Иван Фрюс
Предел Адаптации. Порог Человека. Часть 2

Глава 1

Поезд не ехал – он именно добирался. Скрипел, втягивал холодный воздух в щели, останавливался дольше, чем хотелось, и каждый раз Артёму казалось: вот сейчас передумает, развернётся и поползёт обратно, к части, к казарме, к привычному бетону.

Он стоял у двери, держась за металлический поручень, и смотрел в мутное стекло. Оттуда на него косился незнакомец в полевой форме без знаков различия: короткая стрижка, тёмные круги под глазами, рот с жёсткой складкой, которую в Лесном он считал бы «морщиной взрослых».

К этому лицу прикреплялась статистика: срочник, спецподготовка, несколько операций, госпиталь, комиссия, отпуск на десять суток. И маленькая ремарка где-то внутри черепа: в висках тихо покалывало, как перед грозой – это модуль улавливал перепады давления и что-то себе отмечал, не отвлекая хозяина.

Вокзал вынырнул из серого марева неожиданно близко. Перрон, крыша с облезлой рекламой, стеклянные двери, за которыми толпились люди – пакетами, сумками, бумажными стаканчиками с кофе.

Поезд дёрнулся в последний раз, затормозил почти плавно. Двери зашипели и отъехали в сторону. Холодный воздух в лицо пахнул железом, снегом и городом – другим, не белоярским.

Артём ступил на бетон и на секунду застыл. В груди странно потянуло: впереди, за турникетами, должна была быть Марина. Всё остальное – комиссия, печати, усталые голоса людей в погонах – отодвинулось куда-то в сторону.

Внутри головы коротко шевельнулось:

– Давление в норме. Иди.

Он даже не ответил. Просто поднял ремень вещмешка повыше на плечо и пошёл вдоль потока пассажиров, к стеклянной линии выхода.

Марину увидел сразу.

Она стояла у крайнего турникета, натянув на голову шапку так, что из-под неё выбивались короткие пряди. Куртка тёмная, джинсы, в руках – телефон, который она вертела.

Они встретились глазами, когда между ними оставалось ещё человек пять.

Марина почему-то сначала посмотрела на нашивку на его рукаве, потом выше, к лицу. Секунда – и плечи у неё опали, будто кто-то снял с них пару мешков.

Она шагнула вперёд, он – тоже. Между ними пискнул турникет, кто-то недовольно буркнул, что проход перекрыли, но в этот момент это было неважно.

Они просто обнялись.

Без слов, без заранее придуманных фраз. Он уткнулся носом в её шапку – пахло шампунем и чем-то дымным, видимо, от соседей по подъезду. Её руки вцепились в спину.

– Ты тяжёлый стал, – первой заговорила Марина, не отпуская. – Или это ты опять броню под форму прячешь.

– Ты лёгкая, – ответил он в том же духе. – Видимо, в этом городе плохо кормят.

Она хмыкнула, отстранилась на полшага и всмотрелась внимательнее.

– Постарел, – вынесла вердикт. – Лет на десять.

– Я всего год как в армии, – напомнил он. – Остальное пририсовал себе сам, наверное.

– Остальное тебе пририсовала реальность, – сказала Марина. – Ладно, философию отменяем, пока не отморозились. Пошли. У нас дома чай, суп и маленькая хозяйка, которая обещала не строить из себя твоего командира, но я ей не верю.

– Хозяйка – это Алина? – уточнил он, подхватывая вещмешок.

– Она, – кивнула Марина. – Квартира её и её мамы. Мама уехала к родственникам, как всё началось, сказала: «Ты там, Алина, держи оборону». Алине стало скучно одной держать оборону, и она забрала меня из общаги. Теперь вот ещё и тебя приютила на время отпуска.

– То есть я у вас как беженец, – сделал вывод Артём.

– Ты у нас как часть мебели, – отрезала Марина. – Очень дорогой и с трудом заменяемой. Вперёд, боец. Город ждёт.

Город брал не захватом, а количеством.

Снег, подтаявший и притоптанный. Маршрутки, цепляющиеся друг за друга. Ряды однотипных коробок домов, где у каждого окна – своя история, но с улицы они сливаются в серый фон. Рекламные экраны, на которых новости перемешивались с акциями супермаркетов.

Где-то вверху, над домами, висели антенны связи.

Автобус был забитый, тёплый и пахнул мокрой одеждой. Марина протиснулась внутрь, перетянула его за собой, встала у середины, ухватившись за поручень. Одной рукой держала железо, другой – его рукав.

– Если вдруг упадёшь, – предупредила она, – буду говорить всем, что я сама тебя уронила. Чтобы не думали, что у тебя там суперподготовка.

– У меня спецподготовка, а не супер, – возразил он. – Мы испытания на устойчивость к маршрутке не проходили.

– Надо предложить командованию, – заметила Марина. – Пусть полигон расширяют.

Автобус дёрнулся, кто-то сзади выругался. За окном поплыли витрины, дворы, редкие ёлки, которые ещё никто не успел убрать после праздников. На одном из экранов краем глаза он заметил знакомые слова: «заседание», «возможные меры», «ответственный шаг».

Марина тоже посмотрела туда, но тут же отвернулась.

