Alexander Grigoryev
Внутренний француз

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Я» и «Je»: два местоимения – одна душа в разрыве

«Внутренний француз» – это не заимствованный культурный штамп и не бытовой стереотип о беретах, багетах и легкомыслии. Это глубокий психоисторический архетип, рождающийся в моменты острого кризиса национальной и цивилизационной идентичности. Его появление и исчезновение служит точнейшим барометром состояния русского самосознания в его диалоге – или споре – с идеей «Европы», чьим самым концентрированным и влиятельным выражением на протяжении столетий выступала именно Франция.

В периоды открытости и поиска, когда Россия задается вопросом о своем месте в западном мире – при Петре I, Екатерине II, Александре I, в Серебряном веке, в краткую «оттепель» 1960-х – «внутренний француз» активизируется. Он персонифицирует тягу к разуму, светскости, праву, индивидуальной свободе, изящной форме. Он – голос Просвещения внутри «русской души». В эпохи изоляции, идеологического отторжения Запада и утверждения особого пути – 1812 год, рубеж 1920–30-х годов, холодная война, современный период после 2014 и особенно 2022 года – этот архетип подавляется, объявляется враждебным, «чужим». Он изгоняется как носитель чуждых ценностей, как «предатель» или «агент влияния».

Но его суть сложнее простой оппозиции. «Внутренний француз» – это не просто «европеец» в противовес «русскому». Это внутренний конфликт между двумя способами бытия в мире. С одной стороны – это «просвещённый европеец внутри русского»: носитель критического разума, личной автономии, скептического отношения к метафизике и коллективному пафосу, ценитель ясности слова и юридического договора. С другой – в глубине сознания самого француза (как это блестяще показали русские писатели-эмигранты от Дмитрия Мережковского до Андрея Макина) живет его собственный «внутренний русский» – тоска по духовной цельности, жертвенной стойкости, метафизической глубине, которые он проецирует на Россию.

Таким образом, «внутренний француз» – это вопрос, который национальная элита (интеллектуальная, а иногда и политическая) часто боится задать вслух в моменты кризиса: «Можно ли быть русским – и при этом оставаться полноценным, равноправным человеком мира, наследником общеевропейской культуры, не теряя своей сути? Или наша идентичность по определению альтернативна, оборонительна и требует отвержения «чужого» разума?». Этот вопрос звучал в спорах западников и славянофилов, в муках героев Достоевского, в рефлексии Бердяева, в политических маневрах Горбачёва.

Архетип «внутреннего француза» укоренен не в быту, а в исторических травмах и прорывах взаимного узнавания. Он оживает в образах Анны Ярославны, подписывавшей указы кириллицей во французской канцелярии XI века; в фигуре герцога де Ришельё, строившего Одессу как европейский полис на русском берегу; в гувернерах-эмигрантах, учивших дворянских детей свободе мысли, что позже обернулось восстанием декабристов; в казаках, водрузивших в 1814 году православный крест на крыше парижского дома № 154 по улице Риволи, где позже откроется магазин «Cartier»; в солдатах полка «Нормандия-Нёман», сражавшихся в небе над Восточным фронтом; в де Голле, провозгласившем в Москве идею «Европы от Атлантики до Урала».

Данный конспект, составленный по итогам развернутого диалога, прослеживает судьбу этого архетипа через три условные эпохи, названные по аналогии с античными веками – Золотым, Серебряным и Бронзовым. Это не строгая периодизация, а метафора меняющегося качества диалога: от слепого восхищения и инструментального заимствования (Золото) – через болезненное взаимное узнавание и поиск смысла в страдании (Серебро) – к ритуальному, формальному поддержанию связей при утрате глубинной общности целей (Бронза). Современный этап, начавшийся после 1968–1969 годов и усугубленный событиями рубежа 1980–90-х и 2010–20-х, можно определить как «после бронзы» – время тихого развода, где прежние ритуалы дипломатии и культуры уже не работают, но где, как показывает история, заложена возможность нового цикла.

Цель этого исследования – не просто пересказать историю русско-французских отношений, но показать, как их внутренняя драма, отраженная в стереотипах, литературе, политических жестах и личных судьбах, формировала и продолжает формировать кризисы идентичности в обеих странах. Как писал Владимир Вейдле в эмигрантском сборнике «Ковчег» в 1942 году, «Россия и Франция – два полюса европейского духа: один вопрошает о смысле бытия, другой – о способе жить. Их разрыв – это шизофрения Европы». «Внутренний француз» – это голос этой шизофрении, звучащий внутри нас, и одновременно – возможный ключ к её преодолению в каком-то ином будущем.

