# Лю

Илья Носырев

Маме двенадцатилетней Лю удалось невозможное – приручить самое опасное животное во Вселенной. Однако дружба со свирепым глоццем пошла не по плану, и теперь Лю приходится спасаться не только от чудовища, но и от загадочного богача – барона Гримальди. Какая тайна связала монстра и девочку? Почему за ней охотится жестокий квадриллионер? Чтобы ответить на эти вопросы, Лю придётся окунуться в водоворот приключений: пережить крушение межзвёздного поезда, разнести в пух и прах частную планету-дачу, заодно подружившись с сыном её владельцев, угнать космическую яхту и спасаться от верной гибели на Земле, превратившейся в дикое и опасное место.

© Носырев И., 2025

© Коротаева В., иллюстрации, 2025

© Издательство «Редкая птица», 2025

## Глава 1. Самый смелый цирковой номер во Вселенной

В полночь на круглой арене цирка остались мы четверо. Над головой отсвечивали натянутые в воздухе канаты и лесенки – точно кто‐то пытался поймать огромной сетью многочисленные луны нашей планеты. Сооружение, которое по маминой задумке должно было изображать египетскую пирамиду, больше походило на невероятно разросшиеся строительные леса. Высокие, в несколько ярусов, ряды зрительских скамей отбрасывали густую тень на простирающиеся до самого горизонта искрящиеся рудники. Оттуда доносилась заунывная песня бредущих домой шахтёров.

– Надо было проводить представление в столице, на большой сцене, – убеждала мама. – Здесь едва вместятся три тысячи зрителей, а там могли все шестьдесят.

– С ума сошла? – спокойно возражал директор цирка, худой и черноволосый Фабио. – Я и так вложил в эту затею последние деньги. План прежний – если завтра всё пройдёт без сучка без задоринки, тогда и берём большую сцену. У нас ведь даже рекламы толком не было.

– Рекламы не было, а желающих увидеть представление оказалось в десять раз больше, чем билетов! – спорила мама. – Ролики с дрессировкой глоцца, которые я выкладывала во Всесеть, собирают миллиарды просмотров. Миллиарды! А мест хватило на жалкие три тысячи зрителей.

– Уточню: три тысячи прилетят не на твоё выступление, а поглядеть, как глоцц тебя сожрёт, – вставил словечко клоун Клёпа. Он в привольной позе развалился на песке в том же виде, в каком был на вечерней репетиции: в гриме, помятой шляпе и широченном оранжевом костюме в зелёный горошек. – Ты комментарии к этим роликам видела? Это же ад адский. Я в людях разуверился, их читая.

Я поёжилась. И против своей воли обернулась, чтобы бросить взгляд в самый конец аллеи с вольерами цирковых зверей. Туда, где стояла клетка с глоццем.

Издали она казалась совершенно пустой – глоцц погасил свои огни и, наверное, спал. Впрочем, спят ли глоццы?

Глоццы – тёмная загадка природы, с ними вообще всё не так, как с другими животными. Первая странность: они водятся сразу на множестве планет. Так не бывает: каждое животное появилось на какой‐то одной планете, где и обитало, пока люди не начали осваивать космос. С тех пор, конечно, не раз случалось, что зверей с одной планеты перевозили на другую. Например, у меня когда‐то была морская свинка, а морские свинки вообще‐то с Древней Земли.

Но сейчас животных с родных планет вывозят редко – экологи строго следят за этим с тех пор, как кролики съели все растения на Пахте, а шляпоротники выдышали кислород на Севги. Животных можно приобретать лишь в нескольких целях – например, для зоопарков. И тут мама нашла одну хитрую лазейку в законе – дело в том, что никому и в голову не пришло запретить покупать их для цирковых представлений.

Цирки давно канули в прошлое. Сейчас, когда у нас есть Всесеть, которая трещит от развлечений на любой вкус, на нормальных планетах никто не захочет смотреть на дрессированных животных или клоунов. Но только не у нас на Барахуте.

Публика на планете простая – шахтёры. Денег у них немного – чтобы провести на планету полноценный канал связи и играть в современные игры, их не хватит. Обязанности у шахтёров тяжёлые, развлечений никаких. Зато у них есть работа! Настоящая работа, за которую платят. Они не сидят на пособии, как большинство людей – ведь роботы давно уже делают почти любую работу намного лучше, чем люди. Дело в том, что добывать кристаллы зилзилла опасно – между скалами то и дело проскакивают молнии, и шахтёр из своей будки должен постоянно следить, чтобы нарезающий кристаллы робот не воспламенился.

Вот перед этими суровыми людьми наша скромная труппа и выступает. У нас есть клоуны, акробаты и звери со всей Ойкумены. Даже тигры с Древней Земли. За зверей отвечает мама. Она прекрасно находит общий язык со всеми животными. А вот с людьми, как ни странно, не всегда.

Мама спасает из зверинцев на разных планетах животных, которых хозяева держат в тесных клетках и кормят через раз, и привозит сюда. У нас просторные вольеры, и дрессирует своих питомцев мама только гуманными методами. Понимает зверей она так хорошо, что стала единственным во Вселенной человеком, который сумел заставить слушаться глоцца.

Как к нам попал глоцц? Такими животными никто не торгует. И дело даже не в законах. Никому бы в голову не пришло запрещать торговать глоццами, потому что ещё никому до сих пор не удавалось поймать ни одного. Пытались самые известные охотники, даже целыми отрядами. Об этом есть ролики во Всесети, но смотреть их я настоятельно не советую.

Мы на своего глоцца наткнулись случайно. Однажды цирк пригласили на обратную сторону планеты, в столицу – единственный настоящий город на нашем Барахуте. Два часа подряд мама ходила по проволоке, тигры прыгали через обручи, а медведи катались на летающих самокатах. Дети аплодировали, их родители, как обычно, скучали, глядя в голограммы своих спутников. Выступление прошло на ура, но при оплате случился небольшой скандал.

– Всё было отлично, спасибо! – поблагодарил труппу пригласивший нас импресарио, когда представление закончилось. – А теперь давайте устроим фотосессию с тиграми на руках, дети очень хотят.

– С тиграми нельзя, это опасные хищники, – удивилась предложению мама.

– Как? А с виду такие милашки, – недоумевал импресарио. – Но ведь нельзя совсем без фотосессии! Мы в рекламе пообещали, что гости смогут сняться с животными. Дети почувствуют себя обманутыми!

– Это лучше, чем если они почувствуют себя мёртвыми, – встрял Клёпа.

– Ну хоть вот этого енотика дайте детям потискать! Вон он чудненький какой, – настаивал импресарио.

– Вообще‐то это гиена, – мама едва уберегла игривые руки собеседника от острых зубов ощетинившегося пятнистого зверя.

В итоге нам заплатили только половину от обещанного. Расстроенные, мы засобирались домой, но мама объявила, что ей требуется культурный отдых. И заставила меня, Фабио и Клёпу отправиться вместе с ней смотреть Поющие сады – единственную настоящую достопримечательность на планете.

Мы запарковали наш небольшой космолетик у входа в Поющие сады, с трудом отыскав место между рассыпанных среди деревьев причудливых статуй.

– Желаете увековечить себя в мраморе? – поинтересовался робот-привратник. – Статуя на месяц обойдётся в пять кредитов, каждое последующее продление будет стоить столько же.

– Желаю, – твёрдо сказала мама и достала свой спутник, простенький, похожий на мыльницу. – Оплати, пожалуйста. А вы примите какие‐нибудь вдохновляющие позы, – обратилась она к нам.

Когда оплата прошла, началось настоящее чудо. Я такого ещё не видела. Прямо из бетонной плиты, на которой мы стояли, начали расти мраморные головы статуй. Было ощущение, что группа пловцов неспешно поднимается из воды. И это были не какие‐то незнакомцы, а мы, только мраморные! Когда показались лица, я чуть не захлопала в ладоши – так удалось роботу передать выражение лиц.

Робот нежнейшими мраморными витками изобразил беспорядок на голове у Клёпы, резкими штрихами набросал предельно собранный вид Фабио. Выглядела скульптурная группа монументально, глупо и смешно – как ни пытались мои друзья изобразить на своих лицах глубокомысленное выражение, ничего не вышло. Памятник застал нас всех врасплох, подсмотрел, какими мы все бываем в обычной жизни.

Кто получился действительно хорошо – так это мама: стройная, гибкая, с улыбкой на губах. Впрочем, собой я тоже немного погордилась – несмотря на сгорбленные плечи и кислое выражение физиономии, вышла вполне себе уменьшенная двенадцатилетняя копия мамы.

– Охота тебе деньги тратить, – проворчал Клёпа, критически осматривая свою фигуру, напоминавшую одетый в костюм развесистый баобаб. – Ну, простоит тут наша статуя месяц, а потом с нас потребуют продлить услугу, и тебе нечем будет заплатить.

– Всё равно приятно, что посетители целый месяц будут проходить мимо, гадая, что это за стадо весёлых обезьян.

– Не стадо, а стая, – поправил Клёпа.

– Нет. Про обезьян надо говорить: стадо. Я знаю, я биолог.

Это правда. Мама – биолог. Она не всегда была циркачкой.

В первые десять минут экскурсии по заповеднику Клёпа успел пережить несчастную любовь. Ему приглянулась наша симпатичная девушка-гид. Набычившись, он брёл за ней в толпе туристов, время от времени шумно поддакивал её репликам и напряжённо придумывал, чем бы привлечь внимание. А когда его фантазия истощилась, подобрал с земли какую‐то каменюку, подбежал к девушке и спросил:

– Барышня, это не вы уронили кирпич?

– Ты же её до смерти напугал! – отчитывала мама Клёпу, когда он, пристыженный и притихший, промокал лоб платком у тихо журчащего фонтана.

– Вам, простым смертным, не понять, как трудно артисту с двадцатилетним стажем переходить с возвышенного языка клоунады на обычный человеческий, – вздыхал Клёпа.

Прекрасная гидесса поспешила увести туристов подальше, и мы решили исследовать заповедник самостоятельно.

Мама бодро скакала по скалам, а мы, потея, пытались за ней поспеть. Было раннее утро, и цветы как раз начали распускаться. Раскрывались, тихонько звеня, крохотные голубые колокольчики. Сверкая каплями раскалённой лавы, журчали ярко-красные пахучие бутоны. Сад воздействовал сразу на все органы чувств – звенел, блистал, источал аромат, касался ног тёплым бархатом листьев.

Мама ходила между цветов, восторгалась и рассказывала о ботанике. Фабио честно пытался слушать, а Клёпа томился – пока не сообразил, что, если тайком пинать ногой мясистые стволы цветов, они выдают фальшивые ноты. Одним словом, никто не скучал.

