# Молчание ножа

Anisa Eviya Klaar

Она живёт между долгом и молитвой, между бесконечными рабочими сменами и холодом, который пробирает через щели окон. Снег стучит по подоконнику, дом заполнен тишиной и равнодушием, муж целыми днями валяется на диване, оставив ей все заботы и усталость. Ночи давно стали ареной одного и того же кошмара – уже два года подряд незнакомец с ножом в руках преследует её по пустым улицам, лишая сна и оставляя чувство постоянной угрозы.

Однажды в переполненном автобусе, где воздух пахнет мокрой шапкой и горячим чаем, она замечает на шее молодого мужчины тёмную татуировку – тонкий, словно выцарапанный знак, который почему-то отзывается в её памяти. Но знание – это бремя, и когда он оборачивается, её мир начинает рушиться. Но она готова узнать правду вопреки всему, даже если правда ждёт за углом с поднятым лезвием.

## Примечание

Если мы с вами ещё не знакомы, давайте познакомимся.

Ассаламу алейкум! Меня зовут Аниса Клаар, я пишу художественные книги о жизни мусульманок и темах, связанных с исламом.

Это художественное произведение – вымысел автора. Персонажи, диалоги и сюжет придуманы и не претендуют на документальность; любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Я стремлюсь бережно и с уважением показывать веру, культуру и повседневную жизнь мусульманок, однако религиозные элементы в книге – художественная интерпретация и не являются фетвой или официальным религиозным руководством. Если вам нужны точные религиозные разъяснения, пожалуйста, обращайтесь к компетентным учёным и официальным источникам. Благодарю вас за внимание и за то, что читаете с открытым сердцем.

Предупреждение

Эта книга имеет возрастное ограничение 18+ не из-за наличия постельных сцен, а потому что в ней описываются сцены насилия, пусть и не столь откровенные. Я всё же решила, что до 18 лет лучше её не читать.


## Глава 1

Тень кралась за мной, ощутимо лизала спину ледяным прикосновением. Сердце бешено колотилось, рвалось из груди, но я, сохраняя подобие спокойствия, продолжала идти. Руки невольно сжимались в кулаки, готовые к отпору, а губы беззвучно шептали молитвы, моля Всевышнего о защите. Незаметно для себя я ускорила шаг, словно инстинктивно почуяв близость дома. С каждой секундой росло ощущение, что вот-вот чья-то грубая рука зажмет рот, лишая голоса, поволочет в темный переулок, чтобы оборвать мою жизнь. Губы дрожали, ноги наливались ватой, превращаясь в непослушные ходули. Я почти бежала, но казалось, что не сдвинулась с места ни на дюйм. От этого бессилия поднималась волна ужаса, отчаянное желание действовать. Я отталкивала страх, но он рос с каждой секундой.

Чтобы победить его, я резко обернулась и замерла, вслушиваясь в тишину темного проулка. Ничего. Лишь внутреннее напряжение подсказывало, что опасность притаилась в тени и готова обрушиться в любую секунду.

Я снова прислушалась. Губы шептали защитные молитвы, горло саднило от беззвучного шепота, пальцы била дрожь. И вдруг, когда я уже собиралась отвернуться, из мрака вынырнула массивная фигура и ринулась на меня. В руке незнакомца блеснул нож, огромный, зловеще поблескивающий в свете уличных фонарей. Конец. Вот как я умру: в темном переулке, в полном одиночестве, от руки маньяка. Но ноги сами собой отступили, тело увернулось, словно повинуясь не моей воле, а заранее написанному сценарию. Это странное ощущение одновременно пугало и успокаивало. Но сейчас все мое внимание было приковано к незнакомцу в маске. Он снова замахнулся, целясь ножом в живот. Я снова увернулась. Лезвие пронеслось в сантиметре от моего бока. Шанс! Удар по запястью, чтобы выбить оружие. Я собрала волю в кулак и изо всех сил ударила по его руке. Словно в замедленной съемке я видела, как моя рука встречается с его. Он лишь зашипел от боли и отшатнулся назад. Нож все еще был в его руке.

Я с трудом сглотнула и приняла боевую стойку, готовая к новой атаке, и она последовала незамедлительно, но в этот раз я не успела увернуться. Нож вошел в живот с гадким, рвущим звуком. Глаза расширились от ужаса. Адская боль пронзила все тело. Горящие глаза незнакомца наблюдали за моей агонией… И вдруг…

Звон будильника пронзил тишину, заставляя кровь с новой силой закипеть в венах. Я часто заморгала. Холодный пот покрывал все тело. Сон. Опять этот сон. Кошмар, повторяющийся изо дня в день. Один и тот же маньяк с ножом в руке. Год этот кошмар преследует меня. Но сегодня я пыталась выжить, пыталась дать отпор. И проиграла. Может, это испытание от Аллаха?

Я устало потерла глаза, прогоняя остатки кошмара, и бросила взгляд на мужа, безмятежно спящего на другой стороне кровати. Поджав губы, я перевела взгляд на окно. За ним еще царила тьма. Часы на запястье пропищали о скором начале намаза. Я встала с намерением совершить тахаджуд-намаз – необязательную, но очень важную молитву, особенно когда есть о чем попросить Всевышнего. Хотя Аллах слышит наши просьбы, даже если они произнесены шепотом сердца.

Ступая по ледяному полу, я надела ванные тапочки и, включив свет, вошла в ванную комнату. Подняла взгляд на зеркало и увидела бледное, осунувшееся лицо с воспаленными глазами. Тяжело вздохнула. В голове снова вспыхнули картины кошмара, сердце бешено заколотилось, словно убийца с ножом вот-вот выскочит из-за угла. Нужно успокоиться. Вдох. Выдох. Вот так.

Склонившись, я умылась ледяной водой из-под крана, промыла рот и нос, протерла лицо от воды. Затем принялась омывать руки, потом ноги до щиколоток. Закончив омовение, необходимое для совершения намаза, я вытерла лицо и руки полотенцем.

Едва переступив порог, я ощутила, как ледяные мурашки пронзили кожу, словно прикосновение зимнего ветра. Не теряя ни мгновения, натянула носки и опустилась на молитвенный коврик. Вознесла руки к небу, и тихий шепот "Аллаху Акбар" сорвался с губ. Начала читать суру Аль-Фатиха, затем суру Аль-Ихлас, и вновь с заветными словами "Аллаху Акбар" склонилась в поясном поклоне. "Сами'а Аллаху лиман хамида" – выпрямилась. И снова "Аллаху Акбар" – я опустилась на колени, совершая земной поклон, суджуд. Веки сомкнулись, и умиротворение разлилось по груди, словно теплый мед. Тишина комнаты стала колыбелью для моих мыслей, для самых сокровенных желаний, которые я вверяла Аллаху, Единственному, Кто властен их исполнить. Молилась об избавлении от всего гнетущего, от ночных кошмаров, от бремени долгов. Молилась о жизни, а не о бесцветном проживании дней в одиночестве, в изнурительном труде. Слёзы ручьями текли по щекам, но я не прерывала суджуд, отчаянно моля об одном, самом заветном: о ребенке, дарованном мне Аллахом.

Снова и снова повторяла я свои желания, и под конец произнесла салям, повернув голову сначала вправо, затем влево. Вытерла слезы, ощущая, как скопившееся за годы отчаяние сдавливает грудь. Два года супружества, а материнское счастье все еще обходит меня стороной, несмотря на мои двадцать два года. Не раз врачи выносили вердикт: бесплодна, и это не исправить. Вначале надежда угасла, словно догоревшая свеча. Но однажды, возвращаясь домой после изнурительного рабочего дня, я услышала обрывок фразы из телефона незнакомца напротив: "Для человека, верующего в Бога, нет ничего невозможного". И тогда во мне вспыхнула вера, настоящая, непоколебимая.

Порой я находила утешение в своём горе. Возможно, без этого я бы не обращалась к Аллаху каждую ночь, не изливала бы душу в слезах, а продолжала бы беспечно существовать. Аллах открыл мне глаза, пусть и такой дорогой ценой – ценой невозможности стать матерью.

После азана, возвестившего начало утренней молитвы, я совершила один из пяти обязательных намазов и поднялась, чтобы приготовить завтрак для нас с мужем. Конечно, прежде я попыталась разбудить его, но он лишь отвернулся, ворча, чтобы его оставили в покое, ведь он поздно лёг. Закатив глаза, я направилась на кухню, раздираемая гневными чувствами. Приготовила быстрый завтрак себе и такой же мужу, чтобы он поел, когда проснётся, и, собравшись на работу, вышла из дома, лязгнув ключами.

Как обычно, направилась на автобусную остановку. Вокруг почти никого не было. Раннее утро обжигало холодом нос, а пар вырывался изо рта при каждом выдохе. С характерным звуком передо мной остановился автобус. Двери распахнулись, и одинокие, как и я, люди потянулись внутрь, чтобы задремать хотя бы на мгновение, отвлечься от жестокости мира, что забросила их сюда. Большинство – старики и такие же женщины, как и я.

Я заняла место у окна, прислонилась к стеклу и принялась изучать обстановку. Это стало инстинктом, ведь я живу в районе Лондона, где мусульмане, как я, подвергаются нападкам.

Взгляд зацепился за парня в наушниках, уткнувшегося в телефон. Время от времени он бросал подозрительные взгляды в окно за моей спиной. Наши глаза на мгновение встретились, и, боясь привлечь его внимание, я отвернулась. Однажды такое уже случалось: просто из-за взгляда незнакомец начал возмущаться и чуть ли не кричать на меня. Поэтому я и выбрала раннюю утреннюю смену, чтобы избежать подобных отморозков. А этот парень явно выделялся из толпы женщин и пожилых людей. Странно.

Наконец, автобус заскрежетал тормозами, и я пулей выскочила наружу, устремившись в сторону Центральной государственной больницы – опаздывать, как вчера, сегодня было никак нельзя. Подгоняя себя, я почти бегом добралась до работы, торопливо переоделась в бесцветную медицинскую форму, схватила блокнот и начала утренний обход, разнося лекарства и справляясь о самочувствии пациентов. К каждому нужен был особый подход, ведь это были не просто больные – это были онкологические пациенты.

Телефон скользил в руке, фиксируя на экране данные с настенного монитора и планшета с электронной историей болезни пациента. На дисплее чётко проступала строка: «Карминекс – инфузия», рядом – назначение специалиста и графа «доза/скорость». Холодный свет дисплея неестественно высвечивал плечи; в тусклом отражении виделась фигура коллеги, прожигающей взглядом шкаф с медикаментами, и ещё одна, с какой-то странной, натянутой улыбкой.

Не сказать, чтобы здесь ко мне относились лучше, чем попутчики в автобусе. Мои коллеги смотрели на меня с презрением, а порой и со страхом. Кто-то посмеивался за спиной, кто-то демонстративно обходил стороной, и за два года работы здесь я так и не нашла ни одной подруги, ни одной родственной души.

Сама работа… она определённо нравилась. К тому же я быстро находила общий язык с пациентами. Но всё чаще я ловила себя на вопросе: почему я всё ещё здесь? Я чувствовала себя чужой, ощущала, как все вокруг только ждут, когда я, такая белая ворона, подам заявление и перестану раздражать своих коллег своим присутствием.

С тяжелым вздохом, пытаясь отогнать навязчивые мысли, я направилась проверять капельницы. Телефон спрятался в кармане. Утренняя смена влачила свое существование в привычном, усталом ритме: приглушенные шаги в коридоре, монотонное пищание мониторов, въедливый запах вездесущего хлоргексидина и лекарственных растворов.

Я подошла к капельнице, мельком проверила пакет – вроде бы все как обычно: безликий белый флакон, стандартная защелка, помповый держатель на месте.

Я ввела препарат в помпу. Все произошло в считанные секунды – машинально набрала нужные цифры, помпа едва слышно загудела, капли бодро заструились в прозрачной камере, дисплей замигал привычными цифрами. Пациент лежал с закрытыми глазами, казалось, погрузился в безмятежную дрему.

И вдруг его тело пронзил судорожный спазм. Резкий, неконтролируемый рывок вырвал его из полусна, руки побелели, стиснутые в кулаки, лицо исказила гримаса нестерпимой боли. Монитор взвыл, его тонкий, истеричный крик пронзил тишину палаты. Капельница дернулась, трубка болезненно стукнулась о стойку, и в спертом воздухе словно застыла тишина – только этот лязг металла и нарастающая паника.

– Кнопку быстрого вызова! – пронзительно закричала одна из медсестер.

Та самая, что недавно сверлила меня недобрым взглядом у шкафа с лекарствами. Она быстро схватила фиксатор и нажала на красную кнопку. Мгновение спустя коридор взорвался топотом бегущих ног: в палату ворвались врач, анестезиолог, еще пара медсестер. Команды сыпались короткими, отрывистыми:

– Осмотр!

– Обеспечьте проходимость дыхательных путей!

Кто-то мгновенно отключил помпу, кто-то срезал трубку – все происходило в хаотичном шуме и лихорадочной спешке.

Я стояла, словно парализованная, посреди комнаты, отчаянно пытаясь унять бешеное сердцебиение и дрожь в руках. Что… что я сделала не так?


## Глава 2

Я лихорадочно сверила в телефоне дозировку и название препарата. Все точно. Ввела два миллиграмма, как значилось в карте.

Тело пациента билось в судорогах, лицо сначала приобрело свинцовый оттенок, потом стало мертвенно бледным. В голове – хаос команд и обрывки собственных мыслей. Отчаянно пытаясь помочь, я поняла, что лишь мешаю, и отступила. Кто-то подал мешок Амбу, кто-то пристально следил за зрачками, кто-то требовал препараты из реанимационного набора.

Время, казалось, застыло. Наконец, команде удалось стабилизировать состояние: дыхание восстановили аппаратом ИВЛ, сердечный ритм пришел в норму, давление подняли медикаментозно. Пациента увезли в реанимацию. В палате остался густой запах отчаяния и монотонный пульс больничного монитора. Руки дрожали; как я, всегда уверенная в своих действиях, могла допустить такое?

– За мной, – голос Вероники, медсестры, которая, казалось, ненавидела меня больше всех, вывел меня из мыслей.

Старшая вызвала к себе. В кабинете собрались старшая медсестра отделения, лечащий врач и представитель службы безопасности. Я села на предложенный стул, с трудом сглотнув. Вопросы прозвучали коротко и резко:

– Почему вы превысили дозу? – сначала официально, затем в голосе появились обвинительные нотки: – Вы понимаете, что это могло убить пациента?

– Я следовала инструкции, – прошептала я, чувствуя, как дрожит голос.

На мониторе компьютера отчетливо виднелись записи электронных назначений: «Карминекс – стандартная доза: 1 миллиграмм». Меньше введенной мной, и, по мнению присутствующих, именно это вызвало такую реакцию. Но… там показывало 2 миллиграмма. Неужели я ошиблась? Не может быть…

Я замерла. В руке – телефон. Фото, сделанное несколько минут назад, со всеми метаданными: дата, время, номер койки и строка «Коррекция – повышение», внесенная по приказу врача на обходе. Я знала, что этот снимок неоспорим, но видела, как взгляды скользнули от экрана компьютера к экрану моего телефона с сомнением.