Картографическая справка: Пространственная динамика отношений прослеживается по ключевым «мостам»: из Киева и Новгорода – в Париж и обратно (XI–XIII вв.); из Петербурга – в Версаль и Париж (XVIII в.); из сожжённой Москвы – в оккупированный Париж и обратно (1812–1814); из Петрограда и Москвы – на Монпарнас и в Ниццу (начало XX в.); по маршруту полка «Нормандия-Нёман» от Иваново до Кёнигсберга (1942–1945); и, наконец, по сегодняшним разорванным воздушным коридорам и цифровым каналам между Москвой и Парижем.

МЕТОДОЛОГИЯ И СТРУКТУРА ИССЛЕДОВАНИЯ

Данная работа использует оригинальную авторскую методологию, разработанную для анализа многовекового и многогранного феномена взаимного восприятия России и Франции. Эта методология призвана преодолеть как чисто хронологическое повествование, так и идеологизированную апологию, предлагая вместо этого структурно-семантический анализ ключевых эпох диалога и конфликта.

Три металла как хронотопы и метафоры качества связи

Основу периодизации составляют три метафоры, заимствованные из античной традиции, но наполненные специфическим содержанием, отражающим качество русско-французских отношений.

Золотой век (условно 1689–1812) символизирует эпоху блеска и иллюзий. Это период одностороннего, часто поверхностного, но страстного увлечения российской элиты французской культурой как универсальным инструментом легитимации, модернизации и социального позиционирования. Золото здесь – это сияние Версаля, отраженное в зеркалах Петергофа; это язык, ставший пропуском в высший свет; это философия, служащая украшением абсолютистской власти. Но это также мягкий и податливый металл, не приспособленный для суровых испытаний. Крах этого века наступает в 1812 году, когда рациональный проект наполеоновской «европеизации» сталкивается с иррациональной жертвой Москвы, а «внутренний француз» в сознании русского дворянина оказывается в состоянии острого кризиса лояльности.

Серебряный век (условно 1814–1924) олицетворяет эпоху болезненной глубины, рефлексии и подлинного, хотя и травматичного, взаимного узнавания. Серебро – металл лунного, отраженного света, символ самоанализа. После шока наполеоновских войн и визита казаков в Париж образы друг друга перестают быть исключительно книжными. Возникает сложный, амбивалентный диалог в литературе, философии, политической мысли. Это век Достоевского и Флобера, Тургенева и Жорж Санд, русской эмиграции и французского сочувствия к революционным потрясениям. Связи углубляются, но пронизываются болью, непониманием и, в итоге, ощущением предательства (Первая мировая война, интервенция, признание СССР). Завершением эпохи можно считать 1924 год – год смерти Ленина и de jure признания СССР Францией, что знаменовало окончательный переход от диалога культур к сухой логике Realpolitik и идеологического противостояния.

Бронзовый век (условно 1941–1969) – эпоха ритуала, формы без прежнего содержания, жеста как замены глубинной общности. Бронза – сплав, прочный металл для монументов и официальных церемоний. Это век героических, но мифологизированных символов совместной борьбы («Нормандия-Нёман»), геополитических жестов де Голля («Европа от Атлантики до Урала»), культурных обменов, жестко регламентированных государством. Диалог не прерывается, но теряет свою органичность и спонтанность, уступая место логике биполярного мира. Эпоха заканчивается с уходом де Голля и началом политики разрядки, когда отношения теряют даже эту монументальную, бронзовую определенность, погружаясь в более серую и сложную реальность взаимозависимости и соперничества.

Структура глав: триколонный анализ взаимных репрезентаций

Каждая глава, посвященная отдельной эпохе или ключевому событию, будет строиться по единой аналитической схеме, разбитой на три смысловые колонки. Такой подход позволяет визуализировать диалог (или взаимную глухоту) восприятий.

Первая колонка, «Франция о России: взгляд с Сены», реконструирует доминирующие нарративы, стереотипы, интеллектуальные и политические оценки России, формировавшиеся во французском общественном сознании. Здесь анализируются тексты философов (Вольтер, Дидро, маркиз де Кюстин), репортажи путешественников, статьи в прессе (например, в Le Figaro или L’Humanité), политические меморандумы, художественные произведения. Акцент делается на том, как образ России использовался для решения внутренних французских дискуссий о прогрессе, свободе, цивилизации и варварстве.