Поднимаясь по скалам, мы вышли на удивительно красивую поляну, где росли самые разные цветы – от крохотных до большущих, в человеческий рост. Сперва раскрылись, точно удивлённые глаза, маленькие фиолетовые чашечки, заплакав на тысячу голосов. Затем распахнулись розетки солнечно-желтых цветов – и в воздухе зазвенели тоненькие скрипки. И вот загремел настоящий оркестр: повсюду возникали яркие пятна – малиновые, фиолетовые, оранжевые, иссиня-чёрные.

Сад светился и играл, трубил и гремел, а мы пробирались через эту симфонию звуков в самую середину рощи, где рос удивительный гигант – огромный, размером с целый дом, бархатно-чёрный цветок. Мелодия звенела и бушевала, стонала в верхушках деревьев и плакала в траве, уносилась на крыльях птиц и затихала в густом, сладком воздухе.

А потом, загудев могучим контрабасом, раскрылся самый большой, бархатно-чёрный цветок – и мы увидели, что внутри сидит глоцц.

Позже мы не раз вспоминали этот момент – и всегда шутили и смеялись. А тогда все испугались до мурашек. Все мы, конечно, видели стерео с глоццами, но никто и подумать не мог, что столкнётся с одним из них в реальной жизни. Все мы видели в новостях сюжеты о людях, чьи дома пострадали от метеоритного дождя или были смыты цунами – но кто же всерьёз допустит мысль, что это может случиться с ним, тем более так неожиданно? Никто не ждёт, что из платяного шкафа выпрыгнет тираннозавр.

Глоццев никогда не встречали рядом с большими городами, но где‐нибудь в глуши они могут появиться практически на любой планете. И всегда – чтобы натворить больших бед. Во Всесети каждый может посмотреть ролик бойни в монастыре Белоснежных Лилий. Только предупреждаю – зрелище не для слабонервных. Монахи собрались на весенний праздник в просторном зале с деревянными колоннами. Молодой послушник зажигает свечи перед алтарём – большим белым цветком, и из-под его лепестков одна за другой вылетают и начинают порхать по всему залу удивительные птицы – красные, жёлтые, зеленые. Это настоящее чудо – никто не знает, откуда берутся эти прекрасные птицы, среди которых не найдёшь двух одинаковых.

Вдруг на ступенях, в полумраке, появляется сверкающий, как неоновая реклама, глоцц. Один прыжок – и он в самом центре зала. Почтенные отшельники оборачиваются на него, недоумевают: что это за зверюга? А монстр смотрит направо, налево – а потом начинает дуть то на одного монаха, то на другого – и там, где только что был человек, остаётся только фиолетовое облачко. Люди с криками бегут прочь, роняя вазы и рассыпая по залу красно-жёлтые цветы.

Да, вот такие глоццы свирепые. И главное, никто не знает, почему. Все звери нападают с какой‐то целью: хищники – ради еды, могучие травоядные – чтобы защитить свою территорию. И только глоццы, кажется, делают это просто ради развлечения.

Теперь вы понимаете, почему мы все застыли как вкопанные. Глоцц уставился на непрошенных гостей чёрными глазницами и поднял свои страшные лапы, из которых эти зверюги стреляют какими‐то сгустками плазмы, похожими на ракеты. Мама и Фабио оказались прямо перед чудовищем, а Клёпа успел нырнуть в ближайшие кусты, откуда жестами подзывал меня. Умом я понимала, что нужно добежать до мамы, схватить её за руку и утащить оттуда – но сдвинуться с места не могла.

Фабио повёл себя гораздо мужественнее. Всегда предусмотрительный, он даже захватил в этот дикий парк пистолет. Но привычка к аккуратности сыграла с ним злую шутку – собираясь, он положил пистолет в кобуру, кобуру убрал в непромокаемый чехол, а чехол спрятал на самое дно рюкзака. И пока в попытках добраться до оружия он дёргал сперва одну заевшую молнию, а потом другую, маме пришлось действовать в одиночку.

Она вдруг пошла навстречу чёрному цветку, тихо бормоча какие‐то слова – точно молитву читала или произносила заклинание. Глоцц смотрел на неё, наклонив голову вбок, будто вглядывался или вслушивался – а затем вдруг опустил передние лапы, задвигал мешаниной ног и выбрался из цветка, став рядом с мамой и почти касаясь своей мордой её лица.

У меня в горле пересохло от ужаса, но мама спокойно повернулась и пошла к космолёту – и глоцц последовал за ней. Они выглядели как два собеседника – мама нараспев произносила какие‐то фразы тем же тихим голосом, а глоцц внимательно слушал. Мы двинулись за ними – я шла, отчаянно потея и с пересохшим от страха ртом. Когда мы пришли на корабль, глоцц покорно забрался в одну из пустых клеток, и мама его там заперла.

После этого все словно очнулись.

– Что ты затеяла? – горячо зашептал Клёпа, когда мы собрались в кабине космолёта. – Хочешь, чтобы он нас тут всех спалил?

– Ничего он нам не сделает. Хотел бы – уже сделал.

– Спасибо, что нас всех спасла, – тихо поблагодарил Фабио. Вид у него был ошарашенный.

– Да, это был поступок! – патетически восхитился Клёпа. – Поступище! Деяние! Акт самопожертвования ради друзей! Но расскажи всё‐таки, что ты ему говорила? Сперва я подумал, это что‐то вроде: «Не убивай, прошу! У меня маленькие дочь и зарплата» – но ты ведь битых полчаса ему что‐то рассказывала.

– Тьфу на тебя! – возмутилась мама. – Если тебе так интересно, что я говорила, мог бы подойти ближе и послушать, а не прятаться в цветах.

– Мне нельзя умирать, – оправдывался Клёпа. – Я должен денег многим людям и не могу уйти, не вернув долги.

– Ты и мне должен десятку, – напомнила мама.

– Долги – как тайная любовь, о них нельзя вслух, – философски заметил клоун.

– Это самая странная история из всех, в какие я попадал, – резюмировал Фабио с озадаченным лицом. – Но правда, Алисия, что ты собираешься делать с глоццем? Давай высадим его поскорее, пока он бед не наделал.

– И не подумаю. Глоцц – это наш шанс выбраться отсюда, – спокойно ответила мама.

– Откуда?

– Ой, не делайте вид, что не понимаете. Закисли мы на этой планетенке. Ты, Клёпа, всю жизнь мечтал развлекать шахтёров, которые половины твоих шуток не понимают? А ты, Фабио, правда считаешь, что хуже этого столичного дурака-импресарио? Про Лю я вообще не говорю – ей давно пора в настоящую школу.

– Лю – светлая голова, несомненно. Но какое отношение это имеет к глоццу? – недоумевал Клёпа.

Тогда никто и предположить не мог, что задумала мама и чем всё это обернётся.

* * *

Я в цирке родилась и выросла. Мама постоянно спорит с Фабио и Клёпой, но на самом деле они – моя семья. И я давно бы училась дрессировке и воздушной акробатике, если бы мама не была против. Её мечта – вывезти меня с этой богом забытой планеты и дать мне образование. Она говорит, что у меня отличные способности к наукам, и будет преступлением, если я повторю её судьбу.

Когда‐то она сама подавала большие надежды – вместе с отцом изучала диких животных на разных планетах. Но потом родилась я. Папа не захотел бросить любимую работу и найти постоянный дом. А маму занесло в этот уголок космоса. Очень скоро она поняла, что никакой другой работы, кроме ремесла укротительницы животных в цирке, который она же сама и создала, она тут не найдёт. А ведь меня надо учить, покупать мне книги. Конечно, государство обеспечивает нас самым необходимым – мы не умираем с голоду и не ходим в одежде из листьев. Но чтобы развиваться и чего‐то добиваться в жизни, пособия не хватит – мама постоянно об этом твердит.

– И всё‐таки, при чём тут глоцц? – настаивал Клёпа.

– Я буду его дрессировать, – твёрдо заявила мама. – Поставлю с ним такой номер, что смотреть его прилетят с самых дальних планет. Самый смелый цирковой номер во Вселенной.

– Ты с ума сошла, – только и сказал клоун. А я стояла у крошечного окна, из которого была видна клетка, и зачарованно рассматривала глоцца.

Отличий от всех животных во Вселенной у глоццев хоть отбавляй. Они состоят из каких‐то сверкающих линий, которые то сплетаются друг с другом, то парят по отдельности. Есть ли у них желудок, сердце, лёгкие? Лапы это у них, щупальца или вообще какието ветки с когтями? Я не уверена, что даже учёные в курсе, как они устроены. Никто не знает, чем они питаются. Живя у нас в зверинце, глоцц ни разу не проявил интереса ни к какой еде. Сперва мы боялись, что он умрёт с голоду, а потом просто привыкли.

Единственная постоянная часть тела у них – это морда. Её ни с чем не спутаешь: она похожа на тысячелетний череп, найденный в безлюдной пустыне. У глоцца нет глаз – только две чёрные впадины, и какоето подобие рта под ними, и всё же одного взгляда на его морду достаточно, чтобы понять – он на тебя смотрит. И в этих пустых глазницах, на самой глубине, прячется какой‐то злой смех.

Я не выдумываю – такое впечатление от глоцца у всех. Его никто не любит – кроме моей мамы, конечно. Даже двигается он не так, как обычные животные – словно прорастает через пространство, как молния, которую сняли на стерео в замедленном режиме. Однажды, когда я обедала, к нам в вагончик забралась голодная крыса – прыгнула на стол и вырвала прямо из рук кусок сыра. Так вот – даже тогда мне не было так гадко, как в те моменты, когда я просто смотрю, как глоцц перемещается из одного угла клетки в другой, подрагивая сразу десятком конечностей, часть из которых похожа на воздетые к небу человеческие руки, а другая – на паучьи лапы. Жуткие твари.

Несмотря на всё это, глоцц был удивительно смирным всю дорогу. Таким смирным, что можно было бы подумать, что глоццы бывают разные и некоторые из них добрые. Если бы это не был тот самый зверь, который испарил пятьдесят охотников на Куркме залпами ракет из лап. Его легко узнать по треугольной фиолетово-зеленой морде, её хорошо видно на ролике, который остался от той экспедиции. Это совершенно точно был он. Пока мы летели домой, я пересматривала и пересматривала этот ролик.

Животные не смотрят ролики во Всесети, но, когда мама привезла глоцца, в зверинце наступила странная тишина. Львы и тигры жались по углам. Они не выбрались из укрытий, даже когда пришло время кормёжки. Нам пришлось поставить клетку с новым питомцем далеко от других вольеров, в самом конце зверинца. Мама каждый день выпускала его – сперва просто гуляла с ним по лужайке, потом начала дрессировать.