Тихо и ровно открыв галерею, я предъявила им снимок, где отчетливо виднелась повышенная дозировка препарата. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. На экране телефона – отметка времени и четкий текст назначения. Старшая сестра переводила взгляд с изображения на телефоне на монитор компьютера. Уверенность в ее глазах заметно пошатнулась.

– Кто внес изменения в инструкцию? – спросила старшая, скрестив руки на груди.

Я лишь пожала плечами, бросив взгляд на внезапно затихшую Веронику.

Вскоре вызвали ИТ-службу: необходимо сверить логи, выяснить, кто и когда менял электронную запись. Старшая объявила о начале официального расследования, но пока, если подлинность фотографии подтвердится, меня не отстранят от работы. Коллеги избегали смотреть в глаза; кто-то тихо произнес имя медсестры, долго стоявшей у шкафчика с медикаментами.

Короткий укол облегчения. Пациент жив – и это главное.

Я осознавала, что кто-то пытался меня подставить: подмена наклейки, исправление записи в системе. Тяжесть внутри не отпускала.

Выйдя из кабинета, я почувствовала, как дрожат ноги. Коридор словно изменился: каждый шаг отдавался болезненным эхом. Впереди – просмотр видеозаписей, анализ логов системы и разговоры с коллегами. У меня есть фотография, время и правда, но теперь её должна подтвердить комиссия. И это знание согревает, но не избавляет от ледяного холода в груди, оставленного этим утром.

***

Меня отправили домой раньше времени. Шагая по тротуару в бушующий холод, я лишь думала о случившемся. Обо всем, что могло произойти, а ледяной порыв ветра отвлек меня от темных мыслей, и я зашагала быстрее.

Домой, к сестре и маме, в наш старый дом, где я жила до замужества. Ключи всегда при мне. Щелчок замка, и меня мгновенно обволакивает теплый, уютный запах свежеиспеченного хлеба.

– Азима? – в голосе мамы сквозит тревога.

– Да, это я, – тихо отзываюсь я.

Сняв обувь прямо в прихожей, оставаясь в одних лишь темных, тоскливых носках, иду на кухню. Улыбаюсь, увидев сестру на ее неизменном месте – в инвалидном кресле. Она тоже улыбается в ответ, подает мне руку, и глаза ее прикованы ко мне, но она не может связать и двух слов, лишь бессмысленно качает головой. Ей нужна только мягкая пища, а целыми днями она просто смотрит в телевизор, потому что больше ничего не может. Она не могла ходить. Когда ей было всего девять, в той страшной аварии.

Затем сестре сделали операцию, потому что она отчаянно мечтала вновь ходить, но она прошла ужасно, и поэтому до конца жизни она осталась заперта внутри своего тела. Как бы ужасно и грустно это ни звучало, но она до конца жизни останется такой…

Я прошла сперва к ней, склонилась над ней и мягко поцеловала в лоб, пытаясь развеселить и просто дать понять, что я всегда рядом. Маме я просто киваю, зная, что наши отношения далеки от идеала, объятия – лишь редкие вспышки тепла. И все это – после смерти отца. После той самой аварии:

Я сидела на заднем сиденье, папа вел машину, а сестра все сильнее прижималась ко мне. С каждым глотком этого проклятого алкоголя, который отец пил прямо за рулем, скорость машины росла, вызывая во мне животный ужас и маниакальное желание остановить эту пытку. Я боялась за нее, ощущая непомерную ответственность за ее безопасность, за ее жизнь. Появилось отчаянное желание спасти ее, взять все в свои руки, потому что мне казалось, что я – единственный взрослый и здравомыслящий человек в этом безумном автомобиле.

– Папа, останови машину!

Я кричу, захлебываясь в страхе, но меня никто не слышит. Мой жалкий крик тонет в лязге металла, в оглушительном реве мотора и внезапной, ослепительной вспышке, после которой – лишь непроглядная тьма, пронзенная болью.

***

Мама трясла меня за плечи, пытаясь вырвать из кошмарных глубин памяти. Я вытерла слёзы, но они текли, не переставая, как будто открылся бездонный источник горя.

– Что-то случилось на работе? – спросила мама с тревогой в голосе.

Я молча покачала головой.

– Просто аллергия, наверное…

Она поджала губы, в её взгляде читалось сомнение, невысказанные вопросы, но я не позволила ей вторгаться в мой мир боли. Поднявшись, я поспешила в комнату к Фари (Фархунде – её настоящее имя, но для меня она всегда была и будет Фари).

Я присела рядом с ней, взяла её маленькую ладошку в свои, словно прося прощения за отца, и нежно поцеловала. Её губы тронула лёгкая улыбка, и в глазах, как у ребёнка, вспыхнули искорки. Это всё, что мне было нужно. Её радость – моя радость, её печаль – моя печаль. Видя её улыбку, я не могла удержаться от ответной. Она – самое драгоценное, что у меня осталось в этом мире.

***

С наступлением вечера, в последний раз поцеловав сестру, не прощаясь с мамой, я вышла на улицу. Холод пронизывал до костей, нос мгновенно заледенел, губы потрескались от сухости. Я плотнее закуталась в пальто и, наконец, добралась до автобусной остановки. Вечерний намаз я совершила дома, а теперь мечтала лишь о забытьи во сне, о том, чтобы выключить сознание и перестать думать о сегодняшнем унижении на работе. Наверное, все считают меня виновной, ведь в правду никто не поверит.

– Мама! – прозвучал детский голос, заставив меня обернуться, с ожиданием в груди.

Но это драгоценное слово было обращено не ко мне. Я застыла, наблюдая, как малыш тянет маму за рукав куртки, повторяя: «Мама, мама, мама», отчаянно пытаясь завладеть её вниманием. Наконец она обернулась к нему, одарила улыбкой, и он, счастливый, улыбнулся в ответ, но больше не тянулся к ней. Я бы всё отдала за этот миг, за это простое, святое слово – «мама».

Подошёл автобус. Из него вышел парень, который всегда вызывал у меня какое-то странное, необъяснимое чувство настороженности своей загадочностью, постоянными наушниками в ушах, хотя, казалось, он внимательно изучал окружающий мир. Я заметила его татуировку возле уха – какие-то непонятные линии, больше похожие на неразборчивые каракули. Но больше всего притягивал его взгляд – заинтересованный, проницательный, словно сканирующий душу. Невозможно описать одним словом его глаза и странный блеск в них. И нет, я не засматриваюсь на других мужчин – я лишь оцениваю угрозу вокруг, и он единственный человек, который вызывает во мне такие настороженные чувства. Буквально неделю назад я увидела в новостях, как мусульманку с младенцем на руках зарезали средь бела дня, и об этом никто не говорил. Никакой реакции, никакой шумихи. Это настоящее лицемерие, ведь сделай такое мусульманин, нас бы всех начали угнетать и называть террористами. Вернее сказать, стали бы чаще называть, потому что и так многие считают нас таковыми.

Я облегчённо вздохнула, когда этот парень вышел из автобуса, и в салоне остались только женщины и пожилые люди. Как всегда.

Добравшись до дома, я скинула тяжёлое пальто, потерла замёрзшие пальцы, пытаясь хоть как-то согреться, и предупредила мужа, что я вернулась.

Вошла в квартиру, и как обычно на кухне царил хаос. Носки, разбросанная одежда… Вероятно, он собирался куда-то, но просто все скинул на пол. Я замерла, поражённая его беспечностью, а он увлечённо смотрел футбол, не замечая моего возмущения.

– Что это такое? – спросила я, пытаясь унять гнев.

Он наконец оторвался от экрана, окинул взглядом окружающий бардак, словно впервые его увидев, и пожал плечами.

– А что не так? – беспечно бросил он, возвращаясь к футбольному матчу.

– Почему в квартире такой бардак? Я специально приготовила тебе завтрак, чтобы ты ничего не запачкал, потому что после тяжелого рабочего дня мне совсем не хочется заниматься уборкой.

Муж фыркнул, закинул ноги на пуфик и, даже не удостоив меня взглядом, пробурчал:

– Видишь ли, она не хочет… Но всем в мире приходится делать то, чего они не хотят.

– Так почему бы тебе просто не убрать за собой? – я упёрла руки в бока, готовая к бою.

– Позже. Я специально в магазин за чипсами сбегал, чтобы второй тайм не пропустить, – махнул он рукой, отгоняя мои слова, как назойливую муху.

– Я сказала, встань и приберись здесь, – мой голос звенел сталью, не оставляя места для возражений.

– Я сделаю это позже, – упрямо повторил он.

– Клянусь, я выброшу этот телевизор в окно, если ты сейчас же не встанешь! – я сорвалась с места, делая шаг в сторону голубого экрана.

– Да что ты заладила? Ты ненормальная? – в его голосе прорезалось возмущение, и он шагнул ко мне, словно опасаясь, что я действительно исполню свою угрозу. Но вместо того чтобы схватить тряпку, он нагло заявил: – Это ты, как женщина, должна заниматься бытом, а не заставлять меня это делать.

Вена на лбу запульсировала, словно вот-вот взорвётся под кожей. Руки сами собой сжались в кулаки, а гнев застелил глаза багровой пеленой.

– Завтра я не пойду на работу и буду убирать дом. А ты пойдёшь работать? Как настоящий, традиционный мужчина?

– А ты будто исполняешь роль традиционной женщины? – огрызнулся он.

– Что ты этим хочешь сказать? Если бы ты обеспечивал семью, а не просиживал штаны перед телевизором, тогда, возможно, я бы и почувствовала себя настоящей женой.

– Два чёртовых года прошло, а ты так и не родила мне ни одного ребёнка! О каком женском предназначении ты говоришь? Ты даже не можешь сделать то, что делает любая элементарная женщина!

Я замолчала, словно получив болезненный удар под дых. Он нашёл моё слабое место, ту кровоточащую рану, по которой он постоянно бил, не давая ей зажить. Каждую ссору он припоминал мне эту боль, используя её как неоспоримый аргумент. Каждый день я умирала глубоко внутри себя от ощущения собственной неполноценности. Иногда мне казалось, что он прав. Если я не могу исполнить своё главное женское предназначение, то почему он должен выполнять свои обязанности? Но разве я обязана его обеспечивать? Клянусь, иногда мне кажется, что я воспитываю капризного подростка, на которого взвалили непосильную ношу.

Ведь в самом начале, когда он впервые переступил порог нашего дома, он был другим. Он был успешным, богатым, работал в престижной компании, зарабатывал целое состояние. Именно это богатство и стало главной причиной, по которой моя мама так настаивала на нашем браке. Вернее, она требовала, чтобы я вышла за него замуж, невзирая на мои протесты. Как бы я ни пыталась объяснить ей, что брак, заключённый без согласия женщины, недействителен, ссылаясь на достоверный хадис, она оставалась глуха к моим доводам.

Ссора с Давидом не продлилась долго. Я понурила голову, разбитая и совершенно обессиленная, не желая продолжать этот бессмысленный спор. Собрав остатки сил, я принялась за работу. Разложила носки по ящикам комода, повесила его куртку в шкаф, оттёрла присохшее пятно кетчупа с дивана, закрыла распахнутые дверцы кухонных шкафчиков.

Через час я закончила с уборкой, освежила комнату и села совершать ночной намаз. Мольба моя была неизменной: я просила Аллаха даровать мне ребёнка. Как бы отчаявшейся и уставшей я ни была, с моих губ каждый вечер срывалась эта мольба, а затем я шептала: «Ля иляhа илля анта субханака инни кунту мина-з-залимин» – дуа пророка Юнуса, которое он произнёс, находясь во чреве кита. В отчаянии я молила Аллаха принять и услышать мои мольбы.

После молитвы я проверила сообщения и увидела короткое послание от старшей медсестры: "Можешь завтра не работать. Пока идёт проверка, лучше останься дома".

Тяжёлый вздох вырвался из груди, и я с трудом сдержала слёзы. Распустила волосы, которые целый день были стянуты под платком, словно в тиски. Переоделась в пижаму, и, прежде чем лечь, взяла стакан воды и, бросив мимолётный взгляд на мужа, по-прежнему сидящего перед телевизором, сказала:

– Завтра я не иду на работу.

– Это ещё почему? – недовольно повернулся он ко мне.

– Я… там перепутали какие-то препараты. Или кто-то другой виноват, но пока выясняют, меня отстранили…

– Как ты можешь быть такой рассеянной, когда к концу месяца нам нужно выплатить долг? Хочешь замёрзнуть насмерть, когда нам отключат электричество и отопление?

Я ничего не ответила. Грудь сдавило, слёзы потекли по щекам. Закрыла дверь спальни и сползла по ней вниз, раздавленная тяжестью обид и несправедливости. Мрачные мысли и отчаяние заполнили меня, а рыдание застряло в горле, словно тугой узел, не давая дышать. Я едва могла вдохнуть, казалось, воздуха не хватает. Беспомощно постучала по груди, но это не помогло. Тогда я поняла: это паническая атака. Всё тело горело огнём, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а рот судорожно ловил воздух, будто разрываясь при каждом вдохе. Мне было плохо. Ужасно плохо. Единственное, что могло меня спасти, – это свежий воздух. Дрожащими руками я открыла дверь и, покачиваясь, побрела в коридор, услышав напоследок брошенные Давидом слова:

– Опять ты плачешь, как маленькая.

Я захлопнула дверь, не желая больше слышать его упрёки и недовольство. Криво повязанный платок на голове выпрямила как смогла, накинула пальто поверх зелёной в горошек пижамы. Выглядела ужасно, но сейчас важнее всего было прийти в себя, вернуться к реальности. Вдох и выдох. Я шагала, пытаясь расслабить каждый мускул, пока ноги и руки не стали ватными. Присела на скамейку, сжимая телефон в руках.

Ночь обдавала холодом и тьмой, лишь фонари вырывали из мрака узкие круги света, освещая меня и деревья позади. Во мне не было страха, только пустота и безысходность. Безысходность от однообразия каждого дня.

Такие панические атаки случались часто и всегда отзывались на следующее утро невыносимой головной болью. Но завтра мне не нужно на работу.

Я снова проверила сообщение от старшей медсестры, снова вспомнила презрительные взгляды коллег, словно я совершила тяжкое преступление. Хотя я толком ничего и не сделала, ведь не я увеличила дозу препарата… Но как доказать это другим? Все подумают, что я лгу, даже если я предоставлю доказательства, фотографии с моего телефона.

Вдруг пришло уведомление от приложения. Ежедневное напоминание из Корана или Сунны, помогающее мне оставаться на верном пути. Обычно это были слова о терпении, вроде: «А тем, которые проявляли терпение, Мы непременно воздадим наградой за лучшее из того, что они совершали» (сура «ан-Нахль», «Пчёлы», аят 96). Но в этот раз я удивилась:

«Истина – от твоего Господа, посему не будь в числе сомневающихся». Сура 2 (Аль-Бакара), аят 147.

И в этот момент я поверила. Тепло разлилось по груди, несмотря на удушающий холод вокруг, надежда обрела новые силы, и больше не было места сомнениям. Прочитав несколько аятов из Корана и окончательно успокоившись, я направилась домой.

