Дмитрий Вектор
В мутной воде

Глава 1. Назначение.

Полковник Игнатьев вызвал меня в понедельник, ровно в девять утра. Я знал, что ничего хорошего это не сулит – в понедельник в девять утра вызывают только тех, кого собираются отправить в жопу мира или списать на гражданку. Третьего не дано.

Шёл по коридору окружного управления, мимо портретов героев и стендов с наградами, и перебирал в голове возможные причины. Драка в офицерском клубе в прошлую пятницу? Нет, там всё замяли, Сашка Воронин взял всё на себя, у него и так послужной список как у бандита, одним пунктом больше – не критично. Рапорт майора Селезнёва на неуставные отношения? Тоже вряд ли, этот слизняк писал уже пять рапортов, и все пять раз их отправляли в топку. Может, всё-таки учения в прошлом месяце, когда я послал старшего лейтенанта Зуева подальше при всём батальоне? Хотя Зуев сам виноват – лез со своими идиотскими указаниями в самый неподходящий момент.

– Капитан Мещеряков, разрешите войти! – рявкнул я, распахивая дверь кабинета.

– Заходи, Андрюха, заходи, – Игнатьев махнул рукой и кивнул на стул. – Садись. Кофе будешь?

Вот это уже настораживало. Когда полковник Игнатьев предлагает кофе, значит, сейчас начнётся что-то серьёзное. Очень серьёзное. За десять лет службы он предлагал мне кофе ровно три раза: когда отправлял в Чечню, когда хоронили моего командира батальона и когда сообщил о смерти отца.

– Буду, товарищ полковник.

Он налил две чашки из термоса, придвинул одну ко мне, сам отпил и уставился в окно. Молчал минуты две, не меньше. Я пил кофе и ждал. Терпение – главная добродетель военного человека. Терпение и умение вовремя заткнуться.

За окном мартовское солнце пробивалось сквозь серые тучи, освещая плац, где гоняли молодых лейтенантов. Командиры орали, новобранцы бегали, всё как обычно. А я сидел в тёплом кабинете, пил кофе и чувствовал, как моя размеренная военная жизнь вот-вот полетит к чёртовой матери.

– Андрей, ты в Академии химическую подготовку проходил? – наконец спросил полковник, не поворачивая головы.

Странный вопрос. Я нахмурился.

– Проходил. Полный курс, товарищ полковник. Защита от оружия массового поражения, дегазация, дезактивация, специальная обработка техники и личного состава. Оценка – отлично.

– А углублённый курс?

– Какой именно?

– Промышленная химия. Синтез. Органика.

Я поставил чашку на стол. К чему это он клонит? У меня в голове начала складываться картина, и она мне категорически не нравилась.

– Не проходил. У нас была только общая химия на первом курсе. Но я в школе занимался, участвовал в олимпиадах. Даже на областную попал. Правда, не выиграл – третье место.

– Вот как? – Игнатьев наконец повернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то странное. Усталость, что ли. Или сомнение. – А почему тогда в военное пошёл, а не в химики?

– Отец военный, дед военный, – я пожал плечами. – Традиция, товарищ полковник. Да и химия тогда казалась скучной. А армия – это романтика, приключения, мужская работа. В восемнадцать лет по-другому думается.

– Традиция, – повторил он и усмехнулся невесело. – Знаешь, Андрюха, традиции – это, конечно, хорошо. Но жизнь порой ставит такие задачи, о которых твой дед и не мечтал.

Он достал из сейфа папку с грифом "Совершенно секретно" и положил её передо мной на стол. Папка была толстой, потрёпанной, явно не первый месяц в обороте.

– То, что я сейчас тебе скажу, не должно выйти за пределы этого кабинета. Понял?

– Так точно, товарищ полковник.

Игнатьев откинулся на спинку кресла, которое заскрипело под его весом, и заговорил медленно, подбирая слова:

– В Архангельской области, в городе Северодвинске, работает секретное предприятие. Завод номер триста двадцать семь. Официально – производство специальных материалов для атомной промышленности. Неофициально – разработка новых видов боевых отравляющих веществ. Понимаешь, о чём речь?

Я кивнул. О таких заводах в армии ходили легенды. Говорили, что там создают оружие, способное стереть с лица земли целые города. Говорили, что там работают гении и сумасшедшие, а часто это одни и те же люди.

– Месяц назад там произошла утечка информации, – продолжал Игнатьев. – Кто-то сливает данные о новых разработках. Формулы, технологии, результаты испытаний. Всё это уходит за границу, мы уже зафиксировали следы в Хельсинки и Стамбуле.

Я сидел молча, чувствуя, как холодеет спина. Это серьёзнее, чем я думал.

– ФСБ работает по этому делу уже три месяца, но они зашли в тупик. Подозреваемых человек тридцать, все с доступом к секретным материалам, все проверенные, все с чистой биографией. Обычными методами вычислить крота невозможно. Нужен человек со стороны. Человек, который может влиться в коллектив, понять, кто есть кто, и найти стукача.

Я начал понимать, к чему он ведёт, и мне это не понравилось. Совсем не понравилось.

– Товарищ полковник, – начал я осторожно, – я не оперативник. Я командир роты. Пехота. Мои методы – это автомат, граната и приказ. Я не умею вынюхивать, кто там кому что сливает. Я вообще в этом ничего не понимаю.

– А кто сказал, что тебе нужно вынюхивать? – Игнатьев усмехнулся. – Ты будешь работать на заводе. Инженером-химиком. Легенда простая: демобилизация по состоянию здоровья, лёгкая контузия, нужна спокойная работа подальше от стрельбы и взрывов. Тебе дадут все документы, справки, рекомендации. Ты будешь просто работать, общаться с людьми, смотреть, слушать. И докладывать куратору всё, что покажется подозрительным.

– Но я же не химик! – Я почувствовал, как начинаю заводиться. – Я не смогу работать на заводе, меня раскусят за неделю!

– Сможешь. У тебя будет два месяца на подготовку. Тебя научат всему, что нужно знать инженеру третьей категории в отделе синтеза. Ты не будешь разрабатывать боевые отравляющие вещества, ты будешь заниматься рутиной: проверка сырья, контроль качества, промежуточные анализы. Это по силам любому грамотному человеку с базовыми знаниями химии. А у тебя, я напомню, третье место на областной олимпиаде.

Я встал, прошёлся по кабинету. Голова шла кругом. Это же абсурд. Чистый абсурд. Я – военный, я командую ротой десантников, я прыгаю с парашютом и стреляю из всех видов стрелкового оружия. И вдруг – инженер-химик на секретном заводе?

– А если я откажусь? – спросил я, прекрасно зная ответ.

Игнатьев посмотрел на меня долго и печально. В его взгляде читалось сожаление, но не удивление.

– Андрей, ты же понимаешь, что это не просьба. Это приказ. Сверху. Очень сверху. Тебя выбрали, потому что ты подходишь по всем параметрам: возраст, образование, психологический портрет, боевой опыт. И потому что ты один из лучших офицеров в округе. По характеристикам, по результатам, по отзывам командиров. Если ты откажешься – он развёл руками. – Тогда придётся искать другого. А время идёт, Андрюха. Каждый день утечки информации – это потенциальная угроза национальной безопасности. Понимаешь?

Я понимал. Но от этого было не легче.

– Когда вылетаю? – спросил я глухо.

– Через неделю начинаешь подготовку в Москве. Через два месяца – на объект. За эту неделю приведи в порядок все дела в роте, передай командование старшему лейтенанту Макарову. Официальная причина – направление на курсы повышения квалификации.

Я допил остывший кофе, который стал горьким, как полынь.

– Разрешите идти?

– Иди. И, Андрей – Игнатьев встал из-за стола, подошёл, положил руку на плечо. – Я знаю, что это тяжело. Знаю, что это не твоё. Но иногда военному приходится выполнять несвойственные задачи. Это тоже часть службы. Может, самая важная часть.

Я вышел из кабинета, и дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Шёл по коридору, смотрел на портреты героев, и думал о том, что моя жизнь только что разделилась на "до" и "после". И этого "после" я боялся больше, чем любого боя.

Глава 2. Подготовка.

Москва встретила меня дождём и промозглым ветром. Апрель в столице оказался холоднее, чем в нашем гарнизоне, или, может, мне просто так показалось. Стоял на платформе Ленинградского вокзала с сумкой в руке и думал, что ещё неделю назад моей главной проблемой было решить, какую тактику применить на весенних учениях. А теперь я – никто. Не офицер, не командир, не военный. Просто Андрей Мещеряков, который едет в Москву на какие-то курсы.

Встретил меня человек в штатском – лет сорока, невысокий, с аккуратной стрижкой и непроницаемым лицом. Подошёл, назвал мою фамилию вопросительно, я кивнул.

– Сергей, – представился он, не протягивая руки. – Поехали, машина ждёт.

Мы ехали молча. Сергей вёл чёрную "Волгу" уверенно, лавируя в потоке, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Я смотрел в окно на мокрые улицы, на толпы людей под зонтами, на рекламные щиты и пытался понять, как я здесь оказался. Ещё можно было всё отменить. Ещё можно было сказать, что передумал, что не справлюсь, что пусть ищут другого. Но я молчал, потому что приказ есть приказ.

Гостиница для командированных находилась в тихом переулке недалеко от Лубянки. Серое здание в четыре этажа, охрана на входе, строгая вахтёрша с подозрительным взглядом. Сергей проводил меня до комнаты на третьем этаже, вручил пропуск и толстую папку.

– Завтра в девять утра явитесь по этому адресу, – сказал он, показывая на листок в папке. – Не опаздывайте. И материалы изучите сегодня вечером, хотя бы бегло.

Когда он ушёл, я бросил сумку на кровать и огляделся. Комната была маленькой, но чистой: кровать, стол, стул, шкаф, телевизор на тумбочке. Окно выходило во двор-колодец. Я открыл папку и начал читать.

Легенда была проработана до мелочей. Андрей Сергеевич Мещеряков, тридцать два года, родился в Туле, отец военный, мать учительница. Окончил Тульское суворовское училище, затем военную академию в Москве. Служил в воздушно-десантных войсках, дослужился до капитана, командовал ротой. Участвовал в двух чеченских кампаниях, имел ранения. В феврале этого года получил лёгкую контузию во время учений – взрыв произошёл слишком близко. Врачи поставили диагноз: лёгкое сотрясение мозга, частичная потеря слуха на правое ухо, периодические головные боли. Рекомендована демобилизация с последующим трудоустройством на спокойную работу.

Я прочитал всё это и усмехнулся. Они постарались максимально приблизить легенду к реальности. Всё правда, кроме контузии и демобилизации. Это было умно – меньше врать, меньше шансов запутаться.

Дальше шли документы: военный билет с отметкой о демобилизации, справки из госпиталя, рекомендательные письма. Всё выглядело настоящим, потому что, наверное, и было настоящим. Где-то в архивах появились записи, в каких-то базах данных изменились статусы. Я перестал быть действующим офицером. По крайней мере, на бумаге.

