Эдуард Сероусов
Адресат выбыл

Часть I: Сигнал

Глава 1. Шум

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 20 августа 2077 года. 23:47 по местному времени.

Кофе остыл сорок минут назад.

Анна Сантьяго смотрела на чашку с выражением лёгкого недоумения – так смотрят на предмет, который непонятно как оказался в руке. Керамика с логотипом SETI, трещина на ручке, коричневый налёт по краю. Она не помнила, когда наливала. Возможно, час назад. Возможно, три.

За окном контрольного зала карибская ночь давила на стекло чернильной массой. Ни звёзд – облачность, подсвеченная снизу огнями Аресибо-Нуэво, города, выросшего вокруг обсерватории за последние тридцать лет. Когда-то здесь были джунгли. Теперь – бетон, оптоволокно, три миллиона человек, живущих в тени антенного поля.

Анна поставила чашку на край консоли. Пальцы дрогнули – едва заметно, на долю секунды. Она сжала кулак, разжала. Снова сжала.

Тремор.

Третий раз за неделю. Или четвёртый – она не вела счёт, потому что вести счёт означало признать, что есть чему вести счёт. А признавать это она пока не собиралась.

Шестьдесят два года. Тело начинало предъявлять счета за десятилетия недосыпа, кофеина и радиационного фона орбитальных командировок. Нормально. Физиологично. Ничего, что требовало бы внимания.

Она потянулась к клавиатуре.

Экраны вокруг неё – семнадцать штук, полукругом, как в кокпите древнего космического корабля – светились мягким голубым. Данные текли по ним непрерывными реками: спектрограммы, графики корреляций, карты неба с отмеченными источниками. Реликтовое излучение Вселенной, разложенное на составляющие, оцифрованное, каталогизированное. Шум Большого взрыва, которому четырнадцать миллиардов лет.

Анна работала с этим шумом всю жизнь. Сорок лет. Сначала – как аспирантка, потом – как исследователь, потом – как руководитель программы CMB-мониторинга. Теперь – как реликт сама, последний человек в обсерватории, который помнил, каково это – искать сигнал, когда никто не верил, что его найдут.

Сегодня ей следовало быть на приёме.

Столетие «Вояджера». Сто лет с момента, когда два маленьких аппарата покинули Землю, унося с собой золотые пластинки – послания человечества к звёздам. Анна получила персональное приглашение от директора. Её имя значилось в программе: «Дочь Мигеля Сантьяго, члена команды, создавшей Золотую пластинку».

Дочь.

Как будто это её главное достижение. Как будто сорок лет собственной работы – ничто по сравнению с тем, что однажды, за три года до её рождения, её отец стоял в комнате с Карлом Саганом и спорил о том, какую музыку включить в послание инопланетянам.

Она отказалась. Сослалась на срочные данные. Эленор не стала настаивать – они обе знали, что Анна не любит толпы. Не любит речей. Не любит, когда её называют «дочерью Мигеля Сантьяго» с придыханием, как будто это объясняет всё.

Сейчас остальные сотрудники – девятнадцать человек ночной смены – были на приёме в административном корпусе. Шампанское, канапе, архивные кадры на голографических экранах. Анна слышала далёкую музыку, когда проходила мимо по коридору два часа назад. Что-то джазовое. Мигель любил джаз.

Она осталась одна.

Контрольный зал гудел кондиционерами и серверами. Привычный белый шум, который она давно перестала замечать. Её собственное дыхание. Пульс в висках – слишком быстрый для спокойной работы, но кофе делал своё дело.

Алгоритм закончил очередной цикл обработки.

На экране номер три появилось уведомление: «Аномалия 2077-08-20-2347-CMB. Требуется верификация».

Анна моргнула. Подвинула кресло ближе.

Аномалии в CMB-данных появлялись постоянно – по три-четыре штуки в сутки. Обычно это были артефакты обработки, наводки от земных источников, атмосферные помехи. Иногда – реальные флуктуации реликтового фона, интересные космологам, но не имеющие отношения к поиску внеземного разума.

Она открыла карточку аномалии.

Спектрограмма. Временной ряд. Карта локализации на небесной сфере.

Первое, что бросилось в глаза, – форма сигнала. Не гауссов шум, не экспоненциальный спад, не степенной закон. Что-то… другое. Что-то, чего алгоритм не смог классифицировать, и потому выбросил флаг.

Анна наклонилась к экрану.

Пальцы снова дрогнули, когда она потянулась к интерфейсу. Она сжала их в кулак – рефлекторно, привычно – и открыла детализацию.

Сигнал был слабым. Очень слабым – на три порядка ниже типичного порога обнаружения. Алгоритм выловил его только потому, что паттерн повторялся. Трижды за последние шесть часов. В одной и той же точке неба, с одной и той же структурой, с идентичным спектральным профилем.

Случайный шум не повторяется.

– Артефакт, – сказала Анна вслух. Голос звучал странно в пустом зале – как чужой. – Локальная наводка. Может, что-то с калибровкой…

Она проверила логи калибровки. Чисто.

Проверила список активных земных источников в радиусе тысячи километров. Ничего в этом диапазоне частот.

Проверила данные с других станций глобальной сети CMB-мониторинга – Атакама, Южный полюс, лунная обсерватория «Тихо». Сигнал был везде. Одинаковый. В одно и то же время.

Это исключало локальную наводку.

Анна откинулась в кресле.

За сорок лет она видела сотни аномалий. Тысячи. Некоторые казались многообещающими – до тех пор, пока детальный анализ не показывал естественное объяснение. Пульсары. Квазары. Гравитационное линзирование. Вселенная была полна странных вещей, но ни одна из них пока не оказалась ними.

Она научилась не надеяться. Надежда – плохой инструмент для учёного. Надежда искажает интерпретацию данных, заставляет видеть паттерны там, где их нет, отвергать простые объяснения в пользу желаемых.

Но сейчас, глядя на экран, Анна почувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно.

Не надежду. Что-то более глубокое, более древнее. Что-то, что жило в ней с детства, с тех пор, как отец впервые показал ей фотографию Золотой пластинки и сказал: «Однажды кто-то это получит. Может быть, не при нашей жизни. Может быть, не при жизни твоих внуков. Но однажды».

Она запустила расширенный анализ.

Экраны мигнули, перестраиваясь под новую задачу. Теперь алгоритм искал не просто повторения, а структуру внутри сигнала. Модуляцию. Код. Что угодно, что отличало бы его от случайного шума.

Время: 00:12.

Анна ждала.

Шаги в коридоре – мягкие, почти бесшумные. Анна знала эти шаги, не поворачивая головы. Двадцать лет она слышала их каждую ночь, когда засиживалась допоздна. Двадцать лет – с того самого дня, когда она оборвала их роман, а он всё равно остался.

– Не ела, – сказал Джейме, ставя что-то на консоль рядом с ней.

Не вопрос. Констатация.

– Работаю, – ответила она, не отрывая глаз от экрана.

– Работа подождёт. Желудок – нет.

Она бросила короткий взгляд на то, что он принёс. Сэндвич, завёрнутый в фольгу. Бутылка воды. Банан.

– Джейме…

– Три минуты, – сказал он. – Три минуты, чтобы поесть. Алгоритм всё равно ещё считает.

Ему было пятьдесят. Седина на висках – больше, чем раньше. Морщины вокруг глаз – глубже. Но осанка – всё та же, прямая, спокойная. И взгляд – всё тот же.

Анна отвернулась.

– Что-то интересное? – спросил он, кивнув на экраны.

– Не знаю пока. Аномалия в CMB. Повторяющаяся.

– Повторяющаяся?

– Три раза за шесть часов. Идентичная структура. Все станции видят.

Джейме помолчал. Он не был физиком – инженер систем связи, специалист по антенным массивам. Но он работал в SETI достаточно долго, чтобы понимать, что значит «повторяющаяся идентичная структура».

– Артефакт? – спросил он без особой надежды.

– Проверяю.

Он кивнул. Не стал давить. Не стал задавать вопросов, на которые она пока не могла ответить. Просто сел в соседнее кресло и принялся ждать.

Анна ненавидела это. Ненавидела его терпение, его молчаливую преданность, его готовность быть рядом, ничего не требуя взамен. Это было несправедливо – по отношению к нему. Он заслуживал кого-то, кто мог бы любить его в ответ, а не… не то, что могла дать она.

Но он оставался. Год за годом. И она позволяла ему оставаться, потому что – признавать это было стыдно – потому что без него было бы совсем пусто.

– Как приём? – спросила она, чтобы заполнить тишину.

– Шумно. Директор произнёс речь. Показали архивные записи.

– Мигеля?

– Да. Интервью семьдесят седьмого года. Ты была маленькая – три года.

Анна кивнула. Она видела эту запись. Отец держит её на руках, показывает макет пластинки. Она тянется к нему пухлыми пальчиками. Голос отца за кадром: «Однажды она продолжит нашу работу». И смех – его смех, который она почти забыла.

Сорок три года, как его нет. Дольше, чем он прожил.

– Эленор спрашивала о тебе, – добавил Джейме.

– Что ты сказал?

– Что ты работаешь. Что это важно.

– Спасибо.

Он не ответил. Просто протянул ей сэндвич – молча, без слов.

Она взяла. Развернула фольгу. Откусила – машинально, не чувствуя вкуса. Ветчина. Сыр. Горчица. Стандартный набор из автомата в кафетерии.

На экране мелькали цифры. Алгоритм работал.

– Красивая ночь, – сказал Джейме. – Облака разошлись. Можно увидеть Плеяды.

– Я не смотрю на небо.

– Знаю.

Это было правдой. Анна редко поднимала глаза к звёздам – настоящим звёздам, видимым невооружённым глазом. Её небо было другим: радиокартами, спектрограммами, математическими моделями. Абстракцией. Красота живого неба – с его мерцанием, с его необъятностью – была слишком… личной. Слишком связанной с детством, с отцом, с тем временем, когда она ещё верила, что вселенная дружелюбна.

Сейчас она знала лучше.

Вселенная была равнодушна. Это не делало её менее прекрасной – но делало опасной для тех, кто искал в ней смысл. Смысл нужно было создавать самой. Из данных, из фактов, из кропотливой работы. Не ждать, пока он упадёт с неба.

Алгоритм закончил первичный анализ.

Анна подалась вперёд.

На экране появилась новая спектрограмма – развёрнутая во времени, с выделенными повторяющимися элементами. Программа нашла структуру. Не случайную – регулярную. Паттерн внутри паттерна.

– Что там? – спросил Джейме.

– Не знаю, – сказала Анна медленно, не отрывая глаз от экрана. – Что-то есть. Повторяющаяся структура с переменной модуляцией.

– Это может быть…

– Не знаю, – повторила она, и в её голосе появилась нотка, которой Джейме не слышал много лет. – Ничего пока не знаю. Нужно проверить.

Она развернула дополнительную панель. Вызвала архив – базу данных всех известных естественных и искусственных сигналов, собранную за столетие космических наблюдений.

Сравнение запустилось.

Результат пришёл через четырнадцать секунд: «Совпадений не найдено».

Анна моргнула. Перезапустила поиск – с расширенными параметрами толерантности.

«Совпадений не найдено».

– Джейме, – сказала она, и её голос звучал странно даже для неё самой. – Уйди, пожалуйста.

Он не двинулся.

– Анна…

– Мне нужно сосредоточиться. Пожалуйста. Я позвоню, если… если что-то…

Она не закончила. Он понял. Встал – медленно, как будто тело сопротивлялось. Положил руку ей на плечо – на секунду, не дольше.

– Я буду в коридоре.

И вышел.

Время: 01:34.

Анна не заметила, как прошёл час. Мир сузился до размеров экрана – до цифр, графиков, спектральных линий. Она переключалась между программами с лихорадочной скоростью, запуская всё новые анализы, сверяясь с базами данных, пересчитывая статистику.

Сигнал не исчезал.

Не объяснялся.

Не вписывался ни в одну известную категорию.

Паттерн – теперь она видела его ясно – состоял из нескольких слоёв. Базовая несущая частота, поверх которой накладывалась модуляция. Модуляция была сложной – слишком сложной для природного источника.

Природа не создавала таких вещей.

Анна знала это – знала в той части разума, которая занималась наукой, строгой логикой, доказательствами. Но другая часть – та, которую она годами держала под замком – уже кричала, уже требовала признать очевидное.

Она не могла. Не имела права. Сначала – верификация. Независимая проверка. Консультация с коллегами. Публикация. Рецензирование. Воспроизведение результатов. Это займёт недели. Месяцы. Может быть, годы.

Но сейчас, одна в пустом зале, она позволила себе на секунду – только на секунду – представить.

Что если.

Что если это оно.

Что если сорок лет не были напрасны.

Пальцы дрогнули – сильнее, чем раньше. Анна сжала руки в кулаки, прижала к бёдрам. Сердце колотилось в груди – быстро, неровно. Давление подскочило – она чувствовала пульс в ушах.

Нужно успокоиться.

Нужно работать.

Она запустила ещё один анализ – попытку декодировать модуляцию, найти в ней математическую основу. Если сигнал искусственный, в нём должна быть логика. Универсальный язык. Математика – единственное, что могло быть общим для любых разумных существ.

Алгоритм думал.

Анна смотрела на экран и ждала.

За окном начинало светлеть – не рассвет ещё, но предрассветные сумерки, серые и холодные. Ночь столетия «Вояджера» заканчивалась.

Экран мигнул.

«Обнаружена математическая структура. Базис: простые числа. Вторичная кодировка: бинарная. Третичный слой: позиционная система».

Анна прочитала. Перечитала. И ещё раз.

Простые числа. Бинарная кодировка. Позиционная система.

Это была не природа. Природа не использовала простые числа для кодирования информации.

Это был сигнал.

Настоящий.

Её руки тряслись теперь так сильно, что она не могла попасть по клавишам. Пришлось убрать их с консоли, прижать к груди, как будто удерживая что-то, что рвалось наружу.

Сорок лет.

Вся её жизнь.

И теперь – вот это. Строчки на экране. Цифры. Графики. Доказательство того, о чём отец говорил ей, когда ей было три года.

Однажды кто-то это получит.

Она посмотрела на часы: 03:17.

Три с половиной часа. Три с половиной часа – и мир изменился.

Нет. Она не имела права так думать. Ещё рано. Ещё нужно проверять, подтверждать, исключать альтернативы. Наука не работает на эмоциях.

Но слёзы уже текли по её лицу – она не заметила, когда начались. Она плакала молча, без звука, глядя на экран с данными, которые меняли всё.

Где-то там – в бесконечности космоса, в глубине времени – кто-то услышал. Кто-то ответил.

Или… нет. Не так. Сигнал был в CMB – в реликтовом излучении. Это означало… это означало что-то странное. Что-то, над чем ей ещё предстояло думать.

Но сейчас – сейчас она просто сидела в пустом зале, одна, и плакала.

– Папа… – прошептала она.

Голос дрогнул. Слово – первое за много лет, обращённое к человеку, которого не было рядом уже сорок три года.

– Папа, ты был прав.

Экраны светились в предрассветном сумраке. Данные продолжали течь – река цифр, несущая в себе послание из-за пределов всего, что Анна знала.

Она не шевелилась.

Она ждала.

Интерлюдия 1. Регистрация источника

НАБЛЮДЕНИЕ: ПЕРВИЧНАЯ РЕГИСТРАЦИЯ

Регистрация: объект производит модулированное излучение.

Классификация: искусственный источник.

Локация: третья планета, жёлтый карлик, спиральный рукав, стандартная галактика.

Временна́я метка: нерелевантна. Наблюдающий существует вне последовательности.

Характеристики источника: – Углеродная основа. – Жидкостный метаболизм. – Бинарная репродукция. – Ограниченный цикл функционирования.

Регистрация сигнала: объект 1977-VGR-1. Модулированное излучение. Содержание: 116 визуальных паттернов, акустические данные, символьные последовательности.

Анализ содержания: источник передаёт самоописание.

Дополнительная регистрация: фоновое излучение планеты. Нефильтрованное. Хаотичное. Содержание: конфликты, репродуктивные сигналы, коммерческие паттерны, музыкальные последовательности.

Сравнительный анализ: – Объект 1977-VGR-1: упорядоченный, оптимистичный, селективный. – Фоновое излучение: хаотичный, противоречивый, полный.

Вывод: источник передаёт два набора данных. Дивергентных.

Классификация: «вояджер-источник» и «шумовой источник».

Вопрос: один вид или два?

Рекомендация: запросить уточнение.

Протокол: инициировать ответ.

Метод: модуляция реликтового фона. Ретроактивная. Паттерн присутствует во всех временны́х срезах.

Статус: ответ передан.

Ожидание: реакция источника.

Глава 2. Калькуляция

Орбитальная станция «Гелиос-7», низкая околоземная орбита. 21 августа 2077 года. 04:23 UTC.

Сто двенадцать килограммов.

Маркус Вэнь толкнул штангу вверх – медленно, контролируя каждый миллиметр движения. Мышцы горели. Хорошо. Боль означала, что тело работает. Боль можно измерить, дозировать, превратить в результат.

Сто тринадцать. Сто четырнадцать.

Спортзал «Гелиоса-7» был пуст в это время – четыре утра по Гринвичу, мёртвый час между сменами. Маркус приходил сюда каждую ночь, когда не мог уснуть. То есть почти каждую ночь последние тридцать четыре года.

Он опустил штангу на стойку. Сел. Пот стекал по вискам, капал на резиновое покрытие пола. За панорамным окном – Земля, медленно поворачивающаяся в черноте. Сейчас под ними была Азия: россыпь огней вдоль побережья Китая, тёмное пятно Гималаев, мерцающая паутина индийских мегаполисов.

Красиво. Он давно перестал это замечать.

Сорок восемь лет. Двадцать два года во главе «Helios Futures». Шесть орбитальных станций, три лунных комплекса, семнадцать тысяч сотрудников, годовой оборот – больше ВВП половины государств на планете внизу. Цифры, которые он знал наизусть, потому что цифры не лгали. Цифры можно было контролировать.

В отличие от всего остального.

Браслет на запястье завибрировал. Входящее сообщение, приоритет «красный». Маркус глянул на экран – и замер.

«SETI ALERT: ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ СИГНАЛ ВНЕЗЕМНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ. ВЕРИФИКАЦИЯ В ПРОЦЕССЕ. ПОДРОБНОСТИ ЗАСЕКРЕЧЕНЫ ДО ОФИЦИАЛЬНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ.»

Он перечитал дважды. Потом – в третий раз.

Потенциальный сигнал.

За сорок восемь лет он видел, может быть, десяток таких оповещений. Все оказывались ложными тревогами: пульсары, помехи, ошибки оборудования. SETI славился осторожностью – они не рассылали «красные» приоритеты без серьёзных оснований.

Маркус встал. Ноги слегка дрожали после нагрузки – нормальная физиология, ничего больше. Он подошёл к окну, глядя на Землю.

Если это правда…

Он оборвал мысль. Рано. Слишком рано для выводов. Сначала – данные. Факты. Верификация.

Но где-то глубоко внутри – там, где он держал вещи, о которых не думал, – что-то шевельнулось. Что-то древнее и тяжёлое, как камень на дне колодца.

Бангладеш. 2043 год. Ему четырнадцать.

Жара – сорок три градуса в тени, но тени нет. Маркус сидит на бетонном блоке возле ограждения, за которым начинается запретная зона. Колючая проволока. Знаки радиационной опасности – жёлтые треугольники с чёрным трилистником. Солдаты в защитных костюмах.

АЭС «Руппур» дымится на горизонте.

Не огонь – пар. Но Маркус знает, что это значит. Все знают. Расплавление активной зоны. Второй реактор. Восемнадцать часов назад автоматика отказала, и началось то, что инженеры называли «китайским синдромом» – когда ядерное топливо прожигает себе путь вниз, сквозь бетон, сквозь породу, к грунтовым водам.

Его отец – Чэнь Вэнь, старший инженер реакторного отделения – внутри.

– Ты должен уехать, – сказала мать час назад. Глаза красные, голос – как треснувшее стекло. – Автобусы эвакуации…

– Нет.

Он не уедет. Не пока отец там.

Мать не стала спорить. Она знала, что это бесполезно. Маркус – сын своего отца: когда он решал что-то, переубедить его было невозможно.

Сейчас она где-то в толпе у медицинского пункта. Ждёт. Как и он.

Радио в кармане шипит помехами. Маркус прижимает его к уху, пытаясь разобрать переговоры ликвидаторов. Обрывки фраз: «…четвёртый уровень…», «…нужна ручная перезагрузка…», «…кто-то должен войти…».

Кто-то должен войти.

Он знает, кто этот «кто-то». Знает ещё до того, как слышит голос отца – спокойный, деловой, без дрожи:

– Чэнь Вэнь, принимаю задачу. Иду к пульту управления.

Маркус вскакивает. Бежит к ограждению. Солдат преграждает путь – огромный, в респираторе, глаза невидимы за защитным стеклом.

– Это мой отец! – кричит Маркус. – Пустите меня!

– Назад, парень. Зона заражения.

– Он там! Он…

Голос отца в радио – последний раз:

– Вижу панель. Начинаю последовательность. Передайте семье…

Пауза. Шипение. И потом – звук, который Маркус будет слышать в кошмарах следующие тридцать четыре года.

Крик.

Не долгий. Может, три секунды, может, пять. Но такой, что солдат перед ним вздрагивает – даже он, в своём костюме, за своим стеклом.

Потом – тишина.

Маркус стоит у ограждения ещё четыре часа. Не двигается. Не плачет. Просто стоит и смотрит на дым, поднимающийся над реактором.

Тело привозят на следующий день. Закрытый гроб – свинцовый, запаянный. Открывать нельзя. Но кто-то из ликвидаторов – то ли по глупости, то ли из жалости – показывает матери фотографию.

Она падает в обморок.

Маркус не падает. Он смотрит на фотографию – на то, что осталось от отца после четырёхсот рентген, – и что-то внутри него замерзает. Навсегда.

Браслет вибрировал снова.

Маркус моргнул, выныривая из памяти. Спортзал. «Гелиос-7». 2077 год. Он стоял у окна – сколько? Минуту? Пять?

Входящий вызов. Абонент: «Лин».

Дочь.

Он помедлил секунду, потом принял. На экране появилось её лицо – шестнадцать лет, короткие чёрные волосы, глаза матери. Злые глаза. Впрочем, они всегда были злыми, когда она смотрела на него.

– Ты видел? – спросила она вместо приветствия.

– Видел.

– И что собираешься делать?

– Ждать подтверждения. Это может быть ложная тревога.

– Конечно. – Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что Маркус почти физически ощутил укол. – Ты всегда ждёшь. Пока не станет слишком поздно.

Он промолчал. Спорить было бессмысленно – всё, что он мог сказать, она превратила бы в оружие против него.

– Знаешь, о чём я думаю? – продолжила Лин. – Если это правда. Если они действительно ответили. Вояджер – это ведь было… – она запнулась, подбирая слово, – …послание надежды. Типа «мы хорошие, приходите дружить».

– И?

– И если они посмотрят на нас сейчас – на то, что мы делаем с планетой, друг с другом, – как ты думаешь, они захотят дружить?

– Лин…

– Не «Лин» мне. – Голос стал резче. – Я видела новости. Твои люди готовят проект по Амазонии. Опять.

– Это не связанные вещи.

– Правда? А мне кажется – очень даже связанные. Инопланетяне посылают сигнал, а ты думаешь, как на этом заработать. Как всегда.