Неожиданно у подъезда я увидела тёмный силуэт. В голове всплыл ночной кошмар. Незнакомец с ножом, пытающийся меня убить. Мужчина стоял неподвижно, и тусклый свет фонаря выхватил из темноты знакомый профиль. Я часто заморгала, пытаясь вспомнить, где видела это лицо. Продолжая идти вперёд, я приближалась к своему страху, к своей гибели, даже если всё внутри кричало, чтобы я бежала не оглядываясь.

Минуты тянулись словно вечность. Наконец я подошла к нему. Хотела было пройти мимо, но взгляд зацепился за мелкую, до боли знакомую татуировку возле уха. Это был тот парень из сна, а татуировка казалась ещё более неразборчивой.

Но это уже не имело значения, потому что в этот момент парень неторопливо вытащил из-за спины блестящий нож. Я не испугалась. Слишком привыкла к такому сценарию. Лишь сжала кулаки, пытаясь угадать его слабые места, подготовиться к отпору. Он шагнул ко мне, я отступила назад, но не чтобы бежать, а чтобы выиграть немного времени и пространства. Не сказав ни слова, он замахнулся. Я увернулась, пошатнулась и едва не упала на землю, предоставив ему победу. Но этого не случится.

Глубокий вздох… Но полностью перевести дыхание не получилось, потому что он атаковал снова. Я отбила его руку, отмахнулась, чтобы он выронил свой острый и длинный нож. Только сейчас сердце бешено заколотилось, словно осознавая, что происходящее – не игра, не симуляция, как бывало во сне, а реальность. Адреналин ударил в кровь, и я снова увернулась и на этот раз ударила локтем его в кисть, не заметив его вторую руку. В ней был нож поменьше, который в мгновение ока вонзился мне в бок. Я замерла, глаза широко раскрылись, и я успела прошептать слова, подтверждающие, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад – его раб и посланник.

В тот же миг другой, более опасный и длинный нож вонзился в грудь, и дышать стало невозможно. Боль накрыла с головой, а затем наступила тишина. Звенящая тишина, которая оглушила любые мысли.

Я упала вперёд. Убийца слегка приобнял меня, и его глаза внимательно следили за каждым моим вздохом, пока взор не закатился, и я не растворилась во тьме.


## Глава 3

Я резко вскочила с постели, сердце бешено колотилось в груди. Полумрак комнаты казался зловещим, и я лихорадочно пыталась понять, где нахожусь и почему все еще жива. Холодный пот покрывал лоб, и лишь спустя мгновение, словно выныривая из пучины кошмара, я осознала, что это был всего лишь сон. Воспоминания нахлынули волной: опустошённая, я вернулась домой, не сказав ни слова Давиду, и рухнула в постель. Как же я сразу не поняла… это был сон. И снова я умерла. Снова не смогла себя защитить.

Встряхнув головой, словно сбрасывая с себя остатки ночного кошмара, я совершила омовение для намаза. Слова дуа, тихой молитвы, слетели с моих губ, прося Аллаха облегчить мою ношу. Затем я вышла в холодную кухню, чтобы приготовить завтрак. Идти на работу не было необходимости, поэтому я решила навестить кое-кого.

Приготовив пышный омлет и банановый коктейль на молоке, я аккуратно упаковала все в контейнер. С чистой совестью, как говорится, собралась в гости к Саре. Она моя знакомая, вернее, пациентка, за которой я когда-то ухаживала. Мы так сблизились, что стали навещать друг друга, хотя, если честно, это я в основном рвусь к ней в гости. Давид, помню, был недоволен её презрительным взглядом и запретил ей переступать порог нашего дома. Но я и думать не смела прекратить общение с ней. Она невероятно добрая, умная, лучезарная. Человек, способный одним только своим появлением, своей улыбкой, озарить все вокруг.

Накинув пальто, я спустилась по лестнице и направилась к автобусной остановке. Все было как обычно ранним утром: уставшие женщины с детьми, степенные пожилые дамы и господа, несколько угрюмых подростков. Того парня из моего кошмара не было. Это успокаивало.

Едва эта мысль промелькнула в голове, как двери автобуса распахнулись, и он появился. На этот раз его лицо скрывала черная медицинская маска, а сам он казался безучастным ко всему происходящему вокруг. Но я все равно напряглась, и обрывки воспоминаний из сна болезненно врезались в память, не оставляя мне выбора, кроме как быть начеку. Я старалась не сводить с него глаз. Не пялилась, конечно, но исподтишка, краем глаза, наблюдала за ним, а он стоял, уткнувшись в свой телефон, словно ничего не замечая вокруг. А мне казалось, что вот-вот он вытащит нож и приступит к воплощению моего страшного кошмара. В какой-то момент наши взгляды встретились, и на миг мне показалось, что это конец. Но он тут же отвернулся, опустив взгляд на свой телефон, будто я его совершенно не заинтересовала. Хотя внутренне я все еще подозревала в нем маньяка. Или я просто слишком параною? В любом случае, осторожность не помешает.

Вот и моя остановка. Я аккуратно вышла, стараясь не оказаться слишком близко к этому парню, которому на вид было больше двадцати пяти лет. Татуировка все еще виднелась на его шее за ухом, словно зловещее клеймо.

Глубокий вздох, и я вышла из автобуса с облегчением, которое мне не удалось скрыть. Вскоре я добралась до однообразных домов спального района, где царила умиротворяющая тишина. Мне нужен был светло-синий дом с крашеным забором и небольшими воротами, выделяющимися на фоне остальных.

Я постучала в дверь, но, не получив ответа, заглянула под горшок с большими искусственными цветами. Протянув руку сквозь полосатую сетку ограды с задней стороны двора, быстро нащупала заветный ключ, отперла калитку и, войдя, снова заперла ее за собой.

– Сара! – крикнула я, пытаясь выманить её из дома.

Я присела на холодную скамейку в садовой беседке, ожидая её. Она появилась почти сразу, и, кажется, я её разбудила. Но, к счастью, она не выглядела злой или раздражённой. Увидев меня, она тут же расставила руки для объятий и осторожно, опираясь на палку, направилась ко мне. Я позволила себе искренне и широко улыбнуться, забыв на мгновение о своих проблемах, утонув в её тёплых объятиях.

– Девочка, я так по тебе соскучилась, – прошептала она. – Когда услышала твой голос, даже забыла вставить зубы.

Она озорно оскалила беззубые десны, вызвав у меня смех, и предложила принести их. Саре было семьдесят четыре года. По этикету следовало бы называть её "госпожа Сара", учитывая разницу в возрасте, но она настояла на простом "Сара", не желая ощущать себя старой рядом со мной.

Она вернулась в дом и через мгновение появилась вновь, с пледом на плечах и горстью сладостей в другой руке.

– Ты вроде бы уходила за зубами, – усмехнулась я.

– А ты вроде не предупреждала о визите. Я бы подготовилась, – покачала она головой, расставляя угощения на столе. Там были простые конфеты: желейные с лимонной и малиновой начинкой и твёрдые, с арбузной и апельсиновой сердцевиной.

– Выглядишь уставшей, – заметила она, протягивая мне финики. – Вот, твои любимые. Ты же говорила, что они лучшее, что растет на земле. Купила бы побольше, но боюсь, ты застала меня врасплох, – произнесла она, садясь напротив и лукаво добавляя: – Вот бы побить тебя! В воскресенье теперь не придешь, когда я захочу устроить чаепитие?

– Ещё как приду, – подмигнула я, вызвав её заразительный смех. – Просто дома тоскливо стало. Не хотелось с ним наедине оставаться.

Она осуждающе покачала головой и прицокнула языком, но осуждала не мои жалобы на мужа, а сам факт его существования в моей жизни, зная, что я никогда его не любила. Да и после того случая, что произошел у меня дома, она его на дух не переносила.

– Что он сказал? – с боевым кличем спросила старушка. – Я ему задам, придурку!

– Помилуй его, – смеясь, остановила я её. – Лучше поговорим о твоём здоровье. Алина не приходила?

– Зачем ей приходить? Да если бы и пришла, я бы её и на порог не пустила. Неблагодарное дитя.

Алина – её старшая дочь, единственная, кто хоть как-то поддерживает связь с матерью, а остальные от неё отвернулись. Не потому, что она плохая мать (это даже не оправдание), а просто потому, что им наплевать на неё. Самые неблагодарные дети, которых я знаю. К счастью, лично не встречалась ни с кем, кроме Алины.

– Она заботится о тебе, – мягко сказала я.

– Она заботится обо мне не больше, чем ты, хотя ты мне и не дочь вовсе.

Я улыбнулась, опустила взгляд и потянулась к финику, который манил своим медовым ароматом.

– Чай могу предложить, только позавчерашний. Собиралась за покупками только в воскресенье, когда ты придёшь.

– Я пришла не чай пить, а тебя проведать, – легонько толкнула я её плечом, в ответ услышав тихий смешок.

Она улыбнулась и, будто вспомнив что-то плохое, покачала головой и заявила:

– Ты просто… невероятная, – покачала она головой. – Как тебя могут обижать на работе?

Я замерла и настороженно посмотрела на неё.

– Ты слышала? – прошептала я, поджав губы.

– У меня там остались свои глаза и уши, – подмигнула она, намекая на соседок по палате, с которыми она сдружилась во время болезни. – Говорят, тебя обвиняют в халатности, в том, что ты подвергаешь риску пациентов. Но все в больнице шепчутся, что ты не виновата, что тебя подставили. И я, если честно, тоже так думаю. Ни одна из медсестёр и в подмётки тебе не годится.

– Да ладно тебе, смущаешь, – махнула я рукой. – Но меня по-прежнему во всём винят. Я даже на работу перестала ходить.

– Обещаю, все наладится, – тепло произнесла она, коснувшись моей руки и слегка сжав ее. В груди разлилось приятное тепло. – А если нет, скажи мне, я всем им преподам урок. И пусть я уже не молода, кое-какие приемы кунг-фу я еще помню.

– Не надо, они пока не заслуживают такого наказания, как твои невероятные способности. Ты даже рак груди победила.

– Вот и я о том же! – хохотнула она, протягивая мне еще один финик.

Я рассмеялась. В этот момент действительно казалось, что наступил долгожданный рассвет после долгой ночи. Ведь за каждой тягостью приходит облегчение.

***

Я проснулась от очередного кошмара, с распахнутыми от ужаса глазами и вся в холодном поту. Потянулась к ночнику и начала вспоминать в деталях свой чудовищный сон, который снова закончился моей смертью. На этот раз я сопротивлялась дольше обычного, даже сумела заставить незнакомца взвыть от боли, ударив его в пах. Но это был не тот парень с татуировкой на шее, а тот самый безымянный кошмар, который преследует меня уже два года.

Сегодня мне предстояло выйти на работу. Телефон напомнил: «Когда читается Коран, то слушайте его и храните молчание, – быть может, вас помилуют» (Сура 7, аят 204).

Это напомнило мне о скачанных аудиофайлах с Кораном. Я надела наушники и приступила к своим утренним делам. Лишь выйдя на холодную, влажную улицу и добравшись до автобусной остановки, я сняла наушники и сосредоточилась на окружающем мире. Этот жестокий мир не заслуживает нашей беззаботности. Всегда нужно быть начеку, особенно таким, как я.

– Привет, – произнесла незнакомая девушка, подсаживаясь на соседнее сиденье.

Она была еще подростком с розовым хвостиком и рюкзаком за плечами. На щеках виднелись очаровательные ямочки.

– Привет, – улыбнулась я в ответ.

– Я впервые еду на автобусе и… кажется, что я делаю что-то не так, – взволнованно проговорила она, чуть нервно улыбаясь. – Я не слишком навязчива?

Я нахмурилась, но тут же успокоилась, поняв, что она просто нервничает и нуждается в поддержке.

– Вовсе нет. Я сама впервые села в автобус лет в шестнадцать. Раньше нас отец возил.

– А меня мама подвозила, – с грустью отозвалась она. – Но у нее небольшая авария случилась, теперь у нас машины нет. Мама просила уроки не пропускать. Меня, кстати, Селия зовут.

– Очень приятно, Азима, – протянула я руку.

– Классное совпадение, мне тоже шестнадцать! – пожала она мою ледяную ладонь и тут же добавила: – У тебя рука такая холодная. Ты случайно не вампир?

Тихо рассмеялась над её наивностью, покачала головой.

– У меня с детства анемия. Бледная кожа, холодные руки… Привыкла уже, – махнула я рукой.

– Круто. Я тоже хочу быть вампиром, – хихикнула она.

Я улыбнулась, но внезапно ощутила на себе пронзительный взгляд. Обернувшись, увидела его. Того самого парня. На этот раз без маски. И без улыбки он выглядел еще более пугающе – резкие, словно высеченные из камня черты лица, узкие, с хищным прищуром глаза. Доминирующая поза – руки скрещены на груди, спина расслабленно опирается на сиденье. Внушительное кожаное пальто распахнуто, обнажая черный свитер. Он изучал меня, подозрительно щурясь, затем перевёл взгляд на Селию, которая все еще беззаботно щебетала о чем-то своем. С трудом сглотнув, я отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на рассказе девочки. Она рассказывала, как потеряла любимую собачку в десять лет и как долго оплакивала её, а потом спросила, есть ли у меня домашний питомец.

– Питомца у меня никогда не было.

– Прямо никогда?

– Никогда. Ни собачки, ни котенка, ни попугайчика…

– А ты бы хотела? Или у тебя аллергия?

– Хотела бы, но у родителей аллергия.

– А ты с родителями живешь?

– Нет, я замужем уже два года, но у мужа тоже аллергия, – грустно ответила я. – Поэтому не вышло.

Девушка на секунду замолчала, а затем, часто моргая, почти шепотом спросила:

– А ты его любишь?

– Почему спрашиваешь? – смутилась я.

– Ну, если ты его не любишь, можно развестись. У меня есть два брата, у которых нет аллергии на питомцев! – подмигнула она.

Щёки вспыхнули румянцем, улыбка растянулась до ушей. Не потому, что я мечтала сменить мужа. Это невозможно, пока жива моя мать. А просто потому, что рядом с ней я снова чувствовала себя беззаботной.

Внезапно автобус остановился, и я осознала, что пришло время прощаться с этой милой девочкой.

– Моя остановка, – тихо предупредила я, и её лицо исказила грустная гримаса.

– Тут одни взрослые тетеньки сидят. С кем мне болтать? – встревоженно спросила она.

– Поболтай с тетеньками, они добрые, – кивнула я. – Завтра встретимся.

– Спасибо, до завтра, – протянула она мизинец.

Я часто заморгала от удивления, но все же обвила её пальчик своим, словно заключая нерушимый договор.

В последний раз кивнув, вышла из автобуса. На улице моросил мелкий дождь, и я не пожалела, что надела теплый свитер под пальто.

В голове навязчиво крутился взгляд того парня – предостерегающий и пугающий. Мне стало жутко за Селию, оставшуюся с ним в одном автобусе. Особенно учитывая его изучающий, почти хищный взгляд. Наверное, поэтому она нервничала. Нет… Вдруг с ней что-то случится?

Сердце забилось в отчаянии, горло сжалось, паника захватила разум. Не раздумывая, я развернулась, уже почти дойдя до больницы. Бросила утреннюю смену и направилась обратно к автобусной остановке. Не обращая внимания на бешеные цены, вызвала такси. Интуиция кричала, что сейчас не время скупиться, что нужно спасать эту девушку.