Вечером я спустился в столовую при гостинице, поужинал невкусным борщом и котлетами, вернулся в комнату и лёг, уставившись в потолок. Сон не шёл. В голове крутились мысли: а вдруг не справлюсь? А вдруг меня раскроют? А вдруг я подведу всех? Я встал, сделал сто отжиманий, потом ещё сто приседаний. Физическая усталость помогла – заснул часа в два ночи.

Утром я пришёл по адресу ровно в девять. Здание оказалось ничем не примечательным – обычный офисный центр в деловом районе. Охрана проверила пропуск, провела в лифт. Седьмой этаж, длинный коридор с одинаковыми дверями. Я нашёл нужную, постучал.

– Войдите.

Кабинет был маленьким и аскетичным: стол, два стула, доска на стене, книжный шкаф. За столом сидел мужчина лет сорока, сухощавый, с выцветшими серыми глазами и привычкой постоянно крутить в пальцах ручку. На погонах – майор ФСБ.

– Мещеряков? – спросил он, оценивающе глядя на меня. – Садись. Я майор Бортников, буду твоим преподавателем и куратором. Два месяца мы будем видеться каждый день, так что давай сразу на "ты". Меня зовут Кирилл.

Я сел, кивнул. Бортников отложил ручку и сложил руки на столе.

– Мещеряков, я понимаю, что тебе всё это кажется странным. Наверное, ты злишься, что тебя оторвали от привычной жизни. Может, даже думаешь, что это какая-то ошибка, что ты не подходишь для этой работы. Правильно понимаю?

Я молчал, но он и не ждал ответа.

– Поверь, ФСБ знает, что делает. Мы уже пробовали засылать профессиональных оперативников под видом рабочих и инженеров. Не сработало. Завод – это маленький мирок со своими законами и своей атмосферой. Там все друг друга знают, там чужака вычислят за две недели. Нам нужен человек, который сможет стать своим. А профессионал никогда не станет своим – он всегда будет оперативником, даже если будет работать токарем. Понимаешь разницу?

Я кивнул. Логика была.

– А я стану своим? – спросил я скептически.

– Ты – военный. А военные умеют приспосабливаться. Ты прошёл через дедовщину, через учения, через стрельбы, через прыжки. Ты воевал в Чечне, ты знаешь, что такое выживать в условиях, когда правила меняются каждый день. Ты умеешь вписываться в коллектив, где правят жёсткие, часто жестокие законы. Заводской коллектив – это почти то же самое, только без погон и без устава.

Он встал, подошёл к доске, взял мел.

– У нас два месяца. За это время тебе нужно освоить три вещи. Первое – химия. Ты должен знать основы на уровне инженера третьей категории. Не бойся, это не так страшно, как кажется. Второе – оперативная работа. Как вести наблюдение, как запоминать детали, как выстраивать доверительные отношения. Третье – легенда. Ты должен срастись со своей новой биографией так, чтобы рассказывать о ней не задумываясь.

Он нарисовал на доске три столбца: "Химия", "Оперативка", "Легенда".

– Каждый день мы будем работать по всем трём направлениям. Утром – химия, четыре часа. Обед. После обеда – оперативная подготовка, два часа. Потом отработка легенды, час. Остальное время – самоподготовка, изучение материалов, тренировки. Выходных нет. Вопросы?

– Сколько времени на сон? – спросил я с усмешкой.

Бортников не улыбнулся.

– Сколько успеешь. Это не курорт, Мещеряков. Это работа. Через два месяца ты окажешься на секретном заводе, где один неверный шаг может стоить тебе жизни. Или, что ещё хуже, может провалить всю операцию и дать предателю уйти. Так что спать будешь, когда выполнишь задание.

Он был прав, и я это знал. Я кивнул.

– Тогда начинаем. Первый урок – основы химии. Ты помнишь таблицу Менделеева?

Следующие два месяца были похожи на армейский кошмар, только без бега с автоматом. Каждый день начинался в семь утра и заканчивался после полуночи. Я учил химию по восемь часов в день – формулы, реакции, законы, методы анализа. Бортников гонял меня как студента перед экзаменом. Я решал задачи, ставил опыты в небольшой лаборатории на пятом этаже, запоминал названия веществ и их свойства.

Первую неделю я проклинал всё: химию, Бортникова, Игнатьева, эту чёртову операцию. Формулы не лезли в голову, задачи казались китайской грамотой, в лаборатории я чувствовал себя слоном в посудной лавке. Бортников только качал головой и говорил: "Продолжай. Пробьёшь."

Но постепенно что-то начало меняться. Химия перестала быть набором непонятных символов. Я стал видеть логику, стал понимать, почему одни вещества реагируют друг с другом, а другие – нет. Задачи стали решаться быстрее. В лаборатории руки перестали дрожать.

– Втянулся, Мещеряков? – усмехнулся Бортников на третьей неделе, глядя, как я провожу титрование раствора.

– Втянулся, – признался я, следя за изменением цвета индикатора. – Но это не значит, что мне нравится вся эта клоунада.

– А кто сказал, что должно нравиться? Работа есть работа.

Вторая половина дня была посвящена оперативной работе. Это оказалось интереснее химии, но и сложнее. Бортников учил меня читать людей – по мимике, по жестам, по интонациям. Мы смотрели видеозаписи допросов и разбирали, где человек врёт, а где говорит правду. Учились методам вербовки, методам получения информации без прямых вопросов.

– Главное правило, – говорил Бортников, – не пытайся быть слишком умным. Ты – обычный инженер, который приехал работать на завод. У тебя есть прошлое, есть легенда, есть характер. Будь собой, только немного другим. Не бойся ошибаться, не бойся выглядеть некомпетентным. Ошибки – это нормально для нового сотрудника. А вот идеальная работа – это подозрительно.

Мы репетировали сценарии: как знакомиться с коллегами, как отвечать на неудобные вопросы, как уходить от тем, в которых я не разбираюсь. Бортников играл разные роли – то любопытного коллегу, то подозрительного начальника, то агрессивного охранника. Я учился импровизировать, врать естественно, держать удар.

– Помни, – говорил он, – твоя легенда должна быть простой и правдоподобной. Чем меньше деталей, тем лучше. Если не знаешь, что ответить – скажи правду. Или скажи, что не помнишь, что не хочешь об этом говорить. Бывший военный имеет право на закрытость.

Вечерами мы отрабатывали легенду. Я рассказывал о своей выдуманной контузии, о том, как решил уйти из армии, о поисках работы. Бортников задавал каверзные вопросы, пытался поймать на несоответствиях. Первое время я часто путался, но потом легенда стала частью меня. Я мог рассказать о своей несуществующей контузии так, будто она действительно была. Мог описать госпиталь, врачей, процедуры – всё это было в документах, которые я вызубрил наизусть.

На пятой неделе Бортников привёл в кабинет женщину – психолога по имени Елена Викторовна. Она провела со мной тестирование, несколько часов задавала вопросы, изучала реакции.

– Вы хорошо держитесь, – сказала она в конце. – Стрессоустойчивость высокая, способность к адаптации – тоже. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Вы слишком военный. Слишком собранный, слишком дисциплинированный. Гражданский человек не держит спину так прямо, не отвечает на вопросы так чётко, не смотрит в глаза так уверенно. Вам нужно научиться быть расслабленнее. Небрежнее.

Следующую неделю мы с Бортниковым работали над этим. Я учился сутулиться, расслаблять плечи, говорить менее чётко. Это было странно – годами меня учили обратному, а теперь нужно было разучиться. Но постепенно получалось.

В конце второго месяца мне устроили экзамен. Я должен был провести полный анализ неизвестного вещества в лаборатории под наблюдением комиссии из трёх человек. Задача была не из простых – сложная смесь органических соединений, которую нужно было разделить, идентифицировать и предложить метод нейтрализации.

Я работал четыре часа подряд, не отрываясь. Пробирки, колбы, приборы – всё это уже не пугало, а было привычным инструментом. Когда я закончил и представил результаты, комиссия молча кивнула. Бортников подошёл, хлопнул по плечу:

– Годен. Через неделю вылетаешь в Северодвинск.

Глава 3. Северодвинск.

Поезд прибыл в Северодвинск ранним утром, когда над городом ещё висел молочный туман. Я стоял на перроне с чемоданом в руке, вдыхал холодный воздух с привкусом моря и йода, и думал о том, что вот оно – моё новое место службы. Хотя какая это служба? Я больше не служу. Я просто Андрей Мещеряков, бывший военный, который ищет спокойную работу.

Вокзал был маленьким, провинциальным – одноэтажное здание с облупившейся краской и вывеской советских времён. Народу почти не было, только пара бабушек с сумками да мужик в телогрейке, который курил у входа и смотрел на меня с любопытством. Я прошёл мимо, вышел на привокзальную площадь.

Город встретил меня серостью. Серое небо, серые панельные дома, серый асфальт. Даже деревья вдоль дороги казались серыми от налёта промышленной пыли. Ветер гнал по площади обрывки газет и пустые пластиковые бутылки. На остановке мёрзла старушка в пуховом платке, ругаясь себе под нос на задерживающийся автобус.

"Добро пожаловать в рай", – подумал я мрачно.

Меня должны были встретить в девять утра. Было восемь сорок. Я зашёл в привокзальное кафе – такое же облезлое, как и всё вокруг, – заказал кофе и булку. Кофе оказался отвратительным, булка – чёрствой. Я ел и смотрел в окно на пустую площадь, на редкие машины, на серость, которая окружала меня со всех сторон.

За соседним столиком сидели двое рабочих в масляных спецовках, пили чай из граненых стаканов и обсуждали вчерашний футбол. Говорили медленно, с северным акцентом, растягивая гласные. Я слушал краем уха и понимал, что мне придётся вписаться в этот мир – медленный, серый, провинциальный.

Ровно в девять к кафе подъехала старая "Волга" цвета грязного снега. Из неё вылез крупный мужик лет пятидесяти, с красным лицом и густыми седыми бровями. Он огляделся, увидел меня в окне кафе и помахал рукой. Я допил кофе, взял чемодан и вышел.

– Мещеряков? – спросил мужик, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, почти болезненным. – Виктор Сомов, начальник отдела кадров. Добро пожаловать в нашу компашку.

– Андрей, – представился я. – Спасибо за встречу.

– Да не за что, не за что! – Сомов хлопнул меня по плечу, как старого знакомого. – Садись, поехали. Сначала отвезу тебя в общежитие, устроишься, а завтра приходи в отдел кадров, оформим все документы. Договорились?

Мы сели в машину, которая завелась не сразу – Сомов долго крутил ключ зажигания, материясь вполголоса. Наконец двигатель закашлялся и заработал.

– Машина старая, – объяснил Сомов, выруливая с площади. – Но надёжная. Японцы не делают такого, как наши "Волги". Вот у меня эта уже двадцать лет ходит, только масло меняй да фильтры.

Мы ехали по пустынным улицам мимо панельных девятиэтажек и заводских корпусов. Северодвинск был типичным советским городом: прямые широкие проспекты, типовая застройка, редкие магазины с выцветшими вывесками. Людей на улицах почти не было – все на работе. Только возле продуктового магазина стояла очередь пенсионеров.

