Вячеслав Гот
Подвал П-4

Глава 1. Первая трещина

Три семь – и газ.

Не резкий, не удушливый, а именно тот, который просачивается исподволь: тонкая, едва уловимая нить запаха, будто кто-то поднёс спичку к старому одеялу и тут же задул пламя.

Она остановилась в дверях кухни, не входя. Рука сама потянулась к выключателю света – и остановилась в полумраке, будто боясь нарушить хрупкое равновесие воздуха.

Я всегда выключаю газ.

Эта фраза звучала в голове как мантра, как закон физики: не «я стараюсь», не «наверное», а всегда. С тех пор как…

С тех пор как.

Она отбросила мысль, как мокрый лист с плеча. Подошла к плите. Четыре конфорки – чёрные глазницы. Ручки – строго по центру, в нейтральном положении. Ни одна не вывернута вправо. Ни одна не дрожит под пальцем, когда она проводит по ним тыльной стороной ладони – так, как учил Лёша: «Если газ течёт, кожа чувствует вибрацию. Даже если запаха ещё нет».

Ничего.

Но запах – был.

Она открыла окно. Холодный декабрьский воздух ворвался, рассекая тяжёлый покой квартиры. 28 декабря. Воскресенье. Весь дом спал, кроме неё. И, возможно, кого-то ещё.

Проверь духовку.

Проверила. Пусто. Чисто. Дверца плотно закрыта.

Проверь шланг.

Опустилась на колени. Старый шланг – чёрный, в трещинках, но без узлов, без перегибов. Крепление – затянуто. Она даже провела пальцем по стыку, будто надеясь на чудо: пусть вдруг обнаружится капля мыльного раствора с пузырьком – явное, физическое доказательство утечки. Но ничего. Только пыль и лёгкий, почти неуловимый аромат ванили – от свечи, которую она зажгла вчера вечером, в память.

В память о нём.

Лёша умер 27 июня. Ровно полгода назад. Инсульт – внезапный, необратимый. Врачи сказали: «Молниеносный. Не мучился». Она тогда кивнула. Потом, дома, сжала зубы так, что треснул задний коренной. Молниеносный – значит, он не успел испугаться. А вот она – успела. И продолжает.

Она встала, потерла колено. Запах не исчез. Стал тоньше – но оттого ещё зловещее. Теперь он плавал где-то на границе восприятия, как галлюцинация, которую можно списать на усталость. На стресс. На посттравматическое расстройство, как написано в последнем заключении доктора Орловой.

Но она не верила в совпадения. Особенно в этом доме.

Выключила газ на стояке – в коридоре, за шкафом с бельём. Щёлкнул кран. Звук – чёткий, окончательный.

Теперь можно дышать.

Она вернулась на кухню, налила воды, сделала глоток. Холодная. Реальная.

И тогда увидела.

На полу, у края холодильника – между плитой и стеной, в тени, где редко заглядывают – лежал носок.

Серый. Хлопковый. С небольшим катышком у пятки и едва заметной строчкой логотипа на внутренней стороне манжета – «M», полустёртая.

Она не двинулась.

Не дышала.

Потому что знала этого носка.

Она знала его.

Он был из пары, что купила Лёше в «Леонардо» за 299 рублей – «на каждый день», как он шутил. Тот самый, с тонкой синей полосой внутри, чтобы не перепутать с её чёрными. Она сама выстирала их в последний раз. Сама сложила в его ящик. Сама… закрыла тот ящик в июле. Навсегда.

Носок не мог лежать здесь.

Ни при каких обстоятельствах.

Она не брала его. Не стирала. Не теряла.

А уж тем более – не находила на полу кухни, спустя полгода после его смерти.

Медленно, не отрывая взгляда, она присела. Не касаясь, смотрела.

Серый. Тёплый оттого, что лежал в тени батареи? Или ей показалось?

Она протянула руку – и в последний момент отдернула.

А вдруг он горячий?

Идея была абсурдной. Но в голове мелькнуло: а вдруг он только что с ноги?

Сердце стукнуло – раз, два – и замерло на третьем.

Она встала. Подошла к вытяжке. Включила на полную. Гул заполнил кухню, как белый шум. Заглушил тишину. Заглушил мысли.

Но не запах.

И не носок.

Она снова опустилась. Взяла его двумя пальцами – большим и указательным, как биолог пробирку с неизвестным вирусом. Ткань – мягкая, чуть влажная от конденсата батареи. Не пыльная. Не затоптанный. Свежий.

И тогда —

внутри, в складке у пятки – что-то хрустнуло.

Не бумажка. Не крошка.

Что-то мелкое. Острое.

Она развернула носок.

Внутри, вглубь ткани, кто-то вшил маленький металлический диск – диаметром с горошину. Гладкий, матовый, без маркировки. На ощупь – холодный. Тяжёлый для размера.

Она перевернула его. На обратной стороне – едва различимая гравировка:

3:07

Три. Двоеточие. Ноль. Семь.

Её пальцы задрожали.

Потому что 3:07 – это не просто цифры.

3:07 – это время.

То самое.

То, что стоит в протоколе смерти.

То, что она видит каждую ночь на экране будильника, когда просыпается – будто тело помнит, даже если разум заглушил.

3:07 – 27 июня.

Она подняла глаза к окну. За стеклом – подъезд. Тусклый фонарь у входа мигнул. Раз. Два. Погас.