– Я сейчас не хочу это слушать, – тихо сказала она. – Если тебе надо быть в курсе, читай потом в своих сводках.

– Я и так буду, – ответил он. – У меня там свои люди, которые любят пересказывать.

– У тебя там Данила, который любит приукрасить, – поправила Марина. – Привет ему передашь.

– Передам, как доберусь, – пообещал Артём.

Слово «доберусь» оказалось скользким – то ли про дорогу назад в часть, то ли про путь через всё, во что их мир превратился за последние месяцы. Он решил не уточнять.

– Ты чего так смотришь? – спросила Марина спустя пару остановок.

– Сравниваю, – честно ответил он. – Этот город, Белоярск, Лесное. Здесь всё как будто временное, хотя дома каменные. Там наоборот: наш дом в Лесном вроде как времянка, а ощущался как вечный.

Марина усмехнулась.

– В Лесном вечным казался только наш забор, – заметила она. – Его папа каждую весну подлатает, каждую осень матерится, что опять провалился.

– И печка, – добавил он. – Мы же думали, что будем с ней до пенсии жить.

– Не будем, – спокойно сказала Марина. – И не потому, что печка плохая. Просто мир выбрал другой сценарий.

Он кивнул. От Лесного до Белоярска, от Белоярска до части, от части – сюда, в этот шумный город, где Марина пыталась устроить себе продолжение жизни. Иногда казалось, что это всё не дорога, а серия выбитых мостов.

Подъезд оказался знакомого типа: облупленные стены, запах кошек. На дверях – крошечная табличка с фамилиями, среди которых чужой и чужеродной значилась мамино-алинина.

– Мама Алины эту квартиру ещё в девяностые выкупила, – объяснила Марина, пока они поднимались по лестнице. Лифт не работал: лампочка горела, но дверей никто открывать не собирался. – Потом сдавали, потом сами жили. Сейчас мамка у родственников, а мы тут дуэтом оборону держим.

– Считай, что у тебя теперь трио, – сказал Артём, перехватывая вещмешок удобнее. – Только не говори, что у вас нет горячей воды, я уже к цивилизации привык.

– Вода есть, – заверила она. – Иногда даже теплая. А ещё есть духовка и сосед сверху, который смотрит телевизор громче, чем говорит.

– То есть практически стандартный набор выживания, – заключил он.

Марина остановилась у двери на четвёртом этаже, достала ключи.

– Всё, – сказала она. – Сейчас попадёшь в наш штаб. Поведение строго регламентировано: разуваться, не падать и не говорить, что у нас тесно.

– Я уже вижу, что у вас нормально, – откликнулся он.

Дверь открылась.

Квартира была небольшой, но видно – её любили. Узкий коридор, справа кухня с окном во двор, слева – комната Алины. В глубине – комната Марины и освобождённый диван, на котором он, по идее, должен будет жить ближайшие дни.

На стенах – старые обои, кое-где замазанные ручкой сердечки и смешные подписи. На кухне – магнитики, записки, список покупок. Всё это так сильно отличалось от казармы, что на секунду в груди защемило.

Из кухни донёсся голос:

– Я вооружена горячей сковородкой! Если вы грабители – сдавайтесь, и я подумаю, что с вами делать!

– Это мы, – отозвалась Марина. – Разоружайся, герой. У нас гость.

Из кухни вышла Алина.

Невысокая, в широких домашних штанах и вытянутом свитере, с волосами, собранными в кривой хвост. На щеке – след муки, на руках – полотенце.

Она окинула его взглядом сверху вниз, задержалась на армейских штанах и ботинках.

– Я бы сказала, что ты нам пол сломаешь, но пол у нас и так старый, – заявила Алина. – Заходи. Обувайтесь и идите на кухню, я тут театр одного актёра устроила.

– Алина, это Артём, – представила их Марина. – Мой брат. Артём, это Алина. Хозяйка квартиры, правительница духовки.

– Временно исполняющая обязанности взрослой, – уточнила Алина, пожимая ему руку. – Мама уехала, квартиру оставила мне. Я тут главная только до её возвращения. Тебя размещаем как родственника пострадавшей. Спать будешь на диване, есть – то, что найдём, слушать – мои жалобы на мир.

– Условия устраивают, – сказал Артём.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда проходи. Я как раз яичницу жарю, пока газ не подорожал ещё сильнее.

На кухне было тепло. На столе – нарезанный хлеб, три тарелки, банка огурцов. Стена над плитой уже успела покрыться следами прежних кулинарных экспериментов, но от этого казалась только роднее.

– Не смотри так, – предупредила Алина, ловко переворачивая яичницу. – Я не повар, я просто умею не взрывать кухню. Большие достижения для нашего времени.

– В нашей казарме это считалось бы высшей квалификацией, – заметил Артём, усаживаясь. – Там максимум, что могут, – это заварить лапшу, не пролив кипяток себе на ноги.

– Значит, я уже на ползвезды выше, – удовлетворённо сказала Алина. – Мариш, достань кружки, а то у нас гость, а чай не налит.

Марина молча достала кружки, поставила чайник. У неё в движениях чувствовалась усталость человека, который сделал слишком много дел за последнее время, но всё равно считал, что сделал недостаточно.