– Город небольшой, – рассказывал Сомов, лавируя между ямами на дороге. – Населения тысяч сто двадцать. Живём в основном за счёт заводов. У нас тут два больших предприятия: судостроительный завод, где делают атомные подлодки, и наш, номер триста двадцать семь. Ты на какой завод идёшь?

– На триста двадцать седьмой, – ответил я. – Инженером-химиком в отдел синтеза.

– А, химик! – Сомов кивнул с пониманием. – Значит, голова работает. Химия – дело тонкое, не каждому дано. Я вот в школе химию ненавидел, ничего не понимал в этих формулах. Зато в истории был отличником.

Он засмеялся своей шутке. Я улыбнулся из вежливости.

– А ты откуда родом, Андрей? – спросил Сомов, бросая быстрый взгляд. – По акценту слышно, что не местный.

– Из Тулы. Отец военный, всю жизнь в гарнизонах провёл. Сам тоже в армии служил, но пришлось уйти. Здоровье подвело.

Я произносил эти слова спокойно, без запинки. Легенда уже стала частью меня. Сомов сочувственно покачал головой:

– Понимаю, понимаю. Военная служба – это тяжело. Особенно сейчас, с этой Чеченской войной. Я в армии не служил, плоскостопие спасло. Хотя иногда жалею – мужик должен в армии побывать, характер закаляет.

Мы свернули на окраину города, где стояли старые пятиэтажки хрущёвской постройки. Сомов остановился возле одной из них – серое здание с облупившейся штукатуркой и покосившимися балконами.

– Вот твоё новое жилище, – объявил он. – Общежитие заводское. Условия, конечно, не санаторные, но терпимо. У тебя будет отдельная комната, это уже хорошо. Многие по двое живут.

Мы поднялись на третий этаж по узкой лестнице, где пахло кошачьей мочой и варёной капустой. Сомов открыл дверь ключом, который достал из кармана, и мы вошли в длинный коридор с облезлыми стенами и скрипучим полом.

– Твоя комната – номер двенадцать, – сказал Сомов, ведя меня по коридору. – Душ и туалет – в конце коридора, общие. Кухня – тоже общая, на первом этаже. Правила простые: не шуми после одиннадцати вечера, не веди девок на ночь, убирай за собой на кухне. Всё остальное – по обстоятельствам.

Комната номер двенадцать оказалась крошечной клетушкой квадратных метров двенадцать. Узкая кровать у стены, письменный стол у окна, платяной шкаф, тумбочка. На окне висела выцветшая занавеска, на стене – пятно от давно снятого плаката. Пол был покрыт старым линолеумом с протёртыми дорожками.

– Вот и дом родной, – усмехнулся Сомов. – Ничего, обживёшься. Матрас новый, постельное бельё в шкафу, посуду купишь сам в магазине на первом этаже. Будут вопросы – звони, номер мой в конверте с документами. Завтра жду тебя в отделе кадров к девяти утра. Адрес знаешь?

– В конверте есть?

– Есть. Ну, располагайся, отдыхай с дороги. До завтра!

Когда Сомов ушёл, я закрыл дверь и сел на кровать. Матрас заскрипел под моим весом. Я огляделся – вот оно, моё новое жилище на ближайшие полгода. Может, больше. Крошечная комната в облезлом общежитии, в сером провинциальном городе, где даже солнце не может пробиться сквозь промышленный смог.

Я встал, подошёл к окну. Вид открывался на внутренний двор, где стояли ржавые качели, покосившаяся песочница и несколько скамеек. На одной из скамеек сидела молодая женщина с коляской, курила, глядя в пустоту. Во дворе играли дети – трое мальчишек гоняли облезлый футбольный мяч, крича и толкаясь.

Я достал из чемодана фотографию – единственную вещь из прошлой жизни, которую мне разрешили взять. На снимке была моя рота после марш-броска: тридцать грязных, усталых, счастливых лиц. Я стоял в центре, командир, с автоматом на плече. Сашка Воронин справа от меня, ухмыляется. Макаров слева, серьёзный, как всегда. Мальчишки в последнем ряду дурачатся, показывают рожи в камеру.

Я поставил фотографию на тумбочку у кровати и лёг, закинув руки за голову. Потолок был покрыт трещинами, в углу желтело пятно от старой протечки. Где-то за стеной играла музыка – попса девяностых годов, надрывный женский голос пел про несчастную любовь.

"Что я здесь делаю?" – думал я. "На кой чёрт мне это нужно?"

Но я знал ответ. Приказ есть приказ. Где-то на этом заводе работает предатель, который сливает секретные данные. Моя задача – найти его. Стать своим среди чужих, влиться в коллектив, заслужить доверие. А потом вычислить крота и сдать его.

Звучит просто. На бумаге.

Я встал, открыл чемодан, начал раскладывать вещи по полкам. Одежда, книги, туалетные принадлежности. Всё аккуратно, по-военному. Привычка. Когда закончил, комната стала выглядеть чуть более обжитой. Чуть менее чужой.

Вечером я спустился на первый этаж, нашёл общую кухню. Там было человек пять: парень лет двадцати пяти жарил яичницу, девушка кипятила чайник, трое мужиков играли в карты за столом у окна. Все обернулись, когда я вошёл, оценивающе посмотрели.

– Новенький? – спросил парень с яичницей, переворачивая её на сковороде.

– Да. Андрей. Только сегодня приехал.

– Серёга, – представился парень. – Работаю на судостроительном. Если что нужно – обращайся, поможем. Мы тут все свои.

Остальные тоже представились, но имена я сразу не запомнил. Мы поговорили о пустяках – откуда я, куда устроился, как доехал. Все были дружелюбными, открытыми. Обычные рабочие люди, которые снимают комнаты в общаге, потому что своего жилья нет.

Я купил в магазине на первом этаже хлеб, колбасу, чай, сахар. Вернулся в комнату, сделал бутерброды, заварил чай в единственной кружке, которую нашёл в шкафу. Ужинал, глядя в окно на темнеющий двор. Фонари зажглись, бледно-жёлтым светом освещая качели и скамейки. Дети разошлись по домам, двор опустел.

Я лёг спать рано, часов в десять. Долго не мог уснуть – в голове крутились мысли. Завтра начнётся настоящая работа. Завтра я впервые приду на завод, встречу коллег, начну вживаться в роль. Завтра начнётся моя охота за кротом.

Под утро приснился странный сон: я в лаборатории, провожу какой-то анализ, а пробирки в моих руках вдруг начинают светиться зелёным светом. Я роняю их, они разбиваются, и зелёная жидкость растекается по полу, шипя и дымясь. Я пытаюсь бежать, но ноги не слушаются. А из разлитой жидкости поднимается туман, окутывает меня, и я задыхаюсь.

Проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном уже рассветало – серый северный рассвет, тусклый и неприветливый. Я встал, умылся ледяной водой в общем умывальнике, оделся. Посмотрел на себя в зеркало: обычный мужик в джинсах и свитере, ничего примечательного. Не офицер, не военный. Просто Андрей Мещеряков, инженер-химик.

Я глубоко вдохнул, выдохнул.

"Поехали", – сказал я своему отражению.

Глава 4. Первый день.

Завод номер триста двадцать семь встретил меня проходной с вооружённой охраной, металлоискателями и угрюмым вахтёром, который проверял мои документы так тщательно, будто я террорист. Пропуск Сомов оформил накануне, но вахтёр всё равно позвонил в отдел кадров, долго что-то выяснял, потом наконец кивнул и махнул рукой: проходи.

Я прошёл через рамку металлоискателя, которая пискнула на мои ключи, получил временный бейдж и оказался на территории завода.

Первое впечатление было подавляющим. Огромная территория – десятки корпусов, трубы, цистерны, склады. Всё это громоздилось друг на друга, переплеталось трубопроводами, дымило и гудело. Пахло химией – резким, едким запахом, от которого першило в горле. Я достал платок, прикрыл нос. Рабочие, которые шли мимо, посмотрели на меня с усмешкой – видать, сразу вычислили новичка.

Отдел кадров находился в административном корпусе – трёхэтажном кирпичном здании с выцветшей вывеской "Управление". Я поднялся на второй этаж, нашёл нужный кабинет. Сомов уже ждал, сидел за столом, заваленным папками, и пил чай из кружки с надписью "Лучший начальник".

– А, Мещеряков! – он поднялся, протянул руку. – Вовремя. Это хорошо, пунктуальность ценится. Садись, оформим документы быстро, а потом отведу тебя в твою лабораторию.

Следующий час прошёл в подписывании бумаг. Трудовой договор, должностная инструкция, приказ о приёме на работу, обязательство о неразглашении, правила внутреннего распорядка. Я читал невнимательно, подписывал механически. Сомов комментировал:

– Здесь распишись и здесь вот тут поставь дату отлично. Зарплата будет приходить на карту, её оформим завтра. Первый оклад – через две недели, пятнадцатого числа. Премии – по результатам работы, обычно тридцать процентов от оклада, но может быть больше, если начальство довольно.

Когда закончили с документами, Сомов встал, надел куртку.

– Пошли, покажу завод. Сразу предупреждаю: территория большая, заблудиться легко. Но не переживай, через неделю будешь ориентироваться.

Мы вышли из здания, и Сомов повёл меня по заводской территории. Показывал корпуса, объяснял, что где находится.

– Вот это главный производственный корпус, там синтезируют основную продукцию. Вот склад реактивов, туда без специального допуска не пускают. А вон то здание с красной полосой – это закрытая зона. Туда только с допуском первой формы. У тебя пока допуск второй, так что забудь про это здание.

Я смотрел на здание с красной полосой и думал: вот оно, место, откуда утекает информация. Там разрабатывают боевые отравляющие вещества, там работают те, кто имеет доступ к секретам. И где-то среди них – крот.

– А что там делают? – спросил я с любопытством новичка.

Сомов пожал плечами:

– Не знаю точно. Говорят, военные заказы. Но это не наше дело, у нас своя работа.

Мы подошли к одноэтажному зданию с табличкой "Корпус номер пять. Отдел синтеза". Сомов открыл дверь, и мы вошли в длинный коридор с линолеумом на полу и облупившимися стенами.

– Вот твоё новое место работы, – объявил Сомов. – Лаборатория номер пять находится в конце коридора. Начальник лаборатории – Кравцов Олег Викторович, толковый мужик, с ним работать легко. Сейчас представлю.

Мы прошли по коридору, миновали несколько дверей с табличками "Лаборатория 3", "Лаборатория 4", остановились у последней двери. Сомов постучал, открыл, не дожидаясь ответа.

Лаборатория оказалась большим помещением метров на пятьдесят. Вдоль стен стояли столы, уставленные приборами, колбами, горелками. Пахло химией сильнее, чем на улице – едкий запах аммиака смешивался с чем-то сладковатым и тошнотворным. У окна работало человек десять в белых халатах и защитных очках.

– Олег Викторович! – позвал Сомов. – У нас тут новый сотрудник!