В такси, к счастью, за рулем была женщина. Она уверенно вела машину, лучше многих мужчин. Расплатившись, я выскочила из машины и почти бегом устремилась к автобусу, который вот-вот должен был остановиться.

Успела. Двери распахнулись, и из автобуса вышла Селия. А следом за ней, схватив за локоть, шёл тот самый парень. По выражению лица девочки я поняла, что он ей незнаком, явно какой-то псих, удерживающий её насильно. В её взгляде читалось очевидное отторжение, руки скрещены на груди, шаги медленные и скованные – под стать его. Они что-то говорили, двигаясь дальше по тротуару, а я стояла, словно парализованная ужасом.

Я боялась. Ведь у этого психа вполне мог быть нож, которым он мог воспользоваться против меня. Мой кошмарный сон, видимо, был не случайным, но… я не могла просто так отпустить эту девочку. Я должна попытаться спасти её, даже ценой собственной жизни.

Дрожащими руками набрала 911, коротко сообщила о ситуации, назвала адрес и попросила прислать патрульную машину. Затем двинулась вперед, решительно сжав кулаки. Шептала про себя молитвы, пытаясь набраться смелости.

Я сделаю это.

## Глава 4

Я шла следом, ускоряя шаг, чтобы догнать их, и, не желая больше затягивать эту нелепую спасательную операцию, резко схватила Селию за локоть и потянула к себе за спину. К моему удивлению, незнакомец отпустил ее руку на удивление легко, без малейшего сопротивления. Выступив вперед, словно живой щит, я уставилась в его растерянные глаза и выпалила:

– Полиция уже в пути. Если вы хоть пальцем ее тронете, я лично дам показания, как и все остальные свидетели.

Вокруг не было ни души – промозглый ветер выстудил улицу до костей. Редкие машины проносились мимо, одна за другой, словно перекати-поле в пустынном каньоне. Мои слова неловко повисли в воздухе.

– Азима? – робко спросила Селия из-за спины, заставив меня часто заморгать, но не отрывать взгляда от незнакомца.

– Простите, что помешал вашей героической операции, но она моя сестра, – заявил парень, оказавшийся вовсе не психом.

Он смотрел на меня так, будто это я была не в себе.

– Ты вернулась, потому что думала, что я в опасности? – спросила Селия, ее голос звучал приглушенно у меня за спиной. – Это так мило, что ты обо мне беспокоилась.

– Очень мило, но нам пора, – сказал парень и, протянув руку за мою спину, попытался вытащить Селию.

Но она покачала головой, сказав, что пойдет с ним, только после того, как поблагодарит меня. Она обняла меня в знак благодарности, а я все еще ничего не понимала.

– Почему вы тогда не разговаривали друг с другом в автобусе, и… прямо сейчас ты вела себя раздраженно и даже испуганно? – спросила я.

– Потому что мой брат – идиот. Он поссорился с мамой, а я обиделась на него из-за этого, – девушка нежно положила руку мне на плечо.

– Сели, нам пора, – резко произнес незнакомец и, повернувшись ко мне, добавил: – Спасибо за ваше внимание, но в полиции мы не нуждаемся.

И тут меня осенило: точно, я же вызвала полицию, потому что, честно говоря, приняла этого парня за психопата. А еще я поняла, что катастрофически опаздываю на работу.

– Простите, – поспешно пробормотала я, сгорая от стыда. – Я отменю вызов.

– Все нормально, – ответила Селия, смущенно улыбаясь.

Отступив на шаг, я выдавила из себя:

– Хорошего дня.

Я развернулась и пошла прочь, и только тогда я услышала последний обрывок разговора:

– Ты её напугал. Нельзя было сказать помягче? Она же хотела просто помочь.

***

Вызов в полицию я отменила, попутно расплатившись за ложный вызов. С тяжким вздохом, будто с плеч свалилась каменная плита, я вернулась на работу, где меня уже ждала старшая медсестра. В её усмешке читалось предвкушение дурных вестей.

С глубоким вздохом, пытаясь унять дрожь в коленях, я тихо постучала и вошла. За столом восседала Аманда, рыжеволосая женщина средних лет, неизменная повелительница нашего отделения.

– Во-первых, ты опоздала.

– Вы сами попросили явиться позже, – возразила я, опускаясь на предложенный стул.

Металл холодил кожу, словно нарочно, чтобы осадить пыл и вернуть в чувство тело, готовое взорваться от напряжения. Сначала случай в автобусе, теперь это…

– Опоздала на целый час! – отрезала она, сверяясь с настенными часами суровым взглядом.

Очки в тонкой оправе сползли с переносицы, пока она изучала меня, будто сканируя каждый сантиметр. Я тревожно сжалась, надеясь, что предстоящий разговор окажется не таким страшным, как я себе напридумала.

– Как успехи с расследованием? – нарушила я гнетущую тишину, в которой отсчёт времени казался оглушительным.

Аманда продолжала пристально смотреть на меня, затем демонстративно откашлялась и произнесла:

– Всё закончилось. Мы знаем, кто виноват.

– Правда? – вырвалось у меня, и я едва не подскочила на стуле. Собравшись, одернула медицинский халат и добавила: – Значит, я ни в чем не виновата и могу приступить к работе?

– Дело в том, что… – она поджала губы, словно взвешивая каждое слово. Пауза растянулась до бесконечности, и, когда я уже собралась что-то сказать, она наконец закончила: – Ты уволена.

Я замерла, поражённая услышанным. Я не могла понять, почему меня увольняют, если правда раскрылась. Я ведь ничего не сделала, и, вероятно, это была ошибка Вероники.

Вновь обретя дар речи, я возмущенно возразила:

– Но я ведь ни в чём не виновата! Я просто следовала инструкциям.

– Я знаю. Это Вероника подменила бланк с дозировкой препарата, который ты ввела чуть не погибшему пациенту.

Снова изумление. Если она знает, кто виноват, почему не увольняют её? Ведь это она совершила ошибку, подставила меня, да ещё и смотрела свысока, даже не попытавшись извиниться.

– Ты не понимаешь, – сложила руки на столе старшая медсестра. – Дело не в том, кто виноват, а в том, кто создаёт хаос на рабочем месте.

– Я не понимаю…

– Тогда объясню проще. Из-за чего Вероника подменила дозировку?

– Потому что она ошиблась? – нахмурилась я, предлагая очевидный ответ.

Аманда поджала губы и тяжело вздохнула, словно удивляясь моей наивности.

– Ты прекрасно знаешь, что никто из персонала тебя не любит. Ты ни с кем не подружилась. Все сторонятся тебя, и то, что произошло позавчера, – лишь результат твоего нелюдимого характера. И я тебя не виню. Сама не отличаюсь общительностью, но ты больше не сможешь работать там, где коллеги готовы тебя подставить.

– Это несправедливо! – я отрицательно покачала головой, пытаясь справиться с подступающей паникой.

– Ты создаешь хаос, хочешь ты этого или нет, а я пытаюсь этот хаос убирать. И лучшее решение – избавиться от того, кто его порождает. Ничего личного.

– Я попробую поладить с ними! – выпалила я. Всем сердцем я надеялась, что она возьмет свои слова назад и даст мне еще один шанс. – Прошу вас, дайте мне шанс. Я больше не буду высовываться.

– Дорогая, дело не в том, что ты высовываешься, а в том, кто ты, – Аманда обвела взглядом мой платок.

Осознание ударило, вырывая воздух из лёгких. Руки задрожали, губы судорожно сжались в тщетной попытке остановить слезы, вызванные этой немыслимой несправедливостью.

– Что… что я сделала не так?

– Сейчас во многих местах происходит насилие, и в первых рядах оказываются те, кто носит одежду, подобную твоей. Недавно по телевизору показывали, как мусульманка оставила в метро сумку, и это привело к трагедии… множество людей погибло.

Ледяная рука отчаяния сомкнулась на горле, не давая дышать. Собрав остатки воли в кулак, я снова спросила, выделив голосом "я":

– Что я сделала не так? Почему вы судите меня по другим людям? Что лично я сделала, чтобы заслужить такое отношение? Чем мы, девушки в хиджабах, заслужили эту всеобщую ненависть? – глубоко вздохнула я, пытаясь привести себя в порядок. – Просто потому, что мы отличаемся? Или потому, что весь мир привык смотреть телевизор и безоговорочно верить всему, что там показывают? Верить, что все мусульманки несут в себе насилие, убивают неверных, желают им смерти? Да вы понимаете, как это абсурдно?! До тошноты абсурдно!

Когда мой гневный монолог стих, Аманда посмотрела на меня с каким-то странным, жалостливым выражением лица.

– Я дам тебе шанс, если ты снимешь свой головной убор. Так будет безопаснее для всех.

Я остолбенела, уставившись на нее, словно она пошутила. Пыталась найти хоть какое-то разумное объяснение её словам, но в голове была лишь пустота.

– А вы побреетесь налысо, чтобы угодить другим? – серьезно спросила я.

– В каком смысле?

– Я не собираюсь жертвовать своим комфортом, своими принципами, своей верой для того, чтобы вам было комфортно и безопасно.

– В таком случае ты уволена, – отрезала она, протягивая мне лист бумаги. – Распишись здесь. Отрабатывать не нужно.

Я не отводила взгляда от ее лица, отчетливо понимая всю глубину пропасти, в которую лечу. Я стану безработной. В разгар зимы у нас не будет дохода, не будет средств, чтобы оплатить долги, электричество, воду, еду, одежду. Я просто окажусь на улице, без гроша в кармане, учитывая мою ситуацию с мужем…

Но, прекрасно осознавая все риски, я взяла ручку и твердой рукой подписала бумагу. Мне больше ничего не оставалось. Я выбираю верить в Бога так, как велит мне моё сердце, а не так, как этого хотят другие.

***

Я брела по заснеженной улице в сторону автобусной остановки, но тут же вспомнила, что автобус уже ушел, а следующий будет только через час. Стоять и мерзнуть на скамейке не было ни малейшего желания, поэтому я решила пройтись пешком до дома, где меня ждали мама и сестра.

Вдруг телефон завибрировал в кармане. Дрожащими от холода пальцами я достала его и посмотрела – сообщение от Давида. Он спрашивал о моей работе, как всё прошло. Я набрала голосовое сообщение, рассказав, что меня уволили, и подробно объяснила причину – у меня просто не было другого выбора. В ответ он прислал лишь одно слово:

Давид: Пока не найдешь работу, домой можешь не возвращаться.

Меня это не удивило, только разочаровало. Я давно привыкла к этому человеку, который называет себя моим мужем. Я никогда не воспринимала его всерьез, как человека, на которого можно положиться, с которым можно разделить и радость, и горе, перед которым можно выплакаться.

Как сейчас помню тот день в кафе, когда он попытался познакомиться, настояв на том, чтобы получить мой номер телефона. Разумеется, я отказала, попросив его не лезть в наш семейный ужин. Но у мамы были другие планы. Когда он явился к нам домой, просто потому, что был "очарован моей красотой", как сам выразился, мама дала согласие, прекрасно зная, что он не мусульманин. Она лишь оправдалась: "Он примет ислам, и тебе будет награда за то, что он осознает истину ради тебя". Я пыталась объяснить ей, что ислам нельзя принимать "ради кого-то", только с помощью кого-то, но не "ради". Это не про романтику, не про любовь. Это нарушение правил, нарушение порядка, которое неизбежно влечет за собой хаос. Тот хаос, который сейчас творится в моей жизни. Два года я мучаюсь и не могу выбраться из этого ада. Я бы с легкостью развелась с Давидом, потому что он не работает, не обеспечивает меня, не оказывает никакой поддержки. Вообще никакой. Я бы давно подала на развод, если бы не мама… мама снова всё разрушала. Сколько бы я ни плакала, сколько бы слёз ни пролила, жалуясь на свою несчастную жизнь, она твердила одно: "Не позорь меня. Терпи. В жизни не всегда бывает легко". Мама понимала, что операцию для сестры, чтобы она снова могла ходить, оплатил Давид, и только из-за этого выдала меня за него замуж. И к чему это привело? Раньше сестра могла говорить, смеяться, радоваться жизни, а теперь… теперь она даже не понимает, что происходит вокруг, застывшая, как кукла.

"Страдай ради счастья других" – был моим главным девизом по жизни.

Страдай ради счастья других…

## Глава 5

Я вошла в родительский дом, словно из ледяной пустыни, подавленная и продрогшая до костей. Улица выстудила все чувства, кончик носа горел, глаза покалывало, а в пальцах, стоило мне переступить порог, заплясали сотни иголок.

– Азима, это ты? – встретила меня мама, обеспокоенно вглядываясь в лицо.

– Я, – буркнула я, пытаясь скрыть под маской безразличия свою разворошенную душу.

– Почему пешком? Автобус не дождалась? – допытывалась она.

– Опоздала.

– Что с настроением?

– Замёрзла, вот и всё, – отмахнулась я, торопясь увидеть сестру.

Она сидела перед телевизором, словно кукла с расстроенными пропорциями: левая часть тела неестественно завалена вбок, а взгляд – пустой, стеклянный – устремлён в никуда.

– Как поживаешь, красавица? – тихо спросила я, присаживаясь рядом.

Её взгляд долго блуждал, пытаясь поймать мой образ, и когда наконец сфокусировался, губы дрогнули в слабой, узнающей улыбке. Она узнала меня. Я не удержалась и взяла её руку в свою, прижавшись губами к прохладной коже. Рядом с ней отступали все мои беды, потому что, глядя на её состояние, невозможно было не ощутить острую благодарность за возможность ходить, за ясное сознание, за саму возможность обнять близкого человека. За ту полноту жизни, которую даровал Аллах. Грех растрачивать её впустую, бездушно и безучастно.

Я поднялась, украдкой смахнув слезу, предательски скатившуюся по щеке, и попыталась сосредоточиться на экране, где ведущий что-то бодро вещал о грядущем снегопаде.

Поджав губы, я поцеловала сестру в щёку, отчего она слегка вздрогнула, и вернулась на кухню, где мама хлопотала над ужином.

– Что-то случилось? На работе? – не сдавалась она, переходя ко второй атаке.

– Всё в порядке, мам, – устало пробормотала я, опускаясь на стул.

– Я же вижу, что нет! Зачем обманываешь? – возмутилась мама.

Я фыркнула, скорее истерически, чем насмешливо, словно вот-вот должна сорваться в пропасть.

– Меня уволили, а муж сказал, чтобы без новой работы я домой не возвращалась, – выпалила я, наблюдая, как лицо мамы вытягивается в страдальческой гримасе, будто кто-то умер. – Вот что случилось.

– Ты вернёшься домой.

– Я не вернусь. Я не вернусь к нему, потому что сыта по горло его выходками.

Мама резко поднялась, подлетела ко мне и, нагнувшись, принялась торопливо успокаивать, уговаривая не ссориться с мужем.

– Ты вернёшься домой, потому что Давид не это имел в виду!

– Именно это он и имел в виду, – отмахнулась я от её руки, окончательно теряя контроль. – Как бы тебе ни было трудно смотреть в глаза подругам из-за разведённой дочери, я больше так не могу!