– Ты как? – спросил Артём, когда они сели.

Она пожала плечами.

– Функционирую, – ответила. – Учёба, подработки, очереди, бумажки. Всё как у больших. Иногда забываю, что мама не позвонит и не спросит, как дела. А потом вспоминаю и ругаюсь на себя.

– Ругаться на себя вообще вредно, – вмешалась Алина. – На это есть другие люди. И новости.

– У нас в части тоже есть люди, которые готовы за меня поругаться, – сказал Артём. – Особенно когда мы в казарму с опозданием возвращаемся.

– Ты что, опаздываешь? – прищурилась Марина.

– Иногда, – признался он. – Но по уважительным причинам. Не переживай, я ещё в том возрасте, когда на мне казарменная крыша держится, а не я на ней.

Алина фыркнула.

– Всё, хватит про войну за столом, – объявила она. – Эти десять дней я тут ввожу режим: максимум мирной бытовухи, минимум разговоров про уничтожение человечества. У меня и так рядом с кроватью новости орут из каждого телефона.

– Ты сама включаешь, – напомнила ей Марина.

– Потому что не получается игнорировать, – честно ответила Алина. – Но давайте хотя бы кушать без обсуждения, кто в кого стрелял.

Артём кивнул. Внутри всё равно крутились обрывки сводок, цифры потерь, картинки с тех же экранов, но он отодвинул их чуть в сторону. На тарелке остывала яичница, рядом хлеб, чай дымился.

Он неожиданно понял, что последний раз ел в квартире, где нет строевой, дежурства и графика, много месяцев назад – в Белоярске, в родительской кухне.

Голос отца: «Сын, ты опять половину хлеба съел?!»

Голос матери: «Ешь, пока молодой, потом всё равно метаболизм испортится».

Марина, ругающаяся на Егора, который лезет в сеть во время ужина.

Сейчас вместо этого – город, который уцелел, Марина напротив и Алина с её яичницей.

Тоже неплохо.

После еды они разошлись: Алина в свою комнату – дописывать отчёт по работе, Марина – показала ему, где поставить вещи, где ванна и где диван, который на ближайшее время станет его ложем.

– Вот это твоя территория, – сказала она, хлопнув рукой по спинке дивана. – Можешь разложить, проверить на наличие спрятанных подушек, устроить ревизию.

– Смотрится надёжнее наших казённых кроватей, – оценил он. – Те скрипят так, будто под нами каждый раз проходит землетрясение.

– Скрип – это ещё ладно, – вздохнула Марина. – Мне в общаге кровать досталась, которая подо мной прогибалась до пола. Я думала, однажды провалюсь к соседям снизу. Хорошо, что Алина меня оттуда забрала.

Он посмотрел на неё внимательнее.

– Ты сразу к ней переехала? – спросил.

– Почти, – ответила Марина, присаживаясь на край дивана. – Сначала пару ночей ночевала по подругам. Потом, когда стало понятно, что в Белоярск мне ещё долго не вернуться и… – она сделала паузу, – и возвращаться, по сути, не к кому, Алина позвонила своей маме, и та сказала: «Забирай её к себе. Дом большой, стены выдержат».

– Стены выдержат, – повторил он. – Остальное уже сами будем держать.

Она усмехнулась.

– Сегодня у тебя режим щадящий, – решила Марина. – Разложишь вещи, помоешься, мы ещё чаю попьём и спать. Завтра… – она задумалась, – завтра можно просто погулять. Я покажу тебе нормальные места, не только дороги к центру помощи.

– Центр помощи всё равно нужен, – напомнил он.

– Знаю, – тихо сказала она. – Но можно один день не стоять в очереди. Хотя бы один.

Он кивнул.

– Один день мы имеем право украсть у бюрократии, – согласился он. – Пусть попробуют отобрать.

Вечер выдался тихим.

Алина, закончив с отчётом, вышла на кухню, объявила, что у неё перегрев мозга, и предложила посмотреть фильм. Выбрали наугад то, что не про войну и не про конец света – какую-то старую комедию, где люди ещё удивлялись мобильным телефонам.

– Смотри, – сказала Марина, указывая на толстый серый аппарат на экране, – музей связи.

– У нас в Лесном такие ещё лет пять назад встречались, – ответил он. – Тётя Нина свою дачу без этого ящика не представляла.

Они смеялись не столько над шутками, сколько над тем, как наивно всё выглядело. Мир до ударов, до кибератак, до того, как каждое сообщение в телефоне превратилось в потенциально плохую новость.

После фильма Алина ушла к себе, сославшись на раннюю смену. Марина задержалась на кухне, они вдвоём пили чай, слушая, как за стеной кто-то ругается с телевизором.

– Ты правда десять дней пробудешь? – спросила она, разглядывая кружку.

– Правда, – подтвердил он. – Отпуск утверждён, билеты туда-обратно есть. Потом обратно в часть, пока срочка не кончится. Там дальше будем думать.

– Ты уже думал? – она подняла на него глаза. – Что после?

Он помедлил.

– Честно? – спросил.

– Конечно.