Директор и клоун ежедневно приходили смотреть на её репетиции – и непременно произносили слова поддержки.

– У тебя ничего не получится, – говорил Фабио.

– Глоцц тебя сожрёт, – убеждал Клёпа.

– Придётся закрыть цирк, – вздыхал Фабио.

– Бедная сиротка Лю, – предрекал Клёпа.

Но репетиции шли как по маслу. Мама не хотела, чтобы я смотрела, но я пряталась где‐нибудь за деревом и издали наблюдала, как мама с глоццем ходят по канатам, перепрыгивают с одной площадки на другую, выполняют сложнейшие трюки. Когда мама отработала основные номера, на арене появились рабочие. Они начали возводить грандиозное сооружение из досок, лесенок и верёвок – придуманную мамой «египетскую пирамиду».

– Ты уже сейчас могла бы заработать больше, чем на этом представлении, – критиковал маму Клёпа. – Твои записи с репетиций – это просто бомба! Люди готовы к нам лететь, чтобы просто посмотреть на живого глоцца. И любые деньги согласны платить.

– Я никого сюда не пущу, пока не буду на сто процентов уверена, что это безопасно, – отрезала мама.

Репетиции проходили гладко, а вот жизнь в цирке, наоборот, разлаживалась на глазах. За те четыре месяца, что у нас жил глоцц, звери к нему так и не привыкли: они уже не расхаживают по вольерам, а выходят из своих убежищ озираясь, быстро едят и убегают обратно. И только глоццу всё это до лампочки – он не проявляет ни малейшего интереса ни к кому, кроме мамы. Даже когда из степи приходят злые грозы и мы с мамой прячемся в своём вагончике, глоцц спокойно сидит в клетке, равнодушный к ливню и молниям и думает о чём‐то своём.

Не привыкли к нему и люди. Шахтёры вообще‐то мужчины бесстрашные, им случается выволакивать сгоревших роботов, ползая под грохочущими, как пушки, электрическими разрядами – но за эти месяцы никто из них не заглянул к нам посмотреть на величайшую диковинку во всей галактике. И я вынуждена признать, что они боятся – как боятся все, кроме мамы: и Фабио лишний раз не пройдёт мимо клетки с глоццем, и Клёпа редко забредает в эту часть зверинца. А наши силачиатлеты и вовсе переселились в шахтёрский посёлок, подальше от нас.

Дрессировать зверей стало трудно, и цирк был бы обречён на разорение, если бы не…

Если бы не завтрашнее выступление. Если оно пройдёт как запланировано, мы все станем очень богатыми. И мы с мамой наконец улетим куда‐нибудь, где есть школы с живыми учителями, и небоскрёбы, и вообще цивилизация. Глоцц, как ракета-носитель, вытащит нас на орбиту нормальной жизни, говорит мама. Хотя мне будет жалко покидать родной Барахут.

– Мам, мне и тут хорошо, – не раз уговаривала я маму. – У меня тут всё есть – и друзья, и игры, и ты. А учиться я могу через Всесеть.

– Это потому что ты ничего не видела, кроме наших рудников. И не представляешь, какой мир огромный. Тут даже других детей нет, с которыми ты могла бы подружиться. Нельзя всю жизнь общаться со старичками вроде нас.

И вот мы сидим на песке арены накануне выступления. Всё готово, и нас переполняет весёлый ужас – нам и страшно, и любопытно, и не терпится узнать, что будет дальше. Нас словно приподнимает за волосы радостное возбуждение. Даже Фабио только пытается быть собранным, а на самом деле переживает больше всех.

– Ты помнишь, что в красную зону заходить нельзя? Она флажками отмечена, – Фабио очертил пальцем обширный кусок в боку нависавшей над нами пирамиды.

– Помню. Четверть конструкции толком не закрепили. Отличные дорожки можно было бы проложить.

– Их можно понять. В непростых условиях работают.

– А что тут непростого – доски закрепить? У них два месяца было.

– Ну как же. Они говорят: «Зверь».

– Да его клетка в километре от них стоит! – удивилась мама. – Они его даже не видят оттуда.

– Сглаживает он их.

– Чего?

– Ну, сглазивает. Сглазит. Как правильно сказать? Всё время неприятности из-за того, что он тут, говорят. То одному молоток на голову упадёт, то другой оступится и с верхотуры свалится.

– Ааа, вон оно что. То есть мы им платим за суеверия! – взвилась мама. – А если у нас под пирамидой чёрная кошка пробежит, они ещё десяток досок не закрепят? А если баба с пустыми вёдрами – выходной возьмут?

– Обязательно их оштрафую, – пообещал Фабио. – Но в красную зону всё равно не ходи. Я специально Лю посажу напротив этой зоны, чтобы она тебе печально смотрела в глаза, напоминая, что у тебя останется сиротка-дочь.

– Я её не разгляжу оттуда, – улыбнулась мама и пальцем погладила меня по волосам.

– Так, двенадцать, – Фабио посмотрел на циферблат ручных часов. – Пора расходиться, завтра с шести утра начнут прибывать первые корабли. Хоть бы пару часов сна перехватить перед завтрашним утром. Помолюсь перед сном за тебя.

– А я не помолюсь, – Клёпа поднялся с песка, отряхивая свой мешковатый костюм. – Я атеист, мой организм обезбожен. Но я буду держать за тебя кулачки, скрещивать пальцы на удачу и делать все эти милые суеверные штучки, которые доступны атеистам.

Директор и клоун пожелали спокойной ночи и ушли. Нам тоже пора было идти в свой вагончик, но сил встать и добрести не было.

– Мам, а у тебя точно получится? – спросила я.

– Не может не получиться. Мы двадцать раз всё отрепетировали.

– Почему ты так уверена? Я же до сих пор не знаю, как ты его дрессируешь. Почему ты всё держишь в тайне?

– Потому что у каждого циркача должны быть свои секреты, – улыбнулась мама. – Иначе тому, что умеет один, научатся все.

– А расскажи, как ты его уговорила пойти на корабль! – потребовала я. – Ну от родной дочери тебе не стыдно скрывать?

– Ой, да там такая глупая была история, – засмущалась мама.

– Тем более расскажи!

– Даже не знаю… Ну слушай: мы тогда все струхнули, и я не меньше других. Так вот, когда Клёпа удрал в кусты, а Фабио стал возиться с рюкзаком, пытаясь достать пистолет, я оказалась лицом к лицу со зверем. Он стоял передо мной такой грозный, с этими своими лапами, из которых он стреляет ракетами, и я не понимала, что делать. Но ведь я хорошо знаю – когда к тебе подходит хищник, надо показать ему, что ты ни капельки не боишься. А для этого надо говорить уверенным голосом, неважно что. И тут мне сильно пригодились те самые, выученные благодаря тебе, – она вытянула палец и надавила мне, как на кнопку, на кончик носа, – сказки. Когда ты была маленькая, я почти не спала. Ночью ты просыпалась каждые пять минут и требовала: «Мам, сказку! Ну ещё одну сказку!» – и я сквозь сон начинала бубнить истории, которые за тысячу ночей уже выучила наизусть, как поэмы какие‐то, – «Красную шапочку», «Колобка», «Аленький цветочек».

Глоцц смотрит на меня, а я открываю рот и говорю уверенно: «Жил-был старик со старухою. Просит старик: «Испеки, старуха, колобок!». И вижу, что глоцц остановился и задвигал какими‐то своими рогами или ушами, словно удивился и прислушивается. А я шпарю дальше: «Из чего печь‐то? Муки нету», – отвечает ему старуха». «Эх, старуха! По коробу поскреби, по сусеку помети; авось муки и наберётся!» И вот мы стоим с глоццем и смотрим друг на друга как два идиота – и вдруг я понимаю, что он меня слушает. И я продолжаю: «Взяла старуха крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, и набралось муки пригоршни с две». На том месте, где Колобок убежал от деда с бабкой, глоцц опустил лапы и подошёл ко мне. Вот тогда‐то я поняла, что неплохо бы его в наш зверинец. И просто повернулась и пошла к кораблю, а он пошёл рядом. И пока колобок болтал с зайцем, глоцц оказался у нас на корабле, а на лисе я его уже заперла в клетке.

– Почему он на нас тогда не накинулся? Он же мог весь корабль испепелить.

– Лю, ты знаешь его не хуже меня! Он всегда был спокойным. За четыре месяца я ни разу не видела, чтобы он из-за чего‐то сердился. Все звери, даже такие необычные, по природе своей – добрые. Это самый главный секрет хорошего дрессировщика, запомни.

– Мам, ну какие добрые? Ты эти видео смотрела, где отряд охотников идёт по улицам города на Куркме, а глоцц…

– Так, может быть, и не надо было к нему приходить целым отрядом с лазерными ружьями? Агрессия у животных часто служит самозащите. А если глоцц видит, что не от кого отбиваться, зачем ему на кого‐то нападать? Единственное, чего я боялась – что наш новый питомец обидится на то, что его свободы лишили. Но он привык к клетке мгновенно – всегда возвращается туда после ежедневной прогулки. Может, мне просто с глоццем повезло? Люди тоже ведь разные – одни душки, другие психопаты… Наш точно душка.

– А во время прогулок ты ему тоже сказки рассказываешь?

– А как же! – рассмеялась мама. – У нас совершенно сказочный глоцц. Ему больше ничего не интересно. Других зверей он просто не замечает, а люди, в том числе одна маленькая трусиха, – тут она снова нажала мне на нос, – его сами боятся. Мы гуляем за стеной цирка, и он слушает то, что я ему рассказываю.

– Удивительная история с этим Колобком. Никогда бы не поверила.

– А вот всё правда от начала и до конца. С помощью сказок я его и дрессирую. Он у меня и по канатам ходит, и на трапеции висит под сказки.

– С ума сойти, – я была поражена. – Интересно, почему ему так интересно тебя слушать? Вряд ли он хоть слово понимает из твоих сказок.

– Иногда мне кажется, что только он один меня и понимает, – вздохнула мама, вдруг сделавшись необычайно серьёзной. Но тут же снова расцвела в улыбке. – Словом, я абсолютно, на сто процентов, целиком и полностью уверена, что завтра у меня всё получится, – мама обняла меня и в шутку повалила на песок. Я рассмеялась.

– Я спать, – объявила мама и поднялась с песка. – И ты долго не сиди, ночами прохладно.

Когда хлопнула дверь вагончика, я подняла голову и ещё раз оглядела конструкцию над ареной, а потом побрела домой. Звери кто спал, тяжело сопя в темноте, кто почёсывался в углу своего вольера, кто шумно лакал воду. Я дошла до середины зверинца и поглядела на одинокую, стоящую вдалеке клетку.

И тут мне захотелось пересилить себя. Я загадала, что если смогу сейчас подойти к клетке с глоццем, то завтрашнее выступление пройдёт без проблем.

Медленно-медленно, шажок за шажком, стараясь не шуметь, я стала двигаться к одинокой клетке. Дорожка терялась в темноте, и только клетку можно было различить по слабому блеску прутьев в лунном свете. Глоцца видно не было – скорее всего, он действительно спал. Наверное, и ему после репетиций требовался отдых.

Сердце замирало на каждом шагу. Когда я наконец подошла к клетке, ноги сделались ватными. Я боялась увидеть скрывающегося внутри монстра. И всё‐таки подняла глаза.

За стальной дверцей царила полная тишина. Сквозь прутья светили звёзды и наши маленькие луны. И больше я ничего не увидела.

Я могла поклясться: глоцца в клетке нет.

Сердце защемило от дурного предчувствия. Завтра прилетят тысячи зрителей – а глоцц сбежал! Я взялась за прутья и стала всматриваться в темноту, почти касаясь клетки носом. Где же он?

И отскочила, едва подавив крик.

Глоцц возник из темноты совсем рядом у моего лица, прямо за стальными прутьями: все его линии зажглись разными цветами, и оказалось, что он стоит в полный рост, глядя на меня сверху вниз своими страшными глазницами и скалясь своей улыбкой ожившего скелета.

То есть всё это время я глядела сквозь него – а он был тут, специально погасив свои огни и тайком наблюдая за мной! Как всегда, он таращился на меня чёрными провалами на острой морде, и было непонятно, что он чувствует – и чувствует ли что‐то вообще.

Не желая ни секунды оставаться рядом с клеткой, я развернулась и побежала в наш с мамой вагончик. «Ну и мерзкая же ты тварь», – повторяла я про себя.

## Глава 2. Сказка про обречённого царевича

Зрители начали прибывать с самого утра. На каменистую площадку между соседней горой и цирком то и дело садились роскошные яхты, лодки попроще и даже какие‐то утлые судёнышки с ярко размалёванными корпусами, обладатели которых, наверно, продали последнее, чтобы купить билет на наше представление. Вершина нависавшей над сценой пирамиды тонула в серых гадких тучах, моросил холодный дождик. Гости двигались к цирку по узкой тропинке, ворча и жалуясь на слякоть. Я то и дело доставала из рюкзака свой спутник и спрашивала о погоде.

– В ближайшие два часа дождь не прекратится, – отзывался гнусный мерзавец. Но в полдень выглянуло солнце.

Гости разбредались по многоярусным зрительским рядам, рассаживаясь по скамьям. Самые дорогие ряды были наверху – почти на одном уровне с вершиной пирамиды. Снизу, где усадили меня, конструкция казалась невероятно огромной – она закрывала солнце. Было в этом сооружении что‐то одновременно безвкусное и притягательное. Это я и люблю в цирке.

Клёпа поднялся на небольшой помост у основания пирамиды, указал на яркую крышу забегаловки, куда многие гости отправились за попкорном, и начал декламировать:

– Они там сидят в ресторане,
а я тут кормлюсь Христа ради.
Они там все шопоголики,
а я тут хожу с попой голенькой.
Я не бездельник, но сижу без денег.
Нищета – одни счета.
Шубу горностаевую?
Да я не настаиваю…
Слишком много тепличности?
Такой у меня тип личности.
Заботьтесь об имидже,
чтоб не стать такими же.
Что ж, грустить? Нет, как шпоры всаднице,
помогает мне шило в заднице.
Есть надежда, что после тонн эля
будет мне свет в конце тоннеля.
Пока цела лиана Тарзанова,
всё ещё можно начать жизнь заново!

Мне Клёпины стихи всегда нравятся – он как никто умеет передать самую суть момента. Но зрители приняли их довольно кисло. Никто не понял, что это и зачем.

– Что за развалюху они соорудили? – ворчал сидевший рядом со мной лысоватый мужчина, окидывая взглядом нашу пирамиду. – Какой‐то каменный век!

– За что мы такие деньги платили? Стишки послушать? – вторила ему жена.

После декламации Клёпа и Фабио начали запускать воздушных медуз: раскручивали плоских, лёгких, размером с круглую столешницу, розовых животных – и отправляли их делать длинные круги вокруг пирамиды.

На лету медузы громко и тревожно урчали, словно заброшенные в космос коровы. По-моему, это было очень смешно: они уносились за пирамиду, а потом с громким мычаньем снова возникали из-за неё, задумчиво шевеля белыми краями.

Когда вся дюжина медуз летала по сцене, клоун вдруг неожиданно вскочил на одну – и понёсся наворачивать круги, кидая зрителям цветы из своих обширных карманов. А вслед за ним вскочил на другую медузу и Фабио. Они летали, перепрыгивая с одной медузы на другую и делая удивительные кувырки над пирамидой.

Гости реагировали сдержанно. Зрелище понравилось в основном детям. Но взрослые приехали сюда ради глоцца и только ради него. В воздухе запахло скукой – зрители стали шуметь и даже препираться друг с другом. Где‐то на самом верху заплакал маленький ребёнок.

– Какие дураки притащили сюда младенца? – возмутились соседи несносного малютки. – Им что, не с кем его дома оставить? А если глоцц выскочит и начнёт всё крушить? А если он мамашу сожрёт на глазах у ребёнка, какая травма для него будет на всю жизнь!

Но видно было, что их заботит не нежная психика ребёнка, а его громкие крики, мешающие им смотреть представление.

– Вас не спросила, – огрызалась мамаша, удерживающая младенца в перекинутой поперёк тела полосе ткани. – Современная мать имеет право брать своё дитя туда, куда считает нужным! И орать он тоже имеет право! Я ничего своему ребёнку не запрещаю. Вы хотите, чтобы он вырос закомплексованным неудачником?

Под эти препирательства, шум и нездоровый хохот на разных ярусах прошли первые двадцать минут постановки. Медузы явно задержались на сцене, да и сменившие их атлеты, похоже, специально тянули время. И меня охватило дурное предчувствие: почему не начинается выступление? Вдруг глоцц отказался идти с мамой? Я не представляла, как его можно уговорить или тем более заставить. Это значило, что наши с мамой планы перебраться с Барахута куда‐то поближе к цивилизации пошли прахом.

Но тут техники включили туш, и из репродукторов донёсся громовой голос Фабио:

– Дамы и господа! Сейчас вы увидите единственный в своём роде, самый смелый во Вселенной цирковой номер! Неподражаемая Алисия Гонсалес пройдёт по опасному пути и поднимется на самую вершину пирамиды вместе со своим питомцем – ручным глоццем!

Директора цирка сменил Клёпа:

– История, которую мы расскажем вам сегодня, – древняя как само человечество. Это история о судьбе и нашем выборе, о любви и храбрости. Жил некогда на свете царевич, родившийся под несчастливой звездой. Гадальщики предсказали его родителям, что он погибнет от нападения животного – и велели ему остерегаться крокодила, змеи и собаки…

С нижнего яруса пирамиды упала покрывавшая его блестящая ткань, и зрители увидели маму, стоящую на маленькой круглой площадке. Она была одета так кричаще, как умеют одеваться только цирковые актрисы: в тюрбан с пером, блестящие шаровары и искрящуюся куртку. Эх, цирк! Блеск и искры я бы тебе ещё простила – но маму вдобавок одели мальчиком и даже приклеили ей чёрные щегольские усы. Надо же было так упаковать красивую женщину!

Впрочем, этот маскарад, конечно же, придумала сама мама. Поклонившись зрителям и бросив первым рядам весёлый взгляд, она пошла по туго натянутому канату, соединяющему её площадку с соседней.

– Родители так любили сына, что решили запереть его во дворце. А как же иначе? Ведь за стенами он мог наступить на змею, упасть в болото к крокодилу или угодить в зубы невоспитанной овчарке.

Мама, оказавшаяся на соседней площадке, огляделась и недовольно развела руками: дальше двигаться было некуда – даже канат, по которому она сюда пришла, уже успели отстегнуть, и он болтался в воздухе.

– Но вот однажды в гости к царю прибыл посол соседней страны и привёз подарок: животное, которого царевич никогда не видел – маленького щенка. «Что это за зверь?» – восхитился царевич. «Это, ммм… собака, – вынужден был признаться царь. – Но оставить её у себя мы никак не можем».

Мама упёрла руки в боки и возмущённо затопала ногами.

– «Хочу собаку!» – завопил царевич. – «Хочу, хочу, хочу! Жизни без неё не мыслю!» Делать нечего: пришлось царю согласиться.

При этих словах по блестящей ткани вокруг площадки пробежал многоцветный отблеск – и к ногам мамы бесшумно скользнул глоцц.

Я физически ощутила напряжение, разлившееся вокруг, как электричество в предгрозовом воздухе. Пока Клёпа и Фабио развлекали публику, зрители храбрились, убеждая себя, что их ждёт пусть и не совсем заурядное, но всё‐таки не выходящее за рамки разумного представление. Но когда они увидели чудовище рядом с мамой, шум стих, будто его выключили – и наступила испуганная тишина.

Даже издали глоцц ужасал – все, кто видел ролик, запечатлевший бойню в монастыре, или любую из сцен охоты на этого зверя, наверняка вздрогнули и покрылись холодным потом. Над ареной светило жаркое солнце, но разноцветные линии, из которых состояло чудовище, сияли так же ярко, как и ночью, а его страшные пустые глазницы смотрели, не мигая, на каждого сидящего в зрительских рядах.

А я вдруг поняла, что впервые вижу на морде глоцца какие‐то эмоции: он казался растерянным и одновременно взбудораженным. Видно было, что ему не нравится, что он вдруг оказался среди такой толпы.

Некоторое время зверь стоял на месте, высоченный и худой, похожий на слепого нищего, и вертел узорами морды то в одну сторону, то в другую – а затем повернул голову к маме. Она тихо сказала ему что‐то – и легко побежала к следующей круглой площадке по натянутому низко над землёй канату, который успели пристегнуть монтажёры. Когда канат был уже позади, она обернулась и посмотрела на зверя – ну что же ты?

И глоцц мигом очутился рядом с ней.

Он прошёл по канату, как ток по проводу: только что был там – и вот уже здесь, только верёвка задрожала от промчавшихся по ней ослепительных линий.

Зал, который ещё мгновение назад вздохнуть не смел, тихо ахнул. Многие привстали с мест, не сводя глаз с живого клубка ярких огней. А мама между тем двигалась дальше.

Она делала осторожные, точные шаги по тонкому, как струна, канату. Звёзды и планеты, как же это было страшно! Худенькая, хрупкая женщина, лёгкой поступью двигающаяся всё выше по лесенкам и снастям пирамиды, и чудовище, которое неуловимым для глаза движением прорастало сквозь воздух, всё время оказываясь рядом с ней.

