Вячеслав Гот
Соседка в 3:07

Глава 1. Первая трещина

Я всегда выключаю газ.

Не по привычке. Не автоматически. А сознательно. Три раза подряд. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Первый – чтобы перекрыть подачу.

Второй – чтобы убедиться, что клапан закрыт.

Третий – чтобы ощутить сопротивление ручки. Чтобы знать: всё.

Это не навязчивость. Это метод. Как у реставратора: перед тем как склеить страницу XVII века, ты проверяешь влажность, температуру, угол наклона кисти – не потому, что боишься, а потому что уважаешь последствия.

Одна ошибка – и книга рассыплется в прах.

Одна забывчивость – и квартира станет гробницей.

Я научилась этому в двадцать три, когда сожгла ужин для будущего мужа, и Лёша, засмеявшись, сказал: «Ань, ты можешь восстановить фолиант Ивана Грозного, но не можешь выключить конфорку?» – и тогда показал мне этот тройной щелчок. «Как замок. Три щелчка – и дверь закрыта. Даже если ты пьяна, больна или в истерике – рука запомнит».

Рука запомнила.

Даже в тот январь.

Даже когда Лёша лежал в реанимации с диагнозом «ишемический инсульт, стволовая локализация», и врачи говорили: «Шансов мало, но мы боремся», – я каждое утро вставала в 5:30, пила чёрный чай без сахара (он ненавидел сахар в чае, говорил – «убивает аромат»), выключала газ три раза, проверяла входную дверь пять (левая ручка, правая ручка, замок, цепочка, глазок), и шла на работу в библиотеку.

Потому что надо держаться.

Потому что, если я остановлюсь – остановится и он.

Он умер 14 марта. В 3:07 утра.

Я не была рядом. Меня не пустили – «режим», «стабилизация», «ещё есть время».

А когда позвонили – я как раз закрывала газ. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

С тех пор прошло одиннадцать месяцев.

Одиннадцать месяцев, три недели, два дня.

Я не отмечаю даты. Но тело помнит.

И всё это время – ни разу не забыла.

А сегодня – забыла.

Сигнализация сработала в 6:14.

Резкий, противный писк – не сирена, нет, это был именно предупредительный сигнал: утечка ниже порога взрыва, но выше безопасного уровня. Система «Мечта-7» – советская разработка, до сих пор работает в домах бывших НИИ. Надёжная. Как совесть.

Я вскочила так, что стукнулась лбом о низкий косяк спальни. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди, протаранив рёбра. В ушах – звон. В горле – привкус железа.

Я не побежала. Не закричала. Я пошла. Медленно. Босиком по холодному линолеуму. Потому что в панике человек делает глупости. А я – не человек в панике. Я – реставратор. Я знаю: резкое движение разрушает хрупкое.

На кухне – запах. Не резкий, не удушливый. Лёгкий, почти сладковатый. Пропан. Конфорка №2 – едва тёплая. Не горячая. Просто… тёплая. Как будто её включили на минуту, а потом кто-то выключил за меня. Но не трижды. Один раз. Небрежно.

Я открыла окно. Проветрила. Выключила газ – три раза. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Через двадцать минут приехали из МЧС. Двое: молодой парень с аккуратной стрижкой и сержант лет сорока, с лицом, выточенным из усталого гранита.

– Утечка минимальная, – сказал сержант, сверяясь с детектором. – Датчик сработал корректно. Вы молодец, что не пыталась проветрить до отключения. Могло хлопнуть.

Я кивнула. Не стала говорить, что никогда так не делаю.

– А выключить забыли?

– Да.

Он посмотрел на меня – не с осуждением. С… узнаванием.

– Сбой памяти, – сказал он, записывая в планшет. – Стресс. Переработка. Последствия утраты.

Пауза.

– Последствия утраты – это как раз то, что чаще всего не считается причиной. А зря.

Он не стал уточнять – какой утраты.

Все в доме знают.

В этом здании – бывшем НИИ «Электронприбор» – все знают. Здесь не любят сплетни, но помнят. Особенно когда человек живёт один на седьмом этаже, в квартире, где ещё год назад смеялся, пел под душем и чинил старые радиоприёмники «в качестве медитации».

Они ушли. Я заварила чай. Чёрный, без сахара. Налила в кружку с треснувшей ручкой – ту самую, с надписью «Лучшей реставраторке», которую Лёша подарил мне на день рождения в 2021-м. «Чтобы не забывала: ты не только спасаешь книги. Ты – та, к кому приходят за спасением».

Я отнесла её на кухню, поставила на подоконник – туда, где солнце в 7:00 освещает страницы, если работаю стоя.

И тогда увидела его.

Серый мужской носок.

