящей плитой и белоснежными, тогда ещё белоснежными шкафчиками. За столом, накрытым клеёнкой в горошек, сидят несколько человек, в том числе молодая баба Катя. Ей лет сорок, волосы убраны, на лице счастливая, раскрасневшаяся улыбка. Рядом с ней – мужчина, которого никто из присутствующих не знал, но черты его лица странно напоминали черты нынешнего начальника районной управы. На столе – салат оливье, селёдка под шубой, бутылки с «Советским шампанским».

Третий снимок – 90-е, кричаще-яркий, но снятый дешёвым мыльницей. Здесь уже знакомые лица, но изменившиеся до неузнаваемости. Молодой, пьяный и агрессивный Михаил, с синяком под глазом, стоит в том же коридоре и что-то яростно кричит в объектив. На заднем плане – плачущая молодая женщина (бывшая жена соседа). На обороте снимка, видимо, рукой бабы Кати, было выведено фиолетовыми чернилами: «Миша и Лена. Скандал. Украл стихи. 1994».

Михаил, увидев это, побледнел ещё больше. Он сделал шаг вперёд, но Светлана схватила его за рукав.

Мария Ивановна, наконец, собрала рассыпавшиеся фотографии, но процесс был прерван. Хаос изображений, вырвавшийся наружу, сделал своё дело. Официальная, бездушная процедура вдруг наполнилась призраками, голосами, историями. Каждый из этих клочков бумаги был окном в прошлое, в котором они все, так или иначе, утопали.

– Продолжаем, – сухо сказала Мария Ивановна, но её движения уже не были такими уверенными. Она чувствовала напряжение, висевшее в воздухе.

Она открыла последний, самый нижний и самый маленький ящик комода. Там, вперемешку с катушками ниток, пуговицами и другими швейными принадлежностями, лежала небольшая деревянная шкатулка, обтянутая потёртым бархатом. И рядом с ней – ключ.

Не простой ключ от квартиры или ящика. Это был старый, советский ключ, тяжелый, литой, с массивной головкой и длинным бородком. Он был темно-стального цвета, местами покрыт рыжими пятнами ржавчины. На его плоской части был выбит номер: «13». Цифры, глубокие и чёткие, казалось, впились в металл навсегда.

Мария Ивановна взяла ключ, повертела в руках. Потом открыла шкатулку. Внутри, на вате, лежали несколько медалей – «За доблестный труд», «Ветеран труда», – а также пара простеньких серёг и обручальное кольцо, тонкое, почти стёртое. Ценности, но ценности скорее символические.

– Предметы личного ювелирного убора, три единицы. Наградные знаки, четыре единицы. Ключ неопознанный, один, – проговорила она, занося в опись. – Андрей, упакуй отдельно.

Андрей протянул руку, чтобы взять ключ и положить его в маленький пакетик с zip-локом. И в этот момент Михаил не выдержал. Он вырвался из-за руки Светланы и шагнул в комнату.

– Позвольте, – сказал он, и его голос, обычно хриплый, прозвучал неожиданно твёрдо. – Этот ключ… он явно не от этой комнаты. И не от квартиры. Вы посмотрите на него. Это ключ от камеры хранения. Или от какого-то служебного помещения. Разве он является частью наследия в прямом смысле? Может, это просто старая вещь, забытая тут.

Мария Ивановна смерила его холодным взглядом.

– Всё, что находится в комнате на момент смерти, включается в опись. Всё. Даже если это гвоздь в стене. Это процедура.

– Но он может ничего не стоить! – настаивал Михаил, и в его глазах загорелся странный огонь. – Он может быть просто памятной вещицей. Зачем его куда-то упаковывать? Может, он кому-то из нас, соседей, нужен? Для памяти. Мы же жили рядом столько лет.

Сергей Петрович, до этого молча наблюдавший, вмешался.

– Гражданин, не мешайте работе комиссии. Всё будет оформлено по закону. Если ключ представляет ценность, он будет оценен. Если нет – будет утилизирован или передан по принадлежности. Ваше мнение не требуется.