– Не знаю, – сказал он. – Обычная жизнь после всего этого… – он поискал слова, – выглядит чужой. Как чужой костюм. Но я и в армии себя навсегда не вижу. Дальше всё зависит от того, что там наверху решат, от того, во что выльется эта вся каша.

– Я про тебя спрашиваю, а ты опять про «там наверху», – покачала головой Марина. – Ты всё ещё думаешь категориями приказов.

– Приказ – понятная штука, – спокойно ответил он. – За него кто-то отвечает. А вот за свободный выбор отвечаешь только ты. Это страшнее.

Она задумчиво покрутила ложку в кружке.

– Помнишь, как ты в Лесном боялся выбирать, на кого поступать? – спросила.

– Помню, – кивнул он. – Ты тогда сказала, что если я не поступлю сам, ты поступишь за меня.

– Я тогда была права, – хмыкнула Марина. – И сейчас права остаюсь. Но теперь всё сложнее.

– Сейчас выбора будто больше, – согласился он. – И вариантов умереть – тоже.

Она вздрогнула, но ничего не сказала.

Молчали какое-то время. Слышно было, как на лестничной площадке хлопнула чужая дверь, как над головой кто-то шаркает тапками.

– Я иногда представляю, – тихо сказала Марина, – что мама сейчас зайдёт в эту кухню, скажет, что суп остывает, и спросит, почему мы не звоним ей по вечерам. Потом думаю так же про отца. Про Егора… – голос дрогнул, – как он тут сидит с нами и ржёт над этим фильмом. Мозг это рисует так ярко, что я почти верю. А потом смотрю на телефон и понимаю, что он молчит не потому, что они заняты, а потому, что их просто больше нет.

Артём опустил взгляд на свои руки.

– В части, – сказал он, – мы после Белоярска смотрели спутниковые снимки. Неофициально. Просто… нужно было понять масштаб. Там от нашего дома ничего не осталось. И от больницы. И от объекта. Я долго думал, что, может, кто-то выжил, выбрался, но… – он замолчал. – Потом перестал думать. Не потому, что не хотел. Потому что голова не выдерживала.

Марина кивнула.

– Я тоже сначала цеплялась за «вдруг», – призналась она. – Теперь… даже не знаю, что страшнее: признать или продолжать цепляться. Но есть одно, что я могу признать точно: ты сидишь напротив меня, пьёшь чай и жалуешься на жизнь. Этого факта мне пока достаточно.

– Ну, с этим я могу помочь, – попытался улыбнуться он. – Жаловаться на жизнь получается даже без спецподготовки.

Она улыбнулась в ответ.

– Видишь, – сказала Марина. – Уже успех.

Ночью он лежал на диване, уставившись в потолок. Тот был в мелких трещинах, как карта, по которой кто-то водил линейкой. Слабый свет из коридора пробивался в щель между дверью и полом.

В соседней комнате слышалось ровное дыхание Марины. Алина, кажется, уже давно спала – дом успокоился.

Артём перевернулся на бок, подтянул одеяло. Спать хотелось, но тело всё ещё держало режим части: прислушиваться к каждому шороху, отработанно реагировать на любые звуки.

В голове коротко шевельнулось знакомое:

– Обстановка стабильная. Можно отключиться.

Он выдохнул.

– Старайся, – хрипло прошептал в темноту. – У нас тут режим отпуска.

Тепло разлилось по плечам и шее – не искусственное, а такое, как после горячего душа. Мысли стали вязкими, медленными.

Перед тем как провалиться, он успел подумать, что, наверное, впервые за долгое время засыпает не в казарме, не в палатке, не в транспортнике, а в обычной квартире. Где за стеной спит старшая сестра, на кухне стоит недопитый чай, а на холодильнике висит магнит с соснами и надписью «Лесное».

Десять дней тишины. Мало, чтобы залечить раны. Достаточно, чтобы вспомнить, зачем вообще стоит возвращаться обратно туда, где тишина давно стала роскошью.

Глава 2

Утро началось с запаха подгоревших тостов и Голоса Алины.

– Марина, если ты ещё раз попытаешься жарить хлеб на максимуме, я вызову МЧС, – донеслось с кухни. – Они приедут, посмотрят на это и заберут тебя как особо опасный объект.

Артём открыл глаза, пару секунд пытался понять, где потолок и почему над ним нет верхних нар. Потом вспомнил: квартира, диван, десятидневный отпуск, сестра за стеной.

– Это не хлеб, – вяло отозвалась Марина. – Это эксперимент.

– У тебя все эксперименты пахнут гарью, – парировала Алина.

Артём сел, провёл ладонью по лицу. Тело приняло диван как рабочий вариант: ничего не ныли, не затекло. Это после казарменных матрасов было почти чудом.

В коридоре он столкнулся с Мариной. Та, с растрёпанным хвостом и свитшотом до середины бедра, выглядела одновременно сонной и собранной.

– Доброе утро, – сказала она, прижимая к груди какую-то стопку листов – то ли скетчи, то ли конспекты.

– Это спорный вопрос, – отозвался он. – Но я готов его обсудить за едой.

– Вот и отлично, – кивнула Марина. – Идём, пока Алина не съела всё сама.