От одного из столов оторвался мужчина лет сорока пяти – высокий, худощавый, с проседью в тёмных волосах и умными глазами за толстыми очками. Он снял перчатки, подошёл к нам.

– Мещеряков Андрей Сергеевич, – представил меня Сомов. – Инженер-химик третьей категории. Бывший военный, демобилизовался по здоровью. Вот его документы.

Кравцов взял папку с моими бумагами, пробежал глазами, кивнул. Потом посмотрел на меня – долгий, оценивающий взгляд. Я выдержал его спокойно, не отводя глаз.

– Военный? – переспросил Кравцов.

– Бывший, – поправил я. – Демобилизовался в феврале. Контузия, врачи рекомендовали спокойную работу.

– Контузия, – повторил он задумчиво. – А химию знаете?

– Базовый курс. В академии проходил. Потом немного сам изучал, освежил знания.

– Базовый курс, – Кравцов усмехнулся. – Ну что ж, посмотрим. У нас работа несложная, но требует внимательности и точности. Справитесь?

– Справлюсь.

– Хорошо. Виктор Павлович, спасибо, дальше я сам. – Кравцов кивнул Сомову, который помахал мне рукой и ушёл. – Пойдёмте, Мещеряков, покажу вашу рабочее место. И перестаньте стоять по стойке смирно, вы больше не в армии.

Я расслабил плечи, которые действительно автоматически выпрямились. Кравцов заметил и усмехнулся:

– Привычка? Ничего, отвыкнете. Следуйте за мной.

Мы прошли между столами. Сотрудники поднимали головы, смотрели с любопытством. Одна девушка – молодая, с рыжими волосами, собранными в хвост, – улыбнулась мне. Я кивнул в ответ.

– Вот ваш стол, – Кравцов остановился у окна, где стоял пустой рабочий стол с чистой поверхностью. – Здесь вы будете проводить анализы входящего сырья. Задача простая: берёте пробу, проводите анализ по методике, заносите результаты в журнал. Если что-то не соответствует нормативам – докладываете мне. Понятно?

– Понятно.

– Методики в этой папке, – он похлопал по толстой папке на столе. – Журнал учёта – вот этот. Приборы – на соседнем столе, будете делить с напарником. Кстати, где Лопатин?

– Я здесь, Олег Викторович! – откликнулся голос из дальнего угла лаборатории.

Из-за шкафа с реактивами появился парень лет двадцати восьми – долговязый, с вечно растрёпанными русыми волосами и добродушным лицом. На нём был мятый белый халат, из кармана торчала связка ключей.

– Лопатин Сергей, – представился он, протягивая руку. – Можно просто Серёга. Или Лопата, кому как удобнее.

– Андрей, – я пожал его руку. – Или Мещеряков.

– Андрюха подойдёт? – Серёга ухмыльнулся. – У нас тут всех по именам зовут, начальство в том числе. Олега Викторовича – просто Олегом, заместителя – Петровичем, директора – Михалычем. Такая традиция.

– Андрюха подойдёт, – согласился я.

– Отлично! – Кравцов хлопнул в ладоши. – Серёга, возьми нового сотрудника под крыло. Покажи, что к чему, научи работать с приборами. Мещеряков, у вас есть три дня на адаптацию. Серёга будет вашим наставником. Если вопросы – к нему. Если не может ответить – ко мне. Всё понятно?

– Всё понятно, – я кивнул.

– Тогда за работу. Серёга, начинай обучение.

Кравцов ушёл к себе в кабинет в углу лаборатории. Серёга повернулся ко мне, потёр руки:

– Ну что, военный, приступим к науке? Сначала оденешься как положено – вот халат, вот очки, вот перчатки. Без этого в лабораторию нельзя, техника безопасности. Понял?

– Понял.

Я надел халат – он оказался велик, рукава пришлось подвернуть. Серёга критически осмотрел меня и кивнул:

– Сойдёт. Теперь пошли, покажу тебе наше хозяйство.

Следующие два часа Серёга водил меня по лаборатории и объяснял, как что работает. Показывал приборы – спектрофотометр, хроматограф, центрифугу, титровальную установку. Объяснял, какие анализы мы проводим, какие методики используем, как заполнять журналы.

– Вот эта штука называется спектрофотометр, – говорил он, показывая на сложный прибор с множеством кнопок и дисплеем. – С его помощью мы определяем концентрацию веществ в растворе. Принцип простой: пропускаем через раствор свет определённой длины волны, измеряем, сколько света поглотилось, и по калибровочному графику определяем концентрацию. В теории понял?

– В общих чертах, – признался я.

– Ничего страшного, на практике будет понятнее. Сейчас покажу, как им пользоваться.

Он взял пробирку с каким-то розовым раствором, поставил в кювету прибора, нажал несколько кнопок. На дисплее появились цифры.

– Видишь? Концентрация железа в растворе – двадцать пять миллиграммов на литр. Норма – от двадцати до тридцати. Значит, всё в порядке, записываем результат в журнал. Понял?

– Понял. А если не в норме?

– Тогда делаешь повторный анализ. Если подтверждается – докладываешь Олегу. Он уже решает, что делать дальше.

Мы переместились к другому столу, где стоял хроматограф – устройство размером с небольшой холодильник, весь в трубках и проводах.

– Это посложнее, – предупредил Серёга. – Хроматограф разделяет сложные смеси на компоненты. Например, у нас приходит сырьё, в котором должно быть три основных вещества. Мы берём пробу, прогоняем через хроматограф, и он показывает, что там на самом деле. Иногда находим примеси, которых не должно быть. Тогда партию бракуют.

– Сложно? – спросил я.

– Поначалу да. Но ты не переживай, я тебя научу. Главное – не бояться приборов. Они не кусаются.

Мне нравился Серёга. Он был простым, открытым, терпеливым. Объяснял подробно, не жалел времени, шутил к месту. С таким наставником действительно можно быстро освоиться.

К обеду я уже провёл три анализа под его присмотром. Первый закосячил – неправильно разбавил раствор, результат вышел за пределы нормы. Серёга покачал головой:

– Андрюха, внимательнее. Ты добавил десять миллилитров воды вместо пяти. Из-за этого концентрация вдвое меньше, чем должна быть. Давай переделаем.

Второй анализ прошёл лучше, третий – почти идеально. Результаты сошлись с эталонными значениями. Серёга одобрительно хлопнул меня по плечу:

– Молодец, военный. Есть в тебе задатки химика. Через неделю будешь щёлкать анализы как семечки.

– Спасибо. А ты как здесь оказался?

Серёга пожал плечами:

– Да обычно. Учился в Архангельском политехе на химика, потом распределили сюда. Работаю уже пять лет. Зарплата неплохая, работа стабильная, город хоть и дыра, но привыкаешь. У меня тут жена, дочка. Куда теперь деваться?

– Жена тоже на заводе работает?

– Не, она в школе учительницей. Младшие классы. Зарплата, правда, копеечная, но ей нравится. Говорит, дети – это её призвание.

В столовую мы пошли вместе. Столовая находилась в соседнем корпусе – большое светлое помещение с длинными столами и пластиковыми стульями. Народу было много, шумели, смеялись, обсуждали рабочие дела. Я взял поднос, встал в очередь. Комплексный обед стоил тридцать рублей – суп, каша с котлетой, компот, хлеб.

– Вон там сидят наши, – Серёга кивнул на стол в углу. – Пойдём, познакомишься.

За столом сидело человек шесть: четверо мужиков и две девушки. Все были в рабочих халатах, все выглядели уставшими и голодными.

– Народ, знакомьтесь! – объявил Серёга, ставя поднос на стол. – Это Андрей Мещеряков, наш новый сотрудник. Бывший военный, так что с ним аккуратнее, может по морде дать.

Все засмеялись. Я поздоровался и сел на свободное место. Меня представили по очереди. Толик Баранов – плотный мужик лет тридцати с умными глазами и начинающейся лысиной. Витёк Рыжов – рыжий, как и следует из прозвища, веснушчатый, с вечной ухмылкой. Маринка Соколова – та самая рыжеволосая девушка, что улыбалась мне утром. Коля Петров – тихий, молчаливый парень с грустным лицом. Игорь Сидоров – здоровяк с татуировкой на предплечье.

– Ну что, военный, как тебе у нас? – спросил Толик, хлебая суп.

– Нормально. Пока привыкаю.

– Привыкнешь, – уверенно сказал Витёк. – Мы все тут привыкли. Сначала кажется, что это ад: химия, вонь, опасность. А потом втягиваешься, и уже не мыслишь себя без этого.

– Это называется стокгольмский синдром, – съязвила Маринка. – Когда жертва начинает любить своего мучителя.

Все засмеялись. Я тоже улыбнулся, ел котлету и думал: они все кажутся обычными людьми. Никакой шпионской романтики, никаких тайных агентов. Просто рабочие, которые пришли на завод, чтобы заработать на хлеб.

Глава 5. Свой среди чужих.

Первая неделя пролетела быстрее, чем я ожидал. К пятнице я уже более-менее освоился: научился пользоваться основными приборами, запомнил лица и имена коллег, привык к едкому запаху химикатов, который въедался в одежду и волосы. Серёга оказался терпеливым учителем – объяснял по десять раз одно и то же, не раздражаясь, когда я тупил. А я тупил часто, потому что два месяца подготовки в Москве – это одно, а реальная работа в лаборатории – совсем другое.

В пятницу вечером, когда смена заканчивалась, Серёга подошёл ко мне, пока я мыл колбы в раковине.

– Андрюха, у нас тут традиция – по пятницам ходим в бар "Якорь". Пиво пьём, в бильярд режемся, треплемся за жизнь. Пойдёшь?

Я хотел отказаться. Неделя выдалась тяжёлой, голова гудела от обилия новой информации, хотелось просто лечь и вырубиться. Но потом вспомнил слова Бортникова: "Главное – стать своим. А свой не отказывается от корпоративов."

– Пойду, – согласился я, вытирая руки полотенцем. – А там народу много будет?

– Да наши все. Толик, Витёк, Коля, Игорь. Маринка иногда заглядывает, но редко – муж не любит, когда она допоздна задерживается. Ещё ребята из других лабораторий подтягиваются. Атмосфера нормальная, расслабленная. Не то что на работе, где всё официально.

Мы переоделись в раздевалке, сдали халаты. Серёга достал из шкафчика бутылку "Беленькой" – классической водки в безликой белой этикетке.

– Это что? – спросил я, кивая на бутылку.

– Традиция, – усмехнулся Серёга. – Каждую пятницу кто-нибудь приносит бутылку. Сегодня моя очередь. В баре дорого, а так – разлить по сто грамм на брудершафт, и норм.

Мы вышли с территории завода через проходную. Охранник равнодушно махнул рукой, даже не проверяя сумки. Видать, в пятницу вечером всем было плевать на правила.

Бар "Якорь" находился в десяти минутах ходьбы от завода – одноэтажное здание с обшарпанным фасадом и вывеской, на которой половина букв не горела. Внутри оказалось тесно, накурено, шумно. За стойкой стояла грузная женщина лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами, вытирала бокалы. За столиками сидели рабочие – все в грязных спецовках, все с красными лицами от выпитого.