Но семя было брошено. Соседи переглянулись. Ключ. Номер тринадцать. Странный, не от их мира. Зачем он бабе Кате? Что он открывал? Мысли, которые бродили в их головах последние два дня, обрели материальный объект, фокус.

Мария Ивановна, щёлкнув авторучкой, продолжила. Но теперь атмосфера в комнате изменилась кардинально. Официальная процедура стала полем битвы, пусть и тихой, за память, за тайну, за возможный ключ к лучшей жизни. Каждый предмет, который она теперь доставала и описывала, воспринимался соседями не как вещь, а как потенциальная улика, подсказка.

Были найдены старые трудовые книжки, свидетельства о браке и рождении сына, сберкнижка с мизерным остатком. Всё это аккуратно заносилось в опись. Но глаза всех присутствующих то и дело возвращались к той коробке, куда сложили фотографии и письма, и к маленькому пакетику с ключом.

Когда опись, наконец, подошла к концу и комиссия стала готовиться к уходу, упаковывая коробки для отправки в муниципальный архив (вещи, не представляющие ценности, должны были быть утилизированы), Михаил вдруг произнёс, обращаясь уже не к Марии Ивановне, а к Сергею Петровичу:

– А фотографии… и письма. Они же не имеют материальной ценности. Это просто бумага. Может, их оставить нам? На память о соседке. Мы же, по сути, её единственные… близкие в конце жизни.

Сергей Петрович задумался. С формальной точки зрения, это была просьба вне процедуры. Но с другой стороны, избавляться от хлама тоже были обязаны они. И эти коробки с бумагой явно были мусором.

– Это не по инструкции, – начал он, но Мария Ивановна, уставшая и, видимо, не желавшая тащить с собой килограммы старой макулатуры, неожиданно его поддержала.

– Если соседи изъявляют желание взять на хранение неимущественные бумаги личного характера… это может сэкономить время и средства на утилизацию, – сказала она, глядя на свои бумаги. – Но необходимо составить акт о безвозмездной передаче. И вы берёте на себя ответственность.

Сердце у Светланы забилось чаще. Николай Иванович насторожился. Фаррух слегка кивнул. Это был шанс.

Быстро, под диктовку Марии Ивановны, был составлен кривой на коленке акт о том, что фотографии, письма и прочие бумаги неимущественного характера передаются на ответственное хранение соседям в лице… Тут возникла заминка. Кто подпишется?

– Я, – сказал Николай Иванович неожиданно твёрдо. Он выступил вперёд, взял ручку и с некоторым трудом, но разборчиво вывел: «Колганов Н. И.». Его статус ветерана и самого старшего, видимо, делал его фигурой, наиболее подходящей для таких дел.

Ключ, однако, в акт не включили. Его, как «металлическое изделие, подлежащее оценке», упаковали и забрали.

Когда комиссия, нагруженная коробками с немногими «ценностями» и пустыми теперь папками, наконец ушла, в квартире воцарилась гробовая тишина. Они стояли среди пустой, выпотрошенной комнаты, от которой теперь оставались лишь голые стены, кровать, комод да стол. И три картонные коробки, стоящие посреди пола, полные прошлого.

Никто не решался сделать первый шаг. Наконец, Светлана, не выдержав, опустилась на корточки перед коробкой с фотографиями. Она засунула руку внутрь и вытащила первую попавшуюся пачку. Это были те самые, рассыпавшиеся снимки. Она стала их разглядывать, один за другим. Николай Иванович, кряхтя, прислонился к косяку и наблюдал. Михаил подошёл и сел на пол рядом с коробкой. Фаррух остался в дверях, но его взгляд был прикован к происходящему.

Они молчали, перебирая фотографии. Вот молодые родители Светланы, которых она почти не помнила, на субботнике во дворе. Вот Фаррух, но не их Фаррух, а какой-то другой парень из Средней Азии, лет двадцать назад, улыбающийся, с гитарой – видимо, прошлый жилец его угла на кухне. Вот сам Николай Иванович, лет сорока, в милицейской форме (оказывается, он служил не просто прапорщиком, а участковым!), стоит рядом с бабой Катей на каком-то празднике, и на его лице – выражение такой робкой, несбыточной нежности, что старик, увидев это, резко отвернулся и вышел в коридор, громко сморкаясь.