На кухне было светло. На столе – тарелка с тостами, часть которых выглядела вполне съедобно, часть была ближе к углю. Рядом стояла сковорода с яичницей, чайник, банка варенья.

Алина стояла у плиты с видом человека, который лично удерживает мир от распада.

– О, поднялся, – сказала она, заметив его. – Видишь, Марина, военные тоже могут спать до девяти, если у них есть диван.

– Это временное явление, – ответил Артём. – Если комбат об этом узнает, он отправит меня на дополнительный кросс.

– Пусть сначала сюда доберётся, – хмыкнула Алина. – У нас тут лестница без лифта, это отсекает половину желающих.

Они расселись. Ложки зазвенели в кружках, хлеб тихо хрустнул.

– План на сегодня, – объявила Марина, намазывая варенье на тост. – Никаких центров помощи. Никаких очередей. Погода так себе, но это нас не остановит. Я хочу показать тебе город, пока он ещё стоит.

– Ты сейчас звучишь как экскурсовод апокалипсиса, – заметила Алина. – Справа вы видите супермаркет, который, возможно, скоро не будет работать, а слева – дом, в котором живут люди, которым страшно.

– А что, неправда? – пожала плечами Марина. – Но если уж нам досталась десять дней нормальной жизни, я намерена из них выжать всё, что можно. Пойдём на набережную, потом в центр, зайдём в одно место. Там хороший вид.

– Это в каком смысле хороший? – уточнил Артём. – В смысле панорамный или в смысле дорого, но красиво?

– В смысле такой, что ты начнёшь сравнивать, – ответила Марина. – Лесное, Белоярск, этот город. Мне даже любопытно, к каким выводам ты придёшь.

Он отложил вилку.

– Ешь, солдат. Нам ещё пешком полгорода проходить.

Во двор они вышли к обеду. Снег под ногами превратился в рыхлую кашу, на детской площадке на цепях качелей застыли ледяные трубочки. Возле подъезда две бабушки обсуждали цены, женщина в пуховике пыталась уговорить ребёнка надеть шапку.

– Прямо как у нас, – заметил Артём. – Только у нас на фоне был лес, а не соседний дом.

– У нас на фоне был трактор, – возразила Марина. – Лес уже дальше. И петух, который будил весь посёлок каждое утро.

– Это был петух дяди Саши, – уточнил он. – И будил он только нашу улицу. На другой стороне села его ненавидели на слуху.

– А ты любил, – напомнила Марина. – Потому что тебе не надо было вставать к первой паре. Ты вставал к первой смене на пилораме.

Они вышли за дом, перешли дорогу, отбитую полосами снега и грязи, и влились в поток людей. Город жил своим днём: кто-то тащил пакеты, кто-то спешил, кто-то просто бродил без дела.

– Рассказывай, – потребовала Марина. – Как ты сейчас видишь Лесное? Не тогда, когда тебе было десять, а вот сейчас, после всего.

Он задумался.

– Маленькое, – сказал, подбирая слова. – Даже не по размеру. По времени. Как будто это отдельная эпоха. До всех этих сводок, заседаний, ударов. Утро: туман, воняет сырыми опилками с пилорамы. Отец матерится, потому что трактор опять не заводится. Ты бегаешь по дому, ищешь свою тетрадь, Егор орёт, что он не хочет в школу, потому что у него контрольная.

Марина усмехнулась.

– Неправда, – возразила. – Это я не хотела в школу. Егор хотел, ему там было весело. А ты не хотел никуда. Ты бы сидел во дворе и таскал доски туда-сюда, лишь бы тебя не трогали.

– Это называлось помощь отцу, – напомнил он. – И тренировка.

– Тренировку тебе жизнь потом организовала, – заметила Марина. – А тогда ты просто делал вид, что ты взрослый. Мне было двенадцать, я таскала тебя в школу за шкирку, помнишь?

– Помню, – кивнул он. – Ты тогда решила, что раз ты старшая, то ты главный командир в семье.

– Кто-то же должен был, – пожала плечами Марина. – Мама в районной больнице, отец на пилораме, бабушка в огороде. Оставался я. Потом, когда я уехала учиться, мне казалось, что я бросила свой пост.

Они свернули во двор с облупленными стенами домов, прошли мимо закрытого киоска, где за стеклом стояли забытые детские игрушки с выцветшими глазами.

– Ты не бросила, – тихо сказал Артём. – Ты первая пробила коридор. Если бы ты не уехала, я бы вообще не понял, что за пределами Лесного что-то есть, кроме Белоярска по телевизору.

Марина остановилась у засыпанной снегом лавочки.

– Давай по порядку, – сказала она. – Лесное. Потом Белоярск. Потом этот город. Как ты всё это в голове связываешь?

Он пожал плечами и сел на край лавочки.

– Лесное – это база, – начал он. – Там всё просто. Один магазин, одна школа, одна пилорама, одна дорога. Все друг друга знают. Ты знаешь, кто где живёт, кто кому двоюродный, кто с кем ругается, кто кому одолжил денег. Если вечером свет выключили, значит, кого-то зацепило, и все знают кого.

Марина кивнула.

– Белоярск? – уточнила.