В тишине, за остывшей плитой, тикнул счётчик газа.

Она не повернулась.

Я всегда выключаю газ.

Но кто-то, видимо, включил его снова.

Кто-то, кто знал, что она проснётся.

Кто-то, кто знал, что она придёт сюда.

Кто-то, кто оставил его носок – как знак. Или как предупреждение.

Она встала. Подошла к раковине. Включила воду. Подержала носок под струёй – не стирая, а очищая. Смывая следы. Смывая запах. Смывая… что?

Затем выжала его. Аккуратно. Сложила втрое. Потом – вчетверо. Положила на ладонь.

Металлический диск не сдвинулся. Он был внутри ткани. Вшит намертво.

Она пошла в гостиную. К книжному шкафу. Пробежала пальцем по корешкам – «Гиппократ», «Неврология», «Этика в медицине» – и остановилась на потрёпанном экземпляре «Память и её пределы», подаренном ей Лёшей на защиту кандидата. Книга, которую она не открывала шесть месяцев.

Раскрыла на титульном листе.

Его почерк:

«Моей Ане – которая помнит всё. Даже то, что не должна».

Дата – 14 января. За полтора месяца до смерти.

Она открыла обложку. Вынула пустой почтовый конверт – тот, что лежал внутри «на всякий случай», ещё с весны. Положила носок внутрь. Заклеила уголок – не полностью, а так, чтобы можно было открыть, не повредив клей.

И вписала на лицевой стороне, чётко, чёрной ручкой:

28.12.2025. 3:07. Газ. Носок Л. Диск: 3:07.

Пауза.

Потом – ниже, мельче:

Я не придумала.

Закрыла книгу. Поставила обратно – между «Нейропластичностью» и «Когнитивными искажениями». Ни слишком глубоко, ни слишком броско. Там, где найдёт – если придёт искать.

Вернулась в коридор. Посмотрела на дверь.

За ней – лестничная клетка. Подвал. Подъезд. Улица.

Она не вышла.

Вместо этого подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя: бледное лицо, тёмные круги, волосы, собранные в небрежный пучок. Глаза – уставшие, но ясные.

– Я не сумасшедшая, – сказала она вслух.

Голос не дрожал.

А в зеркале, за её плечом, на стекле двери шкафа – отразилось нечто.

Миг – и исчезло.

Но она увидела.

Внизу, в щели под дверью – тень.

Не её.

Длинная. Неподвижная.

Остановившаяся ровно в тот момент, когда она произнесла: «Я не сумасшедшая».

Глава 2. Протокол №714

Кабинет №207 пах антисептиком и кофе из автомата – горьким, с привкусом пластика. На стене – плакат: «Здоровье – это не отсутствие болезни, а гармония тела и разума». А под ним – трещина в штукатурке, тянущаяся зигзагом, как молния, застывшая на полпути к полу.

Анна сидела прямо. Колени вместе. Руки на коленях – ладони вниз. Пальцы не сжаты, не дрожат. Она тренировалась перед зеркалом полчаса: внешнее спокойствие – не признак безумия, а признак контроля.

– Анна Сергеевна, – начал доктор Орлова, не отрывая глаз от планшета. – Мы ознакомились с вашим обращением. С жалобами. С… э-э… «инцидентом» от 28 декабря.

Она поставила планшет на край стола. Экран остался к Ане спиной.

– Протокол №714. Психоневрологическая комиссия. Три специалиста. Единогласно.

Анна кивнула. Не перебивала. Не спорила.

Пусть думают, что она сломлена.

– Диагноз остаётся в силе: посттравматическое стрессовое расстройство, хроническая форма, с элементами диссоативной амнезии и тревожного компонента. Обострение спровоцировано годовщиной утраты – полу годовщина, как вы знаете, один из критических сроков в горевом процессе.

Орлова наконец подняла глаза. Серые. Уставшие. Добрые – но не для неё.

Скорее, как у ветеринара, который должен усыпить любимую собаку, чтобы спасти семью от дальнейших страданий.

– Вы утверждаете, что чувствовали утечку газа. Что нашли предмет личной гигиены, принадлежавший покойному супругу. Что заметили постороннюю тень в прихожей.

– Не утверждаю, – тихо сказала Анна. – Фиксировала.

– Ага. – Орлова кивнула, будто услышала именно то, что ждала. – «Фиксировала». Очень характерная формулировка. Вы – учёный. Вам важно сохранить иллюзию объективности. Даже в отношении собственных галлюцинаций.

Анна не моргнула.

– Галлюцинации не вшивают металлические диски в ткань.

– Вы уверены, что его вшили? – мягко спросила Орлова. – А не… например, вложили? Во сне? Во время диссоциативного эпизода? Человек в состоянии дереализации способен совершать сложные действия – и не помнить их. Это описано в DSM-5, пункт F48.1. Мы можем предоставить выписку.

– Я сама читала DSM-5.

– Знаю. – Уголки губ дрогнули. Почти улыбка. – Вы цитировали его дословно на нашей первой встрече. В июле. После похорон.

Тишина.

Орлова открыла планшет. Пролистала. Остановилась.

– Вот что меня беспокоит больше всего, Анна Сергеевна. Не газ. Не носок. А время. Вы упомянули – 3:07.

Она наклонилась вперёд, положила ладони на стол – открытый, «терапевтический» жест.