А потом Михаил нашёл то, что искал. Среди фотографий был не снимок, а листок, вырванный из школьной тетради в клетку. На нём, детским, но уже уверенным почерком, было написано стихотворение. Подпись: «Миша, 7 класс». Стихи были наивными, о мире и дружбе. А на обороте, тем же фиолетовым почерком бабы Кати: «Талант есть. Куда выведет? Выведет ли из этого дома? 1981 г.»

Михаил сжал листок так, что бумага смялась. Он закрыл глаза.

– Она всех нас на крючке держала, – произнёс он наконец, голос его был глух, но каждое слово падало, как камень. – Не на злом, нет. Она просто… помнила. Про всех. Каждую мелочь. Каждую гадость и каждую малость доброты. Она была живой памятью этого склепа. И теперь память эта – вот она. – Он ткнул пальцем в коробку. – И ключ… этот чёртов ключ с номером тринадцать… Он от чего? От сейфа, где она хранила самые главные тайны? От камеры хранения, где лежит что-то, что может всё изменить? Или… – он посмотрел на них, и в его глазах загорелась почти безумная догадка, – или это ключ от квартиры? От отдельной, хорошей квартиры, которую она получила когда-то и спрятала, потому что боялась одна уходить отсюда? Боялась, что мы тут без неё пропадём?

Идея, дикая, почти нелепая, повисла в воздухе. Но в атмосфере всеобщего отчаяния и внезапно обретённой власти над прошлым она не казалась такой уж безумной. Что, если правда? Что, если у бабы Кати было «сокровище»? Не золото, а документы на жильё? Или компромат на того же Сергея Петровича или кого-то повыше, с помощью которого можно было бы пробить себе нормальное расселение?

Светлана посмотрела на коробки, потом на пустую комнату, потом на своих соседей.

– Надо найти, – прошептала она. – Что бы это ни было. Надо найти это. Вместе.

Слово «вместе» снова прозвучало, но на этот раз оно не было пустым. Их связывала не общая судьба, а общая тайна и общая, жадная надежда. Они были похожи на банду грабителей, случайно нашедших карту сокровищ. Они не доверяли друг другу, подозревали, что каждый хочет урвать себе больше. Но они понимали, что поодиночке они бессильны.

Николай Иванович, вернувшись в комнату, тяжело опустился на стул.

– Ладно, – вздохнул он. – Рыться так рыться. Но только чур, всё честно. Что найдём – обсуждаем вместе. И решаем вместе.

Это была декларация о намерениях, крайне шаткая. Михаил кивнул.

– Договорились. Первое дело – вернуть ключ. Он в ЖЭКе. Его нужно как-то… извлечь.

– Я могу попробовать, – негромко сказал Фаррух. Все посмотрели на него. – Я иногда делаю там мелкий ремонт. Знаю, где что лежит. Могу посмотреть.

В его глазах не было ни страха, ни азарта. Была решимость. Возможно, для него это был шанс не только на метры, но и на некое искупление, на включение в эту странную семью на новых правах.

Так, среди пыли, нафталина и призраков старых фотографий, родился их временный, подозрительный, но отчаянно необходимый альянс. Очередь на счастье замерла. Но началась охота. Охота на призрак, оставленный старухой-смотрительницей. Ключ под номером тринадцать стал их Граалем. А три коробки хлама – их священными текстами. Они ещё не знали, что ищут. Но они уже не могли остановиться. Запах тайны был слаще, чем запах смерти, и гораздо слаще, чем запах безнадёги.