Вторая колонка, «Россия о Франции: взгляд с Невы (или Москвы-реки)», исследует зеркальный процесс. Как воспринимали Францию русские цари и императрицы, славянофилы и западники, писатели и философы, солдаты и эмигранты? Как французская революция, наполеоновское нашествие, Парижская коммуна или дело Дрейфуса отражались в русской публицистике и литературе? Особое внимание уделяется феномену «внутреннего француза» – тому, как французские концепции трансформировались в русском интеллектуальном пространстве, порождая гибридные формы мысли и кризисы идентичности.

Третья колонка, «Что было на самом деле: разлом между образом и практикой», выполняет критическую и разоблачительную функцию. Она посвящена анализу реальных практик, часто контрастирующих с патетическими или демонизирующими нарративами. Здесь рассматриваются данные экономической статистики (объемы торговли, инвестиций), демографические потоки (численность эмигрантов, военнопленных, студентов), военные альянсы и их фактическая реализация, повседневные практики культурного заимствования и бытового взаимодействия. Эта колонка призвана показать разрыв между мифологией восприятия и прагматикой отношений, который сам по себе является важнейшим фактором, питающим взаимные недоверие и разочарование. В качестве методологической опоры здесь используются работы современных историков, таких как Михаил Кром, изучающий «имперский выбор» раннего Нового времени, или французский русист Марк Эли, анализирующий историю русской эмиграции, а также архивные изыскания, публикуемые, в частности, в журнале «Российская история».

Итог главы: актуальность стереотипа

Каждая глава завершается разделом «Жив ли этот стереотип сегодня?». Этот элемент методологии обеспечивает историческому исследованию прямую проекцию в современность. Мы проследим, как нарративы, сложившиеся в Золотой, Серебряный и Бронзовый века, воспроизводятся, трансформируются или подвергаются деконструкции в публичном дискурсе XXI века. Для этого привлекаются данные современных социологических опросов (ВЦИОМ, Левада-Центр в России; IFOP, Institut Montaigne во Франции) вплоть до 2024–2025 годов, анализ медиа-нарративов в ключевых СМИ (Russia Today, Коммерсантъ; Le Monde, Le Figaro, France 24), высказывания политиков и интеллектуалов. Например, как сегодня во французских дебатах об «автократиях» используется наследие образа «русского деспотизма» от Кюстина? Как в российском официальном дискурсе о «суверенной демократии» или «традиционных ценностях» обыгрывается старый спор с «гнилым Западом», чьим классическим воплощением долгое время была Франция? Этот подход позволяет показать, что история взаимных представлений – не музейный экспонат, а живая ткань, которая продолжает определять политические реакции и культурные барьеры.

Картографический принцип

Визуальная и пространственная динамика отношений будет последовательно описываться в тексте. Мы будем мысленно перемещаться по карте, отмечая ключевые точки контакта и отталкивания: от древнего пути «из варяг в греки», ответвления которого вели в латинскую Европу, до триумфальных и трагических маршрутов армий Наполеона и Александра I; от морских путей, связывавших Одессу и Марсель, до железнодорожных магистралей, по которым везли французских инвесторов на уральские заводы и русских аристократов на Лазурный Берег; от воздушных трасс полка «Нормандия-Нёман» до схематичных линий современных санкционных барьеров и цифровых «коридоров», по которым еще осуществляется академический и культурный обмен. Каждая эпоха оставляет свой уникальный след на этой совместной карте, которую можно назвать картографией взаимного воображения.

Источниковая база и хронологические рамки

Исследование опирается на широкий корпус источников: дипломатическую переписку, мемуары, публицистику, художественную литературу, прессу, данные опросов. Все цитаты снабжаются точными ссылками на издания. Хронологические рамки работы – от первых контактов в XI веке до современных тенденций 2025 года, что позволяет проследить полные циклы зарождения, расцвета, кризиса и трансформации ключевых образов и нарративов. Особый интерес представляют «поворотные точки» – моменты, когда накопленные стереотипы сталкивались с суровой реальностью (1812, 1914, 1941, 1968, 1991, 2014, 2022), порождая новый виток рефлексии и мифологизации.

Таким образом, предлагаемая методология – это не просто схема изложения, а аналитический инструмент. Он позволяет систематизировать хаотичный поток образов и событий, выявить устойчивые структуры взаимного восприятия, показать драматургию их столкновения с реальностью и, наконец, оценить их поразительную живучесть, которая делает историю русско-французских отношений незавершенным диалогом, чья следующая глава еще не написана.