– Он нам помог! Не будь такой эгоисткой! – сорвалась мама на крик.

– Чем он мне помог? Чем? Кроме того, что испортил мне жизнь?

– Не вини других в своих ошибках! Учись принимать ответственность на себя!

– Я больше так не могу, не могу, понимаешь? – рыдания вырвались из груди, мне захотелось рухнуть на пол посреди кухни и выплакать всю боль, надеясь, что это хоть немного облегчит ношу, терзающую меня всю жизнь. – Я больше не выдержу.

– Он оплатил операцию твоей сестре, принял твою религию ради тебя. Что ещё тебе нужно? – наседала мама, больше пытаясь успокоить, чем накричать. – Всё будет хорошо, если ты вернёшься к нему.

– Я не вернусь к нему! – Я яростно тёрла шею, царапала кожу, пытаясь вдохнуть воздух, который не проникал в лёгкие.

Горло саднило, слезы душили. Казалось, вот-вот потеряю сознание, но голос матери вызывал во мне ярость, заставляя приходить в себя, сжимать кулаки, вонзая ногти в ладони.

– Я не хотела, чтобы ты была несчастной, – покачала мама головой, пытаясь обнять меня.

Я отшатнулась от неё, словно от незнакомого, опасного человека. Она видит всю мою боль, но заставляет терпеть. Она видит, в каком я состоянии, но заставляет делать то, чего я не хочу. Она видит моё отчаяние, но продолжает закрывать на это глаза.

– Чего ты ожидала? Думала, раз выдашь меня за немусульманина, который якобы им стал, всё будет хорошо? Что сестра снова начнёт ходить? Что мой муж будет носить меня на руках? Что ты ожидала, когда пошла на грех? Когда выдала меня замуж без моего согласия? Когда ты пожертвовала мной?

Мама покачала головой, вытирая слезы, но не выглядела виноватой. Слишком много раз я ей это говорила. Слишком много раз кричала об этом.

– Поплачь, поистери, а потом вернись к нему. Это моё желание. Ты должна слушаться свою мать.

– Я не хочу туда возвращаться, – сказала я, делая глубокие вздохи и пытаясь успокоиться, но следующие слова матери заставили меня содрогнуться от разочарования:

– Но и здесь я не позволю тебе оставаться.

После этих слов я ушла. Вышла на холод и мороз. Грудь горела огнем, но я продолжала идти в неизвестность, полностью потерянная и погруженная в свои проблемы. Я не до конца осознала, когда села в автобус, когда начало вечереть – всё видела туманно из-за слёз на глазах. Я села в автобус, больше не обращая ни на кого внимания, потому что об опасности я даже не думала, когда ощущала моральную, не прекращающуюся пытку. Вспомнив мамины слова, я снова залилась слезами, кожей ощущая недобрые и насмешливые взгляды вокруг, потому что наступил вечер. Людей было много, не то что утром. Но меня это сейчас меньше всего беспокоило. Я вытирала слезы, надеясь, что они прекратятся, но они лились и лились, а я закрыла лицо руками и плакала.

Казалось, я падаю в бездну. Вот-вот разобьюсь о скалы отчаяния, ожидая удара, который оборвёт все нити. Мечтала исчезнуть, раствориться, чтобы моё отсутствие принесло хоть кому-то счастье.

Через какое-то время острая боль притупилась, и я, сгорая от стыда, открыла глаза. Но вместо десятков презирающих взглядов передо мной я увидела тёмную стену, огромную фигуру, заслонявшую меня от чужих глаз. Незнакомец стоял спиной, давая мне возможность выплакаться, и, вероятно, все это время защищая от посторонних взглядов.

Я поджала губы, сглатывая ком в горле. Он обернулся, и я узнала в нём того парня с татуировкой на шее, брата Селии, которого я считала сумасшедшим.

Он коротко взглянул на меня, затем протянул одноразовую чёрную медицинскую маску в пакете. Стараясь не прикасаться, передал её мне и вернулся на свое место, словно и не было этого доброго жеста.

Я надела маску, чувствуя, как опухло мое лицо. Затянула тугие завязки за платком, чтобы не испортить его. В этот момент парень украдкой посмотрел на меня, лицо его скрывала такая же маска, и я благодарно кивнула, ощущая острый укол вины за то, что несправедливо судила его. Он единственный, кто проявил сочувствие.

На следующей остановке он вышел и, не оборачиваясь, растворился в вечернем городе, оставив меня в смятении.

Что творится в этом мире? Те, кто казался угрозой, оказались спасителями, а те, кто должен был любить и оберегать, – палачами. Но бдительность терять нельзя, даже если это граничит с паранойей. Лучше быть внимательной и осторожной, чем поплатиться за беспечность.

***

Я не направлялась домой. Мне не хотелось устраивать новый скандал со своим мужем, иначе он попросту не впустил бы меня.

Я шла к единственному человеку, кому могла открыть душу, зная, что найду понимание и поддержку. К старушке Саре, с которой нас связывали невидимые нити.

Ключи лежали там, где я их оставила. Я вошла во двор, затворив за собой скрипучие ворота, и направилась к флигелю, где жила Сара. С другой стороны сада виднелись очертания кухни и увитой виноградом беседки.

Мои руки заледенели, и я пыталась согреть их дыханием, выдыхая облачка пара. Робкий стук. Прошла целая минута. Я постучала еще раз, надеясь, что она просто не слышит. И вот, когда я уже собиралась повторить попытку, дверь распахнулась. На пороге стояла Сара. Удивление читалось на ее морщинистом лице, на дряблой, иссушенной временем коже. Лицо осунулось, но глаза светились такой неподдельной добротой и искренностью, что все ее недостатки, которые она так не любила, меркли в этом сиянии.

– Что случилось, родная? Ты плакала? – засыпала она меня вопросами.

– Мне плохо, – прошептала я, прежде чем Сара, без лишних слов, заключила меня в свои объятия.

Она молча гладила меня по спине, мягко и нежно, с материнской любовью, от которой слезы хлынули с новой силой. Я мысленно обозвала себя слабачкой.

– Все будет хорошо, милая, – прошептала она успокаивающим тоном. – Ты совсем окоченела. Зайдем в дом, я тебе сварю чай. Вчерашний чай.

Шмыгнув носом и отстранившись, я шутливо отозвалась:

– Ты и вчера говорила, что чай вчерашний.

– Животик немного поболит, и пройдет, – пошутила она, уступая мне дорогу в дом.

Тогда я наконец успокоилась, осознав, что в моей жизни есть хоть один человек, к которому я могу прийти.

***

Я распахнула глаза и рывком села на кровати. Очередной кошмар, в котором я снова погибла. Незнакомец оказался проворнее, я – слабее и медлительнее, и я легко позволила ему одолеть меня. Устало проведя рукой по лицу, я огляделась и поняла, что пришло время утреннего намаза. Именно в молитве моя душа обретала покой. Я молилась, и все проблемы отступали на второй план, давая мне возможность вздохнуть полной грудью на весь день.

Я только начала читать утренние азкары, прося у Господа защиты и помощи, как позади послышался шорох. Резко обернувшись, я увидела Сару, стоявшую в дверном проеме. Ее дом был крошечным, поэтому даже оттуда она казалась близко. Естественно, я вздрогнула.

– Не спится?

– Нет, сначала хотелось спать, но я встала, чтобы помолиться, – прошептала я, потому что любой громкий звук казался оглушительным в этой тишине. Комната была погружена в полумрак. Плотные шторы не пропускали ни лучика света. Милые картинки с фруктами, простые карнизы, маленькие тумбочки – все тонуло в темноте. Удобный диван, на котором я спала, оставался позади меня.

– Удивляюсь твоей дисциплине, – засмеялась Сара и подошла к дивану.

– Я просыпаюсь так с двенадцати лет, – ответила я. – Зимой легче, потому что утренний намаз наступает, когда уже пора собираться на работу.

– Да, дни становятся короче, – с грустью произнесла она и мягко положила мне руку на плечо. – Тебя что-то тревожит, правда? Ты ничего не рассказала вчера, только про работу. Но я же вижу, дело не только в этом.

– Я просто устала… – тоскливо прошептала я.

– От чего?

– От всего.

Я чувствовала себя слабачкой, которая не в силах выдержать ничтожные проблемы, хотя мама всегда учила меня, что в жизни не бывает легко.

– Меня уволили с работы, а потом Давид написал, чтобы я не возвращалась домой без новой работы. А мама… она буквально попросила меня пойти умолять его впустить меня в дом, за который, к слову, плачу я.

– Этот придурок совсем потерял границы! Что он себе позволяет? Я ему сейчас такое скажу, – проговорила Сара, хватая дрожащими от гнева руками свой телефон.

– И что ты сделаешь? – невольно улыбнулась я, наблюдая за ее праведным негодованием.

– Собираюсь позвонить и высказать пару «ласковых», – решительно кивнула она, а затем, прищурившись, принялась копаться в телефоне. Не слишком хорошо ладя с современными гаджетами, как и все бабушки, она тут же попросила меня о помощи. – Найди мне здесь твоего мужа.

– Как он записан?

– Мудак, – выпалила она.

Я покачала головой, сдерживая улыбку, и ввела первую букву. В списке контактов высветилось: «Мудак поехавший». Как красноречиво. Я, не раздумывая, удалила этот номер и протянула ей телефон.

– Ты не нашла?

– Он случайно удалился, – подмигнула я и встала.

– Ты специально удалила его номер, да? Чтобы я не смогла ему ничего сказать? – цокнула она, но, потыкав пальцем в экран еще минуту, сдалась и бросила телефон на диван.

– Самое главное. Ты выпила лекарства? – спросила я, прищурившись и поднимаясь с пола.

– Ты мне больше не надзирательница, – обиженно пробурчала она.

– У тебя давление поднимется, если перестанешь их принимать.

– О, я знаю, милая. Это мой гениальный план. Упаду в обморок через пару дней, и тебе придется снова меня лечить. А этот мерзавец останется один, и ты будешь жить у меня.

– План интересный, но слишком рискованный, – с улыбкой покачала я головой. – Сейчас принесу лекарства.

– Я выпью, если мы прогуляемся и купим чай со сладостями, – скрестила она руки на груди.

Капризничает как ребенок.

Я кивнула, осознавая, что это лучшее начало дня, о котором я могла только мечтать после вчерашней истерики.

Спустя час мы вышли на улицу и тут же ощутили пронизывающий холод. Дыхание превращалось в пар, а Сара с детским восторгом разглядывала замерзшую траву, причудливые узоры на стеклах и трубах, созданные морозным художником. Пальцы окоченели, пока мы добрались до магазинчика ее знакомой. Пока они оживленно болтали, обмениваясь новостями, я выбрала зеленый чай с бергамотом и кенийский чай для завтрака.

Мы вернулись домой совершенно замерзшие, но довольные предвкушением чаепития. За окном небо уже пылало багряными красками, создавая иллюзию наступившего вечера.

За кружкой горячего чая, вдыхая аромат свежих тостов с маслом, мы болтали обо всем и ни о чем. Сара с жаром рассказывала, как мои бывшие пациенты в больнице взбунтовались из-за моего увольнения. Инициатором протеста, конечно же, была она сама, эта неугомонная старушка, вознамерившаяся добиться справедливости, даже если весь мир считает её беспомощной.

Поблагодарив её за тёплый ночлег, вкусный завтрак и за то, что хоть немного развеяла мою тоску, я отправилась в путь, с надеждой, что Давид всё же позволит мне войти в дом. Утро только рождалось над городом, окутывая его сонной дымкой. Школьники с рюкзаками спешили на уроки, а взрослые с телефонами у уха энергично переходили дорогу, обсуждая важные дела. Я остановилась на автобусной остановке, взглянула на часы и вздохнула: до автобуса оставалось целых двенадцать долгих минут.

Тяжело вздохнув, я достала телефон и снова принялась шлифовать своё резюме, пытаясь найти новую работу. Но вскоре это занятие наскучило мне.

Подняв глаза, я неожиданно заметила того самого парня с татуировкой на шее. Казалось, я выучила её наизусть. Он тоже был увлечён своим телефоном, стоя немного поодаль, прислонившись к опоре навеса. Я часто заморгала и отвела взгляд, когда он обернулся в мою сторону, словно почувствовав моё внимание.

Внезапно решившись извиниться за вчерашний инцидент, я встала, сделала шаг вперёд, остановившись на безопасном расстоянии, достаточном, чтобы привлечь его внимание. Нервно переминаясь с ноги на ногу и поправляя платок, который, возможно, вызывал у парня страх или отвращение, я произнесла:

– Простите за вчерашнее. Я действительно подумала, что вашей сестре угрожает опасность, и действовала, как мне казалось, из лучших побуждений. Приношу свои искренние извинения.

Он молчал, словно ошеломлённый моей неожиданной откровенностью, затем откашлялся и произнёс:

– Значит, вы плакали в автобусе вчера из-за этого?

Я растерялась, не зная, как реагировать, чтобы ненароком не сказать лишнего и не спровоцировать агрессию. Хотя, казалось, этот парень не представлял никакой угрозы. Напротив, он казался каким-то отстранённым, даже безучастным, хотя его взгляд был пронзительным и изучающим. А его спокойный и тихий голос нёс в себе странное успокоение.

– Я плакала не из-за этого. А вы помогли мне, потому что чувствовали вину? – зачем-то выпалила я, тут же пожалев об этом. Стоило просто отойти и сесть рядом с женщиной с ребёнком, который смотрел на меня с опаской, словно я была диким зверем.

– Я помог вам, потому что не мог позволить, чтобы моя хоть и не родная, но сестра по вере плакала.

– Сестра…? – не поняла я.

– Я исповедую ислам, как и вы. Мой учитель говорил, что мы все – одна большая семья, которая должна помогать друг другу в трудные времена.

Его слова застали меня врасплох, потому что я и представить не могла, что он может быть мусульманином, ведь внешне он ничем не отличался от обычного европейца.

Я кивнула, хотя на моём лице, наверное, до сих пор отражалось удивление вперемешку с чувством вины. Отступив назад, я села на своё место, пытаясь игнорировать подозрительный взгляд той женщины, и снова сосредоточиться на поиске работы.

***

Прошла неделя. Целая неделя после той моей истерики в автобусе. Вернувшись домой, я, к своему удивлению, обнаружила, что Давид позволил мне войти, хоть это и звучит унизительно. Вероятно, мама с ним поговорила. Благодарить её я не собиралась, считая, что она совершает ошибку, пытаясь спасти мой брак с человеком, которому нужны только деньги, а не моё счастье.

Работу я всё ещё не нашла, а конец месяца неумолимо приближался. Но Давид был спокоен, уверенный в том, что я быстро решу этот вопрос. Наверное, мама пообещала и это – ведь позвонила мне через три дня после моего увольнения и сообщила, что нашла для меня работу в кафе у дяди Салима.

Теперь я вынуждена каждый день ходить туда, смирившись с тем, что моей мечте о работе медсестрой и помощи людям не суждено сбыться. Теперь мне каждый день приходится заходить в наш район, где каждый смотрит на меня с непониманием и презрением, потому что считают, что я предала их, выйдя замуж за "неверного", который на словах вдруг стал "правоверным". Как же это странно… Свои не любят, потому что я стала слишком чужой для них, а чужие презирают, потому что я не такая, как они. Кто же я тогда?