– Вы всегда просыпаетесь в 3:07. Каждую ночь. С 28 июня.

Вы всегда ставите будильник на 3:07, когда хотите проверить, спите ли вы.

Вы всегда смотрите на часы в 3:07 дня – и испытываете приступ тревоги.

Она сделала паузу.

– Это не воспоминание. Это ритуал. Вы сами себе создали якорь. Точку привязки к травме. Чтобы не забыть. Чтобы не простить. Чтобы не отпустить.

Анна медленно вдохнула. Выдохнула.

Пусть думают, что она сломлена.

– А если это не якорь? – спросила она. – А сигнал?

Орлова вздохнула.

– Тогда сигнал вам самой. От вашего бессознательного. Оно пытается сказать: «Хватит. Отпусти».

Она закрыла планшет.

– Мы продлеваем рекомендации:

– курс ЭСТ – не обязателен, но настоятельно рекомендован;

– отсрочка от клинической практики – до стабилизации;

– наблюдение раз в 14 дней;

– и, самое важное – ограничение доступа к потенциально травмирующим стимулам.

– Например?

– Например… – Орлова взяла лист. Прочла: – «Избегание посещения мест, связанных с профессиональной деятельностью супруга. Включая: Центральную городскую больницу №3, отделение нейрохирургии; подвалы жилых зданий без сопровождения; контроль газового оборудования самостоятельно».

Анна сжала челюсти.

– Это же моя квартира.

– Именно. И ваше восприятие квартиры сейчас – часть патологии.

Она протянула лист.

– Подпишите внизу. Подтверждение ознакомления. Это не согласие. Просто факт.

Анна взяла ручку. Остриё коснулось бумаги.

Она не будет подписывать. Не сейчас. Но и не откажет. Ещё не время.

Вместо этого она нарисовала маленький кружок – рядом с подписью Орловой. Внутри – цифры: 3:07.

Положила ручку.

– Готово.

Подъезд пах сыростью и «Белизной» – слишком свежей. Значит, уборка была сегодня утром. После того, как он ушёл.

Анна остановилась у двери лифта. Нажала кнопку.

Ничего не произошло.

Лифт – «в ремонте» с ноября. Табличка на двери: «Срок окончания – 15.01.2026».

Она пошла по лестнице. На четвёртом этаже – дверь Волковых приоткрыта на ладонь. Изнутри – запах ванильного дезинфицирующего средства. И тишина. Ни плача, ни музыки из игрушки, ни голоса матери.

«Они уехали», —сказала бы соседка на первом этаже, если бы Анна спросила.

На дачу. Ребёнку нужен воздух.

Но вчера вечером она видела – коляска исчезла.

А сегодня утром – в соцсетях у Оксаны Волковой: пост.

Фото: рука держит детскую ладошку. Подпись: «Мой ангелочек спит. Как же я его люблю».

Хэштеги: #материнство #счастье #3месяца.

Дата – сегодня, 12:47.

Анна поднялась выше.

На площадке перед своей дверью – остановилась.

У входа в подвал – новая табличка:

«Вход запрещён. Работает консьерж».

Раньше тут висел замок. И табличка криво приклеенная: «Не подходить! Крысы!».

Теперь – дверь приоткрыта на пять сантиметров.

Из щели – свет.

Она подошла. Постучала.

– Здравствуйте?

Шорох. Звук отодвигаемого стула.

Дверь открылась.

Мужчина лет сорока. Высокий, худощавый. В серой вязаной жилетке поверх белой рубашки. Волосы аккуратно зачёсаны. Очки в тонкой оправе. Выглядел не как консьерж, а как библиотекарь. Или учёный.

– Добрый день! – Он улыбнулся. Тепло. Искренне.

– Только сегодня вышел на дежурство. Артём Семёнович. Могу чем-то помочь?

– Я… с 62-й. Анна. Хотела спросить – вы не слышали вчера ночью… газ? Или что-то в подвале?

Улыбка не дрогнула. Но глаза – на миг потемнели.

– Газ? Нет. У нас в доме автоматические отсекатели. Сигнализация сработала бы.

– А в подвале?

– Я здесь с девяти утра. Всё спокойно.

Он наклонил голову. Сделал шаг вперёд – не угрожающе, а будто приглашая внутрь.

– А что случилось?

– Ничего. Просто… показалось.

– Понимаю, – мягко сказал он. – После утраты так бывает. Мир становится… хрупким.

И тогда он добавил – тихо, почти шёпотом, глядя ей прямо в глаза:

– Вы так похожи на Лёшу.

Анна замерла.

– Вы… знали его?

– Нет. – Он снова улыбнулся. – Но видел его однажды. В больнице. Он как раз придерживал дверь лифта… и улыбался так же, как вы сейчас: сдержанно, но с огоньком внутри.

– Вы – нейрохирург?

– Нет. Я – биофизик. Работал с проектами по нейромодуляции. До… до реформ.

Он протянул руку. Анна не пожала. Просто кивнула.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Он начал закрывать дверь. – И… Анна Сергеевна?

Она остановилась.

– Если что-то покажется странным – не стесняйтесь. Приходите.

Я здесь каждую ночь.

С 3:00 до 6:00.

Дверь закрылась. Тихо. Без щелчка.

Анна стояла на площадке.

Сердце – ровно. Дыхание – спокойно.