– Вон наши! – Серёга махнул рукой в сторону дальнего угла, где за большим столом уже сидели знакомые лица.

Толик Баранов, Витёк Рыжов, Коля Петров, Игорь Сидоров. Все уже с пивом, все довольные, расслабленные. Когда мы подошли, Витёк радостно заорал:

– О, пришёл военный! Садись, наливай, рассказывай, как тебе первая неделя!

Я сел на свободный стул, Серёга поставил на стол бутылку водки. Толик сразу схватил её, открыл, разлил по маленьким стопкам – ровно по пятьдесят грамм каждому.

– За знакомство! – провозгласил он, поднимая стопку. – За то, чтобы Андрюха у нас прижился и не сбежал через месяц, как тот придурок Вася Комаров!

Все засмеялись, подняли стопки. Я тоже поднял, выпил залпом. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Хорошая водка, не паленая.

– Так что, нормально первая неделя прошла? – спросил Витёк, отхлёбывая пиво. – Серёга не замучил?

– Нормально, – ответил я. – Серёга – хороший учитель. Всё объясняет, не торопит.

– Это он сейчас добрый, – хмыкнул Игорь. – А когда сам пришёл пять лет назад, его гоняли так, что он под стол ложился от усталости. Правда, Серый?

Серёга улыбнулся:

– Правда. Меня тогда дед Михалыч учил, царство ему небесное. Жёсткий был мужик, но справедливый. Если делал ошибку – орал на всю лабораторию. Зато когда научился работать – похвалил при всех, сказал, что из меня толк выйдет.

– А что, умер? – спросил я.

– Два года назад. Рак лёгких. Всю жизнь курил по три пачки в день, вот и докурился.

Повисла неловкая пауза. Коля Петров, который до этого молча смотрел в кружку, вдруг поднял глаза и спросил:

– Андрюха, а ты правда воевал? В Чечне?

Я кивнул:

– Воевал. Две командировки. Первая в девяносто девятом, вторая в две тысячи первом.

– И как оно? – в его голосе была странная интонация. Не любопытство, а что-то другое. Может, зависть? Или наоборот, жалость?

– По-разному, – уклончиво ответил я. – Иногда страшно, иногда скучно, иногда даже весело. Война – это такая штука, которую сложно объяснить тем, кто там не был.

– А убивал? – Витёк наклонился ближе, глаза блестели от любопытства.

– Витёк, не лезь, – одёрнул его Толик. – Это личное.

– Да ладно, чего там, – Витёк махнул рукой. – Мужики же, можем и про такое поговорить.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Он отвёл глаза первым.

– Убивал, – сказал я спокойно. – На войне все убивают. Или тебя убьют. Третьего не дано.

– Не страшно было?

– Страшно. Каждый раз. Но когда в тебя стреляют, страх отходит на второй план. Включаются инстинкты, подготовка. Делаешь то, чему учили. А думаешь потом, когда всё закончится.

– А что думаешь? – тихо спросил Коля.

Я помолчал, подбирая слова.

– Думаешь о том, что они тоже были людьми. У них были семьи, жёны, дети. Они тоже не хотели умирать. Но приказ есть приказ. Они выполняли свой, я – свой. Просто у меня получилось быстрее.

Снова повисло молчание. Все переваривали мои слова. Потом Серёга хлопнул меня по плечу:

– Тяжёлая тема. Давай о чём-нибудь повеселее. Андрюха, расскажи какую-нибудь армейскую историю. Смешную. У вас же там всегда что-то забавное случается?

Я усмехнулся. Смешные истории Их было полно. Армия – это вообще сплошная комедия положений, если смотреть со стороны.

– Была одна история в Дагестане, – начал я, наливая себе пива. – Мы тогда искали боевиков в горах. Разведка доложила, что в одном ауле прячется группа чеченцев. Мы окружили аул ночью, ждём рассвета, чтобы начать зачистку. И вот на рассвете идём цепью через поле перед аулом. Тихо, осторожно, оружие наготове. А впереди нас пасётся стадо коз. Мы решили их обойти, чтобы не спугнуть. Но козы почему-то пошли прямо на нас. Мы отступаем, они наступают. Мы влево – они влево. Мы вправо – они вправо. Короче, они нас загнали прямо на минное поле, которое сами боевики поставили.

– И что? – Витёк слушал с открытым ртом.

– Три мины подорвались. К счастью, не под нами, а под козами. Пострадали только козы. Зато взрывы разбудили весь аул, боевики успели смыться. Командир батальона чуть с ума не сошёл, когда узнал, что мы потеряли три мины из-за коз. А мы потом всю неделю эту историю обсуждали: козы-камикадзе, специально обученные боевиками.

Все взорвались хохотом. Толик держался за живот, Витёк стучал кулаком по столу, даже молчаливый Коля улыбался.

– Козы-диверсанты! – задыхался от смеха Толик. – Это гениально! Надо Пентагону предложить, пусть на вооружение примут!

– А у меня дед рассказывал про войну, – вступил Игорь, когда смех утих. – Он в Афгане служил. Говорит, у них был случай: получили приказ доставить груз в горный кишлак. Поехали на БТРах, а дорога узкая, с одной стороны скала, с другой – пропасть. И вдруг навстречу идёт караван верблюдов. Остановиться нельзя, объехать некуда. Водила первого БТРа не выдержал, посигналил. Верблюды испугались, рванули в сторону – и половина каравана свалилась в пропасть вместе с грузом. Афганцы потом два дня скандалили, требовали компенсацию.

Мы смеялись, травили байки, пили пиво. Атмосфера становилась всё более расслабленной, языки развязывались. Я рассказал ещё пару историй – про то, как наш замполит напился на полевых учениях и заблудился в лесу, про то, как прапорщик Сидорчук продавал солдатам тушёнку из госпитальных запасов.

– А у вас дедовщина была? – спросил Витёк, уже изрядно навеселе.

– Была. Куда без неё. Но не жёсткая. Так, традиционная: молодых гоняли, заставляли делать за старослужащих грязную работу. Но никого не калечили, это главное.

– А тебя гоняли?

– Первый год – да. Потом я сам стал гонять, – я усмехнулся. – Круговорот дедовщины в природе.

– Вот и у нас на заводе то же самое, – заметил Толик, крутя в пальцах пустую кружку. – Новички делают всю грязную работу: моют посуду, убирают лабораторию, таскают реактивы. А старожилы сидят, ногами болтают.

– Ты тоже так делал, когда пришёл? – спросил я.

– Конечно. Полгода на посылках был. А теперь сам отдыхаю, пока новенькие вкалывают.

Мы засмеялись. Я наблюдал за своими коллегами и думал: они все разные, но все какие-то свои, близкие. Толик – умный, ироничный, любит поговорить о высоком. Витёк – простой, весёлый, немного грубоватый. Серёга – добрый, открытый, надёжный. Игорь – молчаливый, но когда говорит, всегда по делу. А Коля Коля какой-то отстранённый, будто не здесь. Сидит, слушает, иногда улыбается, но в глазах пустота.

"Почему он такой?" – думал я. "Может, просто устал? Или проблемы какие-то?"

Ближе к десяти вечера появился бильярдный стол в дальней части бара. Витёк сразу схватил кий:

– Кто сыграет? Андрюха, давай, покажи, как военные в бильярд режутся!

– Я не мастер, – предупредил я, но взял кий.

Мы играли вчетвером – я, Витёк, Серёга и Толик. Игорь и Коля остались за столом, пили пиво и смотрели на нас. Я играл средне – не проигрывал позорно, но и не выигрывал. Витёк оказался неожиданно хорош, забивал шары один за другим, комментируя каждый удар.

– Вот это удар! – кричал он, когда забивал сложный шар. – Маэстро!

– Сейчас зазнаешься, и я тебя сделаю, – пригрозил Серёга, целясь в свой шар.

Между партиями мы курили на улице – холодный ночной воздух отрезвлял, прочищал голову. Серёга закурил, затянулся, выдохнул дым в небо.

– Слушай, Андрюха, а тебе здесь нравится? – спросил он неожиданно. – Ну, в смысле, на заводе, в городе?

Я задумался. Нравится? Странный вопрос. Я здесь по заданию, я играю роль, я ищу крота. О каком "нравится" может идти речь?

Но вдруг я понял, что да, в каком-то смысле нравится. Работа оказалась интереснее, чем я думал. Химия перестала быть набором непонятных формул, стала живой наукой. Коллеги оказались нормальными людьми, с которыми можно и поработать, и отдохнуть. Город, конечно, серый и унылый, но в этой серости была какая-то честность, какая-то правда.

– Нравится, – ответил я удивлённо. – Знаешь, я сам не ожидал, но нравится.

Серёга улыбнулся:

– Вот и отлично. Значит, приживёшься. Многие уезжают через месяц-два, не выдерживают. А кто остаётся – остаётся надолго.

Мы вернулись в бар, доиграли партию. Я проиграл Витьку с разницей в два шара, но это было уже не важно. Важно было другое: я стал своим. Они приняли меня, открылись, показали себя настоящих – без масок, без официоза. А я показал себя – не офицера-оперативника, а обычного мужика, с которым можно выпить и посмеяться.

Расходились мы за полночь. Все уже были навеселе, но не пьяные – в меру. Витёк обнял меня за плечи на прощание:

– Ты норм, военный. Приходи ещё. Мы каждую пятницу здесь.

– Приду, – пообещал я.

Домой я шёл пешком, хотя Серёга предлагал подвезти. Хотелось пройтись, подышать ночным воздухом, подумать. Улицы были пустынными, фонари освещали асфальт тусклым жёлтым светом. Где-то вдалеке лаяла собака, из окон доносилась музыка и пьяные голоса.

Я шёл и думал о том, что произошло за эту неделю. Я пришёл на завод с конкретной задачей: найти крота. Я должен был наблюдать, анализировать, искать зацепки. И я это делал – я смотрел на людей, слушал их разговоры, запоминал детали. Но попутно происходило что-то ещё: я вживался в роль. Я становился Андреем Мещеряковым, инженером-химиком, бывшим военным, который ищет своё место в жизни.

И самое страшное: мне это начинало нравиться.

Глава 6. Тревога.

Вторая неделя началась тихо. Я уже чувствовал себя увереннее: руки сами тянулись к нужным приборам, формулы всплывали в памяти без усилий, анализы проходили быстро и точно. Кравцов даже похвалил меня в понедельник утром, когда я за час справился с работой, на которую раньше уходило три.

– Неплохо, Мещеряков, – сказал он, просматривая мой журнал. – Может, из вас действительно получится химик.

– Спасибо, Олег Викторович.

– Только не расслабляйтесь. Химия не прощает ошибок.

В среду произошло то, что перевернуло размеренный ритм заводской жизни.

Было около трёх часов дня. Я проводил титрование раствора, следил за изменением цвета индикатора, записывал показания. Серёга рядом возился с хроматографом, ругаясь себе под нос – прибор капризничал, не хотел калиброваться. Маринка у окна готовила пробы для анализа. Остальные занимались своими делами. Обычный рабочий день, ничего особенного.