Он мог бы объяснить. Мог бы сказать, что энергетическая бедность убивает четыре миллиона человек в год – прямо сейчас, пока они разговаривают. Что термоядерный синтез требует материалов, которых не хватает. Что без новых месторождений редкоземов прогресс остановится, и люди продолжат умирать.

Но он этого не сказал. Потому что говорил уже – сто раз, тысячу – и это ничего не меняло. Лин видела в нём чудовище, и никакие аргументы не могли поколебать эту веру.

– Я позвоню завтра, – сказал он. – Когда будет больше информации.

– Не трудись.

– Лин…

– Папа. – Она впервые за разговор посмотрела ему прямо в глаза – через экран, через четыреста километров космоса. – Пожалуйста. Не испогань и это.

Связь оборвалась.

Маркус смотрел на тёмный экран ещё несколько секунд. «Не испогань и это». Она не уточнила, что имела в виду. Не нужно было.

Ким. «Гелиос-3». Декомпрессия. Сорок три секунды.

Четыре года назад. Лин было двенадцать. Её лучшая подруга погибла на его станции, и он не прилетел – был на переговорах в Сингапуре, очень важных переговорах, которые нельзя было отменить. Прилетел через три дня. К тому времени Лин уже смотрела на него этими глазами – глазами человека, который принял решение и никогда его не изменит.

Он потерял её тогда. Знал это. Принимал. Цифры не лгали: некоторые уравнения не имели решения.

Каюта была маленькой – двадцать квадратных метров, стандарт для руководящего состава. Маркус не требовал большего. Роскошь на орбите была глупостью: каждый кубометр объёма стоил денег, каждый килограмм массы – топлива. Эффективность прежде всего.

Он сел за рабочий стол. Три экрана развернулись перед ним – автоматически, узнавая хозяина.

Новости уже просочились. SETI пытался сохранять секретность, но в мире, где каждый третий носил нейроинтерфейс, а каждый второй имел доступ к глобальной сети, секреты держались часы, не дни.

«ВОЗМОЖНЫЙ КОНТАКТ: СИГНАЛ ИЗ ГЛУБОКОГО КОСМОСА».

«ОТВЕТИЛИ ЛИ ОНИ? УЧЁНЫЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ ОТ КОММЕНТАРИЕВ».

«СТО ЛЕТ ВОЯДЖЕРА: СЛУЧАЙНОЕ СОВПАДЕНИЕ ИЛИ ЗНАК?»

Маркус пролистывал заголовки, не читая. Шум. Спекуляции. Люди любили строить теории на пустом месте – это было дешевле и приятнее, чем ждать фактов.

Он открыл другое окно. Внутренняя аналитика «Helios Futures»: биржевые индексы, прогнозы, модели сценариев. Рынки ещё не отреагировали – новость была слишком свежей, слишком неподтверждённой. Но если подтвердится…

Пальцы застыли над клавиатурой.

Если подтвердится – что тогда?

Он не знал. Впервые за много лет – не знал. Все его модели, все прогнозы, все сценарии были построены на одном фундаментальном допущении: человечество одиноко. Вселенная пуста. Мы – единственные, и всё, что мы построим, мы построим сами.

А если – нет?

Маркус откинулся в кресле, глядя в потолок. Потолок был серым, функциональным, скучным. Как и всё на станции. Как и вся его жизнь, если подумать.

Он строил империю. Зачем?

Ответ всегда был простым: чтобы люди не умирали от энергетической бедности. Чтобы катастрофы, как та, в которой погиб отец, стали невозможными. Чтобы термоядерный синтез заменил смертельные ядерные реакторы, солнечные фермы питали города, и никто больше не входил в радиоактивный ад ради перезагрузки отказавшей системы.

Благая цель. Чистые намерения. И грязные руки – потому что чистыми руками ничего не построишь.

Лин этого не понимала. Она видела только грязь.

Возможно, она была права.

Ему четырнадцать. Закрытый гроб. Свинец. Мать рыдает. Младший брат – Кевин, ему девять – не понимает, что происходит, крутит головой, ищет отца в толпе.

Маркус стоит и молчит.

Священник говорит что-то о жертве и героизме. Чушь. Отец не был героем. Отец был инженером, который делал свою работу, потому что кто-то должен был её сделать. Никакой романтики. Никакого величия. Просто – кто-то должен войти.

И он вошёл.

И умер.

Маркус смотрит на гроб и думает: это неправильно. Так не должно быть. Люди не должны умирать из-за того, что технология несовершенна, что системы отказывают, что кто-то сэкономил на безопасности.

Можно сделать лучше.

Он сделает лучше.

Это не клятва мести, не детская фантазия. Это – решение. Холодное, расчётливое, окончательное. Он построит мир, в котором отцы не умирают в радиоактивном огне. Любой ценой.

Любой ценой.

Экран мигнул. Новое сообщение – приоритет «чёрный», выше «красного». Такие Маркус получал раз или два в год.

«ПОДТВЕРЖДЕНИЕ SETI: СИГНАЛ ВЕРИФИЦИРОВАН. ИСКУССТВЕННОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ. ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ЧЕРЕЗ 6 ЧАСОВ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПРИСУТСТВИЕ ГЛАВ ГОСУДАРСТВ И КЛЮЧЕВЫХ СТЕЙКХОЛДЕРОВ.»

Искусственное происхождение.

Подтверждено.

Маркус прочитал ещё раз. И ещё. Буквы не менялись.

Они не одиноки.

Где-то там, за чернотой космоса, которую он видел каждый день из окна своей станции, – кто-то есть. Кто-то, кто слышал. Кто ответил.

Столетие «Вояджера». Золотая пластинка с музыкой, приветствиями, фотографиями. Послание в бутылке, брошенное в океан вечности. И теперь – ответ.

Он должен был что-то чувствовать. Восторг. Страх. Благоговение. Хоть что-то.

Но внутри было пусто. Как всегда.

Маркус встал. Подошёл к окну. Земля проплывала внизу – теперь Европа, яркая паутина огней от Лиссабона до Москвы. Восемь миллиардов человек там, внизу. Восемь миллиардов, которые через несколько часов узнают то, что он узнал сейчас.

Что изменится?

Всё. И ничего.

Люди по-прежнему будут голодать. Умирать от болезней. Убивать друг друга за ресурсы. Сигнал из космоса не накормит, не вылечит, не примирит. Он просто… будет. Факт. Данные. Ещё одна переменная в уравнении, которое Маркус решал всю жизнь.

Его браслет снова завибрировал. Входящие сыпались один за другим: советники, юристы, главы подразделений, инвесторы. Все хотели знать, что делать.

Он не ответил. Пока – не ответил.

Вместо этого он посмотрел на свои руки.

Большие. Сильные. Руки человека, который тридцать лет поднимал штангу, чтобы не думать. Руки, подписавшие тысячи контрактов, построившие империю, разрушившие отношения с единственной дочерью.

Руки, которые никогда не дрожали.

Даже сейчас.

Даже когда мир менялся навсегда.

Он сжал кулаки, разжал. Сжал снова. Ни малейшего тремора. Стабильно. Надёжно. Функционально.

Как машина.

Может, подумал он, это и есть проблема.

Но думать об этом было некогда. Через шесть часов – пресс-конференция. Через шесть часов начнётся новая эра. И он должен быть готов.

Маркус отвернулся от окна и начал одеваться.

Глава 3. Лицо из шума

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 21 августа 2077 года. 09:14 по местному времени.

Солнце било в окна контрольного зала, и Анна щурилась, пытаясь разглядеть данные на экране. Кто-то – Джейме, наверное – опустил жалюзи, но свет всё равно просачивался, превращая привычную голубую подсветку мониторов в бледное, почти незаметное свечение.

Она не спала тридцать два часа.

Это было неважно. Сон мог подождать. Сон подождёт ещё – столько, сколько понадобится.

Алгоритм декодирования работал уже шесть часов. Математическая структура сигнала оказалась сложнее, чем Анна предполагала изначально: несколько вложенных слоёв, каждый со своей системой кодирования. Простые числа – базис. Бинарная последовательность – первый уровень. Позиционная система – второй. А дальше…

Дальше начиналось что-то, для чего у неё пока не было названия.

– Кофе, – сказал голос за спиной.

Джейме. Она не слышала, как он вошёл. Впрочем, она многого не слышала в последние часы – мир сузился до экранов, до цифр, до мерцающего курсора на панели декодирования.

– Спасибо.

Она взяла чашку, не глядя. Горячая. Он знал, как она любит – почти кипяток, без сахара, с каплей молока. Двадцать лет он приносил ей кофе именно так, и она ни разу не поблагодарила его по-настоящему.

– Команда собирается, – сказал Джейме. – Эленор звонила трижды. Директорат требует брифинга.

– Скажи им – через час.

– Я говорил. Два часа назад.

Анна оторвалась от экрана – впервые за долгое время – и посмотрела на него. Джейме выглядел усталым: тени под глазами, щетина на подбородке, мятая рубашка. Он тоже не спал. Сидел где-то рядом – в коридоре, в соседней комнате – и ждал.

– Прости, – сказала она. – Я…

– Не надо. – Он покачал головой. – Я понимаю.

Он понимал. В этом была проблема. Он всегда понимал – слишком хорошо, слишком терпеливо. Это было несправедливо по отношению к нему, и она знала это, но не могла ничего изменить.

– Ещё немного, – сказала она, поворачиваясь обратно к экрану. – Алгоритм почти закончил третий уровень.

Джейме не ответил. Просто сел в кресло рядом – то самое, в котором сидел ночью – и стал ждать.

Третий уровень оказался изображениями.

Анна смотрела на экран, не веря своим глазам. Декодер выдавал картинки – одну за другой, с интервалом в несколько секунд. Чёрно-белые, низкого разрешения, но узнаваемые.

Первое изображение: круг. Просто круг – идеальная геометрическая фигура на чёрном фоне.

Второе: два круга рядом.

Третье: три круга в ряд.

– Счёт, – прошептала Анна. – Они показывают, что умеют считать.

Четвёртое изображение: схема атома водорода. Один протон, один электрон. Базовый элемент Вселенной.

Пятое: молекула воды. Два атома водорода, один – кислорода. Угол связи – точный, 104.5 градуса.

– Химия, – сказала она громче. – Они отвечают на нашу химию.

Золотая пластинка «Вояджера» содержала схему атома водорода – как универсальный ключ, понятный любой технологической цивилизации. И теперь… теперь кто-то отвечал.

Изображения продолжали появляться. Шестое, седьмое, восьмое. Схемы молекул – всё более сложных. Аминокислоты. Нуклеотиды. Структуры, которые Анна узнавала из учебников биохимии.

– Они изучили пластинку, – сказал Джейме. Его голос звучал странно – хрипло, как будто он долго молчал. – Всё, что мы отправили…

– Да.

Девятое изображение: двойная спираль. ДНК. Не схематичная – детальная, с отмеченными основаниями, с масштабной линейкой сбоку.

Десятое: клетка. Мембрана, ядро, митохондрии. Анатомически точная.

– Господи, – прошептал Джейме.

Одиннадцатое: эмбрион. Человеческий эмбрион на ранней стадии развития – такой же, как на фотографии с пластинки.

Двенадцатое: силуэт человека. Мужчина и женщина, как на пионерских табличках «Пионеров-10» и «Пионеров-11». Но с дополнениями – линиями, указывающими на органы, на сочленения, на пропорции.

Анна считала изображения. Тринадцать. Двадцать. Тридцать пять.

Они показывали всё: строение тела, фазы роста, старение. Схемы мозга с отмеченными зонами. Скелет. Мышцы. Кровеносная система.

– Они нас изучают, – сказала Анна. – Реконструируют по данным пластинки.

Пятьдесят изображений. Шестьдесят.

Теперь появились другие вещи: здания, транспорт, инструменты. Всё – вариации на темы с Золотой пластинки, но переосмысленные, дополненные, развитые.

Семьдесят три: музыкальные инструменты. Анна узнала силуэт скрипки – или чего-то очень похожего на скрипку.

Семьдесят восемь: математические формулы. Теорема Пифагора. Число пи. Основания логарифмов.

Восемьдесят пять: звёздные карты. Положение Солнца среди ближайших звёзд – то самое, что было выгравировано на пластинке.

– Они всё поняли, – сказала Анна. – Всё, что мы отправили… они расшифровали.

Восемьдесят девять.

Девяносто три.

Сто два.

И тогда – на сто третьем изображении – Анна увидела лицо.

Она знала это лицо.

Знала его лучше, чем своё собственное. Видела его на фотографиях тысячу раз – в семейном альбоме, в архивах НАСА, в документальных фильмах о «Вояджере». Видела в зеркале, потому что унаследовала его черты: высокие скулы, тёмные глаза, линию подбородка.

Мигель Сантьяго.

Её отец.

Молодой – лет тридцать, не больше. Таким он был в 1977 году, когда работал над Золотой пластинкой. Таким он смотрел в камеру на том знаменитом групповом снимке, где стоял рядом с Карлом Саганом и Фрэнком Дрейком.

Изображение было нечётким – как всё, что присылали Наблюдающие. Контуры размыты, детали смазаны. Но это был он. Несомненно он.

– Анна? – голос Джейме донёсся откуда-то издалека. – Анна, что…

Она не ответила. Не могла ответить. Горло сжалось, и воздух не проходил – ни внутрь, ни наружу.

На Золотой пластинке не было фотографии Мигеля Сантьяго. Были другие лица – безымянные люди разных рас, фотография семьи, дети. Но не он. Он был одним из создателей, не частью послания.

Откуда они взяли его лицо?

Сто четвёртое изображение: снова он. Другой ракурс, другое выражение. Улыбается – той самой улыбкой, которую Анна помнила из детства.

Сто пятое: он держит что-то в руках. Пластинку? Масштаб не позволял разобрать, но форма… да, это могла быть пластинка.

Сто шестое: он рядом с маленькой фигуркой. Ребёнок. Девочка.

– Это я, – прошептала Анна. – Господи. Это я.

Та фотография. Интервью 1977 года. Отец держит её на руках, трёхлетнюю, показывает макет пластинки. Кадр попал в документальный фильм, его показывали на приёме вчера – или уже позавчера? Время потеряло смысл.

Но этот кадр не был на Золотой пластинке. Его сняли позже, для прессы. Он не мог быть частью того, что «Вояджер» унёс к звёздам.

Откуда они его взяли?

Сто седьмое. Сто восьмое. Сто девятое.

Изображения продолжали появляться, но Анна уже не смотрела на них. Она смотрела на сто шестое – на лицо отца, на себя-маленькую – и не могла отвести глаз.

Сорок три года.

Сорок три года, как его нет. Она выросла без него. Построила карьеру без него. Искала сигнал всю свою жизнь – отчасти потому, что он верил, что однажды сигнал придёт.

И теперь сигнал пришёл.

И в нём было его лицо.

Слёзы текли по её щекам – горячие, непрошеные. Анна не помнила, когда плакала в последний раз. Годы назад. Десятилетия. Она разучилась – или думала, что разучилась.

Оказалось, что нет.

Джейме молчал рядом. Не трогал её, не утешал, не задавал вопросов. Просто был – тёплое присутствие в кресле слева, якорь в реальности, которая рассыпалась на части.

Декодер продолжал работать. Сто десять. Сто одиннадцать. Изображения земных городов – или чего-то похожего на города. Сто двенадцать: океан, волны, береговая линия. Сто тринадцать: горы, покрытые снегом.

Сто четырнадцать: ночное небо. Звёзды. Млечный Путь – или что-то очень на него похожее.

Сто пятнадцать: солнце. Жёлтый карлик. Спектральный класс G2V.

Сто шестнадцать: планета. Голубая планета с белыми облаками, с коричневыми и зелёными пятнами континентов.

Земля.

Они показывали ей Землю.

– Сто шестнадцать изображений, – сказала Анна хрипло. – Как на пластинке. Ровно сто шестнадцать.

На Золотой пластинке было 116 закодированных изображений. Наблюдающие ответили тем же количеством – ни больше, ни меньше. Зеркальное отражение. Диалог.

Вы послали нам себя. Мы посылаем вам – вас же. Вот как мы вас видим.

Анна вытерла лицо тыльной стороной ладони. Рука дрожала – сильнее, чем вчера. Тремор усиливался.

– Откуда они взяли его фотографию? – спросила она, обращаясь то ли к Джейме, то ли к себе самой, то ли к пустому залу. – Её не было на пластинке. Её вообще не было в передаче.

Джейме помолчал, прежде чем ответить.

– Радиоутечка, – сказал он наконец. – Всё, что мы транслировали за последние сто лет… телевидение, радио…

– Нет. – Анна покачала головой. – Это кадр из документального фильма. Он вышел в семьдесят восьмом. Даже если они поймали сигнал… даже если расшифровали… – она замолчала, пытаясь собрать мысли. – До ближайшей звезды – четыре световых года. Сигнал не мог уйти и вернуться за сорок семь лет. Физически не мог.

– Но сигнал пришёл из CMB, – сказал Джейме тихо. – Из реликтового излучения. Это не… это не обычный сигнал, Анна.

Она замерла.

Реликтовое излучение. Космический микроволновый фон. Эхо Большого взрыва, которому четырнадцать миллиардов лет.

Сигнал был закодирован в этом эхе. Не послан – вписан. Как будто он всегда был там, с самого начала времён, ожидая, пока кто-то научится его читать.

– Это невозможно, – сказала Анна. – Это… темпорально невозможно.

Но она уже знала, что это не так. Паттерн присутствовал в архивных данных – она проверяла ночью. Данные 2030-х, 2040-х, 2050-х – везде тот же паттерн. Он всегда был там.

Ответ, который предшествовал вопросу.

Послание, отправленное до того, как было написано.

Анна откинулась в кресле, закрыв глаза. Голова кружилась – от недосыпа, от кофеина, от чего-то большего. От понимания, которое ещё не оформилось в слова, но уже давило изнутри.

– Они вне времени, – сказала она медленно, проговаривая мысль вслух. – Наблюдающие. Или как их ни назови. Для них нет «до» и «после». Они… они видят всё сразу. Всю нашу историю. Как один объект.

– Это объясняет, почему они знают о фильме, – сказал Джейме. – Если для них время – не последовательность, а…

– Пространство. – Анна открыла глаза. – Как измерение, по которому можно двигаться в любом направлении. Они видят 1977-й и 2077-й одновременно. Видят отца молодым и меня – сейчас.

Слова звучали безумно. Но безумие было единственным, что имело смысл.

– Они ответили не после нашего вопроса, – продолжила она. – Они ответили… вне вопроса. Закодировали ответ в структуру Вселенной с самого начала. Потому что для них – начало и конец – одно и то же.

Джейме молчал. Она чувствовала, как он пытается осмыслить её слова – и не может. Это было нормально. Она сама не могла.

– Если это правда, – сказал он наконец, – то они знали о нас ещё до того, как мы появились.

– Да.

– И знали, что мы отправим «Вояджер».

– Да.

– И что ты его найдёшь.

Анна посмотрела на экран – на замершее сто шестое изображение. Лицо отца. Она сама, маленькая.

– Да, – прошептала она. – Они знали.

Дверь за спиной открылась. Шаги – несколько пар, торопливые, громкие. Голоса.

– Доктор Сантьяго! – Эленор Касс, директор обсерватории. Седые волосы, строгий костюм, лицо человека, который не спал всю ночь. – Нам нужно…

– Сто шестнадцать изображений, – сказала Анна, не оборачиваясь. – Ответ на Золотую пластинку. Они изучили нас. Реконструировали по данным, которые мы отправили. И добавили кое-что своё.

Эленор подошла ближе. За ней – двое мужчин в костюмах: правительственные представители, судя по осанке и выражению лиц.

– Что именно? – спросила Эленор.

Анна указала на экран.

– Моего отца.

Эленор замерла. Она знала Мигеля – работала с ним в семидесятых, была на его похоронах в 2043-м. Её лицо побледнело, когда она узнала черты на размытом изображении.

– Господи, – выдохнула она. – Как…

– Они вне времени, – повторила Анна то, что уже говорила Джейме. – Для них наша история – одновременный объект. Они видят всё. Всех нас. Живых и мёртвых.

Один из мужчин в костюме шагнул вперёд.

– Доктор Сантьяго, я агент Миллер, Управление национальной безопасности. Нам нужно…

– Подождите. – Анна подняла руку, не отрывая глаз от экрана. – Декодер ещё работает. Есть четвёртый уровень.

Экран мигнул. Появился текст – не изображение, а последовательность символов. Математические знаки, переплетённые с чем-то, что выглядело как… язык.

– Они пишут, – прошептала Эленор.

– Нет. – Анна покачала головой. – Они спрашивают.

Текст был сложным. Математическая логика, визуальные схемы, диаграммы отношений. Анна не понимала всего – понадобятся недели, чтобы расшифровать полностью. Но структура была ясна.

Вопрос. Они задавали вопрос.

И в центре этого вопроса – снова лицо отца. Снова она сама, маленькая, на его руках. Снова связь между ними – линия, соединяющая два силуэта.

– Что они хотят знать? – спросил агент Миллер.

Анна молчала, вглядываясь в символы.

Связь. Передача. Продолжение. Понятия, для которых у них, очевидно, не было аналога. Они видели двух людей – большого и маленького – и не понимали, что их связывает.

Что такое – это? – спрашивали они на своём математическом языке. Почему большой объект становится маленьким объектом? Почему маленький объект несёт паттерны большого?

– Они не понимают, – сказала Анна наконец. Голос звучал странно – далёкий, чужой. – Они не понимают, что такое… семья. Родители и дети. Передача… наследование…

– Бессмертные, – сказал Джейме тихо. – Ты говорила – вне времени. Может, и вне смерти тоже.

Анна кивнула.

Существа, которые не умирают, не стареют, не рождаются. Для них концепция «ребёнка» – бессмыслица. Зачем создавать новую сущность, если старая никогда не заканчивается?

И всё же они спрашивали.

Что-то в изображении на пластинке – мужчина, женщина, ребёнок – зацепило их внимание. Что-то, чего они не могли понять, но хотели.

– Он знал, – прошептала Анна, глядя на лицо отца. – Он знал, что это важно.

В 1977 году, когда Карл Саган и его команда решали, какие изображения включить в Золотую пластинку, шли споры. Некоторые считали, что семейные фотографии – слишком человеческие, слишком частные, непонятные для чужого разума. Другие – что именно это и нужно показать: не технологию, не науку, а то, что делает нас нами.

Отец был среди вторых. Анна читала его записи, его письма. Он настоял на семейных снимках. Настоял на фотографии матери с ребёнком. Настоял на том, чтобы показать связь.

– Он знал, – повторила она громче. – Ты знал, папа.

Слёзы снова текли по её лицу, и она не пыталась их остановить.

– Ты знал, что они спросят именно об этом.

Эленор положила руку ей на плечо – осторожно, как боялась спугнуть.

– Анна…

– Он всегда говорил. – Голос срывался, но она продолжала. – Что самое важное – не математика. Не наука. А то, ради чего мы живём. То, что мы передаём друг другу.

Она обернулась – впервые за долгое время – и посмотрела на Джейме. На Эленор. На агентов в костюмах. На пустые кресла, где должны были сидеть коллеги.

– Он вложил себя в это послание, – сказала она. – Не буквально. Не фотографию. Но… идею. Надежду. Веру в то, что кто-то услышит. И теперь…

Она повернулась обратно к экрану. К лицу отца – молодого, улыбающегося, держащего её на руках.