Он знал её отчество.

Она не называла его.

Она подняла глаза. Над дверью подвала – старая пожарная инструкция. В углу – дата последней проверки.

27.06.2025.

Тот самый день.

3:07.

Она потрогала карман халата – там, в потайном отделении, лежал конверт. С носком. С диском.

А в голове звучали его слова:

«Вы так похожи на Лёшу».

Не «на Лёшу были».

А «на Лёшу» – как будто он всё ещё где-то есть.

Дома она открыла шкаф в прихожей. Достала ботинки. Провела пальцем по подошве правого – там, где резина отходит от стельки.

Когда-то Лёша показал ей этот трюк: «Если нужно спрятать что-то навсегда – клади в обувь. Никто не ищет там».

Она подняла стельку.

Там лежал второй конверт.

Пустой.

Но на внутренней стороне – тонкая, почти невидимая полоска клея.

И – одинокий ворс.

Серый.

Глава 3. Пустая коляска

Коляска исчезла 26 декабря.

Анна заметила это утром, когда выходила за хлебом. Привычный ритуал: ключи в правом кармане, перчатки – левая рука первой, взгляд – вниз, на ступени, потом – на площадку перед лифтом.

И вот – пустота.

Там, где три года подряд, каждое утро, стояла та самая коляска – серо-голубая, с чехлом в горошек, с потёртой ручкой и треснувшим колесом спереди – не было ничего. Только следы от колёс на пыльной плитке: две тонкие чёрные полосы, уходящие к двери Волковых. И одна – более свежая, ведущая вниз, к лестнице.

Она остановилась.

Странно, – подумала тогда. – Оксана никогда не убирает её до обеда. Ребёнок спит до десяти. А сейчас – девять двадцать.

Она подняла глаза на дверь 42-й. Тишина. Шторы – плотно задернуты, как всегда. Но сегодня – даже щель под дверью казалась темнее обычного.

Она пошла дальше. Купила хлеб. Забыла спросить сдачу.

И только вернувшись, в 11:47, увидела пост.

В соцсетях. В «Маминых записках» – закрытой группе, куда входили только соседки по дому и две подруги Оксаны.

Фото.

Чёткое. Без фильтров.

Рука – женская, с коротким маникюром и тонким серебряным браслетом – держит детскую ладошку. Пальчики – розовые, с ямочками. На запястье – след от резинки.

Подпись:

«Мой ангелочек спит. Как же я его люблю. 3 месяца сегодня #материнство #счастье #3месяца»

11:47 | 28.12.2025

Анна увеличилась.

Браслет – «Серебряный лев». Такой же, как у Оксаны. Подарок мужа на первую годовщину. Она сама видела его на свадьбе – Оксана хвасталась, прикладывая к уху: «Звенит, как колокольчик!»

Ладошка – настоящая. Живая.

Но…

Она пролистала ленту Оксаны назад.

15 декабря: фото в ванной – ребёнок в маминых руках, головка на локте. Подпись: «Первое купание в большой ванне! Такой храбрец!»

7 декабря: улыбающееся лицо мальчика в шапочке-ушанке. «Первая прогулка при -15!»

29 ноября: крупно – ножки в ползунках. «Первые царапинки от собственных ногтей. Сердце разрывается».

Всё логично. Рост. Развитие.

Но что-то кололо.

Она открыла папку на телефоне – «Безопасность». Там, среди скриншотов с камер подъезда (сделанных ещё в ноябре, когда подозревала, что кто-то роняет мусор у её двери), был один – от 22 декабря.

Фото с камеры у входа в подъезд. Время – 14:03.

Оксана выходит из подъезда. В руках – сумка-переноска «Макси-Коси». Ребёнок внутри, укрыт пледом.

А рядом – та самая серо-голубая коляска. На ней висит пакет с памперсами. Колесо спереди – треснутое, как всегда.

Анна пролистала дальше.

23 декабря – 10:15: Оксана возвращается. В руках – только сумка. Коляски нет.

24 декабря – 16:30: Оксана выходит. В руках – пакет из аптеки. Без ребёнка. Без коляски.

25 декабря – 11:20: снова пакет. Молоко. Хлеб.

26 декабря – ничего.

27 декабря – ничего.

28 декабря – 8:55: Оксана выходит. В руках – чёрный чемодан на колёсиках. Без сумки. Без ребёнка. Без коляски.

А в 11:47 – пост: «Мой ангелочек спит».

Анна открыла карту памяти. Нашла видео – короткое, 12 секунд. Снято 23 декабря. Утром. Из окна своей кухни.

Камера дрожит.

Кадр – подъезд.

Дверь открывается. Выходит Оксана. Ставит сумку-переноску на асфальт.

Наклоняется.

Берёт ребёнка – не из сумки, а прямо из коляски, стоящей у стены.

Малыш – в белом комбинезоне. Голова болтается. Слишком.

Оксана поправляет шапочку. Целует в лоб.

И – не ставит его в сумку.

А заворачивает в плед – плотно, по-походному – и кладёт обратно в коляску.

Потом – снимает чехол. Складывает. Убирает в багажник своей «Лады».

И уезжает.

Одна.

Коляска остаётся.

А в 14:00 того же дня – её увозит мужчина в серой жилетке. Тот самый. Артём Семёнович.

Он катит её к чёрному «УАЗику» без номеров. Погружает. Уезжает.