И вдруг – сирена.

Резкий, пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Такой звук я слышал только во время учений в армии, когда имитировали химическую атаку. Но здесь это было по-настоящему.

Все замерли на мгновение. Потом взорвались действиями.

– Противогазы! – заорал Кравцов, выскакивая из своего кабинета. – Быстро! Все в бомбоубежище!

Мы сорвались с мест, бросив работу. Серёга схватил противогаз с полки, я сделал то же самое. Руки тряслись – чёрт, не ожидал, что настоящая тревога будет так действовать на нервы. Надел противогаз, затянул ремни. Резиновый запах ударил в нос, дыхание стало тяжёлым, хриплым.

– Все за мной! – скомандовал Кравцов.

Мы выбежали в коридор. Там уже толпился народ из других лабораторий – все в противогазах, все паникуют. Кто-то кричал что-то нечленораздельное, кто-то толкался, пытаясь протиснуться к выходу. Сирена выла не переставая, от этого звука хотелось зажать уши и спрятаться куда угодно.

– Не паниковать! – орал Кравцов, но его голос тонул в общем гаме. – Организованно! По одному!

Но организованности не было. Толпа двигалась хаотично, давила, напирала. Я инстинктивно напрягся – армейская подготовка включилась автоматически. Взял Серёгу за плечо, притянул к себе:

– Держись за меня! Не теряйся!

Мы шли в толпе, я прокладывал дорогу локтями и плечами. Навыки толпы из Чечни пригодились – там тоже приходилось пробиваться через панику, когда началась стрельба на рынке. Главное – не останавливаться, не давать себя затоптать.

Лестница вниз была узкой, народ застревал, кто-то упал, его подняли. Я помог Маринке, которая споткнулась на ступеньке – подхватил под локоть, придержал. Она кивнула в благодарность, глаза за стеклом противогаза были огромными, испуганными.

Подвал встретил нас сырым холодом и тусклым светом аварийных ламп. Бомбоубежище оказалось огромным помещением с бетонными стенами и низким потолком. Вдоль стен стояли скамейки, в углу – ящики с водой и консервами, на стене висела схема эвакуации. Народ набивался внутрь, рассаживался где попало, кто-то прислонялся к стенам, тяжело дыша.

Я насчитал человек двести, может, больше. Все в противогазах, все напряжённые. Дежурный офицер безопасности – капитан в форме, с рацией в руке – стоял у входа и что-то говорил по связи, но из-за противогаза было не разобрать слов.

– Серёга, ты как? – спросил я, снимая противогаз. Воздух в бомбоубежище был затхлым, но чистым. Если бы была реальная утечка, нас бы здесь не держали без масок.

– Нормально, – Серёга тоже снял противогаз, вытер вспотевшее лицо. – Чуть не обделался, честно говоря. Думал, это конец.

– А что вообще произошло?

– Хрен знает. Сирена же не просто так воет.

Я огляделся, ища Кравцова. Нашёл его в дальнем углу – он сидел на скамейке, снял противогаз, и лицо его было белее мела. Руки тряслись так сильно, что он не мог открутить крышку фляги с водой. Рядом сидела Маринка, пыталась помочь, но он отмахнулся.

Я подошёл, присел рядом.

– Олег Викторович, вы в порядке?

Он вздрогнул, посмотрел на меня остекленевшим взглядом. Губы шевелились, но слов не было. Я взял флягу из его рук, открыл, протянул. Он сделал несколько глотков, закашлялся.

– Спасибо, Мещеряков, – выдавил он наконец. – Просто просто испугался. Думал, это настоящая утечка.

– Дышите глубже. Всё позади.

Он кивнул, сделал несколько глубоких вдохов. Постепенно цвет лица вернулся к нормальному, но руки всё ещё дрожали. Я смотрел на него и думал: это нормальная реакция человека, который работает с опасными веществами? Или что-то большее? Может, он знает что-то, чего не знаем мы?

Прошло минут двадцать томительного ожидания. Народ постепенно успокаивался, начинал переговариваться. Кто-то шутил нервно, пытаясь разрядить обстановку. Витёк Рыжов, сидевший неподалёку, громко объявил:

– Если нас тут замуруют, я первым сожру Толика. Он самый толстый, мяса больше.

– Иди ты, Рыжий, – огрызнулся Толик, но все засмеялись.

Наконец сирена смолкла. В наступившей тишине голос дежурного офицера прозвучал громко и чётко:

– Внимание! Тревога ложная! Повторяю: тревога ложная! Опасности нет. Всем организованно покинуть убежище и вернуться на рабочие места!

Поднялся гул облегчения. Люди начали вставать, натягивать противогазы обратно – на всякий случай. Мы тоже поднялись, поплелись к выходу.

Наверху, в лаборатории, царил хаос. Столы сдвинуты, стулья опрокинуты, на полу валялись осколки разбитых колб – кто-то в панике смёл их со стола. Пахло едко – видимо, что-то разлилось. Кравцов остановился посреди лаборатории, огляделся и выматерился.

– Срань господня. Час работы минимум, чтобы привести это в порядок.

– Олег Викторович, что вообще произошло? – спросил Толик. – Почему была тревога?

Кравцов помолчал, потом махнул рукой:

– Не знаю. Наверху разберутся, нам скажут. А пока – убирайте здесь. Всё, что разбито – в утиль. Что разлито – соберите адсорбентом. И проветрите помещение.

Мы принялись за уборку. Серёга собирал осколки, Маринка вытирала разлитые растворы, я открыл окна настежь, несмотря на холод. Работали молча, каждый думал о своём.

Я украдкой наблюдал за Кравцовым. Он стоял у своего стола, делал вид, что разбирает бумаги, но руки всё ещё дрожали. Лицо осунувшееся, глаза бегают. Что с ним? Почему такая реакция?

К концу дня пошли слухи. Серёга, который ходил в туалет, вернулся с новостями:

– Говорят, в закрытой зоне кто-то пытался вынести образец. Сработала сигнализация, охрана среагировала, подняли общую тревогу.

– Кто пытался? – спросил Витёк, навострив уши.

– Не знаю. Говорят, задержали кого-то из инженеров. Но кого именно – никто не говорит. Секретность, всё дела.

Я почувствовал, как учащается пульс. Кто-то попытался вынести образец. Крот? Или просто идиот, который решил заработать? Нужно срочно связаться с Вронским, узнать подробности.

Вечером, когда смена закончилась, я не пошёл в общежитие. Вместо этого направился к автомату на вокзале – единственное место, где можно было безопасно позвонить куратору. Набрал номер, который знал наизусть.

– Слушаю, – раздался голос Вронского.

– Это Мещеряков. На заводе сегодня была тревога. Говорят, кто-то пытался вынести образец из закрытой зоны.

– Я знаю. Задержали инженера Семёна Михайлова. Сейчас его допрашивают. Но я не уверен, что это наш человек.

– Почему?

– Слишком грубо, слишком очевидно. Крот, который работает три месяца и ни разу не попался, не стал бы действовать так топорно. Михайлов либо паникёр, либо мелкий жулик, решивший срубить денег. Либо отвлекающий манёвр.

– То есть крот всё ещё на заводе?

– Скорее всего, да. Так что продолжай работу. Наблюдай, слушай, фиксируй. И, Мещеряков.

– Да?

– Будь осторожен. Если на заводе кто-то пытается выносить образцы, значит, ставки растут. Крот может начать нервничать, совершать ошибки. Или наоборот, может стать опасным.

Я повесил трубку и вышел из будки. На улице уже смеркалось, фонари зажигались один за другим. Я закурил – привычка, от которой так и не избавился полностью, – и пошёл к общежитию медленным шагом.

В голове крутились мысли. Михайлов задержан, но это, возможно, не тот, кого мы ищем. Значит, крот по-прежнему где-то рядом. Может, это кто-то из моих коллег? Серёга, который так старательно со мной возится? Толик, который слишком много знает? Или Кравцов, который так странно отреагировал на тревогу?

Я вспомнил его лицо в бомбоубежище – белое, испуганное, руки трясутся. Это был не просто страх. Это была паника. Паника человека, который знает больше, чем должен. Или человека, у которого есть что скрывать.

Я достал блокнот, который носил во внутреннем кармане, записал: "Кравцов. Странная реакция во время тревоги. Проверить."

Потом добавил: "Михайлов. Связан ли с основной утечкой? Выяснить."

И ещё одна запись: "Кто мог знать о попытке Михайлова заранее? Была ли это провокация?"

Я сунул блокнот обратно в карман и ускорил шаг. Завтра нужно копать глубже. Наблюдать внимательнее. Ловить каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Глава 7. Ночной визит.

Утром в понедельник я пришёл на работу, как обычно, за пятнадцать минут до начала смены. Привычка военная – лучше прийти раньше и спокойно подготовиться, чем влететь в последнюю секунду, запыхавшись. Прошёл через проходную, где охрана теперь проверяла каждого с удвоенной тщательностью – после истории с Михайловым всех встряхнули. Дошёл до корпуса номер пять, открыл дверь.

И сразу понял, что что-то не так.

У входа в лабораторию стояли двое в форме заводской охраны и человек в штатском – худой мужик лет сорока пяти с лицом, на котором было написано "ФСБ" крупными буквами. Они что-то обсуждали вполголоса, но замолчали, когда я появился.

– Вы кто? – спросил человек в штатском.

– Мещеряков, инженер-химик. Работаю в лаборатории номер пять.

Он достал блокнот, пробежал глазами список.

– Проходите. Но ничего не трогайте до указания начальника лаборатории.

Я кивнул и вошёл внутрь. То, что я увидел, заставило меня остановиться на пороге.

Лаборатория была разгромлена. Не так, как после паники во время тревоги – это был методичный, целенаправленный погром. Столы сдвинуты, ящики выдвинуты и опрокинуты, их содержимое валялось на полу. Шкафы с реактивами открыты, часть бутылок стояла не на своих местах. На полу валялись осколки разбитых колб, блестели на свету разлитые растворы. Весь пол был усыпан бумагами – листы из папок были разбросаны, словно кто-то искал что-то конкретное и торопился.

У своего стола стоял Кравцов, бледный, с синяками под глазами. Он держал в руках толстую папку и смотрел на неё так, будто видел впервые. Рядом с ним Маринка тихо всхлипывала, вытирая слёзы – видимо, её любимые колбы и пробирки были среди разбитых.

– Что случилось? – спросил я, подходя к Кравцову.

Он поднял на меня глаза – в них читалась смесь ярости и страха.

– Ночью кто-то проник в лабораторию. Взломал замок или у него был ключ – не знаю. Перерыл всё, искал что-то. Сработала сигнализация, приехала охрана, но его уже не было. Сбежал через окно в туалете – оно выходит на пожарную лестницу.

– А что пропало?

Кравцов помолчал, потом сказал тихо:

– Журнал регистрации входящего сырья. За прошлый год. Всё остальное на месте, даже деньги из моего ящика не взяли. Только этот чёртов журнал.