– …томатный сок, – раздался голос мужчины за столиком.

Сидящая рядом женщина в платке приветливо улыбалась ему, вероятно, его жена. Я взяла заказ и направилась на кухню, чтобы передать его повару.

На новой работе всё складывалось неплохо, в основном потому, что большинство посетителей были мусульманами. Практически все. Поэтому работать было относительно легко. Не было похотливых взглядов, косых ухмылок, хотя иногда не обходилось и без этого…

Перерывы были только на намаз и обед. И лишь под вечер, переодевшись в свою обычную одежду, захватив с собой рабочую форму для стирки, я выходила на свежий воздух. Холод быстро приводил меня в чувство, и от усталости не оставалось и следа.

Добравшись до автобуса, я прислонилась лбом к холодному стеклу и наблюдала, как серый и тоскливый Лондон растворяется в вечерней суете. А в голове лишь навязчивое напоминание: "Надо успеть на намаз".

До дома я добралась без каких-либо происшествий и сразу же принялась убирать беспорядок, который устроил Давид. К концу дня ноги отваливались, спина была скована, взгляд невольно зацепился за мужа, который беззаботно сидел и ел чипсы, увлечённо смотря футбол, будто ничего другого для него не существовало.

Я покачала головой, сдерживая ярость от той несправедливости, которую я проживала день за днём. Заперлась в ванной и приняла горячий душ, чтобы хоть немного привести себя в порядок, не выглядеть ходячим мертвецом. В зеркале я увидела чужого человека. Чужую себя. Усталые глаза, опущенные брови, искусанные почти до крови губы, сутулые плечи и бледное, как у покойника, лицо, не выражающее никаких эмоций.

В тот же миг я вспомнила о Селии, которая когда-то назвала меня вампиром из-за моего бледного лица и ледяных пальцев. Я не видела её с того дня. Наверное, она поняла, какая я тревожная и сложная, и решила больше не появляться в автобусе, на котором я езжу. А вот её брат появляется там каждый день, и игнорировать его присутствие становится всё сложнее, потому что я тут же вспоминаю, как несправедливо обвинила его, а затем бессовестно приняла его помощь. К тому же он мусульманин с татуировкой на шее.

В себя я пришла в автобусе, не имея ни малейшего понятия, куда направляюсь и почему ничего не помню.

Я обернулась и уставилась на мужчину, который яростно кричал мне что-то. И только после нескольких попыток я поняла, что он говорил:

– …Проваливайте в свою пустыню… – и ещё много не самых приятных слов.

Мне захотелось сквозь землю провалиться, спрятаться от этих ненавидящих взглядов и оскорблений, от бешеного стука собственного сердца. Но вдруг из этой тьмы раздался уверенный и знакомый голос того парня.

– Прекратите кричать, или я открою окно и вышвырну вас отсюда.

Яростный мужчина тут же переключил свой гнев на него, осыпая его ругательствами и оскорблениями. И тогда парень с татуировкой на шее схватил его за куртку, притянул к себе, произнося угрожающие фразы таким низким и гневным голосом, что у меня по коже побежали мурашки. И всё же я облегчённо вздохнула, когда заметила, что тот мужчина исчез.

Оглядевшись, я поняла, что он, наверное, вышел на остановке. Я встала, чтобы поблагодарить парня, не зная, зачем сделала два шага вперёд навстречу ему и его пугающим тёмным глазам. Он непрерывно смотрел на меня. Не с вожделением, не с яростью или отвращением. Его взгляд был пустым.

Он шагнул вперёд, а я осталась стоять на месте, полностью захваченная его взглядом. И тогда случилось то, чего я никак не могла ожидать. Он пырнул меня ножом. Снова.

## Глава 6

Он с силой вонзил свой карманный нож мне в бок. Каждый вздох давался с мукой, зрение меркло от вида и запаха крови. Мир перевернулся, когда этот парень, вплотную приблизившись, прошептал мне в самое ухо низким, могильным голосом:

– Действуй.

Я часто заморгала, отшатнулась, пытаясь поймать его взгляд, и, собрав остатки сил, яростно толкнула его, вырывая нож из раны. Вокруг раздались крики, но в тот момент казалось, что мы одни. Только он и я. Жертва и хищник. Беспомощная жертва и безжалостный хищник.

В его руке блеснул окровавленный нож, и он начал маниакально складывать и раскладывать его. Щелчок, и снова щелчок – этот звук преследовал меня. Наконец, придя в себя, я поняла, что должна атаковать первой, поймав момент, когда нож закроется. Щелчок – нож открылся, едва слышный щелчок – закрылся. Пора. Я бросилась вперед, со всей силы ударив по ножу, и он отлетел в сторону. Мой шанс. Я сжала кулак и замахнулась, целясь в лицо, чтобы вырубить его, хотя знала, что удар в пах был бы эффективнее. Но я успела лишь поднять взгляд, и в момент соприкосновения моего кулака с его лицом, я увидела совершенно незнакомое лицо. Лицо мужчины с трехдневной щетиной, красным носом и отвратительными желтыми зубами. Он улыбался. И вдруг снова – щелк. Нож снова был в его руке, и он вонзил его в ту же самую рану, вызвав у меня лишь один крик. Единственный, умоляющий, полный отчаяния крик.

Я проснулась в холодном поту. Дыхание было тяжелым, глаза беспокойно озирались, словно выискивая убийцу, а в голове все еще звучал этот жуткий щелчок.

Рядом проснулся Давид и обеспокоенно спросил:

– Ты в порядке?

– Мне приснился кошмар.

– Тебе всегда снятся кошмары, – проворчал он и, как ни в чем не бывало, отвернулся.

Я глубоко вздохнула, с тревогой оглядываясь, и лишь спустя некоторое время пошла в ванную, чтобы совершить омовение. Сегодня была пятница. Священный день и выходной для мусульман. Мужчины идут в мечеть на молитву, а для женщин это не обязательно, поэтому многие остаются дома, ожидая мужей, братьев, отцов. Обычно папа всегда приносил мне сладости, а маме говорил в свое оправдание, что пророк Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует, заповедовал угощать семью сладостями. В этом есть благо.

Чтобы отогнать остатки кошмара и воспоминаний, я умылась холодной водой и с внезапной грустью осознала, что на этой неделе намаз мне не положен. Молитва была единственным, что давало мне силы. Женщинам нельзя молиться в эти дни, но дуа по-прежнему можно произносить. Поэтому всю неделю я буду ограничиваться только этим и зикрами.

Я быстро собралась на работу, взяла все необходимое, накинула пальто и вышла на морозную улицу. Вокруг ни души, словно город вымер. Наверное, из-за лютого мороза и пронизывающего ветра, от которого хотелось спрятаться дома. Но сегодня я должна была кое-кого навестить.

Не Сару, а такого же пациента, как и она, только с более тяжелыми осложнениями. После химиотерапии ему стало хуже, но, тем не менее, он победил рак, хотя после этого левая часть его тела оказалась парализованной. Сейчас и правая почти не функционировала. Каждую пятницу я навещаю его, принося его любимые грейпфруты, даже если они редкие и стоят дорого. Как только выдавалась возможность, я спешила к нему, и в его глазах всегда загорался огонек радости. Его улыбка стоила всех усилий, всех этих мучений от метели и мороза.

Постучав в дверь, я замерла в ожидании, пока появится Елена, сиделка. Бегло обсудив его состояние, я проскользнула в комнату.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я, присаживаясь на край кровати, после того, как сиделка тихо прикрыла дверь.

– Как обычно. Если бы не твои визиты, мир бы совсем потускнел.

– Неужели? – улыбнулась я.

Арман был родом из Италии, но обрёл здесь, в Лондоне, второй дом, женившись на местной девушке. Дочь… а потом трагедия. Жена и годовалая дочь погибли в автокатастрофе, и горе терзало его, пока не проявился рак. Его история прожгла мне сердце, заставляя плакать по ночам. Поэтому я и навещала его, пытаясь раскрасить его угасающий мир. Он был уже стар и часто говорил, что если бы дочь осталась жива, она была бы моего возраста. И каждый раз эти слова отзывались во мне болью и щемящей грустью.

– Я купила вам грейпфруты и новый градусник. Старый, кажется, пострадал.

– Случайно, – прошептал он, глядя в потолок.

– Елена говорит другое, – укоризненно покачала я головой, но в голосе звучала улыбка.

– Она говорит только то, что хочет, – проворчал он, слабо качнув головой.

Осторожно взяв его за руку, я надела манжету тонометра, измерила давление, проверила пульс. Всё в пределах нормы. Далее он подробно рассказал историю из своей молодости, про свою жену и прекрасную дочь, пока я с улыбкой слушала всё это.

К концу он с грустной улыбкой спросил:

– Ты придешь в следующий раз, да?

– Конечно, – ответила я.

– Лучше скажи "ин ша Аллах". Так я буду увереннее, что ты сдержишь обещание, – улыбнулся он, бросив на меня взгляд.

Он не был мусульманином, но знал о моей вере и не сторонился её. Он не был из тех, кто черпает знания из новостей и обвиняет всех мусульман в насилии.

Я усмехнулась, с теплотой глядя на беспомощного старика, и напоследок произнесла:

– Ин ша Аллах, – и ласково убрала седую прядь, упавшую на его лоб.

– Спасибо, – прошептал он, когда я тихо прикрыла дверь.

Тяжело вздохнув, переполненная чужой болью, я направилась на кухню, где меня ждал долгий разговор с Еленой о том, что в последнее время он стал слишком капризным.

Выходя из дома, я заполнила заявку на сайте, указав на необходимость сменить сиделку. Я не винила Елену: общий язык с Арманом найти непросто, и ни одна из многих, кого я выбирала, так и не смогла по-настоящему ему подойти.

После этого я поспешила на работу, сознавая, что опоздала больше чем на час. Меня встретили предупреждением: еще один подобный случай – и увольнение. Кивнув, я погрузилась в рутину, хотя посетителей было совсем немного.

На перерыв я села перекусить супом из баранины с женщиной за прилавком. Она была единственная, кто не смотрел на меня свысока. Мы выпили чай и снова принялись за работу. И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Я даже ущипнула себя, проверяя, не сон ли это. Но нет. Это была реальность.

За одним из столиков сидела компания парней и девушек, и среди них я заметила парня с татуировкой на шее. Нужно придумать ему прозвище, потому что "парень с татуировкой на шее" звучит слишком громоздко.

Подумаю об этом позже. Сейчас нужно раствориться в толпе, избежать необходимости принимать у них заказ. Но свободных официантов не оказалось, и мне пришлось подойти к их столику, когда один из друзей этого парня махнул рукой, подзывая меня.

Отгоняя тревожные образы, всплывшие из глубин памяти, я подошла к их столику.

– Что будете заказывать?

Когда незнакомец оторвался от телефона и посмотрел на меня, я демонстративно проигнорировала его взгляд.

– Нам четыре лепешки, суп с мясными шариками, шашлык из баранины и три кружки соленого айрана.

– И еще чесночные булочки, – добавила блондинка, сидящая рядом с тем, кто делал заказ.

Я молча кивнула, занося заказ в свой унылый блокнот, серый и невзрачный, как лондонское небо в ноябре, стараясь не упустить ни единой детали. Внутри все сжалось от неловкости – снова оказаться рядом с этим парнем… с татуировкой на шее. Даже про себя это звучит слишком вымученно. Буду звать его просто – ПСТ. Парень с тату.

Едва я успела развернуться, чтобы направиться на кухню, меня окликнули из-за соседнего столика:

– Девушка!

Я обернулась, внутренне содрогаясь: рядом сидела разъярённая супружеская чета, чьи взгляды прожигали меня насквозь, испепеляя вместе со всем заведением.

– Чем могу помочь? – выдавила я, стараясь сохранить подобие невозмутимости.

– Мы ждём заказ уже целый час!

В голове всё перепуталось. Беспомощно оглядевшись, я попыталась найти виновника торжества, ответственного за их заказ.

– Я могу принять заказ прямо сейчас, – предложила я, торопливо сворачивая исписанные листы блокнота, готовясь начать всё с чистого листа.

– Я не собираюсь повторять свой заказ! Я пришёл сюда поесть, а не устраивать пересказ! Где тот парень, что принимал заказ? Пусть придёт и объяснится!

Тяжело сглотнув, я обречённо кивнула.

Скрывшись за дверью кухни, я тут же принялась искать виновника – очевидно, того самого официанта, принявшего злополучный заказ. Но его нигде не было. В отчаянии я заглянула в подсобку, заваленную всякой всячиной, и уже собиралась дёрнуть ручку, когда дверь распахнулась сама собой. Передо мной предстал Фахад, с перекошенным фартуком и взъерошенными волосами, которые он тут же попытался пригладить.

– Что ты здесь делал? – отчитала я его, как мальчишку, каким он, в сущности, и являлся. Ему всего семнадцать.

– Я… мне нужно было…

– Ты спал?! – изумлённо переспросила я, часто-часто моргая.

Он замер, глядя на меня с неподдельным ужасом, и принялся терзать свои волосы, словно причиняя себе боль, мог ли искупить свою вину.

– Я задремал… на учёбе я не мог, а у меня уже голова раскалывалась, прости… – пробормотал он, виновато уставившись в пол.

Мне до боли знакомо это чувство хронического недосыпа. Знаю, как это – когда от тебя ждут лучших результатов, а ты понимаешь, что больше не можешь выдержать этот натиск. Какие бы мотивационные ролики ты ни смотрел, когда достигаешь пика, ты просто взрываешься. Осознаёшь, насколько ты жалок и ничтожен. И даже после очередной истерики, накатывающей каждый месяц, я прихожу в себя и понимаю, что у меня нет другого выбора, кроме как работать дальше.

– Можешь отдохнуть и прийти в себя, но только час, – произнесла я, собираясь подняться по лестнице, чтобы вернуться в зал, где меня ждали кровожадные клиенты.

– Нет, я могу помочь, – он рванулся было за мной, но я остановила его взмахом руки.

– Иди отдохни. Я даю тебе целый час. Твоя мама не захочет видеть тебя таким измотанным.

Он тяжело вздохнул, и, когда я уже собиралась открыть дверь, тихо произнёс:

– Спасибо, Азима.

Улыбнувшись, я закрыла за собой дверь и направилась в зал, предварительно захватив бутылку лимонада. Вернувшись к клиентам, я произнесла:

– Я искренне сожалею о доставленных неудобствах, – и поставила лимонад на стол. – Я готова принять ваш заказ, если вас не затруднит повторить его.

– Где тот парень, что принимал наш заказ?! Пусть он всё принесёт! – заорал мужчина, ударив кулаком по столу.

– У него возникли непредвиденные обстоятельства. Прошу понять и простить.

Женщина попыталась успокоить мужа, погладила его по спине, и он наконец уселся, неохотно повторяя заказ.

Как можно быстрее я приняла его, передала на кухню и уже через пять минут принесла готовые блюда. С облегчением вздохнув, я принялась за заказы других посетителей. А вернее, направилась к компании брата Селии, который по-прежнему не отрывался от своего телефона. Рядом с ним теперь сидела блондинка и держала его за руку. Может, это его жена? Если он мусульманин, то должен знать, что встречи с представительницами противоположного пола запрещены. Я имею в виду даже прикосновения.