Анна перемотала видео. Остановила на кадре: рука Оксаны, кладущая ребёнка в коляску.

Она приблизила лицо малыша.

Глаза – закрыты.

Рот – приоткрыт.

Щёки – бледные.

И на виске – синяк. Не от падения. А от давления.

Форма – округлая. Как от основания пальца.

Как от большого пальца руки, прижатой к лицу.

Анна закрыла видео.

Потом – соцсети.

Но не деактивировала аккаунт. А открыла историю изменений поста от 28.12.

ЛитРес, как и все крупные платформы, хранит метаданные. Особенно если к аккаунту привязан номер больницы – как у неё, как у Оксаны (служебная регистрация в «Маминых записках» требует подтверждения через Госуслуги, а значит – ИНН, СНИЛС, место работы).

Она ввела запрос:

`user_id: volkova_oksana`

`post_id: 28122025_1147`

`audit_log`

Система откликнулась через 8 секунд.

История редактирования поста №28122025_1147:

– Создан: 28.12.2025, 11:47:03

– Автор: volkova_oksana

– Текст: «Мой ангелочек спит. Как же я его люблю. 3 месяца сегодня»

– Фото: attachment_28122025_1147.jpg

– Изменён: 28.12.2025, 11:47:18

– Автор: system_proxy_med3

– Действие: «автоматическая коррекция текста (антистресс-фильтр)»

– Новые хэштеги: #материнство #счастье #3месяца

– Добавлено: «Контент проверен. Соответствует стандартам поддержки материнства»

– Изменён: 28.12.2025, 13:02:44

– Автор: system_proxy_med3

– Действие: «обновление медиа-контента (замена изображения)»

– Старое фото: orig_2812_baby_hand.jpg

– Новое фото: attachment_28122025_1147.jpg

– Примечание: «Использован шаблон „Рука-мама + ладошка “(ID: MAMA_HAND_v3). Соответствует возрасту 90±5 дней».

Анна перестала дышать.

Шаблон.

Они не просто редактировали пост.

Они подменили фото.

Она открыла архив. Нашла старое письмо от Оксаны – октябрь, когда та просила совета по грудному вскармливанию. В подписи – скан выписки из роддома.

Волкова Мария Алексеевна.

Дата рождения: 28.09.2025.

Вес: 3200 г.

Рост: 52 см.

Состояние: удовлетворительное.

Подпись акушера: Е.В. Лазарева.

Мария.

Не «ангелочек».

Не «мальчик в шапочке-ушанке» на фото от 7 декабря.

Девочка.

А на фото от 7 декабря – чётко видно: в ушах – проколотые мочки. С серёжками-гвоздиками из золота.

Трёхмесячным мальчикам серёжки не ставят.

Трёхмесячным девочкам – иногда. По традиции.

Но Маша родилась 28 сентября.

28 декабря ей исполнилось ровно 91 день.

А в посте – 90 дней.

На один день меньше.

Как будто… как будто ребёнок исчез 27 декабря.

Как будто его уже не было в 3:07 утра 28-го.

Анна пошла к двери. Надела пальто. Не завязала шарф.

Спустилась на четвёртый этаж.

Постучала.

Тихо.

Потом – громче.

Изнутри – ни звука.

Она приложила ухо к двери.

Тишина.

Но – под ней – едва слышный гул.

Не холодильника. Не телевизора.

Гул – низкочастотный. Монотонный. Как от вентилятора в серверной.

Как от аппарата ИВЛ.

Она отступила.

Посмотрела в глазок.

Чёрный.

С внутренней стороны что-то закрыло его.

Тогда она достала телефон. Открыла приложение «ДомФон» – внутреннюю связь дома. Набрала 42.

Через три секунды – щелчок.

Линия соединилась.

Из динамика – дыхание.

Не взрослое. Не детское.

Искусственное.

Ровное. Механическое.

Вдох – пауза – выдох.

Вдох – пауза – выдох.

И на фоне – тихий, почти неслышный голос. Женский. Шёпотом.

Повторяющий одно и то же:

«Прости меня… прости меня… прости меня…»

Анна отключила звонок.

Подняла глаза.

На лестничной клетке, над выключателем – новая табличка.

Наклеена сегодня. Чёрная краска по белому пластику.

«РЕМОНТ ЭЛЕКТРОЩИТКА.

ВСЕ ПРИБОРЫ – В РЕЖИМЕ РЕЗЕРВНОГО ПИТАНИЯ.

28.12.2025 – 05.01.2026»

Она подошла. Потрогала край. Клей – ещё липкий.

И тогда заметила: в цифре «0» в дате – крошечная точка.

Не дефект печати.

А точка с запятой.

Как в программном коде.

Как в…

…в названии проекта.

Мнемозина; v3.0

Она отступила.

В кармане пальто – вибрация.

Сообщение. От неизвестного номера.

Текст – одна строка:

«Коляска – не для ребёнка. Для тела.

Ты уже видела его. В подвале.

Ты просто забыла.»

Анна не ответила.

Она поднялась домой. Закрыла дверь на все замки.

Достала «Память и её пределы». Вынула конверт.

Положила рядом – второй. С серым ворсом.

И написала на нём:

28.12.2025. 17:33.

Пост – подделка.

Коляска увезена 23.12.

Ребёнок – девочка.