Я нахмурился. Журнал регистрации? Что в нём может быть ценного? Просто записи о том, какое сырьё приходило на завод, когда, в каком количестве. Рутинная бухгалтерия, никаких секретов.

Или есть?

– Олег Викторович, а что особенного в том журнале?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом отвернулся.

– Не знаю. Может, ничего. Может, кто-то ошибся, думал, что там что-то важное.

Он врал. Я видел это по напряжению в плечах, по тому, как он избегал смотреть в глаза. Кравцов знал, что в том журнале было нечто важное. Но почему не говорит?

В лабораторию вошли ещё несколько сотрудников – Серёга, Толик, Витёк, Коля. Все застыли на пороге, глядя на разгром.

– Ёлы-палы, – протянул Витёк. – Кто это сделал?

– Не знаем пока, – ответил Кравцов устало. – Следствие разбирается. Нам нужно привести лабораторию в порядок. Проверить все реактивы, все приборы. Если что-то испорчено – составить акт. Работы на весь день.

Мы принялись за уборку. Работали молча, каждый думал о своём. Серёга собирал осколки, бормоча себе под нос проклятия. Маринка сортировала бумаги, пытаясь понять, какие документы пропали, кроме журнала. Толик проверял приборы – включал, калибровал, записывал результаты. Я помогал Витьку и Коле передвигать столы на место.

Человек в штатском ходил по лаборатории, осматривал всё внимательным взглядом. Время от времени задавал вопросы:

– Окна всегда закрыты?

– Да, – отвечал Кравцов. – Мы всегда закрываем их на ночь. Инструкция.

– А сигнализация?

– Ставим каждый день. Я лично проверяю перед уходом.

– Когда сработала сигнализация?

– В два часа ночи. Охрана приехала через пять минут, но взломщика уже не было.

– Камеры видеонаблюдения есть?

– В коридоре есть. Но запись почему-то прервалась ровно в час ночи. Говорят, технический сбой.

Человек в штатском усмехнулся:

– Технический сбой. Как удобно.

Он ещё походил, поговорил с охранниками, потом ушёл, пообещав вернуться с дополнительными вопросами.

К обеду мы более-менее привели лабораторию в порядок. Столы стояли на своих местах, осколки убраны, разлитое вытерто. Но ощущение нарушенного пространства осталось. Кто-то чужой был здесь ночью, рылся в наших вещах, искал что-то. И нашёл.

В столовой все только и говорили о ночном взломе. Оказалось, что это была не единственная попытка – на прошлой неделе кто-то пытался проникнуть на склад реактивов, но охрана засекла вовремя. А месяц назад из лаборатории номер три пропали образцы промежуточных продуктов синтеза.

– Кто-то целенаправленно собирает информацию, – сказал Толик, размешивая сахар в чае. – Сначала образцы, теперь журналы. Это система.

– А зачем кому-то старый журнал? – спросил Витёк. – Там же ничего секретного, просто учёт сырья.

– Может, в учёте сырья и есть что-то интересное, – задумчиво произнёс Толик. – Например, можно вычислить, что именно производится, по тому, какие реактивы заказываются. Если знаешь химию, конечно.

Я слушал и мысленно записывал. Толик умный, это уже понятно. Он быстро вычисляет логические связи, видит то, что другие пропускают. Может ли он быть кротом? Или наоборот, может помочь его вычислить?

Коля Петров сидел молча, уставившись в тарелку с супом. Он почти не ел, только изредка подносил ложку ко рту. Лицо у него было серым, осунувшимся. Я заметил, что у него под глазами тёмные круги, руки дрожат.

– Коля, ты в порядке? – спросил я тихо.

Он вздрогнул, посмотрел на меня испуганно.

– Да, всё нормально. Просто плохо спал.

– Может, домой сходи, отдохни?

– Не, работы много. После взлома все анализы нужно переделать, проверить всё заново.

Он снова уткнулся в тарелку. Я наблюдал за ним краем глаза. Что с ним не так? Почему он так нервничает?

После обеда в лабораторию пришёл директор завода Михайлович – грузный мужик лет шестидесяти, с седой шевелюрой и лицом партийного начальника. С ним были ещё двое в форме – представители службы безопасности.

– Товарищи, – начал директор, и все замолчали, повернулись к нему. – В связи с происшествием на территории завода вводятся усиленные меры безопасности. С сегодняшнего дня все сотрудники при входе и выходе будут проходить личный досмотр. Сумки, портфели, карманы – всё будет проверяться. Также вводится запрет на вынос любых документов без специального разрешения начальника отдела. Нарушение этих правил будет караться увольнением и передачей дела в правоохранительные органы. Всем понятно?

Мы кивнули. Директор продолжал:

– Кроме того, устанавливаются дополнительные камеры видеонаблюдения во всех лабораториях и коридорах. Ночные патрули увеличиваются вдвое. Тот, кто взломал лабораторию, будет найден и понесёт наказание. Это я вам гарантирую.

Он ещё что-то говорил про бдительность и ответственность, но я уже не слушал. Думал о том, что означает пропажа журнала. Вронский говорил, что крот действует тонко, незаметно. А тут – открытый взлом, разгром лаборатории. Это либо отчаяние, либо отвлекающий манёвр. Либо вообще другой человек, не связанный с основной утечкой.

Нужно было связаться с Вронским, рассказать о происшествии. Но телефон-автомат на вокзале теперь казался небезопасным – после усиления охраны за всеми следили внимательнее. Нужно было найти другой способ связи.

Вечером, когда смена закончилась, нас всех пропустили через досмотр. Охранники открывали сумки, вытряхивали содержимое, проверяли карманы. Некоторые женщины возмущались, но охранники были непреклонны. Приказ есть приказ.

Когда очередь дошла до меня, я спокойно открыл свою сумку. Там были только личные вещи – кошелёк, ключи, пачка сигарет, зажигалка. Охранник покопался, кивнул, пропустил.

Я вышел за ворота и направился не в общежитие, а в центр города. Нашёл интернет-кафе – небольшое помещение с десятком компьютеров и сонной девушкой-администратором. Оплатил час, сел за компьютер в дальнем углу.

У меня с Вронским была договорённость: в экстренных случаях я мог отправить ему электронное письмо на специальный адрес. Письмо должно было выглядеть как обычная переписка, но содержать ключевые слова, по которым Вронский понял бы, что произошло.

Я набрал:

"Привет, Сергей. Как дела? У нас тут на работе проблемы – вчера ночью кто-то влез в кабинет, украл старые документы. Бухгалтерию за прошлый год. Начальство в панике, усилили охрану, всех обыскивают. Не знаю, что им нужно было в старых бумагах, но явно что-то важное. Напиши, как у тебя дела. Андрей."

Отправил письмо, очистил историю браузера, вышел из кафе.

На улице уже стемнело. Я шёл к общежитию, и в голове крутились мысли. Кто-то проник в лабораторию и украл журнал регистрации сырья. Зачем? Что в нём может быть настолько важного? И главное – кто этот кто-то? Сотрудник завода с доступом? Или человек со стороны, которого наняли?

И ещё один вопрос: почему Кравцов так нервничает? Что он знает?

Я свернул в переулок, закурил, прислонившись к стене дома. Холодный ветер трепал полы куртки, где-то вдалеке лаяла собака. Я стоял и смотрел на светящиеся окна домов, думая о том, что игра становится всё опаснее.

Крот почувствовал, что его ищут. И начал действовать.

Глава 8. Откровение Коли.

Прошло три дня после взлома лаборатории. Жизнь на заводе вошла в новый ритм – ритм подозрительности и страха. Охрана досматривала всех при входе и выходе так тщательно, что очереди растягивались на полчаса. Камеры видеонаблюдения установили везде, даже в туалетах – правда, не в кабинках, но в общих зонах. Люди переговаривались вполголоса, оглядываясь по сторонам. Атмосфера стала тяжёлой, давящей.

Я продолжал работать, наблюдать, слушать. Вронский прислал короткий ответ на моё письмо: "Понял. Продолжай. Осторожно." Больше ничего. Но этого было достаточно.

Кравцов после взлома стал другим. Он больше не задерживался после смены, не курил в беседке, не разговаривал о книгах. Приходил ровно к началу работы, уходил ровно в конец. На вопросы отвечал односложно, взгляд всё время отсутствующий, будто думал о чём-то своём. Я пытался с ним заговорить пару раз, но он отмахивался: "Занят, Мещеряков. Потом."

Коля Петров тоже изменился. Он стал ещё более замкнутым, если это вообще возможно. Работал молча, почти не поднимая глаз от стола. На обеды ходил один, садился в дальний угол столовой, ел быстро и возвращался в лабораторию. Под глазами у него синяки стали ещё темнее, руки дрожали постоянно. Серёга как-то заметил:

– Коля совсем плохой. Может, его к врачу отправить?

– Жена больна, – тихо сказала Маринка. – Рак. Последняя стадия. Он каждую ночь в больнице сидит, а потом на работу. Конечно, он плохой.

Я запомнил это. Больная жена, дорогое лечение – классический мотив для предательства. Деньги нужны, отчаяние растёт, появляется соблазн. Коля Петров поднялся в моём списке подозреваемых.

В пятницу вечером я, как обычно, пошёл с ребятами в бар "Якорь". Атмосфера была не такой весёлой, как раньше. Все пили молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Витёк попытался пошутить про то, что скоро нас будут проверять ректальным зондом при входе на завод, но никто не засмеялся.

– Достало всё это, – буркнул Толик, допивая пиво. – Работаешь себе спокойно, никого не трогаешь, и вдруг – камеры, досмотры, допросы. Как в тюрьме.

– Ну а что делать, – вздохнул Серёга. – Раз кто-товорует, значит, всех проверять будут.

– Поймают этого крота, и всё наладится, – сказал Игорь, наливая водку в стопки.

Я пил и молчал. Думал о том, что крот сидит где-то рядом. Может, даже за этим столом. И никто не догадывается.

Мы разошлись около одиннадцати. Витёк и Игорь поехали на такси – оба были уже прилично навеселе. Толик пошёл пешком в свою сторону. Серёга предложил подвезти, но я отказался – хотел пройтись, подышать воздухом.

Шёл по пустынным улицам, руки в карманах куртки, голова полна мыслей. И вдруг услышал шаги за спиной. Быстрые, торопливые. Я инстинктивно напрягся, замедлил шаг, прислушался. Шаги тоже замедлились.

Я свернул в боковой переулок. Шаги последовали за мной.

Армейские инстинкты включились мгновенно. Я резко остановился, развернулся, напрягся, готовый к драке. И увидел Колю Петрова.

Он стоял в нескольких метрах от меня, тяжело дыша, лицо бледное в свете уличного фонаря. Руки засунуты в карманы, плечи ссутулены. Он выглядел испуганным, измотанным, отчаявшимся.

– Коля? – я расслабился, но не полностью. Что ему нужно? Почему он следил за мной? – Что случилось?