– Теперь они спрашивают о нём. О нас. Обо всём, что мы передаём друг другу.

Зал молчал. Только гудели серверы, только мерцали экраны, только солнце пробивалось сквозь жалюзи, расчерчивая пол полосами света.

Анна подняла руку – дрожащую, непослушную – и коснулась экрана. Холодное стекло под пальцами. Лицо отца – пиксели, данные, математика.

– Ты знал, – прошептала она. – Ты всегда знал.

Глава 4. Два мира

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 21 августа 2077 года. 16:42 по местному времени.

Конференц-зал обсерватории не был рассчитан на такое количество людей.

Анна стояла у главного экрана, чувствуя на себе взгляды – десятки взглядов, может, сотни. Физически в комнате присутствовали человек тридцать: руководство SETI, представители правительств, несколько учёных из смежных институтов. Остальные смотрели через защищённые каналы связи – лица в маленьких окошках по периметру экрана, мозаика из незнакомых и знакомых черт.

Она не спала сорок часов. Тремор в руках усилился настолько, что пришлось держать их за спиной, сцепив пальцы. Кофе больше не помогал – только добавлял дрожи.

– Четвёртый уровень декодирования завершён два часа назад, – говорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Результаты… неожиданные.

На экране появилась схема – её работа последних часов, попытка визуализировать то, что прислали Наблюдающие.

Два столбца. Два списка. Два образа человечества.

– Они получили два набора данных, – продолжила Анна. – Первый – Золотая пластинка «Вояджера». Сто шестнадцать изображений, девяносто минут музыки, приветствия на пятидесяти пяти языках. Курируемое послание. То, какими мы хотели показать себя.

Она переключила слайд. Левый столбец заполнился изображениями: улыбающиеся лица, математические формулы, Бах и Бетховен, схема ДНК, фотография семьи.

– Второй набор данных – радиоутечка Земли. Всё, что мы транслировали в эфир за последние сто лет. Телевидение. Радио. Военные переговоры. Реклама. Новости.

Правый столбец. Другие изображения – те, что Наблюдающие извлекли из хаоса электромагнитного шума. Анна отбирала их осторожно: ничего слишком шокирующего, но достаточно, чтобы передать суть.

Взрыв. Ядерный гриб – архивные кадры Хиросимы, просочившиеся в эфир через документальные фильмы.

Толпа. Люди с оружием. Война – какая-то из многих, неважно какая именно.

Реклама. Улыбающаяся женщина с бутылкой чего-то яркого.

Политик за трибуной. Рот открыт, жест – угрожающий.

Тела. Много тел. Геноцид? Эпидемия? Катастрофа?

И снова – улыбающиеся лица. Ситком. Смех за кадром. Актёры в гостиной, которой не существует.

– Они сопоставили эти два набора, – сказала Анна. – И обнаружили… несоответствие.

Тишина в зале была такой плотной, что она слышала гудение вентиляции.

– Наблюдающие интерпретировали Золотую пластинку буквально. Как исчерпывающее описание вида. Схема ДНК – определение. Фотография семьи – стандарт. Музыка Баха – базовый режим коммуникации. – Анна помолчала. – Для них это был наш манифест. Заявление о том, кто мы есть.

Она указала на правый столбец.

– А потом они получили это. Сто лет хаоса. Войны, ложь, насилие, реклама, развлечения. Всё вперемешку. Без фильтрации, без контекста.

На экране появился новый слайд – схема, которую Наблюдающие включили в своё послание. Два силуэта человека, почти идентичных, но с разной маркировкой.

– Они пришли к выводу, что получили данные о двух разных видах.

Ропот прошёл по залу. Кто-то из правительственных представителей поднял руку, но Анна продолжила, не дожидаясь вопроса:

– Первый вид они условно обозначают как… – она сверилась с записями, – …«источник-пластинка». Мы назвали их «Вояджер-люди». Рациональные, музыкальные, ориентированные на знание. Те, кто создал послание.

Левый столбец подсветился зелёным.

– Второй вид – «источник-шум». «Шумовые люди». Хаотичные, агрессивные, противоречивые. Те, кто создаёт… всё остальное.

Правый столбец – красным.

– И теперь они спрашивают.

Финальный слайд. Текст – переведённый с математического языка Наблюдающих, насколько это было возможно.

«Это два вида или один? Если один – почему противоречие? Если два – от имени какого вы отвечаете?»

Первые несколько секунд никто не говорил.

Потом – все сразу.

Голоса слились в гул: вопросы, возражения, требования уточнений. Анна стояла у экрана и ждала, пока Эленор наведёт порядок.

– По одному! – Голос директора перекрыл шум. – Доктор Сантьяго ответит на вопросы по очереди.

Первым поднял руку агент Миллер – тот самый, из Управления национальной безопасности.

– Вы уверены в переводе? Это не может быть… неточностью интерпретации?

– Уверена настолько, насколько это возможно, – ответила Анна. – Математическая структура однозначна. Они используют бинарную логику: «один или два», «да или нет». Никакой двусмысленности.

– Но сам вопрос… – Миллер покачал головой. – Они что, не понимают, что мы – один вид? Биологически?

– Они не биологи. – Анна позволила себе тень усмешки. – Они получили данные и проанализировали их. С их точки зрения, поведенческие паттерны настолько различны, что гипотеза о двух видах – логична.

Голос раздался с одного из экранов видеосвязи – резкий, с лёгким акцентом.

– Логична для кого?

Анна повернулась к источнику звука. Лицо в окошке справа вверху: мужчина лет шестидесяти, седые волосы, острые черты. Виктор Зелински, Ягеллонский университет. Она знала его – заочно, по публикациям. Один из самых известных скептиков в области SETI.

– Профессор Зелински, – сказала Эленор примирительно. – Рады, что вы присоединились.

– Не уверен, что рады, – ответил Зелински. – Потому что я собираюсь испортить вам праздник.

Он подался к камере, и его лицо заполнило окошко.

– Доктор Сантьяго. Вы утверждаете, что некие существа – которых вы называете «Наблюдающие» – закодировали послание в реликтовом излучении Вселенной. Верно?

– Верно.

– И что это послание содержит ответы на Золотую пластинку «Вояджера», отправленную в 1977 году.

– Верно.

– И что послание всегда было там – в CMB. Задолго до запуска «Вояджера». Задолго до появления человечества.

– Данные это подтверждают, – сказала Анна осторожно. – Паттерн присутствует в архивных записях начиная с 2030-х годов.

– Замечательно. – Зелински откинулся назад. – То есть вы предлагаете нам поверить, что некие сверхсущества – бессмертные, вневременные – ответили на наше послание до того, как мы его отправили. Потому что для них времени не существует.

– Я не предлагаю верить. Я предлагаю рассмотреть данные.

– Данные! – Он рассмеялся – коротко, невесело. – Данные можно подделать. Архивы можно модифицировать. Алгоритмы можно настроить так, чтобы они находили паттерны в шуме – любые паттерны.

– Вы предполагаете фальсификацию?

– Я предполагаю, что существуют более простые объяснения. Артефакт обработки. Систематическая ошибка. Или – если хотите конспирологии – провокация. Чья-то очень дорогая шутка.

Анна почувствовала, как напрягаются плечи. Сорок часов без сна, и этот человек требует от неё защищать очевидное.

– Сигнал подтверждён всеми станциями глобальной сети, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. – Атакама, Южный полюс, лунная обсерватория. Независимые системы, независимые алгоритмы, идентичные результаты.

– Все используют одну и ту же базовую архитектуру, – парировал Зелински. – Одни и те же протоколы. Одна систематическая ошибка может распространиться на всю сеть.

– Профессор. – Эленор шагнула вперёд. – Ваш скептицизм ценен, но давайте сосредоточимся на…

– На чём? – перебил он. – На том, как отвечать «инопланетянам», которых мы даже не можем доказать? На том, какой из двух «видов» мы представляем?

Он снова посмотрел в камеру – прямо на Анну.

– Доктор Сантьяго. Вы потратили жизнь на поиск этого сигнала. Ваш отец был одним из создателей послания. Не кажется ли вам, что вы… предрасположены видеть то, что хотите увидеть?

Тишина.

Анна чувствовала взгляды – всех присутствующих, всех на экранах. Ждали, что она скажет. Ждали, что она защитится.

– Да, – сказала она наконец. – Кажется.

Зелински моргнул – явно не ожидал такого ответа.

– Поэтому я не прошу вас верить мне, – продолжила Анна. – Я прошу вас проверить данные. Независимо. Со своими алгоритмами, своими протоколами, своей командой. Я открою полный доступ к исходникам. Если вы найдёте ошибку – я первая признаю её.

– И если не найду?

– Тогда вам придётся признать, что мы не одиноки.

Зелински помолчал. Его лицо на экране застыло – то ли связь тормозила, то ли он обдумывал ответ.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Пришлите данные. Я найду ошибку.

– Найдёте – буду благодарна.

Окошко видеосвязи мигнуло и погасло. Зелински отключился.

Брифинг продолжался ещё два часа.

Анна отвечала на вопросы – одни и те же, разными словами. Объясняла методологию декодирования. Показывала схемы. Повторяла: да, данные открыты, да, проверки приветствуются, нет, она не утверждает ничего окончательного.

К концу она едва стояла на ногах.

Джейме ждал у выхода – молчаливый, надёжный. Он подхватил её под локоть, когда она пошатнулась, и повёл по коридору к её кабинету.

– Зелински, – сказала она устало. – Он прав, знаешь. Я предрасположена.

– Все предрасположены к чему-то.

– Не все потратили сорок лет на один вопрос.

Джейме не ответил. Открыл дверь кабинета, усадил её в кресло. Принёс воду – не кофе, впервые за двое суток.

– Тебе нужно поспать.

– Не могу. – Она посмотрела на экран компьютера. Данные ждали – терабайты данных, которые ещё предстояло проанализировать. – Там ещё столько… мы только начали.

– Анна.

Она подняла глаза. Джейме смотрел на неё – не с жалостью, не с беспокойством. С чем-то другим. С чем-то, что она не хотела распознавать.

– Мир не развалится, если ты поспишь четыре часа.

– А если развалится?

Он почти улыбнулся.

– Тогда мы узнаем, что он был не таким уж прочным.

Она хотела возразить, но слова не шли. Усталость накатила волной – тяжёлой, душной. Веки слипались.

– Четыре часа, – сказала она. – Не больше.

– Четыре часа.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Анна откинулась в кресле, закрыла глаза.

Сон не шёл.

В темноте под веками – два столбца. Два списка. Два образа.

Вояджер-люди. Шумовые люди.

Рациональные, музыкальные, ориентированные на знание. Хаотичные, агрессивные, противоречивые.

Какие из них – настоящие?

Ответ был очевиден, конечно. Оба. Человечество – и то, и другое. Бах и бомба. Любовь и геноцид. Наука и суеверие. Всё вместе, в одном виде, в одном мозге, иногда – в одном человеке.

Но Наблюдающие этого не понимали. Для них – бинарная логика. Один или два. Да или нет.

От имени какого вы отвечаете?

Анна открыла глаза.

На стене кабинета – фотография. Она и отец, 1980-й год. Ей пять лет. Он держит её на плечах, они смотрят в телескоп – маленький, любительский, стоящий на заднем дворе их дома в Пасадене.

Отец улыбается. Она тоже.

Вояджер-человек? Шумовой человек?

Он был учёным. Рациональным, методичным, преданным истине. И он же – нарушил протокол, включил что-то личное в передачу «Вояджера». Она до сих пор не знала, что именно. Элеанор намекала, но не говорила прямо.

Рациональность и нарушение. Порядок и хаос. В одном человеке.

А я – какая?

Анна посмотрела на свои руки. Тремор. Первый симптом чего-то, о чём она пока не хотела думать. Тело начинало предавать – но разум ещё держался. Она была учёным. Была дочерью. Была женщиной, которая любила и оттолкнула.

Вояджер? Шум?

Она встала и подошла к окну. За стеклом – вечернее небо Пуэрто-Рико, звёзды проступали сквозь остатки облаков. Где-то там, среди этих звёзд, «Вояджер» летел дальше – крошечный аппарат, давно потерявший связь с Землёй, несущий золотой диск с посланием человечества.

А здесь, внизу, – человечество пыталось понять, что отвечать.

Кто будет говорить? От чьего имени?

Анна вернулась к столу. Включила экран. Два столбца всё ещё были там – зелёный и красный, «пластинка» и «шум».

Она добавила третий столбец. Пустой. Без названия.

А я – какая?

Курсор мигал на пустом поле.

Ответа не было.

Интерлюдия 2. Дивергенция

НАБЛЮДЕНИЕ: АНАЛИЗ РЕАКЦИЙ

Регистрация: источники получили ответ наблюдающего.

Реакции источников: дивергентные.

Источник Анна-Сантьяго: вокализация, выделение жидкости из оптических органов, повторяющиеся обращения к прекратившему источнику «отец».

Источник Маркус-Вэнь: отсутствие внешней реакции. Внутренние показатели: повышенный сердечный ритм, выброс кортизола.

Глобальная популяция: разделение на кластеры. – Кластер 1: принятие. 34%. – Кластер 2: отрицание. 28%. – Кластер 3: неопределённость. 38%.

Анализ: единый сигнал производит множественные интерпретации.

Регистрация конфликта: источники не согласны о значении ответа.

Вопрос: если источники не согласны между собой – какой ответ считать валидным?

Дополнительная регистрация: источник Виктор-Зелински инициирует паттерн «сомнение». Публичная трансляция. Аудитория: растущая.

Паттерн «сомнение» – адаптивный механизм? Или помеха коммуникации?

Данные недостаточны.

Рекомендация: продолжить наблюдение за дивергенцией.

Гипотеза: дивергенция – характеристика вида, не аномалия.

Требуется подтверждение.

Глава 5. Семейный альбом Вселенной

Штаб-квартира ООН, Нью-Йорк. 25 августа 2077 года. 10:00 по восточному времени.

Зал Генеральной Ассамблеи выглядел иначе, чем Анна представляла.

Меньше. Обшарпаннее. Зелёные кресла – потёртые, с царапинами на подлокотниках. Знаменитая трибуна, с которой выступали президенты и диктаторы, – просто деревянная конструкция, без величия, без ауры. История оставляет следы, но не всегда те, что ожидаешь.

Она сидела в гостевой ложе, сжимая в руках планшет с презентацией. Четыре часа сна за последние трое суток. Тремор усилился – теперь дрожали не только пальцы, но и запястья. Она научилась прятать это: руки под столом, планшет на коленях, минимум жестов.

Зал заполнялся. Делегаты – сто девяносто три государства, плюс наблюдатели, плюс эксперты, плюс переводчики. Гул голосов сливался в белый шум, похожий на тот, что она слушала всю жизнь – космический шум, из которого однажды выловила сигнал.

Теперь этот сигнал стал причиной экстренного заседания.

– Доктор Сантьяго? – Молодой человек в костюме ООН склонился к ней. – Вас вызовут через двадцать минут. После вступительных речей.

Она кивнула. Двадцать минут. Достаточно, чтобы посмотреть, как мир отреагирует.

Генеральный секретарь – женщина из Сингапура, чьё имя Анна не могла запомнить – открыла заседание. Стандартные формулировки: «историческое событие», «вызов всему человечеству», «необходимость единства».

Единство. Анна едва не усмехнулась.

Первым взял слово представитель США. Высокий мужчина с серебряными висками, осанка военного.

– Соединённые Штаты приветствуют открытие доктора Сантьяго и команды Аресибо-2. Мы должны подойти к ситуации с осторожностью и ответственностью. Любой ответ внеземной цивилизации должен представлять всё человечество, а не отдельные группы или нации.

Или не отдельные нации? – подумала Анна. – Интересная формулировка.

Китай. Маленькая женщина с острым взглядом.

– Народная Республика напоминает, что сигнал был обнаружен с использованием глобальной инфраструктуры, к созданию которой Китай внёс значительный вклад. Любые решения о контакте должны приниматься консенсусом, с учётом интересов всех участников.

Перевод: мы хотим право вето.

Россия. Пожилой мужчина с усталым лицом.

– Российская Федерация предлагает создать специальный комитет под эгидой Совета Безопасности. Вопросы такого масштаба не могут решаться в Генеральной Ассамблее, где у каждой страны – один голос, независимо от её возможностей.

Перевод: мы хотим, чтобы решали великие державы.

Анна слушала и считала. Пять выступлений, десять, пятнадцать. Каждая страна хотела чего-то своего: влияния, защиты, признания. Никто не говорил о главном – о вопросе, который задали Наблюдающие.

Один вид или два? От имени какого вы отвечаете?

Потом встал делегат от Африканского Союза.

Абиодун Оконкво был высоким – выше большинства в зале. Седые волосы коротко острижены, кожа тёмная, как эбеновое дерево. Шестьдесят семь лет, но двигался с лёгкостью человека, привыкшего к долгим переходам.

Анна знала его биографию – читала перед отлётом. Нигерия. Сын фермера. Образование в Лагосе и Оксфорде. Дипломат, философ, автор книги «Голоса без эха» – о том, как Глобальный Юг был исключён из дискурса о будущем человечества.

Он подошёл к трибуне и помолчал – долго, почти неприлично долго. Зал затих.

– Семьдесят семь лет назад, – начал он, и его голос заполнил пространство без усилия, – группа людей собралась, чтобы создать послание инопланетянам. Они решали, что включить. Какую музыку. Какие изображения. Какие языки.

Он сделал паузу.

– Они выбрали Баха. Бетховена. Чака Хана – джаз, да. Несколько народных мелодий из Перу и Сенегала. Щедрость, не правда ли? Весь мир – в девяносто минут.

Лёгкий смешок прокатился по залу. Оконкво не улыбался.

– Они выбрали пятьдесят пять языков для приветствий. Английский первый, разумеется. Потом – остальные. Йоруба? Суахили? Хауса? – Он покачал головой. – Нет. Не нашлось места.

Анна почувствовала, как сжимается что-то в груди. Она знала эту критику – слышала её всю жизнь. Но здесь, в этом зале, из этих уст, она звучала иначе.

– Они выбрали изображения. Сто шестнадцать картинок, представляющих человечество. Знаете, что я вижу, когда смотрю на них? – Оконкво повернулся к экрану, где всё ещё висела презентация предыдущего оратора. – Белые лица. Белые семьи. Белые города. О, есть несколько исключений – африканские хижины, азиатские поля. Экзотика. Фон.

Он посмотрел прямо на Анну – через весь зал, через головы сотен людей.

– Доктор Сантьяго. Ваш отец работал над этой пластинкой. Он был хорошим человеком, я уверен. С благими намерениями. Но он и его коллеги создали не портрет человечества. Они создали портрет своего человечества. Западного. Белого. Образованного.

Зал молчал.

– И теперь, – продолжил Оконкво, – эти существа – Наблюдающие – смотрят на нас и спрашивают: «Это два вида или один?» Знаете, что я думаю? Они правы. Это два вида. Те, кто создавал послание. И те, кого в послание не включили.

Он отошёл от трибуны – на шаг, потом вернулся.

– Для них – для Наблюдающих – человечество выглядит как белая семья из Калифорнии. Мужчина, женщина, ребёнок. Улыбаются. Держатся за руки. Это – люди. А мы? – Он обвёл рукой зал. – Мы – шум. Помехи. То, что просочилось в эфир случайно.

– Делегат Оконкво… – начала Генеральный секретарь.

– Я заканчиваю. – Он поднял руку. – Вопрос не в том, как отвечать Наблюдающим. Вопрос в том – кто будет отвечать. Снова те же люди? Снова Запад? Снова – голоса, которые объявили себя голосом всех?

Он посмотрел на Анну ещё раз.

– Доктор Сантьяго. Где мои предки в этом ответе? Где миллиарды, чьи голоса не записали на золотой диск? Вы создали зеркало для инопланетян. Но это зеркало – кривое.

Он сел.

Зал взорвался.

Следующий час был хаосом.

Делегаты требовали слова – все сразу. Одни защищали Золотую пластинку: «исторический артефакт», «продукт своего времени», «нельзя судить прошлое мерками настоящего». Другие поддерживали Оконкво: «системное исключение», «колониальный взгляд», «повторение ошибок».

Анну вызвали к трибуне – позже, чем планировалось, когда страсти немного улеглись. Она встала, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла вниз, к подиуму.

Сто девяносто три государства смотрели на неё.

– Делегат Оконкво прав, – сказала она, и зал снова затих. – Золотая пластинка – продукт своего времени и своей культуры. Она не представляет всё человечество. Она представляет тех, кто её создал.

Шёпот прокатился по рядам.

– Но, – продолжила Анна, – это не меняет факта, что Наблюдающие получили именно эту пластинку. Не другую. Не лучшую. Эту. И теперь они задают вопросы, основываясь на этих данных.

Она вывела на экран схему – два столбца, которые показывала уже десятки раз.

– Вояджер-люди и Шумовые люди. Для них это – две категории. Не расы, не нации, не культуры. Поведенческие паттерны. Один – упорядоченный, гармоничный, рациональный. Другой – хаотичный, противоречивый, непредсказуемый.

– И что же они хотят знать? – спросил кто-то из зала.

– Они хотят знать, кто мы на самом деле. Послание или шум. Идеал или реальность. И они ждут ответа.

– От кого? – Это был Оконкво, снова на ногах.

Анна посмотрела на него.

– От нас. От всех нас. Вот почему мы здесь.

Заседание закончилось без резолюции.

Слишком много разногласий. Слишком много вопросов. Создали рабочую группу – сто двадцать три страны хотели войти в её состав. Назначили следующую встречу – через неделю. Разошлись, унося с собой обиды и надежды.

Анна осталась.

Зал опустел постепенно. Сначала ушли журналисты, потом делегаты, потом технический персонал. К шести вечера она сидела одна – в том же кресле, в гостевой ложе, глядя на пустую трибуну.

Шаги за спиной. Она не обернулась.

– Доктор Сантьяго.

Оконкво. Его голос был другим – мягче, без ораторского напора.

– Делегат.

Он сел рядом – не спрашивая разрешения. Молчал минуту, глядя туда же, куда смотрела она.

– Я не хотел вас обидеть, – сказал он наконец. – Вашего отца. Я уверен, он делал то, что считал правильным.

– Он делал. – Анна кивнула. – И он был бы первым, кто признал ограничения. Он знал, что пластинка – несовершенна.

– Но всё равно создал её.

– Да. Потому что несовершенное послание лучше, чем никакого.

Оконкво хмыкнул – то ли согласился, то ли нет.

– Вы знаете, что самое ироничное? – спросил он. – Я вырос на историях о «Вояджере». В школе в Лагосе нам рассказывали: люди отправили письмо звёздам. Мы все – часть этого. Всё человечество. – Он покачал головой. – Я поверил. Только потом, в университете, я узнал, что «всё человечество» – это не совсем все.

– Мне жаль.

– Не надо. – Он повернулся к ней. – Это не ваша вина. И не вашего отца. Это… система. Структура, в которой одни голоса слышны, а другие – нет.

Анна молчала. Что она могла сказать? Что понимает? Она не понимала – не до конца. Она была дочерью человека, чей голос услышали. Чьё лицо теперь смотрело с экрана, присланного из-за пределов времени.

– Вы сказали – «зеркало», – произнесла она. – Что мы создали зеркало.

– Да.

– Вы правы. Но зеркало показывает того, кто смотрит. – Она помолчала. – Наблюдающие смотрят на нас. И видят… что-то. Не нас целиком. Искажённый образ. Но всё же – нас.

– И что вы предлагаете?

– Я? – Анна усмехнулась – горько, устало. – Я учёный. Я нашла сигнал. Что с ним делать – не мне решать.

– Но вы будете решать. – Оконкво смотрел на неё пристально. – Хотите вы того или нет. Вы – лицо этого открытия. Люди будут слушать вас.

– Тогда я скажу им слушать вас. И других. Всех, чьи голоса не попали на пластинку.

Он помолчал.

– Красивые слова.

– Я знаю. – Она опустила глаза. – Слова – это всё, что у меня есть.

Оконкво встал. Постоял секунду, глядя на пустой зал.

– Знаете, что я вижу здесь? – спросил он. – Сто девяносто три государства, каждое со своими интересами. Тысячи языков, которые они должны представлять. Миллиарды людей, которые никогда не войдут в этот зал.

Он повернулся к выходу.

– Наблюдающие спрашивают: один вид или два? Я бы ответил: тысячи. Миллионы. Каждый человек – отдельный вид. И мы пытаемся говорить одним голосом.

Шаги. Двери. Тишина.

Анна осталась одна.

Она просидела ещё час.

Зал был огромным и пустым. Кресла – ряд за рядом – уходили вверх амфитеатром. Трибуна внизу казалась маленькой, незначительной. Отсюда, из ложи, всё выглядело как декорация – театр, где разыгрывают пьесу о судьбах мира.

Но пьеса была настоящей. И ставки – настоящими.

Анна думала о Золотой пластинке. О том, как её создавали – в спешке, с ограниченным бюджетом, с благими намерениями и слепыми пятнами. Сто шестнадцать изображений. Девяносто минут музыки. Попытка сказать: «Вот кто мы. Вот что мы ценим. Вот наша история».

Но история была неполной. Конечно, неполной. Как любая история, рассказанная одним голосом.

И теперь – этот голос был единственным, который услышали.

Один вид или два?

Оконкво сказал бы – тысячи. Миллионы. Каждый человек – отдельный вид.

Наблюдающие не поняли бы. Их логика – бинарная. Один или два. Да или нет.

Но, может быть, в этом и был урок. Может быть, вопрос был не о том, что ответить, а о том, как отвечать. Не одним голосом. Не от имени «всего человечества», которое никто не представляет. А… как?

Анна не знала.

Она встала, чувствуя, как затекли ноги. Пошла к выходу – медленно, по ступенькам, мимо пустых кресел.

У двери остановилась. Обернулась.

Зал молчал. Ждал.

Кто будет говорить от нашего имени?

Вопрос повис в воздухе – без ответа.

Анна вышла.

Глава 6. Дар

Орбитальная станция «Гелиос-7», низкая околоземная орбита. 28 августа 2077 года. 03:17 UTC.

Данные текли по экрану – река цифр, уравнений, диаграмм. Маркус Вэнь смотрел на них уже третий час, и впервые за долгое время не понимал, что видит.

Это было непривычно. Он строил карьеру на понимании. На способности увидеть паттерн там, где другие видели хаос. На умении превращать сложное в простое, абстрактное – в конкретное, невозможное – в план действий.

Но это…

– Кофе? – Софья появилась в дверях его кабинета, держа две чашки. Она всегда знала, когда он не спит. Шестой год брака – достаточно, чтобы выучить его ритмы.

– Спасибо.

Она подошла, поставила чашку на край стола. Села в кресло напротив – не рядом, но и не далеко. Правильная дистанция. Софья всегда находила правильную дистанцию.

– Что там?

Маркус помолчал. Он получил файлы двенадцать часов назад – по закрытому каналу, от контакта в SETI. Официально они ещё не были рассекречены. Неофициально… неофициально половина правительств мира уже имела копии.

– Второй слой, – сказал он. – В послании Наблюдающих. Помимо изображений и вопросов – технические данные.

Софья подняла брови. Сорок восемь лет, каштановые волосы с первыми нитями седины, лицо, которое было бы красивым, если бы не постоянная настороженность в глазах. Она выросла в семье дипломата – научилась читать подтексты раньше, чем текст.

– Какого рода технические данные?

Маркус повернул экран к ней.

– Термоядерный синтез.

Человечество гналось за термоядом больше века.

Маркус знал историю – знал её лучше, чем большинство. ITER в двадцатых годах. «Спарк» в тридцатых. Десятки проектов, триллионы долларов, бесконечные обещания: «Ещё двадцать лет. Ещё десять. Ещё пять». К 2077 году термоядерные реакторы существовали – но оставались дорогими, капризными, требующими постоянного обслуживания.

Энергия Солнца – в руках человека. Теоретически.

На практике – угольные электростанции всё ещё дымили в Азии. Атомные реакторы – те самые, что убили его отца – продолжали работать, потому что альтернативы не хватало. Четыре миллиона человек умирали каждый год от энергетической бедности: не могли обогреть дома, не могли вскипятить воду, не могли сохранить еду.

Маркус строил «Гелиос», чтобы это изменить. Орбитальные солнечные фермы, микроволновая передача энергии, глобальная сеть распределения. Шаг вперёд. Но не прорыв.

Прорыв был здесь. На экране.

– «Резонансный каскад», – прочитала Софья вслух. – Это… название метода?

– Да. – Маркус указал на схему. – Они описывают способ достижения устойчивой термоядерной реакции через синхронизированные электромагнитные импульсы. Не удержание плазмы магнитным полем – другой подход.

– И он работает?

– Судя по данным – да. Я попросил Ноа проверить. Физика… странная. Но математика сходится.

Ноа Кларк – его главный физик. Тридцать четыре года, гений, которого Маркус переманил из Принстона пять лет назад. Если Ноа говорил «математика сходится» – это было серьёзно.

Софья отставила чашку.

– И что это значит? Практически?

– Практически? – Маркус усмехнулся – коротко, без радости. – Это значит, что если мы реализуем эту технологию – мы решим энергетический кризис. Навсегда. Дешёвая, чистая, неограниченная энергия. Для всех.

Он помолчал.

– С одной оговоркой.

Карта появилась на экране – Земля, вид сверху, с отмеченными зонами.

– Резонансный каскад требует катализаторов, – объяснил Маркус. – Редкоземельные элементы определённой чистоты. Неодим, диспрозий, литий-6.

– Редкоземы… – Софья нахмурилась. – Их добывают в Китае, в основном?

– Шестьдесят процентов мировой добычи – да. Но для этого метода нужны объёмы, которых сейчас нет. В десять раз больше, чем добывается. В двадцать.

Он ткнул пальцем в карту. Три зоны подсветились красным.

– Крупнейшие неразработанные залежи. Здесь, здесь и здесь.

Софья смотрела.

Первая зона: Амазония. Бразилия, Перу, Колумбия. Зелёное сердце планеты – лёгкие Земли, как говорили экологи. Под корнями деревьев – миллионы тонн редкоземов.

Вторая: бассейн Конго. Экваториальная Африка. Второй по величине тропический лес в мире. Другие миллионы тонн.

Третья: Арктика. Северная Канада, Гренландия, Сибирь. Вечная мерзлота, которая таяла с каждым годом. Под ней – всё те же редкоземы.

– Ты хочешь сказать… – начала Софья.

– Чтобы реализовать эту технологию, – перебил Маркус, – нужно добыть материалы. Добыча в таких объёмах означает…

– Уничтожение экосистем.

– Временное повреждение, – поправил он. – Джунгли восстанавливаются. За пятьдесят лет, сто – природа заполняет пустоты.

– Временное? – Софья встала, отошла к окну. За стеклом – Земля, медленно вращающаяся в черноте. Сейчас под ними была Южная Америка: изумрудная полоса Амазонки, коричневые пятна вырубок по краям. – Маркус, это крупнейшие экосистемы планеты. Миллионы видов. Миллиарды тонн углерода, связанного в биомассе.

– Я знаю.

– И ты готов их уничтожить?

Он повернулся к ней. Лицо – спокойное, как всегда. Голос – ровный.

– Энергетическая бедность убивает четыре миллиона человек в год. Прямо сейчас. Пока мы разговариваем.

– Я знаю статистику.

– Тогда ты знаешь и это: если мы не решим проблему энергии, люди продолжат умирать. Не животные – люди. Дети, которые замерзают зимой. Старики, которые не могут включить кондиционер летом. Больницы, которые отключаются, потому что не хватает электричества.

– И ради них ты готов сжечь Амазонию?

– Джунгли вырастут заново. – Он встал, подошёл к ней. – Отец – нет.

Тишина.

Софья смотрела на него – долго, внимательно. Она знала историю. Знала про «Руппур», про ликвидатора, про крик через стену. Маркус рассказал ей в первый год брака – единственный раз, когда позволил себе говорить о прошлом.

– Ты примешь это решение за всех, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Если придётся.

– Без голосования? Без консенсуса?

– Консенсус – это когда все ждут, пока кто-то другой сделает первый шаг. – Маркус отвернулся к экрану. – Я не могу ждать.

Данные продолжали течь.

Маркус погрузился в расчёты – привычное убежище, место, где эмоции не имели власти. Тонны неодима, процент извлечения, логистика доставки. Строительство перерабатывающих заводов, обучение персонала, временные рамки.

Софья ушла – тихо, без прощания. Она умела исчезать, когда понимала, что разговор окончен.

Но разговор не был окончен. Не для него.

Ты примешь это решение за всех.

Да. Примет. Как принимал все решения последние двадцать два года – один, ночью, глядя на экраны с данными. Консультации были для публики. Совещания – для отчётности. Настоящие решения принимались здесь, в тишине, когда никто не смотрел.

Это была его сила. И его проклятие.

Он открыл другой файл – личные расчёты, которые не показывал никому. Модели экосистемного ущерба. Сколько видов вымрет при добыче в Амазонии – верхняя оценка: двенадцать тысяч. Средняя: восемь. Нижняя – если повезёт – четыре.

Четыре тысячи видов. Насекомые, растения, грибы, птицы, млекопитающие. Организмы, которые существовали миллионы лет – и перестанут существовать, потому что человечество хочет дешёвую энергию.

Против этого – цифры с другой стороны. Сколько людей умрёт от энергетической бедности за следующие пятьдесят лет, если ничего не изменится. Верхняя оценка: двести миллионов. Средняя: сто шестьдесят. Нижняя: сто двадцать.

Сто двадцать миллионов человек. Минимум.

Против четырёх тысяч видов.

Как сравнивать? Как взвешивать жизни, которые нельзя измерить одной шкалой?

Маркус не знал. Но он умел выбирать.

Входящий вызов прервал расчёты.

Лин. Дочь. Её лицо появилось на экране – злое, как обычно.

– Я видела утечки, – сказала она вместо приветствия. – Технология в послании. Редкоземы.

– И?

– И я знаю, что ты думаешь.

– Правда?

– Ты думаешь: «Вот он, шанс. Вот оправдание, которое мне нужно. Инопланетяне дали нам подарок – кто я такой, чтобы отказываться?»

Маркус промолчал. Она была права – частично. Но не полностью.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Тогда объясни.

– Лин… – Он замялся. Редкость. Обычно слова приходили легко. – Твоё поколение выросло с солнечными панелями и электромобилями. Вы не знаете, каково это – жить без энергии. Когда электричество – роскошь. Когда люди умирают, потому что не могут обогреть комнату.

– Я знаю историю.

– Ты знаешь историю. Я знаю запах. – Голос стал жёстче. – Запах горелого мяса. Так пах мой отец, когда его принесли из реактора.

Лин вздрогнула – едва заметно, но он увидел.

– Он погиб, потому что атомная станция была дешёвым решением, – продолжил Маркус. – Потому что термоядерный синтез обещали «через двадцать лет» уже пятьдесят лет подряд. Потому что мы не нашли способ производить энергию без того, чтобы кто-то входил в радиоактивный ад.

– И поэтому ты готов уничтожить леса?

– Да.

Простое слово. Два звука. Приговор тысячам видов.

Лин смотрела на него с экрана – шестнадцатилетняя девочка с глазами матери. Ненависть в этих глазах была почти физически ощутимой.

– Ты чудовище, – сказала она.

– Возможно.

– Мама была права, что ушла.

– Возможно.

– Я никогда тебя не прощу.

– Я не прошу.

Связь оборвалась.

Маркус смотрел на тёмный экран. Пальцы – те самые, что никогда не дрожали – лежали на столе неподвижно.

Чудовище.

Может быть. Но чудовища строят вещи. Чудовища принимают решения, которые люди не могут принять. Чудовища несут груз, от которого ломаются нормальные спины.

Он повернулся обратно к расчётам.

К рассвету – если можно говорить о рассвете на орбите – план был готов.

Три фазы. Пять лет на каждую. Первая: разведка и подготовка инфраструктуры. Вторая: добыча и переработка. Третья: строительство реакторов и распределительной сети.

К 2092 году – пятнадцать лет – мир мог получить неограниченную чистую энергию. Ценой трёх экосистем, которые восстановятся – если повезёт – за следующие сто лет.

Сто лет – ничто по меркам геологии. Но целая жизнь по меркам человека.

Маркус сохранил файл. Встал от стола. Тело протестовало – спина, колени, глаза. Сорок восемь лет изнашивали машину.

Он подошёл к окну.

Земля медленно поворачивалась внизу. Сейчас – Африка: жёлто-коричневая саванна, тёмно-зелёное пятно конголезских джунглей. Одно из трёх мест, которые он планировал изменить навсегда.

Дар, подумал он. Наблюдающие называют это даром.

Но дары всегда имели цену. Это он понял давно – с того дня, когда отец подарил ему жизнь, войдя в реактор вместо кого-то другого.

Дар и жертва – две стороны одного.

– Сколько? – прошептал он, обращаясь к джунглям внизу, к миллионам людей, которые не знали о его расчётах, к звёздам, откуда пришёл сигнал.

Никто не ответил. Конечно.

Он задал вопрос иначе:

– Сколько стоит будущее?

Тишина. Гудение вентиляции. Стук его собственного сердца.

Земля продолжала вращаться – безразличная к его планам, к его страхам, к его выборам. Она вращалась четыре с половиной миллиарда лет и будет вращаться ещё столько же – с джунглями или без, с людьми или без.

Маркус отвернулся от окна.

У него было пятнадцать лет. Возможно – меньше.

Он начал работать.

Глава 7. Три вопроса

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 2 сентября 2077 года. 22:08 по местному времени.

Вопросы лежали перед ней – три файла на экране, три загадки без ответа.

Анна смотрела на них уже шестой день. Команда лингвистов, математиков, философов работала круглосуточно, пытаясь расшифровать нюансы. Но суть была ясна с самого начала – и от этой ясности становилось только хуже.

Наблюдающие не просто спрашивали. Они тестировали.

– Готова? – Джейме появился в дверях её кабинета с подносом. Ужин: рис, курица, овощи. Она не помнила, когда ела в последний раз.

– Нет.

Он поставил поднос на край стола, отодвинув бумаги. Сел в своё привычное кресло – то, что стояло у стены, в тени, откуда он мог наблюдать, не мешая.

– Расскажи, – сказал он. – Иногда помогает.

Анна потёрла глаза. Тремор в руках усилился за последнюю неделю – теперь она замечала его даже когда не нервничала. Просто фоновая дрожь, постоянный спутник.

– Три вопроса, – начала она. – Не связанных между собой. По крайней мере, мы не видим связи. Но каждый – как… – она поискала слово, – …как тест на понимание. Они хотят знать, как мы думаем.

– Покажи.

Она повернула экран.

ВОПРОС ПЕРВЫЙ

Изображение было простым: два силуэта. Большой и маленький. Мать и ребёнок – или, по крайней мере, то, что Наблюдающие интерпретировали как мать и ребёнка, основываясь на фотографиях с Золотой пластинки.

Под изображением – текст. Математический язык, который команда уже научилась читать: логические операторы, символы отношений, маркеры вопроса.

– Они спрашивают о ценности, – сказала Анна. – Буквальный перевод примерно такой: «Почему большой объект защищает маленький объект ценой повреждения большого объекта? Маленький объект имеет меньше функций, меньше накопленных данных, меньше операционной истории. По какому критерию маленький объект ценнее большого?»

Джейме молчал.

– Они не понимают, – продолжила Анна. – Для них это нелогично. Взрослый человек – более «ценный» с их точки зрения: больше опыта, больше навыков, больше «данных». Почему он рискует собой ради существа, которое ещё ничего не умеет?

– А ты как бы ответила?

Анна усмехнулась – горько.

– Как? Сказать им про любовь? Про инстинкт? Про то, что ребёнок – это продолжение, а не отдельный объект? – Она покачала головой. – Они не поймут. У них нет… нет рамки для этого.

Она попыталась – уже трижды за эту неделю. Первый черновик был эмоциональным: «Мы защищаем детей, потому что любим их». Лингвисты перевели на язык Наблюдающих. Результат выглядел как бессмыслица: «Большой объект испытывает [неопределённое состояние] к маленькому объекту, которое вызывает [нелогичное поведение]».

Второй черновик был биологическим: «Защита потомства – эволюционная стратегия, обеспечивающая передачу генетической информации». Лучше, но… холодно. Механистично. Не то.

Третий – философским: «Ценность не измеряется функциональностью. Ценность – категория отношений, а не свойство объекта». Наблюдающие, вероятно, переспросили бы: «Что такое отношения?»

– Может, честность, – сказал Джейме тихо.

– Что?

– Может, честный ответ: «Мы не знаем, почему. Мы просто так устроены».

Анна посмотрела на него. Двадцать лет она знала этого человека – и всё ещё удивлялась иногда.

– Это не ответ.

– Это честность. Разве не это они хотят узнать? Какие мы на самом деле?

Она не ответила. Перешла ко второму вопросу.

ВОПРОС ВТОРОЙ

Это изображение было сложнее: схема здания в разрезе. Стены, крыша, комнаты внутри. И фигурки людей – внутри структуры, отделённые от внешнего мира слоями материала.

– «Живое внутри неживого», – прочитала Анна перевод. – «Живые объекты создают мёртвые структуры для обитания. Зачем? Мёртвые структуры не растут, не адаптируются, не воспроизводятся. Почему живые объекты добровольно помещают себя внутрь мёртвого? Это форма симбиоза? Паразитизм? Ритуальное самоограничение?»

Джейме хмыкнул.

– Они спрашивают, зачем нам дома?

– По сути – да. – Анна откинулась в кресле. – Для них это странно. Они, видимо, не строят… ничего. Или строят иначе. Они не понимают концепцию укрытия как чего-то внешнего, искусственного.

– А почему мы строим дома?

– Защита от стихий. Температурный контроль. Безопасность. Приватность. Социальная организация. – Анна перечисляла механически, как по учебнику. – Всё это можно объяснить. Но…

– Но?

– Но это не объясняет почему. Почему мы предпочитаем мёртвые структуры живым? Почему не живём в деревьях, как наши предки? Почему не адаптируем тела под среду, а среду – под тела?

Она вспомнила статью, которую читала годы назад. Антрополог писал о том, как строительство домов изменило человеческую психологию. Граница «внутри-снаружи». Понятие собственности. Семья как единица, определяемая не кровью, а жилищем. Кто живёт под одной крышей – тот и семья.

Может быть, Наблюдающие спрашивали об этом. О границах. О том, как мы отделяем себя от мира – стенами, крышами, заборами. О том, почему нам нужно внутри.

Или, может быть, они спрашивали о чём-то совершенно другом, и она проецировала собственные концепции на их слова.

– Я не знаю, как это объяснить, – призналась она. – Не так, чтобы они поняли.

– Может, и не нужно, чтобы они поняли, – сказал Джейме. – Может, достаточно, чтобы они узнали.

Анна посмотрела на него.

– В чём разница?

– Понимание – это когда видишь логику. Узнавание – это когда принимаешь, что логика может быть другой.

Она хотела возразить, но слова не шли. Джейме редко говорил много – но когда говорил, каждое слово имело вес.

ВОПРОС ТРЕТИЙ

Это был самый странный из трёх. Изображение: волновая форма. Осциллограмма. И рядом – нотная запись, стилизованная, но узнаваемая.

Бах. Прелюдия до мажор из первого тома «Хорошо темперированного клавира». Одна из записей, включённых в Золотую пластинку.

– «Организованный шум», – прочитала Анна. – «Объекты-источники производят модулированные звуковые волны с регулярной структурой. Паттерны не несут очевидной информации. Не являются предупреждением об опасности, не содержат инструкций, не описывают среду. Вопрос: это форма коммуникации или побочный эффект функционирования? Сигнал или симптом?»

Джейме молчал дольше обычного.

– Они спрашивают, зачем мы делаем музыку, – сказала Анна. – И не понимают ответа заранее.

– Как можно не понимать музыку?

– Как можно не понимать любовь? Или дома? Или… – Она замолчала, потом продолжила тише: – Для них это шум. Организованный, да. С паттернами, да. Но – шум. Не информация. Не функция. Зачем тратить энергию на производство чего-то, что не имеет практической цели?

Анна думала об этом всю последнюю неделю. Музыка была на пластинке не случайно – Саган и его команда специально выбирали: Бах, Бетховен, Моцарт, народные мелодии со всего мира. Они верили, что музыка – универсальный язык. Что любой разум оценит гармонию, структуру, красоту.

Но что, если нет?

Что, если для Наблюдающих музыка – просто вибрации воздуха? Сложные, да. Но не более осмысленные, чем шум ветра или грохот водопада?

– Сигнал или симптом, – повторила она. – Они хотят знать: мы говорим музыкой или просто производим её? Как птицы поют, как киты издают звуки – осознанная коммуникация или биологический рефлекс?

– А что мы делаем на самом деле?

Анна вспомнила своё детство. Отец, играющий на гитаре по вечерам. Не для публики – для себя. Для неё. Мелодии, которые он любил, песни, которые напоминали ему о чём-то. Она не всегда понимала слова – иногда он играл испанские баллады, которые знала только мать. Но она понимала что-то. Настроение. Чувство. Связь.

– И то, и другое, – сказала она наконец. – Мы и говорим, и просто… производим. Иногда музыка – послание. Иногда – выражение. Иногда – просто красота ради красоты.

– И как это объяснить существам, для которых «красота» – бессмыслица?

Анна не ответила.

Часы показывали полночь.

Джейме ушёл час назад – не потому что хотел, а потому что она попросила. Ей нужно было остаться одной с вопросами. С курсором, мигающим на пустом экране. С тремором в руках, который не давал печатать больше нескольких слов подряд.

Три вопроса. Три теста. Три двери, которые она не могла открыть.

Почему мы защищаем детей?

Потому что любим. Потому что они – мы, только новые. Потому что без них – нет будущего. Потому что… потому что.

Слова не складывались в ответ. Каждая попытка звучала либо слишком просто, либо слишком сложно. Либо механистично, либо мистически. Наблюдающие хотели логики – а любовь не была логичной.

Почему мы строим дома?

Потому что боимся. Холода, жары, хищников, друг друга. Потому что хотим своего пространства. Потому что… потому что мы – слабые животные, которые выжили, научившись менять мир под себя.

Но это тоже было неполным. Дома – не только защита. Дома – идентичность. «Это мой дом» – заявление о принадлежности. Место, где ты можешь быть собой. Или кем-то, кем хочешь быть.

Как объяснить принадлежность существам, которые, возможно, не имеют себя?

Зачем нам музыка?

Потому что… потому что.

Анна не знала. Честно – не знала. Она могла привести теории: социальная связь, эмоциональная регуляция, когнитивное развитие, сексуальный отбор. Все они были правдивы. Ни одна – не полна.

Музыка существовала до языка. До письменности. До цивилизации. Самые древние инструменты – костяные флейты – насчитывали сорок тысяч лет. Люди делали музыку раньше, чем научились строить постоянные жилища.

Зачем?

Потому что.

Два слова. Не-ответ. Капитуляция.

Экран светился в темноте кабинета.

Анна сидела перед ним, положив руки на колени – дрожащие руки, бесполезные руки. Курсор мигал на пустом документе. Мигал и мигал, ожидая слов, которых у неё не было.

Три вопроса. Три простых вопроса, которые задал бы ребёнок. «Почему мама любит меня?» «Почему мы живём в доме?» «Почему папа играет на гитаре?»

Дети принимали ответы типа «потому что так устроен мир». Наблюдающие – не примут.

Или примут?

Анна вспомнила слова Джейме: «Может, достаточно, чтобы они узнали».

Узнали – что? Что мы не знаем сами? Что наши самые важные вещи – любовь, дом, музыка – не поддаются логическому объяснению? Что мы делаем их не потому что, а несмотря на?

Может быть, это и был ответ.

Не объяснение – признание. Не логика – честность.

Мы защищаем детей, хотя это нелогично. Мы строим дома, хотя могли бы адаптироваться. Мы создаём музыку, хотя это не имеет функции. Мы делаем всё это – потому что мы такие. Не потому что это имеет смысл. Потому что для нас – это и есть смысл.

Анна потянулась к клавиатуре.

Пальцы дрогнули. Сильнее, чем раньше. Она попыталась нажать клавишу – и промахнулась.

Попробовала снова. Снова промах.

Тремор превратился в спазм – короткий, болезненный. Рука дёрнулась, сбила чашку с остывшим кофе. Коричневая жидкость растеклась по столу, подбираясь к клавиатуре.

Анна отодвинулась. Схватила полотенце. Начала вытирать – но руки не слушались. Она роняла полотенце, поднимала, снова роняла.

В конце концов – просто сидела и смотрела, как кофе капает на пол.

Тело отказывало. Медленно, незаметно для других – но она знала. Тремор был только началом. Дальше – слабость, потеря координации, потеря слов. Она читала про это. Искала симптомы ночами, когда не могла уснуть.

Ещё несколько лет – может быть, пять, может, десять. И она не сможет печатать. Не сможет говорить связно. Не сможет думать ясно.

Сколько из этих лет она потратит на вопросы, которые не может ответить?

Курсор мигал.

Документ оставался пустым.

Анна смотрела на экран – на белое поле, ожидающее слов. Слов о любви, которую она не умела выражать. О доме, которого у неё не было. О музыке, которую она давно перестала слушать.

Три вопроса.

Она не могла ответить ни на один.

Не потому что не знала – знала, чувствовала, понимала на каком-то уровне глубже слов. Но этот уровень не переводился на язык логики. Не укладывался в бинарные операторы и символы отношений.

Может быть, в этом и был ответ. Может быть, сам факт того, что она не могла ответить – и был тем, что Наблюдающим нужно было узнать.

Вы спрашиваете, почему мы делаем то, что делаем. Мы не знаем. Мы просто – делаем. Потому что без этого мы были бы чем-то другим. Чем-то меньшим. Чем-то не-нами.

Она потянулась к клавиатуре ещё раз.

Пальцы снова дрогнули.

Курсор продолжал мигать – терпеливо, безразлично.

Мигал и мигал.

На пустом экране.

Глава 8. Чего они не спросили

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 5 сентября 2077 года. 02:33 по местному времени.

Ответ пришёл не оттуда, откуда Анна ждала.

Она искала – в вопросах. Перечитывала их снова и снова, пытаясь найти подсказку, ключ, что-то, что помогло бы понять, как отвечать. Три вопроса – о детях, о домах, о музыке. Три загадки, которые она не могла решить.

А потом, в три часа ночи, когда глаза слипались и тремор в руках не давал держать чашку, она посмотрела на проблему иначе.

Не что они спросили.

Что они не спросили.

Кабинет был погружён в темноту – только экран светился, бросая голубые блики на стены. Анна сидела, обхватив себя руками, и смотрела на список, который составляла последний час.

Золотая пластинка содержала многое. Схемы. Фотографии. Музыку. Звуки Земли – шум ветра, пение птиц, крики китов, плач младенца. Приветствия на пятидесяти пяти языках: «Здравствуйте», «Мир вам», «Добро пожаловать».

Наблюдающие изучили всё это. Задали вопросы о ценности, о жилище, о звуках.

Но были вещи, о которых они не спросили.

Анна начала перечислять – вслух, потому что в пустом кабинете было слишком тихо, и собственный голос помогал думать.

– Плач младенца. Они слышали его – он есть на записи. Но не спросили, почему маленький объект производит этот звук. Не спросили, что такое плач.

Она записала: «Плач – не интересует».

– Фотография похорон. Она была в наборе изображений – люди вокруг гроба, траурная церемония. Они не спросили, что происходит на этой фотографии. Не спросили о гробе, о людях в чёрном, о скорби на лицах.

«Похороны – не интересует».

– Война. В радиоутечке – столетие военных переговоров, взрывов, криков. Они отметили это как «хаотичный паттерн», но не спросили почему. Почему объекты одного вида уничтожают друг друга?

«Война – не интересует. Или… не понимают вопроса?»

Анна остановилась. Что-то формировалось на краю сознания – паттерн, который она ещё не могла разглядеть полностью.

Она открыла файл с полным каталогом вопросов Наблюдающих – не только три главных, но и десятки мелких уточнений, которые команда расшифровывала последние недели.

Вопросы о физике тел: как работает метаболизм, почему нужен кислород, какова роль воды.

Вопросы о социальной организации: почему объекты группируются, как определяется иерархия, что значит «лидер».

Вопросы о технологии: как создаются инструменты, почему разные инструменты для разных задач, что такое «усовершенствование».

Всё это было. Логичные вопросы. Практичные. Наблюдательные.

Но некоторых вопросов – не было.

Анна встала – слишком резко, голова закружилась. Она схватилась за край стола, переждала волну дурноты. Потом пошла к окну – медленно, осторожно, как старуха.

Ты и есть старуха, напомнила она себе. Шестьдесят два года. И что-то не так с нервной системой.

За окном – ночь. Звёзды, проступающие сквозь разрывы в облаках. Далёкие огни Аресибо-Нуэво. Мир, который продолжал существовать, пока она сидела здесь и пыталась понять существ из-за пределов времени.

– Они не спросили о смерти, – сказала она в темноту.

Слово повисло в воздухе – тяжёлое, окончательное.

Смерть была везде в данных, которые получили Наблюдающие. Похороны на фотографиях. Войны в эфире. Старение – на серии снимков «человек в разном возрасте». Младенец, ребёнок, взрослый, старик. Очевидная траектория.

Но они не спросили: что происходит в конце? Не спросили: куда уходит объект после прекращения функций? Не спросили: почему вы производите новые объекты, если старые ещё функционируют?

Они не спросили – потому что не понимали, что здесь есть вопрос.

Для них смерти не существовало.

Анна вернулась к столу. Руки дрожали сильнее обычного – не от волнения, от чего-то физического, неподвластного воле. Она попыталась взять чашку с холодным кофе, но пальцы не сомкнулись как надо.

Чашка упала.

Не разбилась – пластик, не керамика. Просто покатилась по полу, оставляя за собой тёмную дорожку.

Анна смотрела на неё и не двигалась.

Тремор. Слабость. Потеря координации. Симптомы, которые она гуглила ночами, надеясь найти безобидное объяснение. Симптомы, которые указывали на вещи с длинными латинскими названиями – и с одинаковым концом.

Смерть.

Она рассмеялась – сухо, без радости. Вот ирония: она изучает существ, которые не знают смерти – и при этом собственное тело напоминает ей о ней каждый день.

Она подняла чашку. Вытерла пол рукавом – хватило на это, по крайней мере. Вернулась к экрану.

– Они не спросили о боли, – продолжила она свой список.

Боль тоже была в данных. Крики в записях. Гримасы на фотографиях. Сигналы тревоги в радиопереговорах. Очевидная реакция объектов на повреждение.

Но Наблюдающие не спросили: что это такое? Не спросили: почему повреждение сопровождается этим сигналом? Не спросили: почему объекты избегают того, что вызывает эту реакцию?

Они не понимали боли. Не имели рамки для неё.

– Они не спросили о времени.

Это было сложнее. Время было везде – в последовательности изображений, в развитии технологий, в старении тел. Наблюдающие, очевидно, видели изменения.

Но они не спросили: что такое «раньше» и «позже»? Не спросили: почему объекты не могут вернуться к предыдущему состоянию? Не спросили: почему направление изменений – одно?

Для них времени не было. Или, точнее, время для них было чем-то другим – не рекой, текущей в одном направлении, а… пространством? Измерением, по которому можно двигаться в любую сторону?

Это объясняло ретроактивность сигнала. Объясняло, почему ответ был в данных раньше, чем был задан вопрос.

– И они не спросили об одиночестве.

Это было самым странным – и самым важным.

Золотая пластинка была посланием. Попыткой связи. Криком в пустоту: «Мы здесь! Мы существуем! Есть ли кто-нибудь ещё?»

За этим криком стояло предположение: мы можем быть одни. Вселенная может быть пуста. И это – ужасно.

Но Наблюдающие не спросили: почему вы искали нас? Не спросили: что такое «одни»? Не спросили: почему отсутствие других объектов – проблема?

Они не понимали одиночества. Для них это не было категорией.

Анна откинулась в кресле, закрыв глаза.

Четыре отсутствия. Четыре вещи, о которых Наблюдающие не спросили – не потому что не заметили, а потому что не имели понятийного аппарата.

Смерть. Боль. Время. Одиночество.

Что общего между ними?

Ответ пришёл медленно – как рассвет, который сначала едва заметен, а потом заливает всё вокруг.

Все эти вещи связаны с конечностью.

Смерть – конец существования. Боль – сигнал о возможном конце. Время – движение к концу. Одиночество – страх, что конец наступит в пустоте.

Люди боялись смерти – и создавали культуру, чтобы оставить что-то после себя. Боялись боли – и изобретали медицину, этику, сострадание. Боялись времени – и строили памятники, писали книги, рожали детей. Боялись одиночества – и искали связи, строили общества, отправляли послания в космос.

Вся человеческая цивилизация – порождение страха перед концом.

А Наблюдающие… не боялись.

Потому что для них конца не было.

Анна открыла глаза.

Мысль была простой – и головокружительной.

Наблюдающие – бессмертны. Не в метафорическом смысле, а буквально. Они не умирают. Не стареют. Не заканчиваются.

Поэтому не спрашивают о смерти – они не знают, что это такое.

Поэтому не спрашивают о боли – для них повреждение, возможно, не несёт угрозы. Можно восстановиться. Всегда.

Поэтому не спрашивают о времени – они существуют вне его. Или поперёк него. Видят всё сразу – прошлое, настоящее, будущее – как одну картину.

Поэтому не спрашивают об одиночестве – они не индивидуальны. Нет «я», которое может быть отделено от «мы». Нет границы между одним Наблюдающим и другим.

Бессмертные. Безболезненные. Вневременные. Неиндивидуальные.

Что-то совершенно, радикально иное.

– И поэтому они не понимают нас, – прошептала Анна.

Три вопроса – о детях, о домах, о музыке – обрели новый смысл.

Почему защищать ребёнка? – спрашивали они. Ответ, который они не могли понять: потому что ребёнок умрёт без защиты. Потому что мы знаем, что такое смерть, и хотим её отсрочить. Потому что любовь – это защита от конца.

Почему строить дома? – спрашивали они. Ответ: потому что мы уязвимы. Потому что мир может нас убить – холодом, жарой, хищниками. Потому что мы конечны, и дом – способ продлить существование.

Почему создавать музыку? – спрашивали они. Ответ: потому что мы умрём. Потому что музыка – это способ сказать «я был здесь» после того, как нас не станет. Потому что красота – это наш ответ на ужас небытия.

Всё, что делало нас нами, было связано со смертью.

Наблюдающие этого не знали. Не могли знать. Для них наша культура, наши ценности, наши самые глубокие чувства – бессмыслица. Шум. Побочный эффект какой-то странной неисправности.

Мы – сломанные машины, которые почему-то продолжают работать.

Анна потянулась к клавиатуре.

На этот раз пальцы послушались – более-менее. Она начала печатать, медленно, с ошибками, которые исправляла через слово.

«Гипотеза о природе Наблюдающих.

Основываясь на анализе отсутствующих вопросов, предполагаю следующее:

Наблюдающие бессмертны. Смерть – концепция, не имеющая для них референта.

Наблюдающие не испытывают боли в нашем понимании. Повреждение не несёт экзистенциальной угрозы.

Наблюдающие существуют вне линейного времени. «До» и «после» – не категории их восприятия.

Наблюдающие не индивидуальны. Границы между «одним» и «другим» – отсутствуют или несущественны.

Следствия:

– Вся человеческая культура – производная конечности. Любовь, искусство, мораль, религия – всё это порождено осознанием смерти.

– Наблюдающие не понимают нашу культуру, потому что не разделяют её основы.

– Объяснить им, кто мы, невозможно без объяснения, что такое умирать.

– Но как объяснить смерть тем, кто никогда не умрёт?»

Анна остановилась. Перечитала написанное.

Как объяснить смерть тем, кто никогда не умрёт?

За окном начинало светлеть – не рассвет ещё, но обещание рассвета. Серое небо на востоке, звёзды тускнеющие на западе.

Анна думала об отце.

Мигель Сантьяго умер в 2043 году – тихо, во сне, в возрасте семидесяти трёх лет. Сердечная недостаточность. Она была рядом – держала его за руку, смотрела, как дыхание замедляется, как грудь перестаёт подниматься.

Она помнила то утро. Свет сквозь шторы. Запах больницы. Тишину, которая наступила, когда мониторы перестали пищать.

И она помнила, что почувствовала: пустоту. Дыру в мире, которую ничто не могло заполнить. Человек, который учил её смотреть на звёзды, – больше не существовал. Его голос, его смех, его руки – всё исчезло. Навсегда.

Это было невыносимо. И это было – нормально. Каждый человек терял кого-то. Каждый знал эту пустоту.

Наблюдающие – не знали.

Они не теряли. Не могли потерять. Нечего было терять – если нет индивидуальности, нет «кого-то», кто может уйти.

И поэтому – Анна вдруг поняла это с ослепительной ясностью – они не понимали любовь.

Не потому что были неспособны к эмоциям. Может быть, у них были какие-то аналоги – состояния, реакции, переживания.

Но любовь – человеческая любовь – была неразрывно связана с потерей.

Мы любили, потому что теряли. Знание о смерти – своей, чужой – делало каждый момент близости драгоценным. Ты будешь существовать, пока я помню тебя. Я буду существовать, пока ты помнишь меня. И когда мы оба исчезнем – останется что-то. Дети. Книги. Музыка. Звёзды, которые мы назвали.

Любовь – это борьба с забвением.

Наблюдающим не нужно было бороться. Они ничего не забывали. Никого не теряли. Время не уносило их близких – потому что у них не было близких, и не было времени.

Они были вечны.

И поэтому – бесконечно одиноки? Или наоборот – никогда не одиноки?

Анна не знала. Не могла знать.

Она закончила печатать заметку. Сохранила файл. Посмотрела на экран – на слова, которые только что написала.

Любовь – производная конечности. Мы любим, потому что теряем. Мы защищаем детей, потому что знаем, что они умрут без нас. Мы строим дома, потому что боимся мира, который нас убьёт. Мы создаём музыку, потому что хотим оставить след.

Наблюдающие ничего этого не знают. Для них наш мир – бессмыслица. Шум конечных существ, которые почему-то придают значение своему короткому мерцанию.

Как объяснить им, что это мерцание – всё, что у нас есть?

Как объяснить, что именно поэтому оно так важно?

Анна откинулась в кресле.

Руки дрожали. Глаза слезились от усталости. Где-то за окном начинался новый день – ещё один день из тех, что ей остались.

Сколько их? Год? Десять? Тридцать?

Неважно. Все они – конечны.

Она посмотрела на экран. На слова, которые написала. На вопрос, который теперь казался не вопросом, а ответом.

Почему мы такие, какие мы есть?

Потому что умираем.

Почему любим?

Потому что теряем.

Почему создаём красоту?

Потому что исчезаем.

Наблюдающие спрашивали о детях, о домах, о музыке. Они хотели понять частности.

Но настоящий ответ был общим.

Мы – смертные. Всё остальное – следствие.

– Они не понимают любовь, – сказала Анна в пустой кабинет, в предрассветный свет, в звёзды, которые гасли одна за другой.

Она помолчала. Потом добавила – тише, почти шёпотом:

– Потому что не знают, каково терять.

Интерлюдия 3. Конфликт моделей

НАБЛЮДЕНИЕ: НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ДАННЫХ

Регистрация: источник Анна-Сантьяго анализирует вопросы наблюдающего.

Метод источника: определение отсутствий.

Результат анализа источника: – Наблюдающий не спрашивает о прекращении функционирования. – Наблюдающий не спрашивает о болевых сигналах. – Наблюдающий не спрашивает о временно́й последовательности. – Наблюдающий не спрашивает об индивидуальной изоляции.

Вывод источника: наблюдающий не имеет эквивалентов данных концепций.

Анализ вывода: корректный.

Подтверждение: – Наблюдающий не прекращает функционирование. Термин «смерть» – нерелевантен. – Наблюдающий не получает болевых сигналов. Термин «страдание» – нерелевантен. – Наблюдающий существует вне последовательности. Термин «время» – нерелевантен. – Наблюдающий един. Термин «одиночество» – нерелевантен.

Регистрация: источник Анна-Сантьяго формулирует – «Они не понимают любовь, потому что не знают, каково терять».

Анализ формулировки: требует проверки.

Связь: любовь ↔ потеря?

Гипотеза источника: эмоциональные состояния источников – производные конечности.

Если конечность отсутствует → эмоциональные состояния невозможны?

Данные недостаточны.

Классификация: фундаментальное различие между наблюдающим и источниками.

Вопрос: возможна ли коммуникация при фундаментальном различии?

Рекомендация: продолжить попытки.

Глава 9. Ретроактивность

Аресибо-2, Архив CMB. 8 сентября 2077 года. 14:22 по местному времени.

Архив занимал три подземных этажа.

Анна спускалась по лестнице – лифт не работал, какая-то техническая неполадка – и считала ступени. Сорок восемь до первого уровня. Ещё сорок восемь до второго. Ещё столько же до третьего, где хранились самые старые данные.

Сто сорок четыре ступени. Она остановилась на площадке, переводя дыхание. Ноги дрожали – не только от тремора, но и от усталости. Шестьдесят два года. Тело начинало выставлять счета.

Внизу её ждал Виктор Зелински.

Он прилетел вчера – лично, не по видеосвязи. Это удивило всех, включая саму Анну. Зелински славился тем, что ненавидел путешествия, терпеть не мог жару и принципиально избегал мест южнее сорок пятой параллели.

Но здесь он был – в белой рубашке, закатанной до локтей, с потным лбом и выражением человека, который пытается сохранить скептицизм вопреки фактам.

– Доктор Сантьяго. – Он кивнул ей, когда она вышла на третий уровень. – Вы выглядите… утомлённой.

– Спасибо за наблюдательность.

Он почти улыбнулся. Почти.

– Я привёз свои алгоритмы. Независимый анализ, как обещал. Хотите знать результаты?

– Поэтому я здесь.

Зелински повёл её вглубь архива – мимо серверных стоек, мигающих огоньками, мимо терминалов с пыльными клавиатурами, мимо коробок с древними магнитными лентами, которые никто не открывал десятилетиями.

– Я проверил ваши данные, – говорил он на ходу. – Четырежды. Разными методами. С разных точек входа.

– И?

– И я не нашёл ошибки.

Анна остановилась.

– Вы сказали…

– Я сказал, что найду ошибку. – Зелински обернулся. Его лицо было серьёзным – без обычной иронии. – Я был неправ. Математика… сходится. Паттерн – реален. Не артефакт обработки, не наводка, не систематическая погрешность.

Он помолчал.

– Но это не означает, что я принимаю ваши выводы.

– Какие именно?

– Что сигнал – от инопланетян. Что они «вне времени». Что они «ответили» на «Вояджер».

– У вас есть альтернативное объяснение?

Зелински не ответил сразу. Вместо этого он подвёл её к терминалу в дальнем углу – старому, с громоздким монитором и клавиатурой, на которой стёрлись буквы.

– Давайте посмотрим архивы, – сказал он. – Вместе.

Архив CMB содержал данные за пятьдесят лет – с момента запуска первых высокоточных спутниковых обсерваторий. Petabytes информации. Миллиарды точек измерений. Температура реликтового излучения в каждой точке неба, с точностью до миллионных долей градуса.

Анна уже проверяла архивы – в первую ночь, когда обнаружила сигнал. Но тогда это была быстрая проверка, грубая, на скорую руку. Теперь – с Зелински, с его алгоритмами, с его скептицизмом – они могли сделать это основательно.

– Начнём с конца, – предложил он. – С момента обнаружения. Август 2077-го.

На экране появилась спектрограмма – та самая, которую Анна видела в ту ночь. Паттерн в шуме. Повторяющаяся структура. Сигнал.

– Теперь – июль 2077-го.

Другая спектрограмма. Тот же паттерн. Идентичный.

– Июнь.

Паттерн.

– Январь.

Паттерн.

– 2076-й. 2075-й. 2070-й.

Паттерн. Паттерн. Паттерн.

Зелински щёлкал по клавишам, и годы отматывались назад, как плёнка старого фильма. 2065. 2060. 2055. 2050.

Паттерн был везде.

– 2045-й, – сказал Зелински. Голос звучал странно – глухо, как будто он говорил сквозь вату. – Год, когда умер мой отец. Я помню – я был в Варшаве, заканчивал диссертацию.

На экране – спектрограмма 2045 года. Паттерн.

– 2043-й.

Год смерти Мигеля Сантьяго. Анна смотрела на экран и думала: Отец ещё был жив, когда эти данные записывались. Ещё дышал, ещё улыбался, ещё не знал, что через несколько месяцев его сердце остановится.

А паттерн уже был там.

– 2040-й. 2035-й.

Паттерн. Паттерн.

– 2030-й.

Зелински остановился. Посмотрел на экран. Потом – на Анну.

– Это первый год, за который есть надёжные данные, – сказал он. – До этого – только фрагменты. Старые спутники, устаревшие протоколы.

– И?

– И паттерн – там.

Он откинулся в кресле. Протёр лицо ладонями.

– Сорок семь лет, – сказал он. – Сорок семь лет сигнал был в данных. И никто не замечал.

– Потому что никто не знал, что искать.

– Потому что это невозможно! – Он повысил голос – впервые за их знакомство. – Вы понимаете, что это означает? Если паттерн был там в 2030 году – он был там до запуска «Вояджера»!

– «Вояджер» запустили в 1977-м.

– Именно! Пятьдесят три года! Как может ответ существовать раньше вопроса?

Анна молчала. Она знала ответ – свой ответ. Но хотела услышать, что скажет он.

Зелински встал. Прошёлся по архиву – туда-сюда, между серверными стойками, как тигр в клетке.

– Есть два варианта, – сказал он наконец. – Либо кто-то подделал архивы. Модифицировал данные задним числом, чтобы создать видимость «вечного» сигнала.

– Кто?

– Не знаю. Правительство. Корпорация. Секта сумасшедших учёных. Кто угодно с достаточными ресурсами.

– Архивы хранятся в двенадцати независимых точках, – напомнила Анна. – Аресибо, Атакама, Южный полюс, Луна, три европейских центра, два азиатских, два североамериканских, один австралийский. Разные страны. Разные системы безопасности. Разные протоколы.

– Я знаю.

– Чтобы подделать все двенадцать – нужен глобальный заговор. С участием тысяч людей. На протяжении десятилетий.

– Я знаю! – Зелински повернулся к ней. – Но альтернатива – что? Что некие существа ответили на наше послание до того, как мы его отправили? Что они нарушили причинно-следственную связь? Что время для них – не то, что для нас?

– Да.

Он замолчал.

– Вы говорите это так, будто это нормально.

– Это не нормально. – Анна подошла к терминалу. – Но это – факт. Данные перед вами. Вы сами сказали: ошибки нет.

– Данные можно подделать.

– Можно. – Она посмотрела ему в глаза. – Но если они могут подделать глобальные архивы – всё двенадцать, за сорок семь лет, без единого свидетеля – какая разница, что мы думаем? Если кто-то способен на такое – мы уже проиграли. Любая наша теория бессмысленна.

Зелински не ответил.

– Бритва Оккама, – продолжила Анна. – Что проще: глобальный заговор тысяч учёных на протяжении полувека – или существа, для которых время устроено иначе?

– Ни то ни другое не «проще».

– Но одно из них – в данных.

Они сидели в молчании. Терминал гудел – тихо, монотонно. Свет ламп дневного света гудел тоже – едва слышно, на грани восприятия. Звуки архива, звуки места, где хранилась история наблюдений за Вселенной.

– Допустим, – сказал Зелински наконец. – Допустим, я принимаю вашу гипотезу. Они – вне времени. Ответили раньше, чем мы спросили. Паттерн всегда был там.

– Да.

– Тогда – почему мы заметили его только сейчас? Почему именно в 2077-м?

Анна думала об этом. Думала каждую ночь, когда не могла уснуть.

– Столетие «Вояджера», – сказала она. – Символическая дата. Может, они знали, что мы будем искать активнее.

– Или?

– Или это я. – Она посмотрела на свои руки – дрожащие, стареющие. – Я искала всю жизнь. Может, в 2077-м я была… готова увидеть.

– Готова?

– Знала, что искать. Имела правильные алгоритмы. Была достаточно… отчаянной.

Зелински хмыкнул.

– Отчаяние как научный метод.

– Вы удивитесь, сколько открытий было сделано отчаявшимися людьми.

Он не стал спорить.

– Хорошо. – Он поднялся. – Покажите мне данные за 2035-й. Целиком. Я хочу увидеть контекст.

2035 год.

Анне было двадцать. Студентка Калтеха, второй курс. Первая влюблённость – мальчик с физического факультета, который потом уехал в Европу и исчез из её жизни. Первая публикация – заметка в студенческом журнале, про которую она теперь стеснялась вспоминать.

Отец был ещё жив. Мать была ещё жива. Мир был другим – ещё не было климатических беженцев, ещё работал старый Аресибо, ещё никто не слышал о «Гелиос» и Маркусе Вэне.

И в реликтовом излучении Вселенной – уже был паттерн.

Ждал.

Спектрограмма 2035 года развернулась на экране. Зелински наклонился ближе, изучая детали.

– Идентично, – сказал он через минуту. – Та же структура. Та же модуляция. Тот же спектральный профиль.

– Да.

– Как будто кто-то нажал «копировать-вставить».

– Не «как будто». – Анна указала на временну́ю метку в углу экрана. – Это и есть копия. Идеальная. За сорок два года – ни единого отклонения.

Зелински молчал.

– Естественные сигналы меняются, – продолжила Анна. – Пульсары замедляются. Квазары флуктуируют. Даже CMB имеет микровариации – статистический шум, квантовые эффекты. Но этот паттерн – стабилен. Абсолютно. Как будто он… вне процессов, которые управляют остальной Вселенной.

– Вы хотите сказать – вне времени. Буквально.

– Да.

Он потёр лоб.

– Это меняет всё, – сказал он тихо. – Если паттерн не подвержен временны́м изменениям… он не просто в CMB. Он – часть CMB. Часть структуры Вселенной с самого начала.

– С Большого взрыва.

– Четырнадцать миллиардов лет.

– Да.

Анна вывела на экран карту неба – полную, с отмеченной позицией паттерна.

– Вот здесь, – показала она. – Созвездие Эридана. Область «Холодного пятна» – аномально низкая температура CMB, которую астрономы заметили ещё в начале века.

– Я помню. Были теории – космическая пустота, столкновение с другой вселенной…

– Теории. Но никто не думал искать там сигнал.

Зелински смотрел на карту.

– Если паттерн – часть изначальной структуры Вселенной… – начал он и замолчал.

– Да?

– Тогда он не был добавлен. Он не был послан. Он… был заложен. В самом начале. В момент творения, если хотите.

Анна кивнула.

– Наблюдающие не отправили нам сообщение, – сказала она. – Они… встроили ответ в структуру реальности. Так, чтобы мы нашли его, когда будем готовы.

– Когда научимся смотреть.

– Да.

Тишина.

Зелински отошёл от терминала. Сел на ящик с архивными лентами – тяжело, как будто ноги отказались держать.

– Я атеист, – сказал он. – Всю жизнь. Не верил ни в бога, ни в судьбу, ни в разумный замысел.

– И?

– И теперь вы показываете мне… что? Что кто-то – или что-то – написал нам письмо в начале времён? Что Вселенная была создана с посланием внутри?

– Я показываю вам данные, – сказала Анна. – Интерпретация – ваша.

Он рассмеялся – сухо, без радости.

– Какая разница между «разумным замыслом» и «сущностями вне времени, которые вписали ответ в CMB»?

– Не знаю. Может, никакой.

– Тогда я должен пересмотреть свой атеизм?

Анна присела рядом с ним – на другой ящик, такой же пыльный.

– Может, дело не в вере, – сказала она. – Может, дело в том, что мы не понимаем, какая Вселенная на самом деле. Мы думали – случайная, хаотичная, безразличная. А она оказалась… другой.

– Какой?

– Не знаю. – Она посмотрела вверх – на потолок архива, на бетон и провода, на всё, что отделяло её от неба. – Может, живой. Может, наблюдающей. Может, ожидающей.

Они вышли из архива через час – молча, каждый погружённый в свои мысли.

На поверхности был день – яркий, тропический, оглушающий после подземной тишины. Анна прищурилась от света. Глаза слезились. Или это были не слёзы от света.

Зелински остановился у входа.

– Я напишу статью, – сказал он. – Подтверждение вашего открытия. Независимая верификация.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Он посмотрел на небо – синее, безоблачное, бесконечное. – Я не знаю, радоваться мне или бояться. Вся моя картина мира… – он не договорил.

– Я понимаю.

– Правда?

Анна думала об отце. О том, как он рассказывал ей о «Вояджере», когда ей было пять. О Золотой пластинке, о послании в бутылке, о надежде, что кто-то услышит.

Он не знал, подумала она. Не знал, что ответ уже ждал. Что пока он собирал пластинку в 1977-м – паттерн уже был в данных, которые ещё не начали записывать. Что вся его жизнь, вся моя жизнь, вся история человечества – уже была частью ответа, который существовал до нас.

– Нет, – сказала она вслух. – Не понимаю. Но принимаю.

Зелински кивнул. Пошёл к своей машине – арендованной, нелепой, слишком большой для одного человека.

– Доктор Сантьяго, – позвал он, не оборачиваясь.

– Да?

– Как вы спите по ночам? Зная всё это?

Анна подумала.

– Плохо, – ответила честно. – Но я спала плохо и раньше. Теперь, по крайней мере, знаю почему.

Он не ответил. Сел в машину. Уехал.

Анна осталась одна.

Солнце жгло кожу. Воздух был влажным, тяжёлым. Где-то пели птицы – тропические птицы, которых она так и не научилась различать за годы работы здесь.

Она думала о 2035-м.

Ей было двадцать. Она не знала, что будет заниматься SETI. Не знала, что потеряет отца, мать, годы жизни. Не знала, что найдёт сигнал, который изменит всё.

А паттерн уже был там.

Ждал её.

Сорок два года он мерцал в реликтовом излучении – невидимый, неуслышанный, терпеливый. Часть структуры Вселенной с самого начала. Послание, которое существовало до того, как появился адресат.

Ответ, предшествующий вопросу.

Причина, следующая за следствием.

Время, текущее в обе стороны – или не текущее вовсе.

Анна вернулась в здание. Спустилась в архив – сто сорок четыре ступени. Подошла к терминалу, где всё ещё светилась спектрограмма 2035 года.

Посмотрела на дату.

14 марта 2035 года.

День, когда данные были записаны. День, когда спутник «Планк-3» зафиксировал этот участок неба. День, ничем не примечательный – один из тысяч.

И паттерн был там.

Ответ уже ждал.

Глава 10. Предложение Маркуса

Всемирный экономический форум, виртуальная сессия. 15 сентября 2077 года. 10:00 CET.

Зал был голограммой – но аплодисменты звучали настоящими.

Маркус Вэнь стоял на сцене конгресс-центра в Давосе, окружённый призрачными фигурами делегатов со всего мира. Технология позволяла собрать три тысячи человек в одном месте, не сжигая топливо на перелёты. Экологичность, которой он гордился. Ирония, которую он осознавал.

– Дамы и господа, – начал он, и его голос разнёсся по залу – усиленный, отточенный, идеальный. – Три недели назад человечество получило ответ из космоса. Вы все знаете детали. Сигнал. Вопросы. Технология.

На экране за его спиной появилась схема – та самая, которую он изучал ночами. Резонансный каскад. Формулы, диаграммы, графики эффективности.

– Наблюдающие дали нам подарок, – продолжил он. – Термоядерный синтез. Чистая, безопасная, практически неограниченная энергия. Решение проблемы, над которой человечество билось больше века.

Пауза. Он научился делать паузы – в нужных местах, нужной длины. Публичные выступления были инструментом, как и всё остальное.

– Но подарок имеет цену.

Карта появилась на экране – Земля, вид сверху. Три зоны, подсвеченные красным.

– Резонансный каскад требует катализаторов, – объяснял Маркус. – Редкоземельные элементы определённой чистоты. Неодим, диспрозий, литий-6. В объёмах, которых сейчас не существует.

Он указал на первую зону.

– Амазония. Крупнейшие неразработанные залежи неодима в мире. По нашим оценкам – достаточно для обеспечения глобальной энергетической инфраструктуры на следующие двести лет.

Вторая зона.

– Бассейн Конго. Диспрозий и сопутствующие элементы. Месторождения глубокого залегания, требующие серьёзной инфраструктуры.

Третья.

– Арктика. Канада, Гренландия, российский сектор. Литий-6 в концентрациях, достаточных для промышленной добычи.

Он повернулся к залу – к голограммам министров, CEO, глав государств.

– Я не буду вам лгать. Добыча в этих масштабах нанесёт ущерб экосистемам. Значительный ущерб. Леса будут вырублены. Реки – загрязнены. Виды – потеряны.

Ропот прошёл по залу. Маркус поднял руку.

– Но позвольте мне показать вам другие цифры.

Новый слайд. График – красная линия, уходящая вверх.

– Энергетическая бедность, – сказал Маркус. – Четыре миллиона человек умирают каждый год из-за недостатка энергии. Не могут обогреть дома. Не могут охладить воду. Не могут сохранить еду или лекарства.

Он щёлкнул – появились фотографии. Дети в трущобах Дакки. Старики в неотапливаемых квартирах Восточной Европы. Больницы в Африке, работающие от дизельных генераторов.

– Четыре миллиона. Каждый год. Это больше, чем погибло в любой войне последних десятилетий. Это больше, чем от большинства эпидемий. Это – тихий геноцид бедных, о котором мы предпочитаем не говорить.

Он сделал паузу.

– А теперь – другая цифра. Если мы реализуем термоядерный синтез – полностью, глобально, без ограничений – мы можем спасти эти четыре миллиона. Каждый год. Навсегда.

Ещё слайд. Сравнительный график.

– За следующие пятьдесят лет энергетическая бедность убьёт – по минимальным оценкам – сто двадцать миллионов человек. По максимальным – двести. Люди, которые умрут, пока мы спорим о джунглях.

Он посмотрел в камеру – прямо, без уклончивости.

– Я предлагаю выбор. Не лёгкий. Не чистый. Но выбор. Экосистемы, которые восстановятся за сто лет – или люди, которые не восстановятся никогда.

Вопросы посыпались сразу.

– Господин Вэнь, вы предлагаете уничтожить лёгкие планеты ради…

– Я предлагаю спасти людей, – перебил Маркус. – Джунгли – не лёгкие. Это метафора, не биология. Океанский планктон производит больше кислорода, чем все леса вместе взятые.

– Но биоразнообразие…

– Да. Будут потери. Тысячи видов. Может быть, десятки тысяч. Я не отрицаю этого. Вопрос в том, что мы ценим больше – абстрактное биоразнообразие или конкретные человеческие жизни.

– Это ложная дихотомия! – Голос из зала, резкий, молодой. – Есть другие пути! Солнечная энергетика, ветер, существующий термояд…

– Существующий термояд нерентабелен, – ответил Маркус. – Я строю солнечные фермы двадцать лет. Это моя компания. И я говорю вам: мы не успеем. Не с текущими технологиями. Не с текущими темпами.

Он вывел на экран ещё один график.

– Прогноз энергопотребления на следующие пятьдесят лет. Рост населения, индустриализация развивающихся стран, климатическая адаптация. Нам нужно втрое больше энергии, чем сейчас. Втрое! Солнце и ветер не справятся. Не потому что плохие технологии – потому что физика.

– Но цена…

– Цена – джунгли. Я знаю. Я не прошу вас радоваться. Я прошу вас выбрать.

Протест начался через час.

Маркус видел их из окна конференц-зала – не голограммы, реальных людей. Сотни, может, тысячи. Транспаранты, скандирование, полицейские кордоны.

«HELIOS = СМЕРТЬ ПЛАНЕТЫ»

«ИНОПЛАНЕТЯНЕ НЕ ДАВАЛИ ВАМ ПРАВО»

«ОСТАНОВИТЕ ВЭНА»

И среди них – лицо, которое он узнал бы в любой толпе.

Лин.

Шестнадцать лет. Короткие чёрные волосы, как у матери. Глаза – яростные, горящие. Она стояла в первом ряду, держа мегафон, и её голос – даже сквозь стекло, сквозь шум – пробивался к нему.

– Мой отец готов сжечь планету! – кричала она. – Мой отец выбирает между видами и людьми, как будто это – математика! Как будто жизнь можно посчитать на калькуляторе!

Толпа подхватила:

– Вэнь – убийца природы!

– Helios – не наше будущее!

Маркус смотрел.

Его дочь. Его кровь. Его провал.

Он вспомнил её маленькой – четыре года, ещё до развода. Она сидела у него на коленях и спрашивала, почему звёзды не падают. Он объяснял про гравитацию, про орбиты, про то, как всё в космосе держится вместе. Она слушала – внимательно, серьёзно. Потом сказала: «А если одна упадёт – ты её поймаешь?»

Он обещал, что поймает.

Теперь она кричала о том, что он – убийца.

– Хочешь к ней выйти?

Софья появилась рядом – тихо, как всегда. Она умела двигаться так, что её замечали, только когда она хотела быть замеченной.

– Нет.

– Она твоя дочь.

– Она взрослый человек. С собственными убеждениями.

Софья помолчала.

– Ей шестнадцать.

– В шестнадцать я уже видел, как умирает отец. – Маркус отвернулся от окна. – Она знает, что делает.

– Знает? Или думает, что знает?

Он не ответил. Вместо этого подошёл к столу, где лежал планшет с презентацией. Начал собирать файлы – механически, привычно.

– Она права, – сказал он наконец.

Софья подняла брови.

– Что?

– Она права. Я выбираю между видами и людьми, как будто это математика. Потому что это – математика. Четыре миллиона умирающих каждый год. Двенадцать тысяч вымирающих видов. Цифры не лгут.

– Но жизнь – не цифры.

– Жизнь – именно цифры. Для тех, кто умирает от холода в Бангладеш. Для тех, чьи дети не просыпаются утром, потому что не было электричества для инкубатора. – Он положил планшет в сумку. – Для них это очень простая математика.

Софья села в кресло. Смотрела на него – долго, внимательно.

– И для Лин?

– Лин живёт в мире, где электричество – данность. Где вода течёт из крана, еда лежит в холодильнике, а зимой – тепло. Она не знает другого.

– Это её вина?

– Нет. – Маркус застегнул сумку. – Это моя заслуга. Я построил мир, в котором она может позволить себе ненавидеть меня за то, что я делаю для таких, как она.

– Это очень удобная позиция.

– Это правда.

Софья покачала головой.

– Она не ненавидит тебя за энергетику. Она ненавидит тебя за Ким.

Ким.

Имя, которое он старался не произносить.

2073 год. «Гелиос-3». Авария в жилом модуле – разгерметизация. Двенадцать погибших. Среди них – Ким Чжоу, четырнадцать лет. Лучшая подруга Лин.

Лин была там. На станции. В соседнем модуле. Она видела через стекло, как Ким умирала. Сорок три секунды – столько времени ушло на декомпрессию.

Маркус не прилетел. Был в Сингапуре, на переговорах. Очень важных переговорах. Контракт на три миллиарда. Он прилетел через три дня.

К тому времени Лин уже не хотела с ним разговаривать.

– Я не мог знать, – сказал он. Голос звучал глухо. – Авария была непредсказуема. Я не…

– Ты не был рядом, – сказала Софья. – Это всё, что она помнит.

– Я не мог быть рядом. У меня была…

– Работа. Да. Она знает.

Маркус замолчал.

За окном протест продолжался. Голос Лин – хриплый уже, срывающийся – доносился сквозь стекло. Она говорила что-то о будущем, о праве природы, о преступлениях против планеты.

Она не упоминала Ким. Не упоминала «Гелиос-3». Публично – никогда.

Но он знал. Каждое её слово о «смерти природы» было словом о Ким. Каждое обвинение в его адрес – обвинением за те сорок три секунды.

– Она права, – повторил он. – И я прав. В этом проблема.

Софья встала. Подошла к нему.

– Может, дело не в том, кто прав.

– А в чём?

– В том, что вы оба потеряли друг друга. И ни один не знает, как найти.

Маркус вернулся на «Гелиос-7» вечером того же дня.

Шаттл отстыковался от орбитального терминала, и Земля повернулась под ним – синяя, зелёная, коричневая. Красивая. Он смотрел на неё и думал о джунглях, которые собирался уничтожить.

Не уничтожить – изменить. Так звучало лучше. Корпоративный язык, смягчающий острые углы. «Изменение ландшафта». «Временное воздействие». «Управляемая трансформация».

Слова не меняли сути.

Он вошёл в свой кабинет – маленький, функциональный, без излишеств. Сел за стол. Открыл файлы, которые не показывал на форуме.

Расчёты.

Настоящие расчёты, не для публики. Модели экосистемного ущерба, разбитые по годам и регионам. Виды, которые вымрут – с названиями, с фотографиями, с оценкой вероятности. Леса, которые исчезнут – в гектарах, в тоннах биомассы, в годах восстановления.

Двенадцать тысяч видов. Минимальная оценка.

Сорок тысяч – максимальная.

Против них – люди. Сто двадцать миллионов за пятьдесят лет. Те, кто умрёт, если ничего не делать.

Цифры не лгали. Цифры были честными – в отличие от людей, которые их интерпретировали.

Он открыл другой файл. Фотография.

Лин. Пять лет. Сидит у него на коленях. Смеётся.

Он не помнил, когда видел её смеющейся в последний раз.

– Она не изменит мнения.

Маркус обернулся. Софья стояла в дверях – она прилетела тем же шаттлом, но он не заметил.

– Я знаю.

– И ты не изменишь своё.

– Нет.

Она вошла. Села в кресло напротив – то самое, где сидела, когда он показывал ей карту с залежами.

– Ты когда-нибудь думал, что, может быть, вы оба неправы?

– Часто, – признался он. – Но это ничего не меняет. Неправота не отменяет необходимости выбирать.

– А если выбор – ложный?

– Все выборы ложные. – Маркус закрыл файл с фотографией. – Мы никогда не видим все варианты. Никогда не знаем всех последствий. Мы выбираем из того, что знаем – и надеемся, что не ошиблись слишком сильно.

Софья помолчала.

– Ты любишь её, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Но не скажешь ей.

– Что это изменит? – Он повернулся к ней. – Она знает. Или не знает – тогда слова не помогут. Любовь – не заклинание. Не работает, если произнести вслух.

– Иногда работает.

– У меня – никогда.

Софья встала. Подошла к окну – к тому самому, из которого он смотрел на джунгли Конго несколько дней назад.

– Я выйду за тебя, – сказала она. – Ты знаешь.

– Знаю.

– Но не потому что согласна с тобой.

– Я не прошу согласия.

– Нет. Ты никогда не просишь. – Она обернулась. – В этом твоя проблема. Ты не просишь – ты решаешь. За всех.

Маркус не ответил.

– Лин – такая же, – продолжила Софья. – Она тоже не просит. Тоже решает. Тоже уверена, что права. Вы похожи больше, чем оба готовы признать.

– Это не комплимент.

– Это наблюдение.

Она ушла через час. Он остался один.

Станция гудела вокруг него – вентиляция, серверы, системы жизнеобеспечения. Звуки машины, которая держала его живым в пустоте космоса.

Маркус открыл расчёты снова.

Двенадцать тысяч видов. Сто двадцать миллионов людей.

Лин сказала бы: нельзя сравнивать. Жизнь – не математика.

Он сказал бы: всё – математика. Просто некоторые уравнения сложнее других.

Оба были бы правы. Оба были бы неправы.

В этом – проблема.

Он посмотрел на экран. На цифры, которые не лгали. На выбор, который не имел правильного ответа.

Потом начал работать.

Логистика добычи. Маршруты транспортировки. Переговоры с правительствами – Бразилия, ДРК, Канада. Юридические вопросы – права коренных народов, экологические нормы, международные соглашения.

Годы работы. Может быть, десятилетия. Битвы, которые он проиграет, и битвы, которые выиграет.

И в конце – или термоядерный синтез для всех, или ничего.

Он выбрал.

Оставалось – выполнить.

Маркус открыл следующий файл. Расчёты продолжались – ровные, бесконечные, безразличные к тому, что он чувствовал.

Он продолжал работать.

Глава 11. Письмо отца

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 20 сентября 2077 года. 18:45 по местному времени.

Элеанор Касс приехала без предупреждения.

Анна увидела её из окна кабинета – седые волосы, прямая спина, походка человека, который всю жизнь командовал и привык, что его слушают. Семьдесят семь лет, директор обсерватории с 2055-го, легенда SETI. Женщина, которая знала её отца.

Которая, возможно, знала его лучше всех.

Анна спустилась в холл. Элеанор стояла у стойки охраны, разговаривая с дежурным. Увидев Анну, замолчала.

– Доктор Сантьяго.

– Доктор Касс.

Они смотрели друг на друга – две женщины, разделённые поколением, объединённые мужчиной, которого обе любили по-своему.

– Нам нужно поговорить, – сказала Элеанор. – Наедине.

Кабинет Анны был маленьким – не кабинет директора, а рабочая комната учёного. Стол, заваленный бумагами. Компьютер с тремя мониторами. Фотографии на стене – отец, мать, она сама в разные годы. Чашка с остывшим кофе.

Элеанор села в гостевое кресло – то самое, где обычно сидел Джейме. Огляделась.

– Похоже на его кабинет, – сказала она тихо. – Мигеля. Тот же беспорядок. Те же стопки бумаг. – Она улыбнулась – едва заметно, грустно. – Ты похожа на него больше, чем думаешь.

– Я знаю.

– Нет. – Элеанор покачала головой. – Ты не знаешь. Не всё.

Анна села за стол. Руки дрожали – как всегда в последние недели. Она спрятала их под столешницу.

– Зачем вы приехали?

Элеанор помолчала. Смотрела в окно – на вечернее небо, на первые звёзды, проступающие сквозь сумерки.

– Я хранила тайну пятьдесят лет, – сказала она наконец. – Думала, что унесу её в могилу. Но теперь… после всего, что произошло… – Она повернулась к Анне. – Ты имеешь право знать.

– Знать что?

– Почему они ответили именно тебе.

История началась в 1975 году.

Элеанор было двадцать пять. Аспирантка Корнелла, специализация – планетарная астрономия. Блестящая, амбициозная, готовая перевернуть мир.

Мигель Сантьяго было тридцать. Инженер JPL, работавший над «Вояджером». Женатый – на кубинке по имени Росарио, которая ждала первого ребёнка.

Они встретились на конференции. Четыре дня в Итаке, дождь за окнами, разговоры до утра. Элеанор рассказывала об экзопланетах, которых ещё никто не открыл. Мигель – о золотом диске, который они готовили для «Вояджера».

– Я влюбилась, – сказала Элеанор просто. – Сразу. Полностью. Безнадёжно.

Анна слушала, не перебивая.

– Он тоже что-то чувствовал. Я знала. Видела в его глазах. Но он был женат. И Росарио была беременна тобой.

– Что произошло?

– Ничего. – Элеанор усмехнулась – горько. – В том смысле, которого ты боишься – ничего. Мы не были вместе. Ни разу. Он был из тех мужчин, для которых верность – не слово, а… структура. Часть того, кем он был.

– Тогда почему вы рассказываете мне это?

– Потому что это не конец истории.

1976 год. Работа над Золотой пластинкой шла полным ходом.

Элеанор присоединилась к проекту – неофициально, как консультант. Официально – чтобы помочь с астрономическими данными. Неофициально – чтобы быть рядом с Мигелем.

– Мы работали вместе шесть месяцев, – рассказывала она. – Бок о бок. Выбирали музыку, изображения, звуки. Спорили о том, что включить. Он хотел больше человеческого – семьи, дети, эмоции. Я хотела больше научного – формулы, схемы, данные.

– Кто победил?

– Оба. И никто. Как обычно в компромиссах.

Элеанор встала. Подошла к окну.

– Последний день записи. Пятнадцатое августа семьдесят шестого. Все ушли. Мы остались вдвоём – он и я. Последняя проверка мастер-копии.

Она замолчала.

– И тогда он сделал это.

– Что?

Элеанор обернулась.

– Он добавил ещё одну дорожку. Скрытую. На частоте, которой не было в протоколе. Частота, которую никто не должен был найти.

Анна почувствовала, как сердце пропустило удар.

– Что на ней?

– Я не знала. Тогда – не знала. Он записал что-то, пока я отвернулась. Несколько минут. Потом закрыл мастер-копию и сказал: «Готово».

– Вы не спросили?

– Спросила. – Элеанор снова села. – Он сказал: «Письмо. Для того, кто найдёт».

– Письмо кому?

Элеанор посмотрела ей в глаза.

– Тебе.

Анна не сразу поняла.

– Мне? Но я… мне было три года. Я ещё не родилась, когда он записывал пластинку.

– Ты родилась в феврале семьдесят пятого. Тебе был год, когда он записывал. – Элеанор помолчала. – Он говорил о тебе постоянно. Показывал фотографии. Рассказывал, как ты учишься ходить, как говоришь первые слова. Он… обожал тебя. Это было видно.

– Но почему письмо? Почему на пластинке?

– Потому что он верил.

– Верил во что?

– Что кто-то ответит. Что однажды – может, через сто лет, может, через тысячу – кто-то получит послание и пришлёт ответ. – Элеанор наклонилась вперёд. – И он хотел, чтобы этот ответ нашла ты.

Анна молчала. В голове гудело – от недосыпа, от шока, от чего-то большего.

– Он знал, – продолжила Элеанор. – Или верил, что знает. Что ты пойдёшь по его стопам. Что станешь искать. Что будешь слушать небо, как он слушал.

– Это… это безумие.

– Возможно. – Элеанор пожала плечами. – Но Наблюдающие ответили. И они ответили на его частоту. На скрытую. На ту, о которой никто не знал.

Анна встала. Прошлась по кабинету – три шага в одну сторону, три в другую. Тесно. Душно. Слишком много информации.

– Вы хотите сказать, что сигнал… весь этот сигнал… был ответом на личное послание моего отца?

– Не весь. Основная часть – ответ на Золотую пластинку в целом. На официальное послание человечества. Но есть… – Элеанор замялась. – Есть отдельный слой. На той же скрытой частоте. Адресованный… тебе.

– Мне?

– Тебе. По имени.

Анна остановилась.

– Это невозможно.

– Я думала так же. Пока не проверила.

Элеанор достала из сумки планшет. Положила на стол.

– Вчера вечером я провела декодирование скрытой частоты. Использовала протоколы, которые Мигель разработал ещё в семидесятых – я сохранила его записи. Нашла.

– Нашли что?

– Два послания. Одно – от него. То, что он записал в 1976-м. Другое – от них. Ответ.

Анна смотрела на планшет, как на бомбу.

– Почему вы не сказали раньше? Почему молчали пятьдесят лет?

– Потому что… – Элеанор отвела глаза. – Потому что я любила твоего отца. И ненавидела себя за это. И боялась, что если расскажу – ты решишь, что я… что между нами было что-то.

– Было?

– Нет. Я же сказала – ничего. – Элеанор покачала головой. – Но любовь была. С моей стороны. И он знал. И всё равно доверил мне эту тайну.

– Доверил?

– Он показал мне запись. Перед смертью. В две тысячи сорок третьем. Ты была в больнице с ним, но не всё время. Однажды ночью он позвонил мне. Сказал: «Элеанор, если Анна найдёт – помоги ей понять».

Анна опустилась в кресло.

– Он знал, что я найду?

– Он верил. – Элеанор улыбнулась – мягко, печально. – Он всегда верил в тебя больше, чем в себя.

Долгая пауза.

Анна смотрела на планшет. На свои руки – дрожащие, стареющие. На фотографию отца на стене – молодого, улыбающегося, полного надежд.

– Вы любили его, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– До моей матери?

– Да. И после. – Элеанор вздохнула. – Я так и не вышла замуж. Не потому что ждала его – он был недоступен, я понимала. Просто… никто другой не был им.

– Я знала, – сказала Анна тихо.

Элеанор вздрогнула.

– Что?

– Я знала, что вы его любили. С двенадцати лет. – Анна посмотрела на неё. – Я видела, как вы смотрите на его фотографии. Как произносите его имя. Как напрягаетесь, когда мама входит в комнату.

– Почему не сказала?

– Что было говорить? – Анна пожала плечами. – Вы не сделали ничего плохого. Любовь – не преступление.

Элеанор молчала. Слёзы блестели в уголках её глаз – но не падали. Она была из тех женщин, которые не плачут на людях.

– Он тоже тебя любил, – сказала Анна. – По-своему. Как друга. Как… соратника.

– Я знаю.

– Но не так, как маму.

– Нет. Не так. – Элеанор улыбнулась. – Росарио была его миром. А я была… звездой на краю этого мира. Видна. Недосягаема.

– И всё равно вы остались.

– Куда я могла уйти? – Элеанор развела руками. – SETI – моя жизнь. «Вояджер» – мой проект тоже. И он был здесь. Пока был жив – здесь. После смерти – в памяти. В работе. В тебе.

Анна взяла планшет.

Экран светился – файлы, готовые к воспроизведению. Два аудио. «Mig_1976_hidden.wav» и «Response_2077_hidden.wav».

– Сначала его, – сказала Элеанор. – Так правильно.

Анна нажала play.

Треск. Шипение. Звуки старой записи – плёнка, обработанная, оцифрованная, но всё равно несущая следы времени.

И голос.

Голос отца.

«Моя девочка…»

Анна перестала дышать.

Голос был молодым – тридцать один год, возраст, когда он записывал это. Голос, который она помнила только по старым записям. Голос, который смолк в 2043-м.

«Моя девочка, если ты слышишь это – значит, кто-то ответил. Значит, мы не одни. Значит, всё, во что я верил, оказалось правдой.

Я не знаю, когда это произойдёт. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Может, никогда – и тогда это письмо останется просто словами в пустоте, как все письма, которые никто не прочтёт.

Но я верю, что ты найдёшь. Не потому что я знаю будущее – не знаю. Потому что я знаю тебя. Тебе год, и ты уже смотришь на небо так, как будто что-то видишь там. Что-то, чего не видят другие.

Я смотрю на тебя – на твои глаза, на твои руки, тянущиеся к звёздам – и думаю: она найдёт. Моя дочь найдёт.

Не знаю, какой ты будешь, когда услышишь это. Взрослой, наверное. Может быть, старой – старше, чем я сейчас. Может быть, я уже умру к тому времени. Люди не живут вечно – это я понимаю.

Но это письмо – моя попытка жить дольше. Дотянуться до тебя через время. Сказать то, что не успею сказать лично.

Я любил тебя больше звёзд, Анна. Больше всего, что есть на небе. Звёзды – красивые, далёкие, вечные. Но они не смотрят на меня так, как смотришь ты. Они не протягивают ко мне руки. Они не говорят «папа» так, что сердце замирает.

Ты – моя настоящая звезда. Единственная, до которой я могу дотронуться.

Если кто-то ответит – ответь им за меня. Скажи, что мы ждали. Скажи, что надеялись. Скажи, что не сдались – даже когда казалось, что никого нет.

Скажи, что я верил.

И скажи… скажи, что ты – моя дочь. Что ты продолжаешь то, что я начал. Что смерть – не конец, пока кто-то помнит. Пока кто-то несёт дальше.

Я не знаю, поймут ли они. Существа, которые ответят – если ответят. Может быть, они совсем другие. Может быть, у них нет детей. Нет любви. Нет смерти.

Но если есть хоть малейший шанс, что они поймут – попробуй. Объясни. Покажи им, что такое человек.

Что такое дочь.

Я люблю тебя, Анна. Всегда любил. Всегда буду – даже когда меня не станет. Потому что любовь не заканчивается со смертью. Она просто… меняет форму.

Твой папа.

Всегда твой.»

Тишина.

Запись закончилась. Экран показывал временну́ю метку: 4:23.

Четыре минуты двадцать три секунды. Голос отца. Слова, которые он произнёс пятьдесят один год назад – для неё. Только для неё.

Анна сидела неподвижно.

Слёзы текли по её лицу – молча, непрерывно. Она не пыталась их остановить. Не было сил. Не было смысла.

Элеанор тоже плакала – впервые на памяти Анны. Тихо, почти беззвучно.

– Он… – начала Анна и не смогла продолжить. Голос не слушался.

– Да, – сказала Элеанор. – Он был такой.

– Я не знала. Я думала… думала, что знаю его. Но это…

– Никто не знает родителей полностью. – Элеанор вытерла глаза. – Мы видим их как родителей. Не как людей. Со своими страхами, надеждами, тайнами.

– Он сорок три года ждал, – прошептала Анна. – Сорок три года – пока был жив. И ещё тридцать четыре – после смерти. И теперь…

Она посмотрела на планшет.

– Они ответили.

Второй файл. «Response_2077_hidden.wav».

Анна нажала play.

Звук был другим – не голос, не музыка. Математика. Тональности, закодированные в звуковые волны. Паттерны, которые она научилась распознавать за последние недели.

Но структура была иной. Не вопросы, не утверждения. Что-то… личное.

Элеанор придвинула к ней расшифровку – текст, переведённый с языка Наблюдающих.

Анна читала.

«Регистрация: источник Мигель-Сантьяго передал направленное сообщение.

Адресат: источник Анна.

Связь: механизм продолжения после прекращения функционирования. Терминология источников: «дочь».

Анализ: источник Мигель-Сантьяго ожидает ответа для источника Анна. Ожидание длительностью: сорок семь оборотов планеты вокруг звезды.

Запрос: что такое «дочь»? Что такое «продолжение после прекращения»? Что такое «любовь больше звёзд»?

Данные недостаточны. Концепции не имеют аналогов в наблюдении.

Но: регистрация отмечает аномалию. Источник Мигель-Сантьяго передаёт данные источнику Анна, зная, что прекратит функционирование до получения ответа. Нелогично. Передача данных без возможности верификации получения.

Вопрос: почему?

Гипотеза: «любовь» – форма передачи данных, которая не требует верификации. Передача ради самой передачи. Вне логики.

Регистрация: данная гипотеза вызывает [неклассифицированное состояние] в наблюдающем. Состояние не имеет функции. Состояние – аномалия.

Рекомендация: запросить дополнительные данные у источника Анна.

Вопрос источнику Анна: ты – продолжение источника Мигель-Сантьяго?

Вопрос источнику Анна: что такое – дочь?»

Анна отложила расшифровку.

Руки дрожали так сильно, что бумага ходила ходуном. Она сжала кулаки – не помогло.

– Они не понимают, – сказала она. – Они получили его письмо – и не понимают, что оно значит.

– Но они спрашивают, – ответила Элеанор. – Впервые за всё время – они спрашивают о чём-то личном. Не об абстрактном «человечестве». О тебе. О нём. О связи между вами.

– «Неклассифицированное состояние», – повторила Анна. – Они написали, что письмо вызвало у них что-то… что-то, чего они не могут классифицировать.

– Может быть, это и есть контакт. – Элеанор наклонилась вперёд. – Не понимание. Не логика. Просто… столкновение с чем-то, чего раньше не было.

Анна думала об отце.

О молодом человеке тридцати одного года, который сидел в студии и записывал голосовое послание для дочери, которой был год. Который верил – без доказательств, без гарантий – что она найдёт. Что она услышит. Что она ответит.

Он не мог этого знать. Не мог быть уверен. Но всё равно записал.

Передача ради самой передачи. Вне логики.

Наблюдающие назвали это аномалией.

Люди называли это – любовь.

– Что ты будешь делать? – спросила Элеанор.

Анна посмотрела на неё. Потом – на фотографию отца на стене. Потом – в окно, где уже зажглись звёзды.

– Отвечать, – сказала она. – Что ещё я могу сделать?

– Официальные каналы…

– Официальные каналы спорят уже месяц. Комитеты, подкомитеты, рабочие группы. Никто не может договориться, что говорить, от чьего имени, каким языком.

– И ты решишь за всех?

– Нет. – Анна покачала головой. – Я отвечу за себя. За него. За то, что он начал.

– Это… это нарушение протокола.

– Он тоже нарушил протокол. – Анна улыбнулась – впервые за долгое время. – Включил скрытую частоту. Записал личное послание в официальную передачу. Доверил тайну женщине, которую любил по-своему.

– Я не была…

– Были. – Анна посмотрела ей в глаза. – Он доверил вам. Не случайно. Не потому что вы оказались рядом. Потому что знал – вы сохраните. Вы поможете мне понять, когда придёт время.

Элеанор молчала.

– Спасибо, – сказала Анна. – За то, что хранили. За то, что рассказали.

– Я должна была рассказать раньше.

– Вы рассказали, когда было нужно. Не раньше, не позже. – Анна встала. – Он бы гордился.

– Мной?

– Обеими.

Элеанор ушла через час.

Анна осталась одна – с планшетом, с записями, с тишиной.

Она слушала голос отца снова. И снова. И снова.

«Моя девочка… я любил тебя больше звёзд…»

Слова, которым пятьдесят один год. Голос человека, которого нет уже тридцать четыре года. Послание, которое пересекло время – не в одну сторону, а в обе.

Он отправил. Наблюдающие получили. Наблюдающие ответили. Она нашла.

Круг замкнулся.

Или – только начал замыкаться.

«Если кто-то ответит – ответь им за меня», – сказал отец.

«Что такое – дочь?» – спросили Наблюдающие.

Два вопроса. Один ответ.

Анна открыла новый файл. Чистый документ. Курсор мигал на белом поле.

Она начала печатать – медленно, с ошибками, с дрожащими руками. Но печатала.

«Это Анна Сантьяго. Дочь Мигеля Сантьяго. Вы получили его послание. Теперь я отвечаю – как он просил.

Вы спрашиваете, что такое «дочь». Это сложно объяснить. Но я попробую.

Дочь – это тот, кто продолжает. Когда отец уходит – дочь остаётся. Несёт то, что он нёс. Помнит то, что он помнил. Любит то, что он любил.

Вы спрашиваете, что такое «любовь больше звёзд». Это тоже сложно. Звёзды – далёкие, красивые, вечные. Но они не любят в ответ. Они просто есть.

Дочь – любит в ответ. Дочь – отвечает. Дочь – продолжает разговор, который отец начал.

Мой отец начал этот разговор пятьдесят один год назад. Он верил, что кто-то услышит. Он верил, что я отвечу.

Он был прав.

Я не знаю, поймёте ли вы. Может быть, нет. Может быть, «дочь» и «любовь» – концепции, которые не переводятся на ваш язык.

Но я всё равно пишу. Потому что он просил. Потому что любовь – это передача ради самой передачи. Вне логики.

Вы назвали это аномалией.

Мы называем это – быть человеком.»

Анна остановилась. Перечитала написанное.

Недостаточно. Слишком много. Слишком эмоционально. Слишком личное для официального послания.

Но это и не было официальным.

Это было – ответом дочери. На вопрос, который задали ей.

Она сохранила файл. Закрыла планшет.

За окном – ночь. Звёзды. Вселенная, которая ждала ответа пятьдесят один год.

– Я отвечу, папа, – прошептала Анна в темноту, в тишину, в далёкое небо.

– Обещаю.

Интерлюдия 4. Термин «дочь»

НАБЛЮДЕНИЕ: АНАЛИЗ ПАТТЕРНА «ДОЧЬ»

Регистрация: обнаружена скрытая частота в объекте 1977-VGR-1.

Источник частоты: Мигель-Сантьяго. Прекратил функционирование.

Содержание: персональное сообщение. Адресат: Анна-Сантьяго.

Связь между источниками: «отец» – «дочь».

Анализ связи: – Мигель-Сантьяго произвёл Анну-Сантьяго через репродуктивный процесс. – Мигель-Сантьяго прекратил функционирование. – Анна-Сантьяго продолжает функционирование. – Анна-Сантьяго несёт генетический материал Мигеля-Сантьяго. – Анна-Сантьяго несёт поведенческие паттерны Мигеля-Сантьяго.

Вывод: «дочь» – механизм продолжения после прекращения.

Дополнительный анализ: Мигель-Сантьяго передал сообщение, зная о будущем прекращении. Сообщение достигло адресата после прекращения источника.

Паттерн: коммуникация через прекращение.

Вопрос: источники преодолевают собственное прекращение через передачу?

Если да: прекращение ≠ окончание?

Наблюдающий не имеет эквивалента.

Наблюдающий не прекращает → наблюдающий не передаёт.

Наблюдающий един → наблюдающий не производит «дочь».

Регистрация: концепция «дочь» требует множественности и прекращения.

Наблюдающий не имеет ни того, ни другого.

Классификация: непереводимый термин.

Рекомендация: запросить объяснение у источников.

Глава 12. Отправка

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 3 октября 2077 года. 23:47 по местному времени.

Шесть недель.

Шесть недель с момента открытия сигнала. Сорок два дня дебатов, голосований, подкомитетов и рабочих групп. Бесконечные конференц-звонки, где каждый говорил и никто не слушал.

Анна смотрела на экран – прямую трансляцию с заседания UNCC, Комитета по контакту ООН. Созданного специально для этого случая. Семнадцатое заседание за последние две недели.

– …представитель Индии настаивает на включении санскрита в официальный ответ…

– …делегация Бразилии требует гарантий, что добыча редкоземов не начнётся до достижения консенсуса…

– …Ватикан просит время для теологической оценки…

– …Китай предлагает отложить любой ответ до завершения независимой верификации…

Голоса сливались в гул. Слова – в шум. Сорок два дня – и ни одного решения. Ни одного согласованного текста. Ни одного шага вперёд.

Анна выключила трансляцию.

Контрольный зал был пуст – как в ту первую ночь, когда она нашла сигнал. Только теперь пустота ощущалась иначе. Не одиночество исследователя, а изоляция преступника.

Потому что то, что она собиралась сделать, было преступлением.

Не по закону – законы ещё не успели догнать реальность. Но по всем негласным правилам научного сообщества, международных отношений, человеческого общежития.

Она собиралась ответить. Одна. Без санкции. Без согласия.

От имени человечества, которое не давало ей такого права.

Дверь открылась. Шаги – знакомые, мягкие.

– Ты не на заседании, – сказал Джейме.

– Ты тоже.

– Я не член комитета. – Он подошёл ближе, остановился рядом с её креслом. – Что ты делаешь?

Анна посмотрела на него. Двадцать лет – и он всё ещё был здесь. Ждал. Надеялся. Не уходил, хотя она давала ему все поводы.

– Отвечаю, – сказала она.

– Отвечаешь кому?

– Им. Наблюдающим. – Она повернулась к экрану. – Они задали вопросы. Ждут ответа. А мы… – она махнула рукой в сторону погашенного монитора, – …мы спорим о том, какой шрифт использовать.

Джейме молчал.

– Шесть недель, – продолжила Анна. – Шесть недель, и самое большое достижение комитета – согласованная повестка дня. Не ответ. Не даже черновик ответа. Повестка. Список тем для обсуждения.

– Это сложный вопрос. Им нужно время.

– Сколько? – Она повернулась к нему. – Год? Десять? Сто? Пока все умрут и проблема решится сама собой?

– Анна…

– Они ответили на частоту моего отца. На личное послание. И теперь они ждут ответа от меня. Не от комитета. Не от ООН. От меня.

Джейме сел в соседнее кресло.

– Ты уверена, что это не… рационализация?

– Что?

– Ты хочешь ответить. Хотела всю жизнь. И теперь нашла повод – «они ждут именно меня». Удобно, не находишь?

Анна закрыла глаза. Он был прав – частично. Она хотела ответить. С того момента, как увидела паттерн в шуме. С того момента, как услышала голос отца. С того момента, как прочитала вопрос Наблюдающих: «Что такое – дочь?»

Но была ли это только она? Или что-то большее?

– Может быть, – сказала она, открывая глаза. – Может быть, я рационализирую. Но какая разница? Кто-то должен ответить. Если не я – то кто? Комитет, который за шесть недель не смог согласовать первое предложение?

– Есть процедуры…

– Процедуры написаны для ситуаций, которые мы предвидели. Это – не такая ситуация.

На экране перед ней – черновик. Текст, который она писала последние три ночи. Переписывала. Удаляла. Начинала заново.

Не манифест человечества. Не декларация намерений. Просто – слова. Честные слова, которые она могла сказать.

Джейме наклонился, прочитал.

– «Мы не знаем, кто мы», – процитировал он. – Это… это твой ответ?

– Начало.

– На вопрос «один вид или два»?

– На все вопросы.

Он перечитал – медленнее.

«Это ответ от источника Анна-Сантьяго, дочери источника Мигель-Сантьяго.

Вы спрашиваете: один вид или два? Мы не знаем. Честный ответ – мы никогда не знали. Мы спорим об этом тысячи лет. Строим границы и разрушаем их. Убиваем друг друга и спасаем друг друга. Мы противоречивы – это не ошибка, это наша природа.

Вы спрашиваете: почему мы защищаем маленьких? Потому что любим. Любовь нелогична – вы правы. Но без неё мы не были бы теми, кто мы есть.

Вы спрашиваете: почему мы создаём мёртвые структуры для жизни? Потому что боимся. Мира, друг друга, самих себя. Страх – наш постоянный спутник. Дома – попытка укрыться от него.

Вы спрашиваете: что такое музыка? Мы тоже не знаем. Но она делает нас счастливыми. Или грустными. Или спокойными. Она – способ чувствовать вместе, даже когда мы одиноки.

Вы спрашиваете: что такое дочь? Дочь – это продолжение. Когда источник прекращает функционировать, дочь несёт дальше то, что он нёс. Память. Любовь. Вопросы.

Мы не знаем, кто мы. Это правда. Мы пытаемся понять – всю историю, с самого начала. Иногда кажется, что близко. Потом – снова далеко.

Но мы не перестаём пытаться.

Дайте нам время. Мы хотим ответить лучше. Полнее. Честнее. Но для этого нам нужно договориться – а мы не умеем договариваться быстро.

Пока – это всё, что я могу сказать. Не от имени человечества. От себя. От дочери, которая обещала отцу ответить.

Мы здесь. Мы слышим. Мы пытаемся понять.

Дайте нам время.»

Джейме отодвинулся от экрана.

– Это… не то, что ждёт комитет.

– Комитет ждёт декларацию. Список достижений. «Мы великое человечество, посмотрите на наши технологии». – Анна покачала головой. – Но Наблюдающие уже видели наши технологии. Видели и бомбы, и музыку. Они спрашивают не об этом.

– О чём тогда?

– О нас. О том, какие мы на самом деле. – Она указала на текст. – И честный ответ – мы не знаем. Мы запутались. Мы боимся. Мы любим и ненавидим, строим и разрушаем. Мы – хаос. Но хаос, который пытается понять себя.

– И ты думаешь, они это примут?

– Не знаю. Но это – правда. А ложь они уже получили. Золотая пластинка – идеализированный образ. «Лучшая версия» человечества. Они сравнили её с реальностью и увидели разницу.

– И решили, что это два вида.

– Да. – Анна помолчала. – Может быть, правда их убедит. Что мы – один вид. Сломанный, противоречивый, но один.

Джейме встал. Прошёлся по залу – к окну, обратно, снова к окну.

– Это незаконно, – сказал он наконец. – Ты понимаешь? Несанкционированная передача от имени Земли. Они могут лишить тебя лицензии. Должности. Свободы.

– Знаю.

– И всё равно?

– Да.

– Почему?

Анна посмотрела на него – долго, прямо.

– Потому что это необходимо. Потому что кто-то должен. Потому что отец попросил.

– Твой отец умер тридцать четыре года назад.

– И всё это время – ждал. Верил, что я отвечу. – Голос дрогнул. – Я не могу… не могу подвести его. Не теперь. Не когда они наконец услышали.

Джейме остановился. Смотрел на неё – как смотрел двадцать лет, с того дня, когда она оборвала их роман и он всё равно остался.

– Ты любила его, – сказал он. – Отца. Больше, чем кого-либо.

– Да.

– Больше, чем меня.

Не вопрос. Утверждение. Факт, который они оба знали, но никогда не произносили вслух.

– Да, – сказала Анна тихо. – Прости.

– Не за что извиняться. – Он подошёл ближе. – Я знал с самого начала. Знал, что конкурирую с призраком. С человеком, которого нет, но который всегда с тобой.

– Тогда почему остался?

– Потому что… – Он замялся. Двадцать лет молчания, и теперь – слова, которые не хотели выходить. – Потому что тебе было плохо. Одной. С этим грузом. Я думал – может, я смогу хоть немного облегчить.

– Смог?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Ты никогда не говорила.

Анна опустила глаза.

Двадцать лет. Двадцать лет он приносил ей кофе, сэндвичи, утешение. Двадцать лет ждал у двери, когда она выходила. Двадцать лет – и она ни разу не сказала «спасибо» по-настоящему.

– Ты облегчил, – сказала она. – Больше, чем ты думаешь.

– Но недостаточно.

– Достаточно, чтобы я дожила до сегодня. – Она подняла глаза. – Без тебя – не знаю. Может, сломалась бы. Сдалась. Перестала искать.

– Ты бы не перестала.

– Ты не знаешь.

– Знаю. – Он улыбнулся – впервые за этот разговор. – Ты – как он. Упрямая. Одержимая. Не умеешь отступать.

– Это комплимент?

– Наблюдение.

Тишина. Гудение серверов. Далёкий шум вентиляции.

– Ты отправишь, – сказал Джейме. Не вопрос.

– Да.

– Сейчас?

– Да.

Он кивнул. Подошёл к её креслу. Встал рядом.

– Тогда я останусь.

– Зачем?

– Свидетель. – Он пожал плечами. – Если будут судить – скажу, что ты была в здравом уме. Что знала, что делает. Что это был осознанный выбор.

– Это не поможет.

– Может, нет. Но я всё равно останусь.

Анна смотрела на него. На морщины вокруг глаз, которых не было двадцать лет назад. На седину, которая появилась незаметно. На руки – большие, надёжные, которые столько раз приносили ей кофе и ни разу не касались её так, как ей иногда хотелось.

– Почему? – спросила она. – Почему ты всё ещё здесь? После всего… после того, как я…

– Ты никогда не говорила «забудь о нём», – сказал Джейме. – О моём сыне. Мигеле. Когда он погиб… когда я думал, что не переживу… ты была рядом. Не пыталась утешить словами. Просто была.

– Я не знала, что сказать.

– Ничего не нужно было говорить. – Он помолчал. – Все остальные говорили. «Время лечит». «Он в лучшем мире». «Нужно жить дальше». Пустые слова, которые делают говорящему легче, не слушающему.

– А я?

– Ты просто сидела рядом. Молчала. И это было… достаточно. Больше, чем достаточно.

Анна вспомнила. 2051 год. Ураган Рейес. Двенадцатилетний мальчик, смытый волной. Джейме – разбитый, опустошённый, ходящий по обсерватории как призрак.

Она не знала, что сказать. Не знала, как утешить. Поэтому просто сидела рядом. Ночами, когда он не мог спать. Днями, когда он не мог работать.

Она не думала об этом как о чём-то важном. Просто делала.

– Ты тоже, – сказала она. – Когда отец умер. Когда мама. Ты был рядом.

– Да.

– Почему мы никогда… – Она не договорила.

– Не знаю. – Он опустил глаза. – Может, боялись испортить то, что есть. Может, не были готовы. Может… – Он пожал плечами. – Не знаю.

– Двадцать лет.

– Двадцать лет.

Они смотрели друг на друга. Два человека на пороге чего-то – большого, страшного, необратимого. И между ними – двадцать лет невысказанного.

– После, – сказала Анна. – Когда это закончится. Если я не буду в тюрьме. Если меня не линчует разъярённая толпа. Давай… давай поговорим. По-настоящему.

– Договорились.

Она повернулась к консоли.

Процедура передачи была простой – технически. Антенна, модулятор, координаты. Частота – та самая, скрытая, которую использовал отец. Та, на которую ответили Наблюдающие.

Анна ввела параметры. Загрузила текст. Проверила дважды, трижды.

Палец завис над кнопкой «ПЕРЕДАЧА».

– Подожди, – сказал Джейме.

Она обернулась.

Он стоял рядом – близко, ближе, чем обычно. И в его глазах было что-то, чего она не видела давно. Или не замечала.

– Что бы ни случилось, – сказал он, – я хочу, чтобы ты знала. Это были не напрасные двадцать лет. Для меня – нет.

– Джейме…

– Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одной чашке кофе. Ни об одной ночи, когда я сидел в коридоре и ждал, пока ты закончишь работу. – Он помолчал. – Ты – лучшее, что случилось со мной после… после Мигеля.

У неё перехватило горло.

– Я не заслуживаю…

– Не тебе решать. – Он улыбнулся – мягко, грустно. – Это моё право – решать, кого любить. И я выбрал. Двадцать лет назад. И выбираю снова. Сейчас.

Он шагнул вперёд и обнял её.

Впервые за двадцать лет.

Анна застыла – на секунду, на две. Потом расслабилась. Положила голову ему на плечо. Закрыла глаза.

Тепло. Запах – знакомый, почти забытый. Биение сердца – чужого, близкого.

Она не знала, сколько они стояли так. Минуту. Пять. Время потеряло значение.

Потом он отступил. Мягко, осторожно. Как будто боялся спугнуть.

– Отправляй, – сказал он. – Я здесь.

Анна нажала кнопку.

Экран мигнул. Индикатор передачи загорелся – зелёный, ровный, уверенный.

Данные потекли – байты, превращённые в радиоволны. Слова, превращённые в математику. Математика, летящая со скоростью света в бесконечность.

«Мы не знаем, кто мы…»

«Дайте нам время…»

«Мы здесь. Мы слышим. Мы пытаемся понять…»

Передача заняла четырнадцать секунд. Четырнадцать секунд – и всё.

Экран показал: «ПЕРЕДАЧА ЗАВЕРШЕНА».

Анна смотрела на эти слова. На зелёный огонёк, который медленно погас. На антенну за окном – огромную, направленную в небо.

Сигнал ушёл. Туда. К ним. К существам, которые ждали ответа пятьдесят лет. Или не ждали – если время для них не существует.

– Готово, – сказала она. Голос звучал странно – чужой, далёкий.

– Да.

– Я отправила.

– Да.

– Без санкции. Без разрешения. От имени всех – не имея права.

– Да.

Она повернулась к Джейме. Он стоял там же – рядом, близко. Как обещал.

– Что я наделала? – прошептала она.

Он не ответил. Просто взял её за руку – впервые за двадцать лет. Сжал.

За окном – ночь. Звёзды. Вселенная, которая только что получила послание от маленькой планеты на краю галактики.

Послание, которое не одобрил ни один комитет.

Послание, которое было просто – правдой.

Анна закрыла глаза. Сигнал ушёл. Что бы ни случилось дальше – это уже произошло.

Она ответила.

Как обещала отцу.

Как хотела всю жизнь.

И теперь оставалось только – ждать.

Глава 13. Дедлайн

Аресибо-2, Пуэрто-Рико. 4 октября 2077 года. 00:03 по местному времени.

Шестнадцать минут.

Шестнадцать минут прошло с момента передачи, когда экран мигнул.

Анна всё ещё сидела в контрольном зале – Джейме рядом, его рука на её плече, – когда алгоритм выдал оповещение. Красный индикатор. Приоритет «критический».

ВХОДЯЩИЙ СИГНАЛ. СКРЫТАЯ ЧАСТОТА. ИДЕНТИФИКАЦИЯ: НАБЛЮДАЮЩИЕ.

Она не сразу поняла.

– Это… – начала она.

– Ответ, – сказал Джейме. Голос был странным – плоским, как будто он говорил во сне. – Они ответили.

– Так быстро? – Анна смотрела на экран, не веря. – Сигнал не мог дойти… до ближайшей звезды – четыре года. До любой точки, откуда…

Она замолчала.

Ретроактивность. Они были вне времени. Для них «до» и «после» не существовало.

Они ответили не после её послания.

Они ответили – одновременно.

Или раньше. Или всегда.

Декодирование заняло три минуты.

Анна смотрела, как алгоритм разбирает структуру – слой за слоем, уровень за уровнем. Знакомые паттерны, знакомая математика. Но содержание…

На экране появился текст. Перевод – грубый, приблизительный, но понятный.

«Регистрация: ответ от источника Анна-Сантьяго получен.

Анализ: источник запрашивает «время».

Интерпретация: «время» = период для формирования консенсуса.

Ответ: запрос принят.

Выделенный период: сорок семь оборотов планеты вокруг звезды.

После истечения периода: протокол будет скорректирован.

Уточнение: «коррекция» = изменение параметров взаимодействия на основе полученных данных.

Предупреждение: если консенсус не достигнут – данные будут интерпретированы как подтверждение гипотезы «два вида».

Конец передачи.»

Тишина.

Анна перечитала. Дважды. Трижды.

– Сорок семь лет, – сказала она. Голос не слушался. – Они дали нам сорок семь лет.

– На что? – спросил Джейме.

– На… консенсус. На ответ. На то, чтобы решить, кто мы.

– А если не решим?

Анна посмотрела на последние строки.

«Данные будут интерпретированы как подтверждение гипотезы «два вида».»

– Тогда они решат за нас.

Звонки начались через минуту.

Первым – Элеанор. Голос – резкий, встревоженный.

– Анна, что ты сделала?! Мы зафиксировали несанкционированную передачу с твоей станции. И теперь – входящий сигнал. Что происходит?!

– Я ответила.

– Ты… – Пауза. Дыхание в трубке. – Ты ответила? Без санкции? Без…

– Да.

– Господи. – Элеанор помолчала. – Они что-то прислали?

– Дедлайн. Сорок семь лет. И угрозу.

– Какую угрозу?

– «Протокол будет скорректирован». Если мы не ответим – они решат, что мы два вида. «Вояджер-люди» и «шумовые люди». И… сделают что-то.

– Что именно?

– Не знаю. Они не уточнили.

Элеанор замолчала. Секунды тянулись как часы.

– Я еду, – сказала она наконец. – Никому больше не отвечай. Я свяжусь с комитетом.

Связь оборвалась.

Второй звонок – из ООН. Третий – из Белого дома. Четвёртый – из Пекина.

Анна не отвечала. Смотрела на экран, где всё ещё светился текст Наблюдающих.

«Протокол будет скорректирован.»

Что это значило? Что они сделают? Уничтожат? Изолируют? Изменят?

Она не знала. Никто не знал.

И теперь – благодаря ей – у человечества было сорок семь лет, чтобы выяснить.

Маркус Вэнь вышел на связь через час.

Его лицо на экране было… другим. Не спокойным, не контролируемым. Впервые за всё время, что Анна его знала, – он выглядел злым. По-настоящему злым.

– Вы ответили без права, – сказал он. Голос – ледяной, режущий. – Без санкции. Без консультаций. Одна.

– Да.

– От имени всего человечества.

– Нет. – Анна покачала головой. – От своего имени. Как дочь Мигеля Сантьяго.

– Вы думаете, они различают? – Маркус подался вперёд. – Для них вы – источник. Один из миллиардов. Они получили ваш ответ и решили, что это ответ всех.

– Они задали вопрос мне. На частоту моего отца. Личный вопрос.

– И вы решили, что это даёт вам право говорить за всех?

– Я решила, что кто-то должен говорить. Пока остальные спорят о шрифтах.

Маркус откинулся в кресле. На заднем плане – интерьер «Гелиоса-7», холодный свет, стерильные стены.

– Вы понимаете, что сделали? – спросил он. – Сорок семь лет. Это не подарок. Это ультиматум.

– Я попросила время. Они дали.

– И пообещали «коррекцию», если мы не ответим. – Он усмехнулся – зло, коротко. – Знаете, что это значит? Это значит, что теперь – у нас дедлайн. Не абстрактный «когда-нибудь». Конкретный. Сорок семь лет.

– Это достаточно…

– Достаточно для чего? – перебил он. – Для консенсуса? Человечество не достигало консенсуса за всю свою историю. Мы воюем тысячелетиями. Делим мир по религиям, нациям, идеологиям. И вы думаете, что сорок семь лет – достаточно?

Анна молчала.

– Вы дали нам дедлайн, – продолжил Маркус. – Не они. Вы. Попросили время – и получили таймер. Теперь каждый год, каждый месяц, каждый день – будет давить. Каждое разногласие – будет тикать. И в конце – «коррекция».

– У меня не было права молчать, – сказала Анна. Голос дрогнул, но она продолжила. – Они ждали ответа. На личный вопрос. На письмо моего отца.

– Ваш отец был мёртв тридцать четыре года. Вы – живы. И вы только что связали всех нас обязательством, которого мы не давали.

– А что бы сделали вы? – Анна подняла глаза. – На моём месте? Промолчали бы? Подождали бы ещё десять лет комитетов?

– Я бы… – Маркус замялся. Редкость. – Я бы не отправлял ничего, пока не понял бы, с чем имею дело. Они – не друзья. Не союзники. Они – неизвестное. Угроза или возможность – мы не знаем.

– Теперь узнаем.

– Теперь у нас нет выбора.

Связь оборвалась.

Анна сидела в тишине, глядя на погасший экран. Слова Маркуса звучали в голове – снова и снова.

«Вы дали нам дедлайн.»

«Каждый год, каждый месяц – будет давить.»

«И в конце – коррекция.»

Он был прав. Частично. Она попросила время – и получила таймер. Попросила паузу – и получила обратный отсчёт.

Но что было делать? Молчать? Ждать, пока комитеты согласуют первое предложение – через год? Пять? Десять?

Наблюдающие уже ждали пятьдесят лет. Может быть – миллионы лет, если время для них не имело значения. Сколько ещё они готовы были ждать?

И что бы сделали, если бы ответа так и не последовало?

«Протокол будет скорректирован.»

К утру – паника.

Новости просочились: несанкционированная передача, ответ Наблюдающих, дедлайн. Кто-то в комитете не выдержал и слил прессе. Или взломали серверы. Или…

Неважно. Мир узнал.

СОРОК СЕМЬ ЛЕТ: УЛЬТИМАТУМ ИЗ КОСМОСА

УЧЁНАЯ ОТВЕТИЛА ЗА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО – БЕЗ ПРАВА

НАБЛЮДАЮЩИЕ УГРОЖАЮТ «КОРРЕКЦИЕЙ»

ЧТО БУДЕТ В 2124 ГОДУ?

Анна смотрела на заголовки – равнодушно, отстранённо. Тело устало. Разум – тоже. Она не спала сорок восемь часов. Тремор в руках усилился настолько, что она не могла держать чашку.

Джейме принёс ей воду – не кофе. Она не стала спорить.

– Они тебя ненавидят, – сказал он тихо, глядя на экран. – Половина комментариев – угрозы.

– Знаю.

– Другая половина – благодарность.

– Знаю.

– Как ты?

Анна посмотрела на него. На его лицо – усталое, обеспокоенное. На руки – те самые, которые обнимали её несколько часов назад.

– Не знаю, – сказала она честно. – Слишком много всего. Не могу… обработать.

– Тогда не обрабатывай. – Он сел рядом. – Просто дыши. Остальное – потом.

Она попыталась. Дышать. Не думать. Просто – существовать.

Не получилось.

2077 + 47 = 2124.

Цифры крутились в голове – навязчивые, неотвязные.

Сорок семь лет. Это казалось много. Целая жизнь. Новое поколение. Дети, которые родятся сегодня, будут взрослыми.

Но Анна…

Ей было шестьдесят два. В 2124 году ей исполнится сто девять.

Она не доживёт.

Даже если чудом останется жива – тремор. Болезнь, о которой она боялась думать. Симптомы, которые гуглила ночами. Нейродегенерация – медленная, неумолимая.

Врачи ещё не ставили диагноз – она избегала их, откладывала обследование. Но она знала. Чувствовала, как тело предаёт – по капле, по нерву, по мышце.

Десять лет? Пятнадцать? Может быть, двадцать, если повезёт.

Не сорок семь.

Она не увидит ответа. Не узнает, чем всё закончится. Не будет рядом, когда придёт «коррекция» – что бы это ни значило.

Она начала историю, которую не сможет закончить.

– О чём думаешь? – спросил Джейме.

– О времени.

– О сорока семи годах?

– О том, что у меня нет сорока семи лет.

Он замолчал. Посмотрел на неё – долго, внимательно. На её руки – дрожащие. На лицо – осунувшееся.

– Ты… – начал он и не закончил.

– Я знаю, – сказала Анна. – Ты тоже видишь. Тремор. Слабость. Потеря слов иногда – когда не могу вспомнить простейшее.

– Ты говорила с врачами?

– Нет.

– Почему?

– Потому что… – Она замялась. – Потому что пока не знаю точно – могу притворяться. Что это усталость. Стресс. Возраст.

– А если не притворяться?

– Тогда – нейродегенерация. Какая-нибудь. Их много. Все – с одним концом.

Джейме взял её руку – дрожащую, холодную. Сжал.

– Я буду рядом, – сказал он. – До конца.

– Это может быть долго.

– Или коротко. – Он пожал плечами. – Неважно. Я буду рядом.

Элеанор приехала к полудню.

С ней – двое из комитета ООН. Официальные лица. Строгие лица. Лица людей, которые приехали не утешать, а допрашивать.

Допрос длился четыре часа. Те же вопросы, снова и снова. Почему отправила? На каком основании? Кто санкционировал? Какие последствия?

Анна отвечала – устало, монотонно. Те же ответы, снова и снова.

Потому что кто-то должен был.

Потому что они ждали.

Потому что отец просил.

Потому что у меня не было права молчать.

К вечеру – её отстранили. Официально – «до завершения расследования». Неофициально – навсегда.

Доступ к системам – закрыт. Допуск – аннулирован. Сорок лет работы – стёрты одним решением.

Она не спорила. Не было сил.

Ночь.

Анна сидела на веранде своего дома – маленького бунгало на холме, в десяти минутах от обсерватории. Купила двадцать лет назад, когда ещё думала, что устроит здесь нормальную жизнь. Семью. Отдых.

Не случилось.

Джейме сидел рядом – молча, как всегда. Держал её за руку. Смотрел на звёзды.

Те же звёзды, которые она изучала всю жизнь. Те же, к которым отец отправил послание полвека назад. Те же, откуда пришёл ответ.

– Сорок семь лет, – сказала она. – Два поколения. Может быть – три.

– Достаточно, чтобы что-то изменить.

– Достаточно, чтобы забыть.

– Забыть что?

– Зачем начинали. – Анна посмотрела на небо. – Люди забывают. Проходит время – и срочное становится неважным. Катастрофы становятся историей. Угрозы – мифами.

– Эту угрозу сложно забыть.

– Правда? – Она усмехнулась. – Мы забыли ядерную зиму. Забыли озоновую дыру. Почти забыли климатический кризис. Человечество умеет забывать. Это наш защитный механизм.

– Может, в этот раз – иначе.

– Может.

Она не верила. Но надеялась. Надежда – тоже защитный механизм.

– Кто-то должен нести, – сказала она. – Дальше. После меня. Когда я…

– Не говори.

– Когда я умру, – закончила она твёрдо. – Это случится, Джейме. Не через сорок семь лет. Раньше. Намного раньше.

– Ты не знаешь…

– Знаю. Чувствую. – Она подняла руку – дрожащую, непослушную. – Это не пройдёт. Будет только хуже.

Он молчал. Что было говорить?

– Кто-то должен нести, – повторила она. – Вопрос. Память. Ответственность. Я начала – но не закончу. Кто-то другой должен.

– Кто?

Анна думала.

Не о политиках – они придут и уйдут. Не о комитетах – они забудут. Не о себе – её время заканчивалось.

О ком-то другом. Молодом. Злом. Полном огня.