Дыхание – ИВЛ.

Щиток – код.

Сообщение: «Ты уже видела его».

Пауза.

Потом – ниже, дрожащей рукой:

Кого?

Глава 4. Запись, которой нет

Архив хранится 24 часа.

Фраза, отлаженная годами. Стандартная. Безапелляционная. Как «вода течёт вниз» или «ночь сменяется днём».

Анна слышала её трижды за последние сутки.

– «К сожалению, запись за 28 декабря уже удалена. Архив хранится 24 часа», – сказал дежурный из «ЖилСервиса», не глядя на экран.

– «Да, так и есть. Система автоматически перезаписывает кольцевой буфер. Архив – 24 часа», – подтвердил техник в очках, когда она принесла письменный запрос в управляющую компанию.

– «Мне жаль, Анна Сергеевна, но даже для вас – правила едины. Архив – 24 часа», – произнёс Артём Семёнович, открыв дверь подвала в 7:15 утра, с чашкой кофе в руке. – «Хотя… вы ведь знаете, что в ночь с 27 на 28 был сбой?»

Вот тут она насторожилась.

– Какой сбой?

– Питание. Резервный генератор включился на 17 минут. С 3:02 до 3:19.

– И?

– И в этот период основная система камер отключилась. Но… – он сделал паузу, будто вспоминая, – резервная – нет.

– Какая резервная?

– Та, что установили временно – у лифта. Пока идёт ремонт шахты. Она работает от отдельного аккумулятора. И записывает локально – на SD-карту. Не в облако.

Он улыбнулся. Лёгкая, почти дружеская улыбка.

– Так что… если вам очень нужно – можно попробовать найти эту карту. Но, скорее всего, её уже изъяли для проверки.

Анна кивнула. Поблагодарила. Ушла.

Но не повернула к лифту.

А постояла у перил – пока он не закрыл дверь.

Пока не услышала щелчок замка.

И только тогда – достала блокнот.

Написала:

3:02–3:19 – генератор.

Основные камеры – выкл.

Резервная у лифта – вкл.

Запись – SD-карта.

«Изъяли для проверки»?

Она знала про эту камеру.

Видела её 26 декабря – когда коляска исчезла.

Чёрный цилиндр, прикрученный к стене у двери лифта. С красной лампочкой. Горящей.

Подпись на корпусе: «РЕЗЕРВ. ТОЛЬКО НА ВРЕМЯ РЕМОНТА. МОНТАЖ: 12.12.2025».

А 28 декабря, в 2:55 – перед тем как почувствовать газ – она прошла мимо неё.

И помнила: лампочка мигала.

Один раз. Два. Три.

Потом – погасла.

В 3:06 – снова вспыхнула.

На 11 секунд.

И потухла навсегда.

Теперь она знала – почему.

Генератор включился в 3:02.

Но резервная камера получила питание с задержкой.

А в 3:06 – что-то вмешалось.

В 10:30 она вошла в офис «БезопасГород» – подрядчика по видеонаблюдению. На бейдже – «А. Волков, инженер АСУ». Молодой, с бородкой и наушниками-вкладышами.

– Мне нужна запись с резервной камеры у лифта за 28 декабря, – сказала она, положив на стойку письмо от управляющей компании. – С 2:55 до 3:20.

Волков взял письмо. Пробежал глазами. Вздохнул.

– Слушайте… Это же временная камера. Она не в общей системе.

– Значит, запись – на карте?

– Была. Но её сняли утром 29-го. По протоколу.

– Где карта?

– Отправлена в архив. В ЦОД на Павелецкой.

– А можно запросить?

– Можно. Но… – он понизил голос, – там ничего нет. Карта пришла пустая. Форматированная.

– Кто извлекал?

– Консьерж. Семёнович. В 8:15 утра 29-го. Подписал акт приёма-передачи.

Анна замерла.

– Можно увидеть акт?

Волков поколебался. Взглянул на часы. Потом – на её лицо. Что-то в нём, видимо, сработало.

– Подождите.

Через пять минут он вернулся с планшетом.

– Вот. Скан. Настоящий. Не фильтрованный.

На экране – документ.

Акт №89/12-2025

Извлечение носителя SD-64GB с резервной камеры №ЛФТ-РЗ (эт. 4, зона лифта).

Дата: 29.12.2025, 08:15

Извлек: Семёнович А.В.

Принял: Волков А.С.

Состояние: «Карта извлечена. Повреждений нет. Герметичный бокс».

Подпись – чёткая. Артём Семёнович.

И – подпись Волкова.

Но внизу, в графе «Примечание», рукописно:

«При проверке: карта заблокирована. Пароль: [закрашено]. Обращение в ИТ-безопасность. Ответ: „Пароль системный. Восстановлению не подлежит. Данные нечитаемые“».

– Это правда? – спросила Анна.

– Да. Мы подключили её к считывателю. Экран выдал: «Access denied. Code: MN-307».

– MN-307?

– Не знаю, что это. Возможно, внутренний код проекта.

– А вы не пытались… обойти?

– Пытались. – Он усмехнулся. – Даже сняли чипы. Ничего. Карта – как сейф. Или как… мозг.

Она вышла на улицу. Ветер резал лицо. 29 декабря. Минус 18.

В кармане – вибрация.

Сообщение от того же неизвестного номера:

«Ты ищешь запись.

Но правда – не в видео.