Решив, что не стоит забивать этим голову, я взяла их большой заказ и направилась к их столику. Быстро расставила тарелки на столе и, когда уже собиралась уйти, меня вдруг остановила та самая блондинка.

– Мне так нравится ваш головной убор, – с натянутой улыбкой произнесла она.

Я в замешательстве попыталась оценить, насколько искренне звучит ее голос, прежде чем поблагодарить ее. Слишком часто за подобным комплиментом скрывается лишь сарказм по отношению к моей религии.

– Спасибо, – неуверенно пробормотала я.

– А вы замужем? – снова спросила она, глядя на меня с каким-то странным, изучающим вниманием, будто хотела услышать ответ, подтверждающий ее правоту.

– А зачем вам это? – выпрямившись, спросила я, хотя даже так мой невысокий рост давал о себе знать.

– Мне просто интересно, правда ли, что у вас приветствуются ранние браки, – с наигранной невинностью пожала она плечами.

Смуглый парень с явно восточной внешностью начал дергать ее за рукав, призывая прекратить это нелепое представление.

– Я просто пытаюсь понять, как вести себя со своим парнем, – она накрыла руку парня своей ладонью и фальшиво улыбнулась мне.

– Джул, прекрати, – мрачно произнес ПСТ.

У меня и без того полно дел и обязанностей, и уж точно нет ни малейшего желания стоять и выслушивать бредни европейской девочки, которую явно обидели в жизни. Больше не говоря ни слова, я развернулась и пошла на кухню.

Напоследок, прежде чем закрыть дверь за собой, я обернулась. Это был он. Бросил на меня короткий, странный взгляд.

Что-то с ним явно не так, и, кажется, в прошлый раз он соврал, что он мусульманин, потому что эта блондиночка – его девушка. В любом случае, я больше не хочу его видеть ни во сне, ни в реальности.

***

На следующий день он пришел один. Не знаю, зачем, разве что он умеет читать мысли. Ведь я мысленно твердила, что не хочу его больше видеть, вот он и явился назло. Знаю, звучит абсурдно, но когда тебе два года подряд снятся сны с незнакомцем с ножом, который в итоге убивает тебя, а этот парень иногда его заменяет, то реальность начинает казаться сном – абсурдным и сюрреалистичным.

– Добрый день, что будете заказывать? – спросила я, собравшись с духом и подойдя к столику, за которым сидел он.

Он поднял на меня взгляд, оторвавшись от изучения меню. Медленно и уверенно он сложил руки на столе, сцепив пальцы.

– Чай.

– Чай? – часто заморгала я, удивленная столь лаконичным выбором.

– Да, чай, – утвердительно кивнул он.

Я последовала его примеру и собиралась было уйти, чтобы передать заказ на кухню, но вдруг услышала щелчок…

Казалось, он прозвучал в моей голове, но, чтобы убедиться, что моей жизни ничто не угрожает, я обернулась и окинула парня оценивающим взглядом. Тот повернулся ко мне и вопросительно вскинул бровь. Кажется, это было в моей голове. Этот зловещий щелчок…

Но теперь, стоя так близко, я могла рассмотреть его лицо. Лицо своего потенциального врага. У него были светлые волосы, не белоснежные, а скорее темный блонд. Глаза были черные, но не настолько, чтобы пугать своей чернотой. Тревожил именно взгляд прищуренных глаз, словно он давал знать о своей силе одним этим пронзительным взором. Это пугало. Еще сильнее пугало его крепкое телосложение, казалось, он был профессиональным боксером или кем-то в этом роде. И наконец, его татуировка на шее возле уха. Она была небольшой, едва заметной, но от этого не менее странной. Казалось, это и правда были непонятные линии, расположенные по диагонали, и при этом все они были разных размеров.

Я быстро развернулась и наконец добралась до кухни с чувством нарастающей тревоги в груди. Через несколько минут я взяла готовый заказ и вернулась к парню, чтобы отдать ему чай и как можно скорее исчезнуть из его поля зрения.

– Постойте, – вдруг произнес парень.

Я обернулась к нему с немым вопросом в глазах.

– Что-то не так с чаем? – тотчас спросила я.

– Нет, он великолепен.

В ответ я кивнула, тогда парень тяжело вздохнул и кивнул на стул напротив себя. Я часто заморгала, совсем не понимая, к чему он клонит. Вернее, поняла очень даже хорошо: он просил меня присесть. Тем не менее, я хотела услышать подтверждение, чтобы иметь возможность отказаться.

– Присядьте, пожалуйста, – вежливо попросил он, не отрывая от меня своего пристального, мрачного взгляда.

В его глазах плясали тени.

Я тяжело сглотнула. Собрав всю волю в кулак, тихонько произнесла:

– У меня много дел.

– Например? – не унимался он.

– Я должна принять заказ у других клиентов, – поджала я губы, чувствуя себя загнанной в угол.

Наступила тишина, и только после нее я поняла, что сморозила глупость, потому что вокруг почти никого не было, лишь молодая пара и женщина с ребенком, которые уже получили свои заказы.

– У вас много клиентов?

– Было, – запнулась я, чувствуя, как щеки заливает краска.

– А теперь нет. И почему бы вам не отдохнуть и при этом поговорить со мной? – в его голосе звучала странная смесь настойчивости и… надежды?

Я прочистила горло. Вышло неловко и натянуто.

– Я… я не разговариваю с незнакомыми мужчинами.

– Но тем не менее, вы работаете с незнакомыми мужчинами, – заметил он с едва уловимой усмешкой.

– Потому что я вынуждена это делать, чтобы элементарно выжить, – пожала я плечами. – Если бы у меня было достаточно денег, я бы здесь не стояла.

– Значит, вы вынуждены работать? – с любопытством произнес он, наклонив голову. – Тогда вы вынуждены поговорить со мной, потому что я ваш клиент.

– Вы шантажируете меня? – прищурилась я, пытаясь разглядеть его истинные намерения.

– Нет, – покачал он головой. – Мне искренне любопытно, почему вы мне снитесь.

Я часто заморгала, и мой взгляд, нахмуренный и полный горящих вопросов, впился в него. Тут же в памяти всплыл сон, где он играл чуть ли не главную роль. Не может быть, чтобы в его снах я тоже была какой-то… маньячкой?

– Что это за сны? – спросила я, не решаясь присесть.

Он указал на место напротив. С раздраженным вздохом я взяла стул, отодвинулась чуть дальше от парня, чтобы обрести хоть какую-то иллюзию личного пространства, и села. Скрестив руки на груди, я непрерывно смотрела на него, пока он делал то же самое. Между нами словно искрило невидимое напряжение.

– Можем мы перейти на "ты"? – спросил он, нарушая молчание.

Я покачала головой. Он продолжил:

– Ты когда-нибудь видела реалистичные сны?

– Так что это за сны?

– Снишься ты.

– Что я делаю? – мое раздражение росло с каждой секундой.

– Ты… – он поджал губы, будто не осмеливался произнести эти слова вслух. Несколько секунд он медлил, а потом вдруг резко продолжил, опустив глаза на пол: – Во сне ты была моей…

## Глава 7

Он откашлялся и добавил к сказанному ранее:

– Была моей женой, я имею в виду.

Я смутилась, словно пойманная с поличным. Отвела взгляд, стараясь не смотреть на него, ища спасения в лицах других посетителей. Таких слов я точно не ожидала. Или… может, это всего лишь игра? Может, он ничего не видел?

– Не понимаю, зачем вы мне это рассказываете, – пробормотала я, поджав губы и бросив на него короткий взгляд из-под ресниц.

Он смотрел прямо, без похоти, без недавнего любопытства, без навязчивой одержимости. В его взгляде читалась уверенность, будто он готовил меня к чему-то.

– Ты замужем?

– Замужем ли я?…

– Хватит отвечать вопросом на вопрос.

– Да, у меня есть муж.

– И он тебе нравится?

– Он мой муж, – ответила я чуть раздраженно, чувствуя противное покалывание совести за то, что не стала отрицать очевидное.

Муж, который элементарно не может подняться с дивана, чтобы начать зарабатывать деньги.

– Это я понял, – странно улыбнулся он. – Я спрашиваю, нравится ли он тебе?

– Это допрос?

Он замолчал. Осторожно коснулся подбородка и задумчиво почесал гладкую кожу.

– Буду честен, – вдруг сказал он, когда я уже подумывала заткнуть ему рот, облив чаем и сбежать на кухню. – Я никогда в жизни так не жаждал воплотить сон в реальность.

Я резко встала. Скрежет отодвигаемого стула эхом пронесся по залу, но, казалось, не затронул этого парня. Его лицо по-прежнему излучало уверенность и какое-то вызывающее любопытство, словно он бросал мне немой вызов своим поведением.

– Я приняла ваш заказ, но не обязана выслушивать это, – бросила я, развернулась и направилась на кухню.

В голове промелькнула тревожная мысль, что он набросится на меня, едва я отвернусь. Но ничего не произошло, и опасения лопнули, как мыльный пузырь.

***

Он ушел. Через пятнадцать минут я проверила зал – от него и след простыл. Во мне клубился целый вихрь противоречивых эмоций: страх, подозрение, сожаление, любопытство, смущение. И все это из-за его слов: «Ты была моей… женой». Кто вообще рассказывает о таком сне совершенно незнакомому человеку? Конечно, я ценю его искренность, но чтобы поверить ему… и мне бы пришлось признаться в ответ… «В моем сне ты… убил меня».

Мне нужно придерживаться правил. Держаться подальше от этого парня, потому что я не должна ему доверять. Сон – это как предупреждение. И второе правило: не разговаривать с клиентами. Особенно с такими, как он.

Покачав головой, я завязала шарф вокруг головы, надела пальто и, попрощавшись с персоналом, направилась к автобусной остановке.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как подъехал автобус. Забравшись в салон, я безучастно наблюдала за серыми лондонскими улицами, размытыми дождем, пока мы ехали по шоссе.

Едва я вошла в темный коридор, как меня тут же обволок приятный запах жареной картошки с мясными нотками. Я улыбнулась, а ноги послушно повели меня на этот аромат. На кухне, за столом, сидели мама и сестра, готовые к ужину.

– Приятного аппетита, – сказала я, стоя в дверях.

Сестра в коляске радостно дернулась, показывая свою реакцию, а мама коротко и по-деловому улыбнулась. Большего мне и не нужно было.

– Садись за стол. Помой руки и скажи «бисмиллях».

Я попшикала антисептиком, не желая сейчас мыть руки в холодной воде, потому что горячая включается только по очень сложной инструкции. Папа ставил этот старый обогреватель, но он сломался, да не до конца.

– Как день прошел? – мама прищурилась, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое в моих глазах.

Подойдя к сестре, я нежно коснулась ее лба губами и села рядом, готовясь кормить ее и себя. Наколов щедрую порцию картошки на вилку и пробормотав «бисмиллях», я жадно принялась за еду, утоляя мучительный голод.

– Ничего нового, все по-старому, – ответила я, сделав короткую паузу.

Но в памяти вновь всплыли его слова: "Ты была моей". Я часто заморгала, отгоняя наваждение, и подняла взгляд на маму, зная, какой вопрос последует.

– Как твои отношения с Давидом?

Не знаю, что на меня нашло. Возможно, встреча с тем парнем пробудила во мне давно забытую смелость, но я, не медля ни секунды, произнесла четко и уверенно:

– Я хочу с ним развестись.

Глаза мамы расширились от ужаса, и она тяжело вздохнула, словно этого момента боялась всю жизнь. Я намекала, что несчастлива, что хочу вернуться к ним, бросив его, но никогда не произносила это страшное слово – «развод».

– Этого нельзя допустить! – поспешно воскликнула мама, и мне показалось, что в любой момент ее охватит паника.

Я лишь поджала губы, сдерживая поток отчаяния.

– Мама, я больше не могу с ним жить.

– Он хороший человек… – попыталась она его оправдать.

– Который заставляет свою жену работать 24/7, чтобы она не могла родить ребенка, а потом упрекает ее в бесплодии, – я произнесла это почти как шутку, но в голосе звенела острая, неприкрытая правда. – Мне это надоело.

– Он оплатил дорогую операцию твоей сестре.

– В качестве махра. И к чему это привело? – тихо произнесла я, бросив взгляд на неподвижную фигурку сестры. – До операции она хотя бы разговаривала и могла самостоятельно заниматься собой, пусть и не ходила…

– Не говори так при сестре! – шикнула мама, вскакивая со стула, чтобы увезти сестру в гостиную, подальше от наших мрачных разговоров.

– Я разведусь с ним, – твердо кивнула я, когда мама вернулась на кухню.

– Нет, – отмахнулась она. – Только через мой труп!

Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Разочарование обожгло меня с такой силой, что, вероятно, это отразилось в моих глазах. Мама попыталась оправдаться:

– Ты не сможешь вернуть ему махр, к тому же соседи будут шептаться, что ты его обманула. Это будет такой позор!

– Позор – выдавать меня замуж против воли! – выпалила я, с силой бросив вилку на тарелку и резко поднявшись из-за стола.

Опустошенная, с единственным желанием – прекратить это жалкое существование, я направилась к двери. Мне просто хотелось, чтобы она поняла меня, не говорила о каком-то позоре или махре, который я не смогу вернуть. Я просто хотела услышать: "Я с тобой, дочка".

Я просто хочу, чтобы хоть кто-нибудь понял меня. Чтобы кто-нибудь вырвал меня из этой бездны, прежде чем я окончательно в неё провалюсь.

***

Вернувшись домой, я не увидела ни проблеска поддержки, ни капли заботы от мужа, даже несмотря на мои покрасневшие от слез глаза. Он даже не поинтересовался, как я добралась, лишь буркнул:

– Копченое мясо купила?

Я буквально швырнула ему этот кусок копченого мяса, купленный по его же настоянию. Он начал возмущаться, упрекать меня, но стоило мне бросить на него один испепеляющий взгляд, как он утих и вновь уставился в свой телевизор. Во что он превратился? Ведь до свадьбы и в период ухаживаний он был таким целеустремленным, самостоятельным. Он любил работать, просиживая часы перед ноутбуком, подрабатывая на акциях. А теперь он ведет себя… как ребенок, а я играю роль его матери. Именно поэтому я хочу развестись. И дело вовсе не в мелкой ссоре или мимолетной обиде. Мне надоело быть его матерью. Я хочу быть женой, хочу чувствовать себя защищенной, хочу быть обеспеченной, хочу рожать детей, хочу быть любимой…

Ужин я готовить не стала, решив, что Давид наестся своим копченым мясом, стоимость которого равнялась чуть ли не половине моей зарплаты.

Запершись в ванной, я приняла душ, надеясь, что водные струи смоют воспоминания о ПСТ, о матери, о моих словах о разводе. После этого я достала свой почти законченный парфюм и распылила его на себя. Заплела свои тронутые сединой волосы в легкую косу, вглядываясь в свое отражение в зеркале. Я выглядела ужасно. И дело не только в ранней седине, доставшейся мне по наследству, и то не по причине стресса, но и в исхудавшем лице, бледном, как полотно, в черных кругах под глазами, свидетельствующих о бессонных ночах, полных кошмаров, и в больших черных глазах, казалось, навсегда забывших вкус счастья. Я выглядела как живой мертвец. И как люди до сих пор не шарахаются при виде меня? Хотя, наверное, шарахаются, но в основном из-за хиджаба.