– Белоярск – уже уровень два, – сказал он. – Там два магазина. Две школы. Две дороги. И военный объект за городом, про который все знают, но никто не говорит вслух. Когда мы туда переехали, мне казалось, что это мегаполис, – он улыбнулся, вспоминая, – три маршрута автобуса, кинотеатр, спортзал. И ещё то, что там была твоя дорога в город, к универу. Я тогда думал: вот, поеду вслед за тобой, буду не хуже.

– Ты был не хуже, – возразила Марина. – Ты просто выбрал другой маршрут.

– Можно так сказать, – согласился он. – А этот город… – он огляделся, – он вроде как следующий уровень. Но странный. Белоярск был промежуточным между Лесным и вот этим. Сейчас он стал точкой, которая сгорела по дороге.

Марина сжала пальцы в кулак.

– Не говори так, – попросила она. – Очень технически звучит.

– По-другому пока не получается, – признал он. – Иначе слишком больно.

Они помолчали.

– Расскажи про Лесное со своей стороны, – попросил он. – Как это было для твоего уровня.

– Моего уровня, – фыркнула Марина. – Нравится мне, как ты это всё в ступеньки раскладываешь.

Она немного подумала.

– Лесное, – начала она, – было клеткой и домом одновременно. Мне там было тесно. Я видела одни и те же лица, одни и те же сугробы, одни и те же разговоры в магазине. Меня бесило, что максимум новости – это чья-то свадьба или кто-то машину купил. Я хотела большего. Учёбу, город, людей, которые не знают, с какой стороны у нас поле. Поэтому, когда появилась возможность уехать учиться, я схватилась зубами.

– А мы остались, – напомнил он.

– Да, – кивнула Марина. – Вы остались. И я каждый раз, когда возвращалась на каникулы, на всё смотрела уже другими глазами. Как будто поднялась выше и сверху видно: вот село, вот пилорама, вот наш дом. И я где-то там, далеко. И в то же время, когда я возвращалась в город, у меня внутри что-то отрывалось и оставалось в Лесном.

Она подняла глаза на серое небо.

– Потом родители заговорили о переезде в Белоярск, – продолжила Марина. – Мама устала ездить на смены в район. Отец устал от того, что всё держится на одной пилораме. Они хотели, чтобы у вас с Егором была нормальная школа, у мамы – нормальная больница, у отца – работа в городе, а не в этой нашей бесконечной сырости. Помнишь, как они спорили?

– Помню, – кивнул он. – Отец сначала упирался. Говорил, что в Лесном всё своё, там люди, там дед строил дом своими руками. Мама говорила, что дед строил дом, чтобы мы могли от него оттолкнуться, а не приклеиться.

Марина усмехнулась.

– В итоге мама выиграла, – сказала она. – Как обычно. Я тогда уже училась, приезжала в Белоярск к вам, видела, как вы с Егором поначалу терялись. Новая школа, новый двор, новые соседские дети, которые не знают, что мы из Лесного.

– Нам тогда казалось, что они смотрят на нас как на деревенских, – вспомнил Артём. – Но это быстро прошло. Я нашёл стадион, секцию, столовую. Егор нашёл компьютерный клуб. Все нашли своё.

– А Белоярск нашёл свою судьбу, – тихо добавила Марина.

Он кивнул.

Они поднялись и пошли дальше. Вышли на широкую улицу с трамвайными путями. По ней грохотали старые вагончики, мимо промчалась машина с синими полосами.

– Ты когда переезд вспоминаешь, – спросил Артём, – у тебя есть ощущение, что это была ошибка? Что если бы мы остались в Лесном, всё было бы по-другому?

Марина задумалась. Они свернули в сторону набережной, где ветер был сильнее и злее.

– Есть, – честно сказала она. – Иногда я думаю: если бы мы не переехали, Белоярск остался бы просто точкой на карте, до которой не дотянулись. Мы жили бы в Лесном, ругались бы с тётей Ниной из-за забора, мама бы ездила на станцию в район, отец – на пилораму. У Егора не было бы этого чертова компьютера, но он бы нашёл себе другое развлечение. Ты, может, вообще не ушёл бы в армию.

– Нашли бы, – покачал головой Артём. – Война в наши края пришла не потому, что мы переехали. Объект под Белоярском строили не вчера. И если бы что-то полетело не туда, всё равно бы накрыло округу. Или прилетело бы в другое место. Здесь нет правильного ответа. Только разные варианты плохого.

– Я знаю, – сказала она. – Но мозг любит придумывать сценарии. Типа, если бы мы тогда повернули направо, а не налево, всё сложилось бы иначе. Хотя, скорее всего, сбила бы другая машина.

Они шли вдоль реки. Лёд у берега был серым и пористым, вдалеке вода оставалась чёрной. На противоположном берегу торчали высотки.

– Лесное, – произнесла Марина. – Белоярск. Теперь этот город. Знаешь, что самое странное?

– Что? – спросил он.

– То, что я всё время чувствую себя как будто в гостях, – сказала она. – Нет ощущения, что я где-то дома. В Лесном не живу, в Белоярск не вернуться, здесь квартира не наша по-настоящему, а мамино-алинина. Я как будто в транзитной зоне. В аэропорту, где рейсы всё время откладывают.

– Может, это состояние поколенческое, – предположил он. – Нам достался мир, который сам в транзите. Между старым и новым, между базой и чем-то безумным. Мы просто внутри, как батарейки.

Марина посмотрела на него.

– Ты иногда так говоришь, – заметила она, – как будто смотришь на всё издалека. С высоты.

– Это последствия тренировок, – отмахнулся он. – Нас учат смотреть сверху на схему местности, на маршрут, на задачи. Нравится тебе или нет, ты начинаешь всё в цифрах мерить.

– А в Лесном ты мерил всё по-другому, – сказала она. – В метрах до реки, в ведрах воды, в килограммах картошки.

– И в килограммах досок, – добавил он. – Помнишь, как отец заставил меня таскать коротыши от пилорамы до сарая?

– Помню, – улыбнулась Марина. – Ты ругался, что у тебя руки отвалятся, а он говорил, что к свадьбе заживёт.

– И к армии тоже, – сказал он. – Тогда я его ненавидел за это. А потом, когда в учебке первые кроссы побежали, я понял, что все эти доски были моим бонусом.

Марина хмыкнула.

– Кстати о бонусах, – сказала она. – Ты же, по идее, сейчас должен быть на казарменной должности, а не гулять тут со мной.

– Я в законном отпуске, – напомнил он. – На десять суток.

– Знаю, – кивнула она. – Я просто думаю: дальше-то что? Ты вернёшься, дослужишь срочку, а дальше – контракт или домой?

– Ты перепрыгнула, – заметил он. – Я сам ещё не полностью решил. Но… – он посмотрел на воду, – жить без режима и чёткости мне сейчас сложно представить. Это не значит, что я хочу воевать вечно. Но и представить себя на гражданке, где максимум задача – сдать отчёт к пятнице, тоже тяжело.

– Значит, пока это всё висит, – подвела итог Марина.

– Да, – согласился он.

Они повернули к центру. Здесь уже было люднее: яркие вывески, витрины, запах кофе и дешевой шаурмы. На одной из витрин висело объявление об аренде квартир. Цены, аккуратно выведенные на бумаге, смотрели прямо в лицо.

Марина остановилась, посмотрела.

– Ты давно узнавала, сколько стоит тут снять что-то отдельно от Алины? – спросил Артём.

– Узнавала, – вздохнула она. – Вот примерно столько, – кивнула на цифры. – Моя зарплата здесь даже нолик не покроет. Подработка кое-как помогает держаться на плаву, но одной мне эту лодку не вытянуть. Если бы не Алина и её мать, жила бы либо в общаге, либо… даже не знаю где.

– Либо в Лесном, – предположил он.

– В Лесном я бы сейчас жила с очень странной головой, – заметила Марина. – И далеко от нормальной больницы. Так что, как ни крути, я здесь.

– А мама Алины не против, что вы вдвоём в её квартире? – уточнил он.

– Мама Алины сказала, что квартира должна работать, – ответила Марина. – Пустая она только разрушаться будет. А так кто-то живёт, следит, платит коммуналку. Она нормальная. Просто её тоже жизнь раскидала, как и нас.

Артём ещё раз посмотрел на цифры. Цены запомнились сами собой, как координаты полигона. Внутри где-то шевельнулась мысль, которую он отложил на следующую главу собственной жизни.

– Ладно, жилплощадь мы сегодня не решим, – сказала Марина, отводя его от витрины. – Пошли лучше туда.

Она показала на стеклянную дверь с табличкой смотровой площадки. Старое здание, бывший торговый центр, теперь часть его отдавалась под кафе и площадку с видом на город.

Они поднялись по лестнице. На верхнем этаже воздух стал суше, пахло кофе и чем-то сладким. Через большие окна открывалась панорама: серый город, река, торчащие вдали труды заводов, редкие пятна зелени.

– Вот, – сказала Марина. – Смотри.

Он подошёл к стеклу. Сверху всё действительно выглядело как схема: кварталы, дороги, люди – маленькими точками. Где-то там, далеко, должен быть Белоярск. А ещё дальше – Лесное с его речкой и пилорамой.

– Я люблю сюда приходить, – призналась Марина. – Когда в голове бардак. Сюда поднимаешься, смотришь вниз, и всё немного становится на свои места. Видно, что мы не центр мира. Что у каждого окна свой фильм. Что наши трагедии – не единственные, хотя от этого не легче.

– В учебке нас тоже водили на вышку, – сказал он. – Говорили: учитесь смотреть сверху. Там это нужно, чтобы понимать, как выглядит позиция, как идёт техника, где укрытия. Здесь… – он пожал плечами, – здесь это, похоже, нужно, чтобы не сойти с ума от собственной важности.

Марина посмотрела на него боковым взглядом.

– Иногда мне кажется, – сказала она, – что ты бы и так научился смотреть сверху. Без их вышек и учебок. У тебя это в голове всегда было. Просто теперь этому нашли применение.

– Возможно, – согласился он. – Но ту высоту я бы охотно обменял на что-нибудь попроще. Вроде умения рисовать.

– Поздно, – ухмыльнулась Марина. – Художник в семье уже занят.