Она в паузе.

В 3:07 – кадр пропущен.

Посмотри на тень.»

Она остановилась.

Пауза. Кадр пропущен.

Как в старом кинопроекторе – когда плёнка рвётся.

И на экране – чёрный квадрат.

А за ним – то, что не должны были увидеть.

Она вернулась в подъезд. Поднялась на четвёртый этаж.

Не к Волковым.

А к своей двери.

Вынула ключ. Открыла.

Сняла пальто. Прошла в гостиную.

Достала из шкафа – не книгу, а проектор. Старый, ещё Лёшин. Для лекций.

Подключила к ноутбуку. Включила.

Открыла папку: «Подъезд. 28.12. Резерв. Фрагменты».

Это были не полные записи. А скриншоты – те самые, что она успела сделать в ноябре и декабре, когда подозревала, что за ней следят. Всего – 47 кадров. Со временной меткой.

Она запустила слайд-шоу. Автопрокрутка – 2 секунды на кадр.

2:58:01 – пустой коридор.

2:59:14 – мусорное ведро у лифта.

3:00:03 – тень на стене – её собственная, от лампы над лестницей.

3:01:47 – дверь Волковых – закрыта.

3:02:10 – лампочка на резервной камере – мигает впервые.

3:03:22 – темно. Генератор ещё не включился.

3:04:55 – снова свет. Лампочка – горит ровно.

3:05:41 – тень у лифта. Длинная. Не её.

3:06:03 – лампочка – мигает.

3:06:58 – экран гаснет на 13 кадров.

Чёрный экран.

Тишина.

3:07:11 – снова изображение.

Лифт – открыт.

Коридор – пуст.

Но на полу – след.

Не пыльный. Не мокрый.

А – от колёс.

Тонкая, влажная полоса.

Ведущая от лифта – к двери подвала.

И в конце – отпечаток.

Не ботинка.

А – резинового колеса.

С трещиной по краю.

Как у коляски Волковых.

Анна остановила проектор.

Увеличила кадр 3:07:11.

След – чёткий. Свежий.

Но…

в самом его начале – обрыв.

Как будто первые 10 сантиметров стёрты.

Как будто кто-то стер начало движения.

Она переключилась на кадр 3:06:57 – последний до чёрного экрана.

На нём – та же тень у лифта.

Длинная. Неподвижная.

Она приблизила её.

И тогда увидела.

Тень – не от человека.

Она слишком узкая в плечах. Слишком изогнута в талии.

И – внизу – два выступа.

Не ноги.

А – ручки.

Ручки коляски.

Кто-то катил её – к лифту – в 3:06:57.

Потом – чёрный экран.

Потом – след от лифта к подвалу.

Значит…

кто-то загрузил коляску в лифт.

Кто-то опустил лифт вниз.

Кто-то вывез её из подвала – до 3:07:11.

За 13 секунд.

Анна встала. Подошла к окну.

Посмотрела вниз.

У подъезда – «УАЗик» без номеров.

Артём Семёнович выгружает мешки с солью – для посыпки льда.

Он почувствовал взгляд. Поднял глаза.

Улыбнулся.

И – медленно, отчётливо – поднял руку.

Не в приветствии.

А – показал три пальца. Потом – паузу. Потом – ноль. Потом – семь.

3:07.

Дома она открыла «Память и её пределы».

Вынула оба конверта.

И написала на третьем:

29.12.2025. 14:22.

Резервная камера – работала.

Запись – на SD.

Пароль: MN-307.

Кадры 3:06:58–3:07:10 – удалены.

Тень – коляска.

След – к подвалу.

Артём знает. Он показал время.

Пауза.

Потом – ниже, крупно, будто выцарапано ногтем:

Они не стирают всё.

Они оставляют следы.

Чтобы я пыталась вспомнить.

Чтобы я дошла до правды.

Чтобы я… пришла к нему.

Глава 5. Сосед из 47-й

Квартира №47 пахла лавандой и старой бумагой.

Не той сладкой, магазинной лавандой из освежителей. А настоящей – сухой, горьковатой, как в аптеке у бабушки. Та самая, которой набивали подушки от бессонницы.

Анна остановилась у двери. Рука на перилах.

Она не собиралась стучать. Не искала конфронтации.

Просто… проходила мимо.

Но дверь открылась сама.

Без звука. Без скрипа петель.

Точно так же, как в 3:07 – газ включался без щелчка.

В проёме стоял мужчина.

Высокий – на голову выше её. Худощавый, но не хрупкий. В серых шерстяных носках и тапочках без задников. Пижамные штаны, свитер с высоким воротом – тёмно-синий, почти чёрный. Волосы – седина у висков, но густые, аккуратно причёсанные. Лицо – спокойное. Глаза – серо-зелёные, с тёмной каймой вокруг зрачка. Как у хищной птицы.

Он не удивился. Не улыбнулся. Просто ожидал.

– Анна Сергеевна, – сказал он. Голос – тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой, будто после долгой лекции. – Заходите. Я как раз ставил чай.

Она не двинулась.

– Вы… из 47-й?

– Временно. До марта. Пока не продадут квартиру.

– Но бабушка…

– Умерла в марте. Да. Я – её внук.

Он сделал шаг в сторону, освобождая проход.

– Павел Алексеевич. Психоневролог. В отставке.

Психоневролог.