Ночью меня снова настиг кошмар, но на этот раз случилось нечто новое – я дала отпор. Я схватила руку нападавшего незнакомца со складным ножом и рухнула вместе с ним на пол, отчаянно пытаясь вырвать у него оружие. Борьба длилась не больше трех минут, после чего я снова проиграла.

Я проснулась в холодном поту, сердце бешено колотилось, но на этот раз в душе не было прежнего ужаса. Осознание того, что я смогла противостоять незнакомцу, вселяло во мне робкую смелость, а вот звук щелчка раскрывающегося ножа по-прежнему заставлял съеживаться от страха.

С тяжелым вздохом я встала с постели, и в этот момент прозвенел будильник. Я выключила его под раздраженное ворчание Давида о том, что мне давно пора сменить тупой рингтон и убавить громкость. Закатив глаза, я отодвинула шторку, надеясь, что солнечный свет проникнет в комнату, но вместо этого за окном царил кромешный мрак. Как будто я проснулась посреди ночи, хотя на часах уже давно наступило утро.

Умывшись, я нанесла увлажняющий крем на лицо, пытаясь выдавить последние капли, и коснулась губ блеском с легким оттенком, чтобы они не напоминали губы мертвеца. Не потому, что я стремилась привлечь к себе внимание, а просто потому, что хотела выглядеть как живой человек.

Прокручивая в голове сцены из сна и обдумывая план, как действовать в следующий раз, я надела пальто, повязала платок, а поверх него натянула шапку, чтобы уберечься от косых взглядов исламофобов. Как бы горько это ни звучало, зимой так безопаснее.

Внезапно на телефон пришло сообщение. Уведомление от владельца больницы. Я рассылала свои данные в несколько больниц, надеясь, что хотя бы одна из них согласится меня принять, но меня снова ждала неудача. Ни одна из больниц не ответила согласием, несмотря на мои безупречные характеристики. Мои отчеты и опыт работы в прошлых больницах были идеальными, поэтому я до последнего не теряла надежды. Теперь придется работать в кафе, пока я не придумаю что-нибудь другое.

Утро началось отвратительно, единственным моим желанием было – лечь спать и больше не ощущать эту гнетущую безысходность. О, и вдобавок ко всему у меня ужасно болел живот из-за этих нескончаемых женских дней.

Когда настроение упало ниже нуля, и я уже была готова расплакаться, в ожидании автобуса на остановке, одиноко возвышающейся посреди унылого пейзажа, телефон в кармане завибрировал. Я вытащила мобильник и проверила уведомление. Это было напоминание дня.

«Терпи же, как терпели твёрдые духом посланники, и не торопи Меня [с наказанием] для них» (сура «аль-Ахкаф», «Пески», аят 35).

Уголок губ дрогнул в слабой улыбке. Устало, безнадежно, но внутри с каждой секундой тлела едва заметная искорка надежды, что все это когда-нибудь закончится. Ведь мой любимый аят гласит: “За каждой тягостью наступает облегчение”.

***

Вернувшись в кафе, я отработала свою смену. Тело ныло, спина горела, но я сбросила униформу и, переодевшись в обычную одежду, побрела домой. Попрощавшись с коллегами, я написала Саре, чтобы ждала меня с кипящим чайником.

На улице властвовал беспощадный холод. Мороз и пронизывающий ветер яростно впивались в незащищенные участки кожи. Хвала Аллаху, таких у меня почти не было, ведь Всевышний предписал нам, женщинам, скрывать все части тела, кроме лица и кистей рук. И пусть кто-то говорит о свободе выбора, для мусульманки это – приказ. Так же, как и для мужчин – прикрывать бедра и опускать взор при виде женщин. Оспаривать приказы, возложенные на мусульманина, невозможно, и это относится и к женщинам.

Переходя дорогу, я вдруг заметила вдали знакомый силуэт. Он. В этот раз он не смотрел в мою сторону, не казался маньяком-сталкером, преследующим меня. Наверное, живет где-то поблизости, раз наши пути так часто пересекаются. Или это я стала слишком часто его замечать… В обычной жизни я бы не зацикливалась.

Он стоял на другом конце улицы, прижав телефон к уху. Его кожаное пальто ловило свет первых фонарей, поблескивая в полумраке. Внутри вдруг проснулось отчаянное, почти болезненное желание пойти за ним. Все внутри рвалось с цепи, требуя прекратить этот бесконечный круговорот его слов в голове. Как будто, раскрыв его секрет, я раз и навсегда увижу его настоящее лицо.

Долго взвешивая все «за» и «против», я колебалась, а он с каждой секундой ускользал. Прикусив губу, я рванулась вперед, понимая, что потом буду жалеть об этом решении так же сильно, как и о бездействии. Любой вариант – проигрышный.

Я прибавила шаг, выпуская облачка пара изо рта – мороз крепчал. Ноги сами несли меня вперед, по узким тротуарам, под тусклым светом фонарей, сквозь толпу людей, спешащих домой после тяжелого дня. Сильнее закутавшись в шарф и заправляя непокорную прядь волос за платок, я торопливо свернула за угол и… вот она, моя цель. Я замедлила шаг, стараясь не выделяться из толпы.

Он остановился возле продуктового магазина, его профиль освещал резкий холодный свет. Он все еще что-то печатал в телефоне, пальцы порхали по клавишам. Пристально глядя на него, я пыталась угадать, кого он ждет.

Минут пять я простояла на морозе, как и этот безумец, пока остальные прятались от безжалостной погоды.

Когда я уже решила оставить беднягу в покое и пойти своей дорогой, наконец увидела, кого он ждал все это время. Та блондинка из кафе, из той наглой компании. Та, что высмеивала мою религию.

Я подумала, они друзья, может, двоюродные, но то, что произошло дальше, повергло меня в шок. Девушка приподнялась на носочках и поцеловала его в губы. Легкий, мимолетный поцелуй, но это не отменяло того, что он обманул меня. Он – не мусульманин, и вся эта откровенность насчет сна – наглая ложь. Даже если он будет оправдаться тем что он либеральный мусульманин, я не хочу больше ему верить.

Но зачем ему это? И почему этот поцелуй вызывает во мне такую бурю негативных эмоций? Как будто я окончательно потеряла того, кто мог бы вытащить меня из пропасти.

Он – не тот, кто спасет меня. Он – тот, кого я должна опасаться, особенно теперь, когда они, держась за руки, вошли в продуктовый магазин. Он соврал.


## Глава 8

На следующий день в кафе меня ждала не встреча с… не с ним. А сюрприз в виде Селии, его сестры. Мы познакомились с ней пару недель назад в автобусе. Её лицо сияло широкой улыбкой, и она, не церемонясь, поднялась со своего места, чтобы заключить меня в объятия. Настоящий вулкан энергии. И, признаться, я тосковала по этому её неуёмному вайбу, по той заразительной жизнерадостности, которой она делилась щедро, как и Сара. Такие люди, словно солнечные лучи, окутывают тебя своим теплом, не оставляя места для хандры.

– Как дела?

– Все хорошо, – улыбнулась я в ответ. – Как ты меня нашла?

Я прекрасно знала, чьё имя услышу, но этот вопрос, как назло, сорвался с губ, чтобы хоть на миг ощутить болезненный укол гнева на этого лжеца.

– Брат сказал.

– Брат? – я часто заморгала, стараясь скрыть волнение.

На самом деле я просто жаждала услышать его имя, чтобы больше не мучиться, обзывая его про себя "парнем с тату".

– Оу, ты интересуешься моим братом? – Селия игриво хихикнула, прикрывая рот миниатюрной ладошкой. – Его зовут Лектор. Думаю мама втайне пересмотрела "Молчание ягнят".

Я выдавила из себя невнятное "ааа" и кивнула, стараясь выглядеть невозмутимо. Затем, словно по щелчку, достала блокнот и ручку и, придав голосу деловитый тон, спросила:

– Что желаете, милая леди?

Она кокетливо взмахнула ресницами:

– Чай.

– Чай? – переспросила я, невольно вспомнив последний заказ Лектора. Он тоже выбрал чай.

– Да, чай с восточными сладостями. Я только недавно хорошенько поела у тети, – подтвердила она, не отрывая от меня своего лучистого взгляда.

Через несколько минут я принесла ей чай. Тот самый, который предпочитают местные лондонцы, а не выходцы с Востока. Им я обычно подаю либо марокканский, либо терпкий турецкий – именно так, как они любят.

Возвращаясь к девушке, я почувствовала, как в голове зарождается гениальный план – разузнать о Лекторе всё до мельчайших подробностей,, чтобы избежать от него "удара". Тем более теперь я знаю его имя. Иронично только то что, он носит имя маньяка из "Молчание ягнят". Интригующее начало, ничего не скажешь.

– Спасибо, – произнесла Селия и жестом пригласила меня сесть рядом.

Я колебалась лишь мгновение и уступила, хоть и чувствовала, как стирается личное пространство.

– Ты хочешь о чём-то спросить? – она сделала глоток чая, словно сканируя меня взглядом.

– Как учёба? – начала я с нейтральной темы.

– Всё как обычно. В следующем году мы наконец начнём серьёзно готовиться к экзаменам.

– Дай угадаю, ты отличница? – саркастично вскинула я бровь.

Она удивлённо распахнула свои длинные глаза и тут же спросила:

– Откуда ты знаешь?

Я кивнула на её столик и на салфетку в руках, которой она тщательно вытирала лицо и случайные капли чая со стола.

– Не все перфекционисты – отличники.

– Но я же угадала? – слегка подтолкнула я её в бок, не осознавая, что становлюсь чересчур откровенной с девушкой, которую видела всего дважды в жизни.

– Угадала, – улыбнулась она. – Выпьешь со мной чаю?

– Нет, спасибо, – вежливо улыбнулась я, и немного замявшись наконец спросила: – На самом деле я хотела спросить о твоём брате.

– О, конечно, спрашивай, – она оживилась, полностью погружаясь в разговор.

– Какую веру он исповедует? – спросила я уже серьёзно.

Услышав вопрос она мгновенно начала нервно чесать затылок и поправлять хвостик, стягивающий её каштановые пряди.

– Он принял ислам несколько месяцев назад, – наконец произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

Казалось, она говорит правду, но почему-то нервничала. Это заставило меня спросить в лоб:

– А почему ты нервничаешь?

Она склонила голову набок и, ненадолго задумавшись, ответила:

– Из-за того, что он так решил, мама начала ругаться на него, а он пытался доказать, что не делает ничего плохого. Между ними сейчас настоящая пропасть.

Я поджала губы. Теперь стало понятно, почему в тот день в автобусе у них были такие напряженные отношения.

– Почему ты тогда ведёшь себя со мной так вежливо?

– В каком смысле? – нахмурилась она.

– Ты считаешь, что проблема между твоим братом и твоей матерью – это религия, которую я исповедую. Почему ты не ненавидишь меня, раз ненавидишь своего брата за то, что он изменился?

– Я не ненавижу ни его, ни тебя, ни тех, кто исповедует какую-либо религию. Я просто хочу, чтобы мои близкие перестали ссориться, – проговорила она, прикусив губу.

Её слова эхом отдавались в моей голове целые сутки, даже после нашего прощания и обещания вернуться. К тому же, в голове роилось множество других вопросов. Если он принял ислам, то почему целовался с какой-то девушкой? Может, он из тех либеральных мусульман, которые допускают отношения до брака?

Впрочем, это не должно меня волновать, ведь я твердо решила больше с ним не разговаривать. Даже если наши пути пересекутся, даже если он поздоровается. С ним явно что-то не так. Или это всего лишь побочный эффект моего тревожного расстройства?

Домой я добралась без приключений, никого не встретив в автобусе. Я имею в виду Лектора.

В квартире царил привычный хаос. Удивляюсь, как ему удается создавать такой бедлам в такой крошечной квартире. Очевидно, мы с ним здорово разругались. Больше не выдерживая его присутствия, я направилась в ванную, приняла горячий душ. Перед сном молилась, чтобы завтрашняя оплата аренды и коммуналки прошла успешно, а ещё… я помолилась о ребёнке. По дороге домой в автобусе часто встречаются мамы с детьми, и это всегда вызывает во мне вдохновение и надежду, но и глубокую рану. К счастью, надежда остаётся надолго, к тому же, нужно мыслить позитивно.

Со спокойной душой я погрузилась в сон.

Я оказалась в незнакомой квартире, довольно просторной и явно более фешенебельной, чем наша. Интерьер был выдержан в тёплых оранжевых тонах. Оранжевый – мой личный символ роскоши. Именно этот цвет когда-то заставил меня полюбить апельсины.

Лёгкая удовлетворённая улыбка коснулась моих губ, когда я оглядывалась, и вдруг внезапно позади появилась массивная фигура. Он беззаботно обвил руками мою талию и положил подбородок мне на плечо. Это ощущалось так… естественно и непринуждённо, будто это происходило всю жизнь. И самое главное, я знала, кто стоит позади меня. Лектор. Но он был совсем не похож на незнакомца, скорее на человека, с которым я провела всю свою жизнь вместе.

– Снова кошмар? – прошелестел он над самым ухом.

От его дыхания по коже пробежала целая армия мурашек, но странная щекотка победила, заставив меня чуть отстраниться.

– Да, – выдохнула я.

– Знаешь, как отбиваться от них? – Он взял мою руку, раскрытую и беспомощную, и бережно поднял перед моим лицом. – Сожми в кулак.

Я послушно сжала пальцы.

– Зачем? – нахмурилась я, с тоской отмечая, как исчезает тёплый, жизнерадостный оранжевый цвет, постепенно заменяясь привычной серостью. Тусклой, унылой однотонностью.

– Просто сделай, – прошептал он, словно доверяя мне величайшую тайну. – А теперь ударь кулаком в область уха.

Он поднёс мою дрожащую руку к своему лицу, указав на чёткую линию подбородка, чуть выше и правее.

– Чем ближе к уху, тем больше шансов усыпить противника, или хотя бы выиграть немного времени.

В следующую секунду все вокруг начало таять. Он растворялся, исчезал. Я отчаянно потянулась к нему, пытаясь удержать, но мои руки хватали лишь пустоту.

Я проснулась, с трудом возвращаясь в реальность. Замирающее сердце мучительно тосковало по ускользнувшему образу, жалко молило о продолжении сна, о новой встрече… Но у меня в голове уже зрел другой план.

Я откинула одеяло и, глядя на безмятежно спящего Давида, направилась в ванную. Начала собираться. Не торопясь достала чемодан. Сложила всю свою одежду, все свои вещи. Пока я заканчивала, забрезжил рассвет, хотя за плотными облаками его почти не было видно. Давно прозвучал утренний намаз, но Давид обычно спит в это время. Но… сегодня – исключение. Заметив мою суету, он приподнялся на локте, окинул меня сонным, раздражённым взглядом и взволнованно спросил: