Вячеслав Максютов
Зорич – сын приРоды

Пришла зима на Вепсский край не спеша, с достоинством древней властительницы. Сперва поутру землю стал укрывать седой иней-баюн, и листья на ветвях заиндевели, зазвенели тихой печалью. Потом с севера потянулись низкие тучи, и посыпалась с небес первая пороша – легкая, кружевная, словно просеянная сквозь гигантское сито. Воздух стал звонким и острым, как лезвие ножа.

Природа в Чарном Урочище затаилась, готовясь к долгому сну. Могучие ели-вепсарки согнули свои лапы под тяжестью снежных шапок, превратившись в заколдованных великанов. Озёра-очи затянулись прозрачным, еще тонким ледком, а под ним в темной воде замедлилась жизнь. Белка-летяга, давний сосед Зорича, срочно перебралась в дупло пониже, утепленное мхом и сухой трухой. Медведь-хозяин, могучий и лохматый, уже отъевшись до срока, нашел себе берлогу под вывороченной бурей елью и заснул, вдыхая ритм спящей земли. Зорич встретил зиму как подобает лесному отшельнику. Он сменил легкую одежду из лыка на теплую доху и штаны сшитые из овечьих шкур и сукна. Вход в свое жилище он утеплил плотно сплетенными матами из камыша и мха и завесил медвежьей шкурой. Внутри, в глиняной плошке, теперь постоянно тлели угли, дающие не столько тепло, сколько жизнь – сушили травы, согревали руки, наполняли воздух горьковатым дымком полыни и чаги. Его дни теперь были подчинены иному ритму. С утра он проверял свои закрома-схроны – припрятанные в дуплах и под корнями запасы ягод, сушеных грибов и кореньев. Потом обходил Урочище, читая по снегу зимнюю грамоту – свежий след зайца-беляка, аккуратную цепочку лисьих лап, широкий размет копыт лося. Он знал, кто голодает, а кто сыт, и для голодных оставлял на пнях пригоршни зерна или сена. По другому жить не моги.

Рысь-мать, которую Зорич когда-то спас от браконьеров, теперь редко появлялась у его дупла одна. За её спиной, как два неуклюжих теня, семенили подросшие котята – самец и самочка. Они были уже не теми пушистыми комочками, что жались к матери в логове. Длинные лапы, кисточки на ушах и огромные, наивно-хищные глаза делали их похожими на созданий из древней сказки. Рысь-мать оказалась суровой и терпеливой учительницей. Урок первый – бесшумность. Она часами водила их по хрустящему снегу и котята, чьи шаги сначала напоминали топот зайца, постепенно научились ставить лапы так, чтобы не было слышно ни единого хруста. Самочка схватывала быстрее, её движения стали текучими, как вода. Самец же был более порывистым, и мать нередко коротким ворчанием останавливала его, заставляя начинать путь заново. Урок второй – засада. Рысь показывала им, как подолгу лежать на толстом суку старой сосны, сливаясь с корой, как выбирать позицию против ветра, чтобы запах не выдал их жертве. Котята, сначала вертевшиеся и скучающие, постепенно научились терпению. Их детская игривость превращалась в сосредоточенную, смертоносную внимательность. Урок третий – молниеносность. На поляне, где резвились зайцы-беляки, мать устраивала показательные выступления. Она не просто бросалась в погоню – она исчезала в тени ели и появлялась уже с добычей в зубах, словно телепортировавшись. Котята, с восторгом наблюдая, пытались повторять. Сначала неудачно – заяц удирал, оставляя их в облаке снежной пыли. Но с каждым днем их прыжки становились точнее, а когти острее. Стояли ясные, солнечные дни, когда снег искрился так, что больно было глазам. В один из таких дней рысята, уже почувствовавшие себя уверенными охотниками, устроили забаву – погоню за свиристелями, клевавшими замёрзшую рябину. Но тут взгляд самочки выхватил нечто куда более заманчивое. На стволе старой сосны, у самого дупла, мелькал пушистый рыжий хвост. Это была белка-летяга, их давняя соседка, решившая воспользоваться оттепелью, чтобы пополнить запасы. Искра азарта вспыхнула в золотистых глазах котят одновременно. Вся мамина наука – бесшумность, терпение, расчет – мгновенно испарилась, уступив место одному простому порыву: Догнать! Провальная атака. Самец, не помня себя, рванул с места, могучими прыжками пробивая снежную целину. Белка, услышав шум, метнулась вверх по стволу с такой скоростью, что казалось, она не бежит, а скользит. Самочка, чуть более сообразительная, попыталась отрезать ей путь, заскочив на соседнюю елку. Но ее движения были еще неуклюжи, лапы скользили по обледеневшей коре, а белка, вольготно чувствуя себя в трехмерном пространстве леса, легко перепрыгнула на другую ветку и скрылась в густой хвое. Оба котенка, тяжело дыша, остались у подножия сосны – разочарованные, в снегу по уши, с глупыми выражениями на мордах. Добыча ускользнула, а сил потрачено уйма. И тут появилась Мать. Она подошла неслышно, как призрак. Ее глаза, обычно полные спокойной мудрости, теперь горели холодным, обличительным огнем. Она не зарычала. Не шипела. Она молча, с невероятной скоростью, ударила передней лапой – не когтями, а твердой, как камень, подушечкой – по голове самца. Тот от неожиданности и боли жалобно пискнул и повалился на бок. Затем ее взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на самочку. Та прижала уши и съежилась, ожидая удара. Но удар не последовал. Вместо этого Рысь-мать, не сводя с дочери глаз, медленно, с убийственным презрением, повернулась к ней задом. Это был высший знак пренебрежения, горшей любой физической кары. Для юной, гордой хищницы это было ударом посильнее маминой лапы. Урок, однако, на этом не закончился. Мать подозвала их коротким, повелительным «мррх» и, не глядя, пошла прочь. Униженные и послушные, котята поплелись за ней. Она привела их к той же сосне и села, уставившись наверх. Она заставила их просидеть так почти до самого вечера, неподвижно, наблюдая, как белка спокойно снует по ветвям, совершенно их игнорируя.

Они видели, как та ловко прыгает, как использует хвост как руль, как замирает, сливаясь с корой. Они поняли, что их атака была не просто неудачной – она была глупой, основанной на слепом импульсе, а не на знании и уважении к добыче. К вечеру, когда солнце садилось и мороз снова крепчал, Мать наконец поднялась и, кинув на детей последний оценивающий взгляд, мягко ткнулась носом сначала в щеку самца, потом самочки. Прощение было даровано. С этого дня погони за белками прекратились. Рысята усвоили суровую науку: лес дает пищу не тому, кто сильнее и быстрее, а тому, кто умнее и терпеливее. А Зорич, случайно наблюдавший эту сцену из чащобы, лишь улыбнулся про себя. Нет учителя строже и мудрее, чем мать-природа.