Лежал на полу между холодильником и стеной – в узкой щели, куда пылесос не достаёт, куда я заглядываю раз в месяц. Чистый. Аккуратно сложенный пополам. Не скомканный. Не потерянный в спешке. Сложенный.

Размер – 43–44.

Как у Лёши.

Я не закричала. Не заплакала. Не позвонила в полицию. Просто опустилась на корточки и подняла его двумя пальцами – большим и указательным, как поднимают фрагмент пергамента перед консолидацией. Осторожно. С уважением к тому, что может быть хрупким. Или опасным.

Ткань – хлопок, плотная вязка. Из «Белого ветра» – его любимый магазин. «Носки – как бельё, – говорил он, – должны быть простыми, тёплыми и без логотипов. Иначе они отвлекают от главного».

Я перевернула его.

На внутренней стороне манжета – никаких этикеток. Только износ. И…

Нет. Ничего.

Я провела пальцем по краю. Ничего необычного. Просто носок.

Но почему он здесь?

Я не стираю его вещи. Не «сохраняю память». Просто не готова. Они лежат в шкафу, в трёх коробках, запечатанных скотчем – как экспонаты. Я не заглядываю туда с апреля.

Я вернулась в спальню, открыла шкаф. Перебрала все три коробки. Одежду – по категориям: верх, низ, бельё, обувь. Всё на месте. Все носки – в ячейках органайзера. Даже те, что с катышками. Даже те, что он носил в поездках.

Ни одного не хватало.

Тогда я вернулась на кухню. Опустилась на колени. Подняла ковёр у входа – старый, ещё советский, с геометрическим узором, который Лёша называл «мозговой активностью архитектора в состоянии алкогольного опьянения».

Под ним – пыль. И…

Ещё один.

Тот же. Серый. Чистый. Сложенный пополам.

И на внутренней стороне манжета – теперь я точно вижу – три цифры, вышитые чёрной нитью, едва заметные, почти слившиеся с тканью:

307

Я подняла глаза.

Над входной дверью – старинные часы «Ракета», подаренные на новоселье его родителями. Медный корпус, эмалевый циферблат, секундная стрелка, которая тик-тик-тик отсчитывает не время, а терпение.

Стрелки показывали:

3:07

Тишина.

Не просто тишина – абсолют. Даже тиканье замерло.

Я замерла. Дыхание – в груди. Пальцы – сжаты вокруг носка.

Кто-то знал.

Кто-то знал, как Лёша складывал носки.

Кто-то знал, что я проверяю газ три раза.

Кто-то знал, что он умер в 3:07.

И кто-то оставил это здесь.

Не вчера.

Не сегодня утром.

А точно в 3:07.

Потому что только в эту минуту я перестаю быть собой.

Я отпустила носок.

Он упал на пол – мягко, бесшумно.

И в тот же миг – в квартире над головой – раздались шаги.

Медленные.

Ровные.

Идущие от двери к окну.

Тук. Тук. Тук.

Три шага.

Как три щелчка газа.

Я подняла голову.

Смотрела в потолок.

И впервые за одиннадцать месяцев – не выключила ничего.

Потому что знала:

что-то уже включилось.

Навсегда.

Глава 2. Пустая квартира наверху

Я не верю в призраков.

Я верю в пыль, в сквозняки, в засевшие в стенах вибрации старых лифтовых кабин, в то, как бетон «дышит» при перепаде давления – и издаёт звуки, похожие на шаги. Я реставратор: если что-то кажется – значит, есть причина, просто она пока не видна.

Но шаги в 3:07 – не вибрация.

Они ритмичны.

Они намеренны.

Они – три шага.

Как три щелчка газа.

Как три цифры на носке.

Я спала три часа. Без снотворного. (Снотворное – с апреля. Раз в неделю. Только когда «начинается».) Сегодня – не стала. Боялась не проснуться вовремя. Боялась – проспать 3:07.

В 9:45 я вышла из дома.

Здание бывшего НИИ «Электронприбор» выглядело так же, как всегда: серый корпус, обшарпанный бетон, окна с двойными рамами, стёкла – мутные, как глаза спящего старика. Входная дверь со скрипучим доводчиком и табличкой «Только для жильцов и обслуживающего персонала». Никаких камер. «Конспирация – не враг, а привычка», – говорил когда-то Лёша.

Управляющая компания «Надёжный Дом» располагалась в подвале – бывшей лаборатории химанализа. Воняло хлоркой и старыми коврами.

Татьяна Ивановна сидела за столом из ДСП, заваленным бумагами, папками и фоторамкой с внуком в костюме Деда Мороза. На ней – кофта с вышитыми снегирями и очки на цепочке. Она работала здесь с 1998 года. Знала всех. Помнила всё. Особенно – что не стоит спрашивать.

Я поставила перед ней коробку.

– Пирожные, Таня. «Наполеон». С вишнёвым конфитюром – как вы любите.

Она улыбнулась, но глаза остались настороженными. Не холодными. Тревожными.

– Ань… что случилось?

– Ничего. Просто… хотела спросить. Про 702-ю.

Она медленно открыла коробку. Взяла пирожное. Положила на блюдце. Не стала есть.

– Опять?

– Нет. Впервые.

– А.

Она вздохнула. Сняла очки. Протёрла их уголком кофты.

– Профессор Воронцов, Андрей Петрович, умер в марте 2019. Инсульт. Дом престарелых под Ярославлем – «Берёзка». Наследников нет. Завещания – нет. Квартира в залоге у «Промсвязьбанка». Ключи – в сейфе. Договор с банком: никакого доступа без судебного решения.

– А… кто-нибудь заходил туда? Хотя бы для осмотра?

– Сантехник? Электрик? – Она покачала головой. – Нет. Там всё отключено. Вода – перекрыта на стояке. Газ – заглушён. Электричество – только в тамбуре и на лестнице. В жилых комнатах – ноль. Ни вольта.

– Но… вчера ночью…

Я замолчала. Не хотела говорить вслух.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом – тихо:

– Ты слышала шаги.

– Да.

– В три часа ночи.

– В 3:07.

Она замерла. Вилка в её руке дрогнула. Крем соскользнул на блюдце.

– Аня… ты же знаешь, я сплю с берушами. И с 22:00 до 6:00 у меня выключен телефон.

– Но вы живёте на пятом. Звук… может идти по шахте.

– Шахта лифта закрыта. Вентиляция – отдельно. А в этом доме… – она понизила голос – …стены толщиной в полметра. Здесь можно выстрелить в одной квартире – в соседней не услышишь.

– Тогда… кто-то вошёл.

– Ключи в сейфе. Сигнализация на двери 702-й – старая, но рабочая. Сработала бы.

– А если… отключили?

– Аня. – Она взяла мою руку. Её ладонь была тёплой, сухой, с мозолями от бумаг. – Ты единственная на седьмом этаже. Уже год. А до этого – вы с Лёшей.

Это прозвучало не как констатация.

А как напоминание.

Опасное напоминание.

Я вернулась домой. Дверь закрыла на все замки. Цепочку – проверила трижды.

И сразу – к шкафу.

Коробки с вещами Лёши стояли на верхней полке. Я поставила стул. Достала первую. Распаковала аккуратно – как распечатывают фолиант: по шву, без рывков.

Рубашки – сложены по цвету.

Джинсы – по износу.

Носки – в органайзере. Шерсть, хлопок, смесовые.

Я пересчитала.

Серые – 12 пар.

Все на месте.

Все – без вышивки.

Но…

Одна пара – не та.

Слева – носок с изношенной пяткой. Справа – идеальный. Будто его подменили.

Я поднесла к свету. Прощупала шов. Ничего.

Тогда я пошла в коридор. Опустилась на колени. Подняла угол ковра у входа – того самого, «мозговой активности архитектора».

Под ним – пыль. И…

Ещё один носок.

Серый. С изношенной пяткой. Тот же, что и вчера.

Я подняла его. Развязала манжету.

На внутренней стороне – три цифры.

307

Вышиты чёрной нитью. Не машинкой. Вручную. Стежки мелкие, ровные, почти хирургические.

Я приблизила к глазам.

Нить – не хлопковая. Не синтетика.

Шёлк.

Чёрный шёлк.

Такой используют в реставрации переплётов – для закрепления фрагментов кожи.

У меня в мастерской – целый моток.

Я никому его не давала.

Кроме…

Лёши.

Он однажды взял его, чтобы починить ремешок на старом будильнике. «Шёлк не растягивается. Честный материал».

Я встала. Пошла в спальню. Открыла ящик тумбочки. Достала коробку с швейными принадлежностями.

Моток на месте.

Но…

Конец нити – обрыв. Не аккуратный срез. А рваный край.

Как будто его оторвали в спешке.

Я вернулась в коридор. Стала на то место, где лежал носок. Подняла глаза.

Потолок – белая краска, трещина в виде буквы «Y».

Прямо над головой – её потолок.

Квартира 702.

Пустая.

Отключённая.

Недоступная.

И всё же – кто-то прошёл по ней.

Кто-то взял нить из моей коробки.

Кто-то вышил цифры – внутри носка, где их не увидит никто, кроме того, кто ищет.

Почему 307?

Почему внутри?

И почему…

…я ощущаю – эти стежки сделаны моими руками?

Я подошла к зеркалу в прихожей. Взглянула на своё отражение.

Глаза – красные. Волосы – растрёпаны.

Но на правом указательном пальце – тонкая царапина.

Свежая.

Как от иглы.

А я не шила уже два года.

Глава 3. Фото в альбоме

Я не лезу в альбомы.

Не потому, что «больно». Боль – это сигнал. Я умею с ней работать: локализую, анализирую, изолирую – как повреждённый лист в старинной рукописи.

Я не лезу в альбомы, потому что они лгут.

Фотографии – не память. Они – отбор. Кадр вырезает контекст, оставляя только жест, улыбку, фон. А правда – в том, что за кадром: в том, что Лёша не сказал перед съёмкой, в том, как дрожала его рука, в том, что за деревом стояла машина с затемнёнными стёклами – и он заметил её первым.

Я спрятала альбомы в коробку из-под «Филип Моррис» – ту самую, в которой он держал сигареты в первые месяцы после отказа от курения. «Так они не потеряются, – говорил он, – и не будут манить». Коробка – синяя, с серебряной полосой, с отпечатком пальца на боку. Его пальца. Я помню, как он провёл по ней большим пальцем, будто проверяя гладкость бумаги.

Заклеила скотчем. Двумя полосами – крест-накрест.

Поставила на самую верхнюю полку шкафа.

За томом «Истории библиотечного дела. Том II. Советский период» – тяжёлым, в коленкоровом переплёте, с золотым тиснением, потускневшим от времени.

«Ни один архив не уцелеет, если его не спрятать от самого архивиста», – шутил он.

Но сегодня я достала его.

Не по зову сердца. Не по ностальгии.

А потому что нужно проверить.

Потому что если носки – подделка, значит, кто-то воспроизводит детали. А в альбоме – единственные фотографии, где запечатлены его руки.

Я поставила стул. Встала. Потянулась. Пальцы коснулись корешка тома.

Сдвинула его в сторону.

Коробка не упала. Она ждёт.

Я сняла её. Пыль взметнулась солнечным столбом – луч из окна прорезал воздух, как луч проектора в кинозале. Я чихнула.

Скотч отклеился с глухим чрррк – звук, похожий на разрыв переплёта.

Внутри – три альбома. Кожаные, с серебряными застёжками. Подарены на свадьбу.

Я открыла первый.

Свадьба.

Лёша в тёмно-синем костюме, с галстуком, который я завязывала сама – узел «полувиндзор», чуть кривоватый. Я – в платье с кружевом, которое чесало шею, но фотограф настаивал: «Так романтичнее». Мама плачет. Папа держит бокал так, будто это прибор управления.

Всё как надо.

Второй альбом – поездки. Крым. Казань. Псков.

Я пролистала быстро. Пальцы скользили по глянцу.

Псков. Храм Святой Троицы. Лето 2014.

Он стоит у стены, в лёгкой рубашке, с одноразовым стаканчиком кофе. Улыбается – не широко, а так, как он улыбался, когда что-то понял. Глаза – чуть прищурены. Солнце бьёт в объектив, создаёт блик на стекле его очков.

Я остановилась.

Приблизила фото.

Его левая рука.

В кармане пиджака – только три пальца видны.

Большой. Средний. Безымянный.

А указательный – согнут внутрь, будто держит что-то.

Я перевернула фото. На обороте – надпись его почерком:

«Псков. 12.07.14. Пока Аня спорила с экскурсоводом о дате основания храма – я нашёл вход».

Вход.

Куда?

Я снова посмотрела на руку.

На сгибе указательного пальца – тень.

Не блик. Не дефект плёнки.

Тень.

Чёткая. Тонкая. Прямая.

Как нить.

Я достала телефон. Сфотографировала фото. Увеличила.

Да.

Чёрная нить.

Выходит, из кармана. Обвивает палец.

И – вот оно – на кончике пальца, под ногтем, почти незаметно:

крошечная точка.

Не грязь. Не тень.

Шрам.

Трёхмиллиметровый. Полукруглый.

Я знаю этот шрам.

Я сделала его.

Летом 2014.

Он помогал мне реставрировать старую кожаную обложку. Я держала иглу с шёлковой нитью. Он подал нож для подрезки – и сдвинул руку в тот момент, когда я тянула нить. Игла скользнула по ногтю. Капля крови. Он засмеялся: «Теперь я – часть книги».

Я никогда не видела этого шрама на фотографиях.

Он был почти незаметен. Исчез через месяц.

Но на этом снимке – чётко.

Как будто…

…как будто его специально подсветили.

Я перевернула фото ещё раз.

И тогда заметила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.