Он молчал, глядя мне в глаза. Потом сделал шаг вперёд, ещё один. Остановился совсем близко и сказал тихо, почти шёпотом:

– Мне нужно с тобой поговорить, Мещеряков. Наедине.

– Мы наедине.

– Здесь не безопасно. Пойдём.

Он развернулся и пошёл дальше по переулку. Я последовал за ним, держась на расстоянии, готовый среагировать в любой момент. Не знаю, чего я ожидал – нападения, ловушки, провокации. Но точно не того, что произошло.

Коля привёл меня на детскую площадку за жилыми домами. Там стояли старые качели, покосившаяся горка, песочница. Всё пустое, безлюдное. Только вдалеке мигал неоновый свет рекламы магазина.

Коля сел на качели, достал сигарету, закурил дрожащими руками. Я остался стоять, наблюдая за ним.

– Коля, говори. Что случилось?

Он затянулся, выдохнул дым, посмотрел на меня усталым взглядом.

– Я знаю, кто ты, Мещеряков.

Сердце ухнуло вниз. Я заставил себя не менять выражения лица, не показать реакции.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не просто бывший военный. Ты работаешь на ФСБ. Тебя заслали сюда, чтобы найти того, кто сливает информацию.

Повисла тишина. Я стоял и смотрел на Колю, перебирая варианты. Отрицать? Напасть? Сбежать? Или признать?

– Откуда ты это взял? – спросил я наконец, голос ровный, холодный.

– Я не дурак, Мещеряков. Я вижу, как ты работаешь. Слишком хорош для новичка. Слишком внимателен к деталям. Слишком много вопросов задаёшь. И потом – я проверил твою легенду.

– Проверил?

– У меня брат работает в военкомате в Туле. Я попросил его узнать про капитана Мещерякова, который демобилизовался в феврале. Он нашёл. Только там записано, что капитан Мещеряков не демобилизовался. Он проходит обучение на курсах повышения квалификации. В Москве. До июня.

Я молчал. Чёрт. Кто-то накосячил с легендой, не до конца прикрыл следы. Или Коля просто оказался слишком умным.

– Не бойся, – Коля слабо улыбнулся. – Я не собираюсь тебя выдавать. Наоборот, я хочу помочь.

– Помочь?

– Да. Потому что я тоже знаю, что на заводе что-то не так. И я хочу, чтобы это прекратилось.

Он достал из кармана сложенный листок бумаги и протянул мне. Я взял, развернул. Три имени, написанные аккуратным почерком:

*Виктор Павлович Сомов (начальник отдела кадров)*.

*Семён Аркадьевич Дронов (заместитель директора)*.

*Олег Викторович Кравцов (начальник лаборатории)*.

Я посмотрел на Колю.

– Что это?

– Список подозреваемых. Один из них – крот. Я не знаю, кто именно, но подозреваю. Проверь их, и ты найдёшь того, кто сливает информацию.

– Откуда ты знаешь?

Коля докурил сигарету, бросил окурок на землю, растоптал.

– Я здесь работаю десять лет, Мещеряков. Десять лет я наблюдаю за людьми, слушаю разговоры, замечаю детали. Я видел, как Сомов принимает на работу людей без должной проверки. Как Дронов ездит за границу чаще, чем положено. Как Кравцов нервничает каждый раз, когда речь заходит о закрытой зоне. Может, это ни о чём не говорит. Может, я параноик. Но может, я прав.

Я сложил листок, сунул в карман.

– Почему ты решил мне помочь?

Коля поднялся с качелей, подошёл ближе. В свете фонаря я увидел, что у него на глазах слёзы.

– Потому что моя жена умирает. Рак, последняя стадия. Врачи говорят – максимум два месяца. Я мог бы заработать денег на лечение за границей, если бы продал секреты завода. Мне предлагали. Два раза предлагали. Большие деньги. Но я отказался. Потому что я не предатель. А теперь жена умирает, и я ничем не могу помочь. И я хочу, чтобы хоть это – хоть эта утечка информации – прекратилась. Чтобы хоть один предатель понёс наказание.

Он отвернулся, вытер глаза рукавом куртки.

– Прости. Не хотел грузить тебя своими проблемами.

Я стоял и смотрел на его сутулую спину, на дрожащие плечи. И понимал, что передо мной – честный человек, который дошёл до предела. Который мог предать, но не предал. Который выбрал правду, даже если эта правда ничего ему не даст.

– Коля, – сказал я тихо. – Спасибо. Я проверю этих людей. И если один из них крот – я его найду.

Он кивнул, не поворачиваясь.

– Только будь осторожен, Мещеряков. Если это правда один из них, он опасен. Он уже украл журнал из лаборатории. Он может сделать что угодно, чтобы не попасться.

– Я буду осторожен.

Мы постояли ещё немного в тишине. Потом Коля сказал:

– Мне пора. Жена ждёт в больнице.

Он пошёл прочь, сутулясь, волоча ноги. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез за поворотом. Потом достал листок из кармана, посмотрел на три имени.

Сомов. Дронов. Кравцов.

Один из них – предатель. Может быть.

Или Коля ошибается. Или он сам крот и пытается отвести подозрения от себя, подбросив мне ложный след. Я не мог исключить и этот вариант.

Но интуиция подсказывала, что Коля говорит правду. В его глазах была боль, отчаяние, честность. Он не похож на предателя. Он похож на человека, который устал от лжи и хочет, чтобы правда восторжествовала.

Я сунул листок обратно в карман и направился в общежитие. Завтра начну проверку. Сомов, Дронов, Кравцов. Трое подозреваемых. Один из них может быть кротом.

Глава 9. Три имени.

В субботу я не пошёл никуда. Весь день просидел в своей комнате в общежитии, разложив на столе листок с тремя именами и блокнот, куда записывал всё, что знал о каждом подозреваемом.

Но. Коля говорил, что Сомов принимает на работу людей без должной проверки. Это правда? Мою биографию он проверил достаточно поверхностно – задал пару дежурных вопросов и всё. Хотя на секретном заводе проверка должна быть жёсткой. Может, он просто халатный? Или наоборот, специально пропускает нужных людей?

Коля говорил, что Дронов часто ездит за границу. Это странно для заместителя директора секретного завода – обычно такие поездки строго контролируются и ограничиваются. Куда он ездит? Зачем? По работе? Или по другим делам?

Я записал все эти мысли, потом перечитал. Получалось, что каждый из троих имел возможность быть кротом. Но кто именно?

Нужно было копать глубже. Наблюдать, слушать, собирать факты. И главное – не спугнуть.

В понедельник я начал с Сомова. Пришёл на работу пораньше, зашёл в отдел кадров под предлогом уточнить что-то по документам.

Сомов сидел за своим столом, пил кофе и читал газету. Когда я вошёл, поднял голову, улыбнулся широко:

– О, Мещеряков! Как дела? Привыкаешь?

– Привыкаю, спасибо. Виктор Павлович, у меня вопрос по трудовому договору. Там написано, что отпуск можно брать через шесть месяцев, но мне говорили, что можно и раньше. Как на самом деле?

– Можно и раньше, если начальник отдела не возражает. Напиши заявление, согласуешь с Кравцовым, принесёшь мне – я оформлю. Проблем нет.

Я кивнул, сел на стул напротив.

– А скажите, Виктор Павлович, вы всех новых сотрудников так быстро оформляете? А то у меня друг тоже хочет устроиться, спрашивает, сложно ли.

Сомов отпил кофе, прищурился:

– Зависит от вакансии. Если специалист нужен срочно и человек подходит – можем за неделю оформить. Если нет срочности – проверка может и месяц идти. У нас же завод секретный, каждого проверяют.

– А как проверяют?

– Да по-разному. Смотрят биографию, справки, рекомендации. Запрашивают данные в военкомате, в полиции. Если что-то не чисто – не берём. У нас тут не проходной двор.

Он говорил уверенно, открыто. Не похоже было, что он скрывает что-то. Но я заметил одну деталь: когда я спросил про проверку, он на секунду отвёл взгляд в сторону. Едва заметно, но я уловил. Что это было? Привычка врать? Или просто случайность?

– А у меня как проходила проверка? – спросил я с улыбкой. – Наверное, военную биографию долго копали?

– Не так долго. Недели две. Запросили данные в твоей части, получили характеристику, проверили по базам. Всё чисто – взяли.

Две недели. Для секретного завода это быстро. Очень быстро. Обычно такие проверки идут месяц-два. Может, Сомов действительно пропускает людей с минимальной проверкой? И если так, то почему?

Я поблагодарил и вышел из кабинета. Записал в блокнот: "Сомов. Быстрая проверка новых сотрудников. Выяснить, как часто и кого принимает без должной проверки."

Во вторник я переключился на Дронова. Выяснить информацию о заместителе директора было сложнее – он не спускался к простым инженерам, держался в административном корпусе. Но мне повезло: вечером я увидел его на парковке возле завода.

Он садился в чёрный "Лексус" – дорогая машина, явно не по карману заводскому начальнику с официальной зарплатой. Я запомнил номер, потом тихо приблизился, делая вид, что иду мимо к автобусной остановке.

Дронов говорил по телефону, стоя возле машины. Говорил на английском языке. Я прислушался, замедлив шаг:

– Yes, I understand Thursday, eleven AM No, not at the hotel. Too dangerous Better at the usual place Yes, I'll bring everything.

Он замолчал, слушал собеседника, потом раздражённо бросил:

– I said I'll handle it. Don't worry Fine. See you Thursday.

Он сунул телефон в карман, сел в машину и уехал. Я стоял на остановке, перевариваясь информацию. Дронов договаривался о встрече. В четверг, в одиннадцать утра. Не в отеле, а в "обычном месте". И собирался что-то принести.

Это может быть что угодно. Деловая встреча, личные дела. Но тон был настороженным, почти конспиративным. "Слишком опасно в отеле." Опасно для кого? Для чего?

Я записал в блокнот: "Дронов. Дорогая машина – откуда деньги? Говорит на английском свободно. Встреча в четверг в 11 утра, место неизвестно. Проследить."

В среду я вернулся к Кравцову. Решил попробовать возобновить наши беседы – может, он раскроется, если правильно разговорить.

В обед я взял две чашки кофе из столовой и пошёл в ту самую беседку, где мы раньше встречались. Кравцов сидел там один, курил и смотрел в пустоту. Когда я подошёл, даже не обернулся.

– Олег Викторович, принёс кофе. Составите компанию?

Он посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. Потом кивнул:

– Садись.

Я протянул ему чашку, сел рядом. Мы пили кофе молча. Я ждал, когда он заговорит первым. Наконец он спросил:

– Мещеряков, ты веришь в то, что один человек может изменить систему?

Странный вопрос. Я задумался.

– Зависит от системы и от человека. Иногда может. Иногда нет.

– А если система прогнила насквозь? Если все вокруг врут, воруют, предают? Может ли один честный человек что-то изменить?

– Может попытаться. Хотя это будет трудно.

Кравцов усмехнулся горько:

– Трудно. Да это невозможно, Мещеряков. Когда все вокруг гниют, честность становится преступлением. Тебя сожрут за то, что ты не такой, как все.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.