– Недолго царевич оставался взаперти: когда родители подарили ему собаку, они поняли, что судьбы избежать не получится. Да он и сам просил его отпустить: чему быть, того не миновать, а раз так, надо успеть повидать мир. И вот царевич сменил роскошные одежды на простой плащ странника и отправился за границу.

В этом номере глоццу предстояло продемонстрировать свою первую необычную способность.

– Прибыл царевич в столицу соседнего государства и стал прогуливаться по улицам. Взгляд его упал на высокую башню, стоявшую рядом с царским дворцом. «Кто живёт в этой башне?» – спросил он прохожего. «Царская дочь, – отвечал тот. – Отец пообещал выдать её за удальца, который сможет допрыгнуть до её балкона».

При этих словах из пола перед пирамидой начала расти башня. Она поднималась всё выше, и зрители, вглядевшись, захихикали. Роль принцессы играла… слониха! Одетая в розовое шёлковое платьице, в крошечной диадеме между ушами, она важно стояла на балконе, помахивая хоботом и хвостом, а позади неё скучали два грозных стражника – большие слоны в расшитых золотом чёрных мундирах.

Когда слониха возвысилась над мамой на добрые тридцать метров, мама задрала голову и присвистнула, глядя на недосягаемый балкон принцессы.

– Многие женихи пытались попасть в вожделенные покои царской дочки, – провозгласил Клёпа и вдруг сам сорвался с места, ухватившись за гроздь воздушных шариков, вынырнувших из глубины пирамиды. Он быстро набирал высоту, подтягивая шарики к себе и болтая ногами. Ему везло – шарики летели прямо к балкону. Ещё чуть-чуть, и он достигнет своей цели! Но в тот самый момент, когда слониха уже любопытно поглядывала на приближающуюся к ней аппетитную связку шаров, из-за её спины выступили слоныстражники и изо всех сил дунули из хоботов на незадачливого «жениха».

Шары затрепетали, клоун завертелся как волчок – и отлетел прочь, безнадёжно удаляясь от предмета своих воздыханий.

– Но никому из смельчаков это не удавалось! – с комической печалью воскликнул он и, приземлившись на арену, продолжил рассказ: – Царевич увидел принцессу – и сразу потерял ум от любви. Что же делать? В покои принцессы вела чудесная лестница. По ней надо было пробежать очень быстро – как только смельчак коснётся ступенек ногами, они сразу же начнут превращаться в тыквы.

Над сценой снова поднялись Клёпины воздушные шарики, но на этот раз они летели порознь, и под каждым на длинной верёвке висел какой‐то крупный плод. Это были гремучие тыквы – взрывоопасные овощи с Чичкона, которые местные жители используют для фейерверков.

Мама снова обернулась и посмотрела на своего компаньона. Тот, словно нехотя, поднял вверх какие‐то из своих конечностейлиний – и вдруг выстрелил в одну из тыкв алой ракетой.

Зрители повскакивали с мест. Эти смертоносные ракеты в жутком, известном каждому ролике испепеляли храбрых охотников, крадущихся к логову глоцца по улицам таинственного города на планете Куркма. Но на сегодняшнем представлении они служили совершенно мирным целям.

Прежде чем ракета поразила нижнюю из поднимавшихся над сценой тыкв, мама успела на неё вспрыгнуть. Тыква глухо заурчала и разорвалась у на мелкие кусочки. Под ступнёй у мамы вырос огненный цветок, который подбросил её на метр вверх – как раз на следующую тыкву, в которую уже прицеливался глоцц.

Подъём по парящей в воздухе «лестнице» занял не больше минуты, но смотрелся он необычайно эффектно. Глоцц извергал в воздух густой поток алых и зелёных ракет, которые вонзались в гремучие тыквы точно под мамиными стопами. Плоды разлетались на мелкие искры с воем, грохотом и запахом селитры. От каждого взрыва маму подбрасывало чуть выше, и она «ловила» ногами новые полыхающие цветы, которые своими поразительно меткими выстрелами создавал для неё глоцц.

Последний огнехвостый цветок забросил её точно в окно, и мама прижалась губами к морщинистому хоботу слонихи. Два профиля так отличались размером, что зал разразился хохотом, увидев этот комичный «поцелуй».

– Благодаря храбрости царевичу удалось добиться руки и сердца принцессы. Правда, когда он рассказал супруге о том, что напророчили ему в детстве гадальщики, она стала требовать, чтобы он отослал от себя собаку. «Как же я её отошлю? – возмутился царевич. – Ведь я взял её щенком и вырастил. Нет, покуда я жив, она будет со мной». Понемногу царевна успокоилась. Чета новобрачных поселилась во дворце. Дни их были беззаботны и полны радости.

Иллюстрируя бойкий Клёпин рассказ, новоиспечённый «муж» улёгся на роскошную золочёную кровать, а «супруга» стала рядом, взяв хоботом опахало из страусиных перьев. и принялась обмахивать им лицо благоверного.

– Однажды, в разгар необычайно жаркого дня, царевич прилёг отдохнуть в прохладных покоях дворца. Пока он спал, во дворец вползла громадная змея.

На сцену выбежало несколько исчезайцев – удивительно артистичных животных, способных мимикрировать почти под что угодно. Быстрыми и неуловимыми движениями они вскарабкались на канаты и запрыгали по стенам башни, в мгновение ока добравшись до балкона. Там они выстроились в шеренгу и ухватились за бока, мгновенно превратившись в грозного жёлтого удава толщиной с бочонок. Впрочем, ползущий удав препотешно раскачивался из стороны в сторону, а из брюха у него то или дело показывались угловатые ноги то одного, то другого исчезайца.

– Ничего не подозревающий царевич сладко спал, да и его жена, надо признаться, вовсю посапывала носом. А змея подбиралась прямо к их ложу.

Составной удав сунул голову в комнату, принюхался и заскользил к стоящей за царской постелью огромной чаше.

– К счастью, премудрая жена царевича оставила в опочивальне сосуд с вином – она знала, что змеи обожают этот напиток. Нынешние зоологи могут мне возразить, но в те давние времена так и было.

Змея сунула голову в чашу и на некоторое время замерла – а затем начала ходить ходуном по комнате, натыкаясь на предметы. Дети на трибунах хихикали и показывали на неё пальцем. Башня медленно повернулась к зрителю боком – так, что стала видна бронзовая дверь, изображавшая вход.

– Но, хотя чудовищная змея и ослабела от вина, она всё ближе подбиралась к спящему. А верный пёс сидел за прочно закрытой дверью царских покоев и не мог прийти хозяину на помощь. Неужели собака так и не спасёт его?

И снова весь зал вздрогнул: во время полёта мамы по лестнице из гремучих тыкв все только и следили, что за ней, а про глоцца позабыли. Он действительно словно исчез куда‐то – погасил огни и притаился – а теперь внезапно возник у бронзовой двери.

– Хозяин души не чаял в своей собаке, и она платила ему взаимностью. Ради его спасения она готова была пройти даже сквозь замочную скважину.

Свет прожектора упал на дверь сзади и высветил отверстие для ключа величиной с кулак взрослого человека. Глоцц сидел перед дверью, склонив голову, – со стороны казалось, будто он о чём‐то задумался. Башня продолжала вращаться, и теперь он оказался к зрителям в профиль – чудовищный электрический пёс в раздумьях перед запертой дверью.

А потом он прыгнул прямо на дверь. Он сделал это не так, как сделал бы человек или любое животное – не готовясь, не напрягая перед прыжком конечности и спину. Он сорвался с места, точно тонна металла, освободившаяся из-за обрыва удерживавшего её троса – и пушечным ядром ударил в бронзовые створки. Металл загремел так, что отозвались далёкие горы. Зрители ждали, что дверь разлетится на мелкие кусочки – но глоцц ввинтился в узкое отверстие замочной скважины и со скоростью метеорита вылетел с обратной стороны, мгновенно затормозив перед постелью.

Зрители не видели многочисленных репетиций этого трюка и не знали, что каждый раз нам приходилось заказывать новую дверь: бронза по краям отверстия плавилась и разбрызгивалась, будто в неё ударил снаряд. Издали этого не было видно; даже те, кто пользовался контактными линзами с возможностью телескопирования, вряд ли обратили на это внимание. Не заметили они и того, что слоны, хорошо отрепетировавшие этот трюк и давно не боявшиеся оглушительного грохота, всё‐таки отшатнулись при виде глоцца и отступили к самому краю балкона.

И то, что этого никто не заметил, было хорошо: трюк не испугал зрителей, а обрадовал – они начали привставать с мест, обмениваясь возбуждёнными взглядами и восторженными восклицаниями.

При виде храброго пса, примчавшегося защищать хозяина, змея сразу же рассыпалась – исчезайцы брызнули с балкона и разбежались по зрительским рядам. Большинство прикинулись колоннами и сиденьями, а один сел на свободное место с краю и так ловко притворился ребёнком, который отлучился за попкорном, что его отец, лишь через минуту заметив подмену, подскочил в кресле и разразился истерическими воплями.

– Проснувшись, царевич решил поохотиться. Вместе с верным другом они отправились на берег озера, где водилось много разной дичи.

В нашей постановке мы не использовали никаких сложных эффектов – у цирка не было денег ни на силовые поля, ни даже на приличную голографию. Все трюки требовали отчаянной смелости и ставились с риском для здоровья. Эффекты, которые были в нашем распоряжении, стоили копейки, но мы применяли их с таким хитроумием, что они могли удивить даже видавшего виды зрителя.

Так и сейчас – в самой глубине освещённой ярким солнцем пирамиды вдруг возник кусочек ночи. Он рос на глазах у изумлённых зрителей: среди канатов растягивалась пластиковая ёмкость, быстро наполняемая водой, светопоглотители создали вокруг неё темноту, скрытая в нависавшей сверху платформе атмосферная установка навевала ночную прохладу, от которой стали поёживаться ряды, ближе других расположенные к этому оазису. Загорелись звёзды, зажурчала вода, закричали неведомые ночные птицы, поднялась над тёмной гладью огромная жёлтая луна.

И вслед за этим из озера показалась вытянутая морда крокодила. Рептилия мечтательно глядела из воды.

– Задумавшись, царевич подошёл слишком близко к воде. И его схватил крокодил.

Крокодил действительно открыл пасть и лениво ухватил маму за ногу – но нежно, кончиками зубов. Я вздрогнула. Следующего трюка я ждала с замиранием сердца – он был самым сложным и опасным.