## Акт 2. Хор голосов и их тени

### Глава 4. Нафталин и тайна

Мир просыпался в Михаиле не со светом и не со звуком, а с боли. Головной боли. Тупая, пульсирующая волна поднималась от основания черепа, раскалывала голову пополам по шву, не существующему в анатомии, но чётко очерченному в его личном аду, и упиралась в глазные яблоки, давя на них изнутри тяжёлыми, влажными пальцами. Каждый удар сердца отдавался в висках чётким, оглушительным стуком – тук-тук, тук-тук – словно кто-то маленький и злобный колотил молоточком по натянутой коже. Горло было выскоблено наждаком, пересохшее и горящее, язык – чужеродный, шершавый комок плоти, отравленный вчерашним пойлом: дешёвый портвейн «Агдам», пахнущий забродившим джемом и тоской. Он лежал на боку, прижавшись лицом к прохладной, слегка липкой стене, и медленно, с величайшей осторожностью, открыл один глаз.

Комната. Каморка. Бывшая кладовая под самой крышей, с косым, низким потолком, обитым каким-то тёмным, пыльным картоном. Размер – два на два с половиной метра. Всё его имущество: узкая, продавленная тахта с торчащими во все стороны пружинами, застеленная грязным, в пятнах одеялом; тумбочка из ДСП, на которой в беспорядке лежали окурки в самодельной пепельнице-крышке от банки, пустая бутылка из-под того же «Агдама», несколько огрызков карандашей, смятые клочки бумаги; на полу – груда книг, покрытых равномерным слоем пыли, и ещё несколько бутылок, некоторые пустые, некоторые с мутным остатком на дне. Единственное окно – крошечное, почти бойница, под самым потолком. Сквозь заляпанное мухами и городской грязью стекло пробивался тусклый, белесый свет мартовского утра. Он не освещал, а лишь подчёркивал мрак, выхватывая из него детали: паутину в углу, лужу засохшей рвоты рядом с тахтой (вчерашней, кажется), облупившуюся краску на подоконнике.

Михаил застонал. Звук родился где-то глубоко в животе, поднялся по пищеводу, обжёг больное горло и вырвался наружу хриплым, булькающим воплем. Он попытался приподняться на локте. Тело не слушалось, было тяжёлым, ватным, чужим. Каждая мышца, каждый сустав ныли отдельной, изощрённой болью. Вчерашнее. Всегда вчерашнее. Его жизнь была перманентным «вчера», за которое он расплачивался бесконечным, мучительным «сегодня».

Он всё же сел, свесив ноги с тахты. Босые ступни коснулись холодного, липкого линолеума. Холод проник внутрь, смешался с внутренним жаром похмелья, вызвав отвратительную, тошнотворную дрожь. Он сидел, опустив голову на руки, и ждал, когда первый, самый острый приступ боли отступит, превратившись в привычный, фоновый гул. Так он просидел минут десять. Потом начал шарить рукой по тумбочке. Пальцы нащупали пустую бутылку, отшвырнули её – она с глухим стуком покатилась по полу. Нашли пепельницу, пачку дешёвых сигарет «Прима». Руки дрожали так, что он с трудом выковырял одну, зажал в губах, чиркнул спичкой. Первая затяжка обожгла лёгкие, заставила закашляться – долгим, рвущим кашлем, выворачивающим внутренности наизнанку. Но потом никотин, грязный и едкий, начал свою работу. Он не протрезвлял, а настраивал мозг на нужную, единственно возможную в его состоянии частоту – частоту тупого, отрешённого существования. Боль притупилась, отступила на второй план, уступив место пустоте.

Теперь можно было двигаться. Он поднялся, пошатываясь, и, держась за стену, дошёл до двери. Вышел в коридор. Тишина. Не та, гробовая тишина после смерти бабы Кати, а обычная, утренняя, полная скрытых звуков: за стеной хрипел душ, кто-то на кухне тихо переставлял посуду – Фаррух, наверное. Михаил прошёл в туалет, толкнул дверь.

Здесь был его храм. Его исповедальня. Его единственная галерея.