Не консьерж. Не биофизик.

Психоневролог.

– Я не пришла в гости.

– Нет. – Он кивнул. – Вы пришли проверить. Как и вчера. И позавчера. И 23 декабря, когда стояли у двери 42-й и считали шаги до моего порога.

Она сжалась.

– Я не…

– Пять шагов от лифта до двери 42-й. Три – до моей. Вы считали их вслух. Шёпотом. «Раз… два… три… четыре… пять». Потом остановились. Послушали. И ушли.

Он улыбнулся. Впервые.

Улыбка – не тёплая. Не злая.

Точная. Как у хирурга, нашедшего нужную артерию.

– Вы так похожи на Лёшу.

Вот оно.

Та самая фраза.

Но теперь – не от Артёма.

А от него.

– Вы все так говорите, – сказала она. – Почему?

– Потому что это правда. – Он отступил вглубь квартиры. – Не внешне. А… в ритме. В паузах. В том, как вы не доверяете тишине.

Он указал на кухню.

– Чай – бергамот. Без сахара. Вы же не пьёте сладкое с тех пор, как…

– Как что?

– Как поняли, что инсулин – не причина, а симптом.

Она вошла.

Не потому, что поверила.

А потому что дверь уже закрылась за ней – тихо, сама по себе.

Квартира была… странной.

Не пустой. Не обжитой.

А – собранной.

Книги – по темам: нейропластичность, этика, когнитивные искажения – стояли не по алфавиту, а по уровню риска. Красный корешок – «Травматическая память и внушаемость». Синий – «Этика вмешательства в автобиографическую память». Чёрный – «Мнемотехника как оружие».

На столе – не ноутбук. А диктофон. Старый, с катушками. Включён. Мигает красная лампочка.

– Вы записываете?

– Всё. С 2003 года.

– Зачем?

– Чтобы не было споров. Память – предательница. Даже у учёных.

Он налил чай. Две чашки. Поставил перед ней – без блюдца. С краю – тот самый серый носок, аккуратно сложенный. Рядом – металлический диск. 3:07.

– Вы его оставили у меня вчера. В щели под дверью.

– Я не…

– Не надо отрицать. – Он сел напротив. – Я знаю, когда вы лжёте себе. Потому что видел это у Лёши.

Он сделал глоток.

– Он тоже приходил ко мне. В марте. Перед… перед тем днём. С такими же вопросами.

– Какими?

– «А если я ошибся?»

– «А если я сам себе внушил?»

– «А если правда – хуже, чем безумие?»

Она смотрела на диск.

– Что это?

– Ключ.

– К чему?

– К вам.

– Не понимаю.

– Вы – не пациентка, Анна Сергеевна. Вы – участник.

– Участник чего?

– Проекта «Мнемозина».

– Это же… миф. Теория заговора в узких кругах.

– Была. До 2021 года. Потом – стала протоколом. Для особых случаев.

Он встал. Подошёл к шкафу. Вынул папку. Толстую. С синей обложкой.

Положил перед ней.

На титуле – только дата: 27.06.2025.

И подзаголовок: «Протокол экстренного вмешательства. Случай №МН-714».

– Это ваша папка.

– Моя?

– Да. Согласие. Подписи. Видео-подтверждение. Всё есть.

– Я бы никогда не подписала…

– Вы подписали. В 3:04 утра.

– В 3:04 я была дома! Спала!

– Нет. – Он открыл папку. Показал первую страницу.

Подпись – её почерк. Чёткая. Без дрожи.

Дата – 27.06.2025.

Время – 03:04.

Тема: «Добровольное участие в процедуре селективной амнезии (уровень 3)».

Ниже – список показаний:

– Тяжёлая травматическая реакция на гибель ребёнка (перинатальная смерть, 28.09.2022)

– Риск диссоциативного расстройства с элементами бреда реформации

– Угроза профессиональной деонтологии (работа с живыми пациентами в состоянии дереализации)

– Согласие супруга: Л.Г. Воронцов, нейрохирург

Анна отодвинула папку.

– У нас не было ребёнка.

– Был.

– Он умер при родах.

– Нет. Он умер через три дня. В реанимации. От сепсиса. Вы держали его. Целый час. Потом сказали Лёше: «Не говори мне ничего. Просто забери это. Забери память. Пусть будет пусто».

Она встала.

– Это ложь.

– Тогда почему вы всегда выключаете газ?

– Потому что…

– Потому что в ту ночь – 28 сентября 2022 – вы оставили включённой плиту. Хотели умереть. С ним. А Лёша прибежал, выключил газ, отнёс вас в больницу. И сказал: «Я не дам тебе забыть. Но я дам тебе шанс».

Она схватилась за край стола.

– Я… не помню…

– Конечно, не помните. Потому что 27 июня – не день его смерти.

– А чей?

– День вашей второй процедуры.

– Второй?

– Первая – 28.09.2022. После смерти ребёнка.

Вторая – 27.06.2025. После… после того, как вы нашли операционную карту».

Он закрыл папку.

– Вы не видели, как он умирал. Вы видели, как он обманул.

Как он подменил диагноз у пациента.

Как он спрятал осложнения.

Как он подписал смерть – вместо ошибки.

– Это неправда.

– Тогда найдите карту пациента №714. Имя: Елена Маркина. Дата операции: 26.06.2025.

– Она… жива?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.