– «Я тебя съем!» – воскликнул крокодил. «О, пощади меня!» – заплакал царевич. «Хорошо, я подарю тебе жизнь, если ты сумеешь выполнить мою просьбу. Здесь, в озере, обитает водяной дух, и вот уже три месяца мне нет от него покоя. Каждый день мы бьёмся друг с другом – ни на час я не могу покинуть озеро и отдохнуть на берегу. Изгони злого духа, и, так и быть, благополучно вернёшься домой». Царевичу только и оставалось что согласиться.

По воде пошла быстрая рябь, а следом на поверхности вздыбился горб – словно громадная капля пыталась оторваться и взлететь вверх. Он быстро закручивался и поднимался – а потом подпрыгнул в воздух, и на глазах у зрителей возник стремительный вихрь, жадными вздохами втягивающий в себя воздух.

Этот смерч и вправду походил на злого великана, дьявола, вырвавшегося из бутылки. Он ревел и стонал, надрывался и угрожал, словно выкрикивал никому не понятные заклинания. Мама закрыла лицо рукой, защищаясь от летевших в неё капель, и отступила к своей верной «собаке». Положила ладонь на пульсирующую сине-зеленую спину глоцца и легонько его погладила.

А затем вспрыгнула зверю на спину.

Глоцц заполыхал яркими огнями и всеми лапами оттолкнулся от площадки. Вихрь сорвал его с места и закружил, как сухой листок.

Теперь всё зависело только от маминой ловкости и того, насколько послушным окажется глоцц. Смерч шёл на них, привязанный к воде двумя или тремя хвостами, он тяжело переступал ими, точно брёл на толстых ногах. Подойти к нему на сантиметр ближе, чем нужно, коснуться его стремительно вращающейся поверхности означало верную смерть.

Я несколько раз видела этот трюк на репетициях, и всё же страх каждый раз оставлял место и удивлению: вихрь затягивал маму, срывал её с седла – а вот глоцц парил, словно был бесплотной тенью и летел сам по себе. Быстро вращаясь вокруг смерча, он постепенно приближался к его грозному чёрному туловищу.

Смерч трепетал, содрогался, непредсказуемо выбрасывая в стороны рукава кипящей воды. Воздух вокруг него стонал, завывал на разные голоса. В мёртвом молчании публика смотрела, как мама и глоцц сражаются с обезумевшим великаном. Мама жмурилась от летящего в неё мокрого ветра, точно отважный кавалерист, цеплялась за спину глоцца, заставляя его по спирали подбираться всё ближе к водяному гиганту.

Когда они были в метре от вихря, произошло незапланированное – порыв ветра выбил маму из седла. Зал вскрикнул – и я вместе с ним, потому что была единственной, кто точно знал, что это не часть трюка.

Мама беспомощно всплеснула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и начала падать за пределы пластикового озера, в пустоту между балками – но глоцц быстро протянул свои паучьи лапы – сразу две или три задних – и поймал её за талию. Остальными конечностями он обнял вихрь за бешено вращающиеся бока и в результате повис между мамой и ревущим водяным столбом, как светящийся мост. И было видно, что ему это проще простого – он по-прежнему невесомо парил в воздухе, точно отсвет закатного солнца.

А вот мама едва удержалась в его лапах – она чуть не выскользнула, но чудом успела схватиться за сверкающие конечности зверя, точно за канаты, и начала переползать ближе к его спине. Спустя несколько секунд она снова была в седле.

И тогда случилось главное, ради чего затевался номер: глоцц положил на стремительно текущие стенки вихря ещё две конечности и стал легко перебирать ими, точно гончар, вращающий комок глины, чтобы придать ему нужную форму. И вихрь начал успокаиваться, замедляться.

Не знаю, какая магия за этим скрывалась. Погодная установка продолжала работать, создавая над озером разреженный воздух. Но капли вихря уже не подчинялись ей, становились ленивыми и тяжёлыми, замедлялись и теряли силу. И смерч изливался обратно в воду, его дрожащие стенки разъединялись на отдельные потоки, падающие в озеро. Через минуту великана уже не было.

Победив водяного демона, мама и глоцц взвились под самый потолок, засасываемые погодной установкой, увернулись от неё в самый последний момент – и оказались на прочных досках маленькой площадки. Мама поворачивалась в разные стороны, кланяясь и посылая зрителям воздушные поцелуи, а глоцц вдруг поднял вверх свои конечности-линии – и торжественно выпалил в воздух целым фонтаном алых и зелёных ракет.

И на этот раз зрители не испугались. Ракеты были потрясающе красивы: они светились так ярко, что фейерверк был прекрасно виден среди бела дня, но при этом не ослепляли.

И люди – один ряд за другим – вставали с мест и восторженно рукоплескали.

Это было не обычное цирковое представление, не пустой развлекательный номер. Каждый из сидевших в зрительских рядах приручал сейчас свой страх. Именно за этим они и пришли сюда – посмеяться над тем, что приводило их в ужас, и уйти сильнее, чем были раньше. И моя мама показала им к этому дорогу.

Меня распирало от гордости. Оставался только один, самый последний номер. Он был нетрудный. Царевичу предстояло небольшое, но затейливое выяснение отношений с внезапно вызверившейся на него собакой – а дальше оба друга должны были подняться на самый верх пирамиды, а затем спрыгнуть оттуда: мама – в сетку, а глоцц – на ту самую круглую площадку, с которой они начали свой путь.

– Но когда царевич, победив водяного духа и освободившись от крокодила, отправился обратно во дворец, собака вдруг повернула к нему голову и сказала: «Я – твоя судьба!». И царевич от страха потерял дар речи.

Мама снова поглядела на глоцца – и сделала театральный жест рукой, указав на возвышавшуюся над их головами вершину конструкции, куда тянулась длинная подвесная лестница.

Но прежде, чем звёзды шоу успели сделать следующий шаг, в зрительских рядах раздался истошный писк. Я вскинула голову – и увидела крошечный предмет, который падал с самого верхнего яруса.

Прежде чем кто‐то успел сообразить, что это такое, мама спрыгнула с площадки и бросилась по лесенкам в боковую, отмеченную красными флажками зону. Она стремительно прыгнула на край длинной доски, схватилась рукой за канат и, пролетев по дуге, поймала падающую вещь.

Когда канат вернулся обратно, мама спрыгнула на доски, сбежала по ступенькам и отдала её ближайшему зрителю. Это был небольшой свёрток, который истошно запищал, и все поняли, что это такое – младенец в комбинезончике, которого безалаберная мать уронила с самой верхотуры.

Зритель передал его соседу сверху, тот – другому, и отчаянно вопящий ребёнок отправился в обратный путь к родительнице, которая шумела и ругалась с теми, кто сидел рядом, в чем‐то их обвиняя. А мама между тем возвращалась к той площадке, где оставила глоцца.

Как теперь аплодировали зрители – вы представить себе не можете! Фабио пришлось даже успокаивать людей, вскочивших на ноги, чтобы лучше видеть, и оравших что есть мочи восторженные слова. А меня переполняла гордость за маму – за то, что она такая смелая и такая добрая, за то, что она не побоялась прыгнуть, держась за канат только одной рукой, и так легко поймала этого несчастного младенца.

И вдруг пирамида завибрировала.

Фабио не зря предупреждал маму насчёт красной зоны. Сперва та доска, по которой она только что пробежала, заёрзала на месте и сорвалась вниз, а затем и соседние принялись подскакивать, поворачиваться и рушиться. Целый ярус пирамиды рассыпался, как карточный домик. Пели, лопаясь, канаты, грохотали, сталкиваясь в полёте, деревянные перекладины.

Зрители уже не хлопали. Многие вскочили с мест, опасаясь, как бы вся конструкция не обрушилась им на головы. Слоны, с готовностью, как мыши, спрыгнули с помоста и убежали в безопасное место.

Но пирамида устояла. Когда доскопад закончился, она осталась стоять – по-прежнему высокая и внушительная. Потеря красной зоны выела в ней заметное углубление, но на нашем номере это не должно было сказаться – я с удовлетворением заметила, что длинная дорожка, по которой маме и глоццу предстояло добежать до самой вершины пирамиды, ничуть не пострадала.

Над сценой зазвучал весёлый голос Клёпы, решившего напомнить, на чём прервалось представление:

– После небольшого метеоритного дождя, обрушившегося на царевича и его собаку в тот самый момент, когда они решили полаяться друг с другом, собака снова посмотрела на своего спутника и чистейшим человеческим языком сказала ему: «Я – твоя судьба!»

Ещё до того, как я поймала глазами маму, по бодрому тону нашего клоуна я поняла, что всё в порядке. Вот мама, она успела укрыться в центральной части пирамиды и теперь быстро возвращалась в ту точку, откуда бросилась спасать младенца. А вот и глоцц рядом с ней: ему тоже посчастливилось избежать столкновения с досками.

Я всмотрелась в глоцца – и замерла.

Что‐то в нём изменилось – из обычного, фиолетово-зеленого он стал огненнокрасным, раскалённым. Он склонил голову и, казалось, о чём‐то думал, улыбаясь своими пустыми глазницами. По его телу бежали быстрые, зловещие алые искры.

Мама как раз достигла места, откуда они оба должны были продолжать свой путь – и остановилась, поражённая переменой. И даже отсюда, со своего дешёвого места внизу, я увидела, что она испугана.

Зрители шумели, возвращаясь в свои кресла – они ни о чём не догадывались и ждали продолжения шоу. А у меня дыхание в груди остановилось.

Мама сделала осторожный шаг навстречу зверю – и он наконец вышел из своего раздумья. Глоцц поднял голову – и тихо дунул на маму, как дуют на свечу, чтобы её погасить. Зал зашумел, а я обхватила ладонями голову и замерла в беззвучном крике.

Там, где только что стояла мама, плыло в воздухе фиолетовое облачко. Оно не спеша поднялось над ареной, покружило на месте, будто хотело со мной попрощаться, и поплыло дальше.

А затем случилось ещё одно неожиданное происшествие. Проводив взглядом облачко, глоцц побежал по той дорожке, по которой они вместе с мамой должны были подняться на самый верх. В несколько прыжков он достиг вершины пирамиды, на миг замер – а потом просто исчез. Погас, словно выключился – как тогда в клетке. Но на этот раз я ясно увидела, что там, где он только что стоял, ничего нет – только голубое небо.

На трибунах поднялся невообразимый гвалт. Некоторые недовольные зрители громко ругались и требовали назад свои деньги. Другие оживлённо обсуждали случившееся так, будто это был лучший номер всего аттракциона.

А я сидела, вцепившись руками в подлокотники кресла, и даже заплакать не могла – так неожиданно это всё случилось. И единственная мысль, которая осталась у меня в голове, была, может быть, и глупой – но она точно выражала всё, что я чувствовала: «В ближайшие сто лет боль не прекратится».

## Глава 3. Поезд до Антареса

Из оцепенения меня вывел детский визг. Я вдруг поняла, что сижу не в зрительских рядах, а на бетонной тумбе у парковки. И видимо, сижу тут уже много часов.

Визжал тот самый младенец, которого спасла моя мама. Его родительница совала ему в рот соску и сердито встряхивала, чтобы он замолчал, отчего он вопил ещё сильнее. Почему‐то рядом с ней были Фабио и Клёпа.

– Это дочь нашей дрессировщицы, которая спасла вашего ребёнка, – указывал на меня Фабио. – Вы не хотите подойти и сказать ей какие‐нибудь тёплые слова?

– За что? За то, что в вашем цирке не соблюдается техника безопасности? Мы все погибнуть могли из-за того, что вы не закрепили все эти постройки на сцене! – наступала на него мамаша.

– Послушайте, но ведь ваш ребёнок упал до того, как рухнула часть конструкции.

– Он упал, потому что у вас не предусмотрены перила! Кто угодно мог бы упасть с ваших скамеек!

– Но если бы он не упал, всё было бы в порядке. И наша артистка осталась бы жива.

– А её что, задавило конструкциями, вашу акробатку? Её сожрал зверь, которого вы выпустили на сцену без должной дрессировки. И слава богу, что он не сожрал ещё кого‐то. Вас оштрафовать надо за то, что вы подвергли опасности сотни людей! Вы нам денег должны, и я их из вас вытрясу!

Фабио развёл руками, потеряв дар речи. Женщина сунула ребёнка в слинг и, пунцовая от возмущения, зашагала к своему кораблю.

– Как мы ей позволили это делать?! – вдруг плачущим голосом закричал Клёпа. – Ведь мы понимали, понимали, что это безумие! Какие трюки с глоццем? Как мы могли поверить, что она его приручила? Что с нами случилось?

– Мы же оба знали Алисию, – грустно ответил Фабио. – Если она что‐то решила, переубедить её было невозможно. Она была очень сильной, намного сильнее нас.

Оба умолкли, и, даже не поднимая головы, я поняла, что они смотрят на меня.

– Как ты? – заботливо склонился ко мне Клёпа.

Я не знала, как я. Я даже не помнила, как оказалась на парковке и почему сейчас уже вечер, а не день. Несколько часов куда‐то делись. Я повернула голову к арене и увидела, что зрительские ряды совершенно пусты. На парковке оставался всего десяток кораблей, и они один за другим поднимались в воздух.

– Выпей воды, – Фабио протянул стакан и потрогал мне лоб. Они с Клёпой уселись по обе стороны от меня. Сидели и молчали.

– Всё будет хорошо, – без особой уверенности сказал Клёпа, взяв меня за руку. Внутри у меня был такой глубокий колодец отчаяния, что я снова не ответила. Больше директор и клоун ничего не говорили – было ясно, что любые слова прозвучат как издёвка.

Так мы сидели, пока красное солнце медленно опускалось за сверкающие грани рудничных кристаллов. Парковка была пуста, зато по дороге от рудников, поднимая клубы пыли, к нам медленно плыл небольшой летающий самокат. Когда он достиг парковки, с него слез грузный мужчина с морщинистым лицом.

– Майор полиции Бадамцицик, – представился он. – Начинайте собирать ребёнка. Документы о происшествии оформим завтра, когда прибудет наряд из города.

– Куда собирать? – в один голос воскликнули Фабио с Клёпой.

– Как куда? Она полетит к отцу. Это единственный родственник, который у неё остался, согласно нашей базе данных.

– Но её семья – мы! – крикнул Клёпа.

– А вы ей кто? Дядя? Тётя?

– Я никуда не полечу, – прошептала я. – Это действительно моя семья. Ближе их у меня никого нет.

– Девонька моя, по закону несовершеннолетний ребёнок может жить только у настоящих родственников. Поэтому я и отправлю тебя к отцу. Билет на поезд государство тебе оплатило, поезд хороший, плацкартный, рейс завтра в семь утра. Так что не теряй времени. Папа у тебя – биолог на Совуке, одной из планет Антареса, ехать туда далековато, дней пятнадцать.

– А вы с ним связывались? – я тряхнула головой, размазывая по щекам слёзы. – Он вам подтвердил, что хочет, чтобы я у него жила?

– Мы отправили ему уведомление, – заверил майор. – Он сейчас где‐то в джунглях планеты, изучает диких животных, связи с ним нет. Но его коллеги на базе сообщили, что через две недели он как раз вернётся. Аккурат к твоему прибытию.

– Она не поедет! – твёрдо заявил Фабио. – Её дом – здесь, а не у незнакомого человека, который живёт в джунглях.

Некоторое время они с майором сверлили друг друга глазами, а потом майор открыл рот и загрохотал:

– Здесь её дом? Среди опасных зверей? У вас человек погиб сегодня, вы отдаёте себе отчёт? Да ваш цирк закроют после этого, вы это понимаете? А вас самих отдадут под суд!

Фабио сник на глазах. Судьба цирка, столь правдоподобно предсказанная полицейским, его подкосила. Зато на майора двинулся, сжав кулаки, Клёпа.

– Сопротивление полиции? – удивился майор и потянулся к кобуре, где у него висел парализатор.

Я успела соскочить с бетонной тумбы и вклиниться между ними.

– Хорошо, я поеду к папе! – сказала я. И, глядя в красное от гнева лицо Клёпы, добавила:

– Я так решила. Спасите цирк. Сделайте так, чтобы его не закрыли. У вас и без меня хлопот хватит.

Клоун растерянно опустил руки. Фабио приобнял его за плечи и потянул назад.

– Собирайтесь, – повторил майор. – Я буду ждать на станции в полседьмого утра.

* * *

Папу я не видела никогда. Точнее, не так – видела на сеансах стереосвязи, когда мне было года три или четыре. Тогда он регулярно маме звонил. А потом перестал – что‐то у них разладилось. Мне кажется, она всё‐таки ждала, что он приедет сюда, на Барахут, и будет жить с нами. Но дикие звери оказались ему дороже меня. Маме, впрочем, тоже.

И вот теперь я отправляюсь к нему на другой конец Ойкумены.

Я даже представить не могу, насколько Ойкумена велика. Конечно, она несравнимо меньше, чем наша галактика: люди ведь пока что разведали небольшую часть космоса – каких‐то сотни две звёзд, у которых есть планеты, а заселили и того меньше. И всё равно в голове не укладывается, что у такой огромной звёздной территории может быть общие правительство, законы и всё такое прочее.

От одной книжки по истории я узнала, что когда‐то люди жили только на маленькой голубой планетке, которая называлась Древняя Земля. И представьте себе – даже её они знали не полностью. Один капитан поплыл по океану, чтобы обогнуть всю планету – а в итоге открыл всего лишь соседний континент. Вот и мы так же: хорошо знаем только небольшой пятачок космоса. Лишь безрассудные исследователи вроде моего отца забираются подальше – изучают опасные миры, куда здравомыслящие люди и носа не сунут.

Все несколько часов, пока мы поднимались в космическом лифте на станцию, которая висит над планетой на орбите, мы говорили. Я пообещала Клёпе и Фабио связаться с ними, как только окажусь у отца. Звонки из поезда дорогие, поэтому мы будем только переписываться.

Поезд, ослепительно-белый в лучах солнца, возвышался за огромной стеной вокзала, представлявшей собой одно большое окно. Сразу за ним чернела пропасть звёздного неба.

Когда мы прощались у жёлтой двери шлюза, через которую пассажиры проходят на поезд, добрый клоун не смог сдержать слёз. Искусственная гравитация тут слабовата, и когда он стряхивал слёзы, они начинали летать в воздухе шариками. Я по очереди обняла Клёпу и Фабио.

– Будьте молодцами и не грустите! – велела я им. Так обычно говорила мама, когда куда‐то улетала. Они только вздохнули в ответ.

– Наденьте скафандры! Входящие пассажиры, наденьте скафандры! – приветствовал сварливый голос робота-проводника. Укреплённая на стене у входа механическая рука протянула мне пластиковый костюм, который я, присев на свою скамью, стала натягивать поверх комбинезона. К счастью, ткань скафандра была умная и, соприкоснувшись с кожей, начинала течь, покрывая руки и ноги. Это сильно упрощало задачу.

– Дурость, да? – подмигнул мне мужик, который сидел на одной из соседних полок, обнимая большой мешок. – Зачем скафандры, если ты в открытый космос за всю поездку не выходишь?

Я оглядела соседей. Конечно, такие поезда останавливаются только на бедных планетах, и люди в них ездят самые простые. Но компания казалась дружелюбной. Напротив меня склонилась над жареной синифдошской курицей старушка в платочке. У большого, чуть выпуклого окна делили столик два парня в военной форме – наверное, десантники. Да и в целом в поезде оказалось довольно уютно. Через весь вагон тянулся мягкий красный ковёр. Тихо подрагивали на ходу откидные столики.

Если вы всю жизнь летаете на роскошных яхтах, вам не понять прелести поезда. Космические корабли летают тихо и ровно, так что ты даже не понимаешь, двигаются они или висят на месте. С поездами всё иначе – они ныряют в подпространство на несколько секунд, а потом выныривают обратно. От этого они немного гремят и подрагивают, будто задевают обо что‐то.

Зато какая картинка за окном! Обычный корабль большую часть времени летит в подпространстве, где ничего не видно. Поезд для небогатых людей, и в подпространство он уходит лишь время от времени – для разгона, чтобы лететь быстрее скорости света. Зато всё остальное время за окном звёздное небо, которое неуловимо меняется – если глянуть в окно через час, оно будет уже совсем другим.

А когда поезд подходит к какой‐нибудь станции, это вообще целое приключение. Прильнув к выпуклому окну, ты видишь планету, у которой он сейчас сделает остановку. Это может быть какой‐нибудь красивый зелёный мир, а может быть – просто неровный кусок камня, где добывают что‐то ценное. Несколько минут поезд стоит у вокзала, который висит на орбите планеты, а когда пассажиры войдут и выйдут, снова мчит до следующей остановки.

Конечно, движется поезд медленно – расстояние в десятки световых лет он преодолевает целую неделю. И отдельных кают для пассажиров тут тоже нет – только общий вагон с полками вдоль стен.

Поезд качался, звенели, путешествуя по столу, ажурные подстаканники. Сидя у окна, я вжималась щекой в выпуклое стекло и смотрела на вереницу вагонов, тянущуюся к локомотиву. А в купе между тем затевался интересный разговор.

– Куда едем, ребята? – поинтересовался у десантников мужик с мешком.

– Домой на побывку, – ответил один, чья голова была так густо замотана белой тканью, что казалось, будто на нём причудливого фасона тюрбан. Он был постарше и держался поувереннее. – Давно не видели родного Каркидона.

– У солдат ведь как? – хихикнул его младший товарищ, похожий на некрасивого котёнка. – Одной рукой корабль водишь, другой про дом вспоминаешь!

– Щас обе руки повырываю, чтоб молчал, когда старший говорит, – грозно взглянул на товарища первый десантник. Но, несмотря на суровость, он вскоре снизошёл до соседей по купе и начал травить армейские байки.

– Вот такой был случай. Прилетаем к дальней системе. Место высадки на карте обозначено кружком треугольного цвета. Корабль спускается, согласно плану поставленной задачи. А десантный корабль – это, как знает любой армейский человек, есть стальной шар с прикрученной к нему дыркой.

– Погоди, дай я расскажу! – перебил его младший. – Ну значит, дырка открывается, мы вылазим.

– Курсант! Половина ваших слов не присуща в военном лексиконе, – строго осадил товарища старший. – Вы одним ухом говорите, а другим смотрите в окно. Выньте руки по швам. Доложить по форме!

– Так точно! – вскинул пальцы к голове младший и продолжал в том же духе: – И вот мы, значит, падаем в этот океан под нами, а это не вода, а жижа. Вся вот такая чёрная, – он раскинул руки во всю ширь, показывая, какой черноты она была. – И на километры вокруг темно, как лампочка в голове перегорела. Я в жиже. Думаю: чем глубже закопаюсь, тем меньше меня убьют. Включаю фонарик – а вокруг какие‐то чудища ползают. И я такой: «Маа-ма!» А они такие: «Гыы!» Прямо вот «гыы!» сказали, космосом клянусь. Буду помнить до последнего дня смерти.

Весь вагон захохотал так, что столики задрожали.

– Чего ржёте? – обиделся парень. – Я правду говорю.

– Ладно, ври дальше, – одобрил мужик с мешком. – А ты чего?

– А я чего? Я и ухом не моргнул, хоть все волосы в жилах застыли. Ставлю плазменную винтовку на колено левой руки и вот так:

та-та-та по ним! Они как поплывут в разные стороны. А я ещё долго в жиже боевую задачу выполнял, пока наши не подобрали. Сжал зубы в кулак, терплю и думаю: до каких пор это кончится?

– А вы с кем воюете‐то? – пошамкала губами старушка. – В Ойкумене же уже полвека никаких войн. У нас теперь одна страна, одно правительство.

– Мы в корпоративной армии, бабушка, – заулыбался младший. – Компании «Авичи» служим. Вот этой, – и ткнул пальцем в висящую за одним из окон голографическую рекламу «Авичи. Мы несём связь всем мирам», мешавшую пассажирам смотреть на звёзды. – Компания на той планете, где жижа, хотела базовую станцию строить. А там уже окопались их конкуренты, ну нас и послали, чтобы их оттуда выдавить. Связь у каждой планеты должна же быть и туда, и обратно. Да и платит компания хорошо.

– А, корпоративники, что ли, – разочаровалась старуха. – Знаю я вашего брата. Сегодня за одних, завтра за других воюете.

– Это ты, бабушка, зря, – оскорбился младший десантник. – У нас своя голова за плечами. Мы всегда за «Авичи» будем воевать. Она добро людям несёт. Вон, посмотри, какой спутник я в её фирменном магазине прикупил!

– А если у неё деньги кончатся?

– Да при чём тут деньги? – презрительно покосился на старуху старший. – Мы любовь к справедливости впитали с кровью матери. Пятая космострелковая! – вдруг дружно воскликнули оба десантника разом, ударив себя кулаком в грудь. – Барабанщик, труби гимн нашей дивизии! – и замычали что‐то однообразное.

Хорошие парни, только приврать любят и, если я правильно поняла, хавру пожёвывают. Это такие листья откуда‐то с Фороссуля, если их жевать, то приходит хорошее настроение. Но есть минус – от употребления на голове начинают расти рожки. То‐то старший на голову какой‐то тюрбан намотал. А у второго над ушами пока только две едва заметные шишки виднеются – наверное, только недавно пристрастился.

– А вот ещё был случай, – вспомнил младший десантник. – Послали нас занять щедрый астероид.

– Погодите, – перебил мужик с мешком. – А что это такое, например, – щедрый астероид?

– Э, дядя, да ты не в курсах, – довольно ощерился десантник. – Ну как тебе рассказать? Давай лучше ты, – и он ткнул старшего товарища. Тот объяснил:

– Порядка трёх лет тому назад в разных местах Ойкумены началось появление из космической пустоты таких астероидов, что только пальчики оближешь. Имеются природные богатства в виде воздуха, воды, травы и всяких сусликов. Нас посылают занять один такой. Тренируем одевание и раздевание противогазов. Ввиду чрезвычайной жары форма одежды – радостные улыбки. Начинаем спуск – а планетка нас не пускает… Эге, чую, да тут всё не так, как на самом деле.

– Это как же – не пускает? – заинтересовался мужик с мешком.

– А вот так – мы к ней и так, и этак, и с той стороны зайдём, и с этой – а спуститься не можем! – горячо всунулся младший. – Кружимся по озоновому слою, как сало в колбасе. А тут как раз конкуренты подлетели – и ну по нам палить сверху…

– Пришлось совершить хитроумный маневр, – авторитетно закончил старший.

– То есть дёру дали, – пояснил младший. – Словом, легко обделались.

– Цыц! Не выдавать военную тайну, «дух»! – вскинулся старший. – Вы себя слишком много ведёте. Потом будете плакать и руки наизнанку выворачивать. Враги астероид тоже не взяли, – заверил он нас. – Не смогли спуститься. Это потом уже учёные умы узнали, в чем там загвоздка с этими астероидами. Попасть туда может только человек с чистой душой. Но есть одна научная загадка.

Он глубоко задумался и почти ушёл в себя.

– Какая? – не отступал мужик с мешком.

– Я тогда реально не понимаю – а чего нас‐то планетенка к себе не пустила?

Вагон снова захохотал.

– Кто давал команду смеяться? – обиделся старший. – Мы, между прочим, кровь проливаем ради мира во всём мире. – Он налил себе из стоявшей на столе бутылки и шумно выпил, утерев усы.

Доблестные воины везли кому‐то в подарок коробку с тортом. Она стояла на столе. Проблема была в том, что десантники периодически о ней забывали. Временами старший отправлялся в туалет – а молодой, проявляя армейскую склонность к порядку, расчищал стол, убирая торт на освободившееся сиденье. Вернувшись, старший десантник с размаху садился на торт, ойкал, вставал – и снова водружал помятое кондитерское изделие на стол. После трех-четырех походов в туалет торт стал напоминать помятую и сплющенную по краям шляпу.

Поезд специально выходил из подпространства в каких‐то интересных местах, чтобы можно было насладиться видом за окном. Пока сидевшая напротив старушка терпеливо препарировала жареную синифдошскую курицу, я прижалась лбом к стеклу и стала наблюдать восхитительное зрелище – огненно-желтую звезду с четырьмя крупными спутниками, которая горела за окном.

– Процион, Процион! – загалдели пассажиры. Дети прилипли к окнам, и не только в переносном смысле: звезда лежала всего в нескольких световых минутах от нашего поезда, на таком расстоянии её гравитация ощущалась вполне весомо. Мужик с мешком схватился рукой за верхнюю полку, чтобы не соскользнуть в коридор. Старушка ойкнула, удерживая покатившиеся по столу варёные картофелины. А я упёрлась в холодное стекло окна и смотрела во все глаза.

Не ослепнуть от яркого света и не облучиться мощной радиацией звезды позволяло силовое поле, окружавшее стенки поезда. По обе стороны светила висели планеты, будто водили вокруг него хоровод – ещё немного, и услышишь их песню.

Когда звезда ушла к самому краю окна, поезд снова стал нырять в подпространство. Теперь вокруг была только вечная ночь – всё окно занимали яркие скопища звёзд. Было очень приятно лежать и смотреть на эту расстилавшуюся вокруг звёздную страну. Лёгкое покачивание вагона в пустоте успокаивало, и я чуть не заснула сидя.

Разбудила меня довольно резкая остановка.

– К Тёмным заводам приехали, – глянула за окно старушка.

– А где они? – Как я ни всматривалась, не могла увидеть ровно ничего.

– На то они и тёмные, что их не видно. Вон погляди – там звезда должна гореть. А не горит. Они её заслоняют.

Тёмные заводы – это огромные фабрики, где производят всё на свете – от боевых лазеров до кроссовок. Каждая занимает целую планету. Тёмные они потому, что роботам не нужен свет, чтобы работать.

– А правда, что там нет ни одного человека?

– Э, милая, я об этом знаю как никто, – проскрипела старушка, отламывая зелёную ногу у синифдошской курицы. Три остальные ноги она прикрыла салфеткой, собираясь оставить на потом. – Лет пятьдесят назад я там работала инспектором на заводе военных роботов. Спустишься на планету, а роботы снуют в темноте, как крабы какие‐то, позвякивают. Однажды проверяла я боевых роботов на складе. Они обычно рядами стоят, по сотне на каждый ангар. Захожу в ангар с сигареткой – а они как все разом обернутся на меня, вся сотня, и лазеры подняли! Они ж на тепло нацеливаются, ну и прицелились в самый тёплый предмет – огонёк моей сигаретки. Так я курить и бросила. А потом нас всех сократили. Не нужны стали – роботы сами себя прекрасно инспектируют.

– Не скучно вам без работы?

– А чего скучать. Ни разу не жалела, что дома теперь сижу.

– Пусть роботы надрываются! – подхватил мужик с мешком. – А нас правительство от труда освободило. Раньше как было – то, сё, одно, другое, весь день корячишься. А теперь времени свободного – прорва! Полный простор для саморазвития.

Захотел – на скрипочке играй, захотел – ракетные двигатели изучай. У каждого должно быть своё интересное хобби, я так считаю.

– А у вас какое хобби?

– У меня? – Мужик хихикнул и замялся. – Да такое же, как у всех, – затейников во Всесети смотрю. В игры играю. Новости всякие слушаю. Ну вот на днях Бабирусса Козлик со своим благоверным поссорилась, скандал такой вышел!

– Это она зря, – осудила старушка. – Хороший парень, нельзя с такими хвостом вертеть, – и они погрузились в обсуждение запутанной, как кроссворд, личной жизни Бабируссы Козлик, женщины непростой судьбы.

Я перекусила и забралась к себе на полку – спать. Однако уснуть не получалось – мешали мысли о маме. В груди, точно огромный кровососущий паразит, засела тоска – не давала ни думать, ни дышать. Свесив голову с полки, я смотрела в окно на ало-голубую туманность, горящую среди немыслимой черноты космоса, словно портал в другое измерение.