Стены общественного, вонючего, вечно подтопленного туалета были испещрены надписями. Не теми похабными или примитивными «здесь был Вася», что покрывают большинство подобных мест. Здесь, от пола почти до потолка, в беспорядке, поверх друг друга, жирным карандашом, шариковой ручкой, иногда даже гвоздём или осколком стекла, были выведены строфы. Стихи. Его стихи. За двадцать с лишним лет жизни в этой коммуналке он исписал всё доступное пространство. Когда кончились стены, начал писать на дверце стиральной машины-бочки, на трубе, на потолке. Почерк менялся – от юношеского, размашистого и красивого, до нынешнего, корявого, дрожащего, с кляксами и смазанными строчками. Но содержание… Содержание было одной долгой, бесконечной поэмой о заточении, о тлене, о любви и о потерянном времени.

Он присел на корточки (унитаз был занят – Светлана, видимо, только что постирала и развесила над ванной детские колготки и платьица, они капали на кафель тихими, размеренными каплями) и начал читать. Губы шевелились беззвучно.

«Консервной банкой звёздное нёбо проткнуто,

В подъезде, как в утробе, сыро и темно.

И очередь за хлебом, и очередь за водкой –

Вся жизнь в строю. Куда идти? Зачтено».

Строчки, написанные лет десять назад, ещё относительно уверенной рукой. Потом, ниже, уже другим, сбивающимся почерком:

«Щекой к щеке с соседом через стенку

Лежишь и слышишь, как он ест и пьёт.

Его телевизор – твой ночной кошмар и пытка.

Его удача – твой финансовый крах. И вот…

Ты становишься ему почти что другом,

Почти что братом, почти что любовником в ночи,

Когда сквозь штукатурку ловишь рокот

Его кишечника и думаешь: «А чем мы богачи?»

Он ухмыльнулся кривой, беззубой усмешкой. Богачи. Да. Он все их знал. Знакомился через стены, через запахи, через звуки. Знакомился интимно, как никто и никогда не познакомится в обычной жизни. Он знал, что у Николая Ивановича по ночам болит нога, потому что тот ворочается и тихо стонет, прикусив одеяло. Знал, что Светлана плачет в подушку, когда думает, что Даша спит. Знал ритм дыхания Фарруха во время его утренних молитв. Он жил внутри них, как паразит, как тень. И они жили внутри него, становясь строчками, образами, кошмарами и – иногда – откровениями.

Он провёл ладонью по холодной, шершавой плитке, на которой было выцарапано:

«Когда жить начнём? В понедельник. Или в среду?

Когда получим новые метры и талон на беду?

Мы ждём счастливого билета, как мессии второго пришествия,

Забыв, что счастье – это просто отсутствие тления».

«Когда жить начнём?» Это был его коронный вопрос, его лейтмотив, его проклятие. Он повторялся в десятках вариаций на всех стенах. И всегда – без ответа. Потому что ответа не было. Жизнь не начиналась где-то потом, после. Она уже шла. Вот эта, вонючая, унизительная, смешная и страшная. Она и была жизнью. И понимание этого было самой горькой пилюлей, которую он не мог проглотить.

Он долго справлял нужду, со стоном облегчения, потому что почки тоже болели, потом сполоснул руки, не глядя на свои отражение в замыленном, разбитом в углу зеркальце над раковиной. Он знал, что увидит: одутловатое лицо цвета глины, заплывшие, маленькие, голубые глаза, некогда, говорят, очень выразительные, теперь окружённые мешками и сеткой лопнувших капилляров; редкие, давно не стриженные волосы, седые и жирные; щетину, в которой уже пробивалась седина; тонкие, вечно поджатые губы. Лицо неудачника. Лицо пропойцы. Лицо человека, которого жизнь перемолола в фарш и выплюнула. Но где-то глубоко внутри, под слоями алкогольной амнезии и самобичевания, жило другое лицо. Лицо Миши, молодого учителя литературы, с горящими глазами, с томиком Блока в руке, читающего на школьном вечере стихи собственного сочинения и вызывающего у девчонок слёзы, а у мальчишек – завистливое уважение. То лицо было похоронено заживо. И только здесь, в этом храме похабной чистоты, оно иногда проступало сквозь строки, как призрак.