– Тогда забронирую роль носильщика холстов, – сказал он. – Ты рисуешь, я таскаю. Всё как в детстве.

– Заманчиво, – призналась она. – Но пока мы играем другие роли.

Они постояли у окна молча. Город жил своей жизнью: машины двигались, люди переходили дорогу, над крышами стайкой пролетели птицы.

– Я хочу одну вещь, – вдруг сказала Марина. – Чтобы, когда всё это закончится… – она неопределённо махнула рукой в сторону горизонта, – у нас было место, которое мы снова могли назвать домом. Не временным убежищем, не транзитной зоной, а именно домом. Может, это будет не Лесное, не Белоярск и не этот город. Но что-то своё.

– Я тоже хочу, – отозвался он. – Только для этого сначала надо дойти до конца этих десяти суток, потом до конца срочки, потом до конца того, что наверху придумают. Мелочи, в общем.

– По пунктам, – кивнула она. – Начнём с этих десяти дней. Потом будем разбираться дальше.

Вечером они вернулись домой уставшие, но странно отдохнувшие. Ноги гудели от ходьбы, голова – от обилия впечатлений, но внутри было немного больше порядка.

Алина встретила их с порога.

– Ну что, – спросила она, – вас признали своими или вы всё ещё туристы?

– Мы туристы по жизни, – сказала Марина. – Но сегодня нам выдали временный вид на жительство.

– Разрешение сидеть на лавочке и смотреть на реку, – добавил Артём.

– Это уже немало, – заключила Алина. – Проходите. Я тут картошку поставила. Если не подгорит, у нас будет ужин. Если подгорит… ну, у нас всё равно будет ужин, просто с оттенком дыма.

После ужина они втроём перебрались в комнату Марины. Она достала откуда-то из-под кровати старую коробку.

– Что это? – спросил Артём.

– Архив, – ответила Марина. – Я, когда из Лесного уезжала, забрала немного фотографий. Потом уже в Белоярске кое-что добавила. Здесь немного всего.

Она высыпала содержимое на кровать. Старые распечатанные фотографии, пожелтевшие, с неровными краями. На одной – они втроём на крыльце дома в Лесном: он, мелкий и лохматый, держит в руках деревянный меч; Марина с косой до пояса; Егор в майке с каким-то мультипликационным героем. На другой – родительская кухня, кастрюля на плите, отец с ложкой, мать, махающая полотенцем.

– Ого, – сказала Алина, заглянув через плечо. – Это вы?

– Это мы, – кивнула Марина. – До эпохи больших катастроф.

Артём взял одну фотографию, прищурился. На снимке – зимняя улица в Лесном, тропинка до школы, сугробы почти по пояс.

– Это тот день, когда я провалился в сугроб почти с головой, – вспомнил он. – Ты меня оттуда вытаскивала, а я кричал, что мне нормально.

– Тебе было пять, – напомнила Марина. – Любому пятилетнему нормально, пока его вытаскивают.

Он усмехнулся.

Фотографии перелистывались. Лесное. Потом Белоярск: новый дом, окна, вид на площадку. Он и Данила в коридоре общаги, смазанные от движения. Мать на фоне новой больницы. Отец у двери мастерской.

– Может, это и есть наш дом, – тихо сказала Марина. – Не место, а люди. Но людей нет, а фотографии остались. Значит, пока так.

– Пока так, – согласился он.

Он заметил среди стопки одну фотографию, которую раньше не видел. На ней был он сам, уже постарше, в школьной форме, на фоне пригородного автобуса. На обратной стороне чьей-то рукой было написано: Лесное – Белоярск. Первый рейс.

– Ты это подписывала? – спросил он.

– Да, – кивнула Марина. – Тогда казалось важным зафиксировать момент перехода. Теперь понимаю, что переходов будет ещё много. Главное – не застрять между ними.

Он аккуратно положил снимок обратно в коробку.

Где-то на краю сознания уже выстраивались следующие шаги: разговоры о деньгах, о жилье, о том, как можно помочь Марине, не превращая это в милостыню. Но это была задача на завтра.

Сегодня достаточно было того, что на кровати между ними лежала коробка с прошлым, за стеной фыркала Алина, ругавшаяся на сериал, из кухни тянуло картошкой, а в окне горел свет чужого, но уже немного родного города.

Глава 3

Телефон завибрировал так настойчиво, что Артём сначала решил: это часть, тревога, срочный сбор. Рука сама потянулась к тумбочке, хотя тумбочки, как в казарме, не было – был подоконник, сложенная кусками одежда и чужая кружка с засохшим чаем.

Он нащупал телефон, прищурился. Обычное уведомление. Банк.

Сначала хотел пролистать, но взгляд зацепился за сумму. Числа на экране спокойно утверждали, что он внезапно имеет на счёте денег больше, чем когда-либо видел вживую. Премии, надбавки за боевое, командировочные, выплаты после госпиталя – всё послушно сложили на одном конце спектра то, что на другом получалось обгоревшими руинами и длинными списками фамилий.

Из кухни донёсся звон посуды и голос Марина:

– Ты там не уснул обратно? Каша остынет, и я буду чувствовать себя плохой хозяйкой. А я и так плохая хозяйка.