КАРТА ВОСПРИЯТИЯ: ОТ АННЫ ЯРОСЛАВНЫ ДО ДЕ ГОЛЛЯ – И ДАЛЬШЕ

История взаимного восприятия России и Франции – это не линейный прогресс от незнания к пониманию. Это сложная, многослойная **карта воображения**, где реальные географические точки – Киев, Париж, Москва, Версаль, Петербург, Одесса, Бородино, Севастополь, Монпарнас – нагружены колоссальным символическим смыслом. Каждая эпоха оставляет на этой карте свои метки: маршруты паломников и послов, пути нашествий и отступлений, траектории эмиграции, линии культурного влияния. Эта картография позволяет увидеть не просто хронологию событий, но **топографию взаимных страхов, надежд и проекций**.

Начальная точка этой карты теряется в дымке раннего Средневековья, где Франция для Руси была частью недифференцированного мира «франков» и «латинян» (*немцев* в древнерусской лексике). Однако первую яркую метку ставит фигура **Анны Ярославны (ок. 1024–1075)**, дочери Ярослава Мудрого, ставшей королевой Франции. Этот династический брак, зафиксированный в «Повести временных лет» и французских хрониках, например, в хронике монаха из Сен-Пьер-ле-Вифа, был политическим жестом, но его культурный резонанс оказался глубже. Анна, будучи грамотной (в отличие от её супруга Генриха I), подписывала документы кириллицей – сочетанием славянской и латинской графики. Этот факт, отмеченный исследователем средневековых дипломатий Алексеем Толочко, становится первой метафорой будущего диалога-разрыва: соединение, не приведшее к слиянию. Обратного потока – французских принцесс или мыслителей на Русь – не последовало. Франция надолго осталась на периферии русской карты мира, уступив место более актуальным контактам с Византией, Степью и Ганзой.

Следующий кластер точек формируется в эпоху Петра I. В 1717 году царь совершает свой знаменитый визит в Париж. Его маршрут по Версалю, Академии наук, мануфактуре Гобеленов, описанный в дневниках его сопровождающих и в реляциях французских наблюдателей, подобен прочерчиванию новой траектории. Это уже не династическая связь, а целенаправленное картографирование источника модернизации. Однако, как отмечает историк Сергей Мезин в работе «Пётр I во Франции», впечатление было двойственным: восхищение техникой и наукой сочеталось с отторжением воспринимаемой как легкомысленная «болтливость» парижских салонов. На карте восприятия Франция начинает обозначаться как **«лаборатория прогресса»**, но также и как пространство потенциальной порчи нравов.

Век Екатерины II добавляет на карту новые, идеализированные контуры. Переписка императрицы с Вольтером и Дидро, детально изученная в издании «Екатерина II и Вольтер: Переписка 1763–1778 гг.» (М., 2021), создает виртуальный мост между Петербургом и Ферне. Франция предстает как **«республика философов»**, абстрактная родина Разума, чьи идеи можно заимствовать для укрепления абсолютизма. Реальная же Франция – со своими социальными противоречиями – интересовала элиту куда меньше. Этот разрыв между философским идеалом и политической реальностью станет роковым в 1812 году.

Карта кардинально перерисовывается в период **Наполеоновских войн**. Теперь это карта военных кампаний. Траектория Великой армии от Немана до Москвы и обратно – это путь, на котором рушится старый стереотип Франции как цивилизатора. Для русских солдат и крестьян, как показывает в своих исследованиях историк Олег Соколов, француз превращается из галантного щеголя в «двунадесятизычного» врага, «зверя в мундире». Обратный путь казаков и русской гвардии в Париж в 1813–1814 годах – другая трансформационная трасса. Париж, бывший мифологической «столицей мира», становится конкретным, завоеванным городом, где происходит шок узнавания. Легендарная фраза, приписываемая парижанам: *«Regardez – ce sont les sauvages qui ont sauvé l’Europe»* («Посмотрите – это дикари спасли Европу») – фиксирует этот момент столкновения образа и реальности. Башкирские всадники с луками на улицах Парижа, описанные в мемуарах Филиппа-Поля де Сегюра, становятся живым воплощением иного, неевропейского воинского этоса. На карте восприятия появляется новая ось: **Россия как спасительница и одновременно угроза европейскому порядку**.

XIX век заполняет карту не маршами армий, а маршрутами интеллектуалов и текстов. Это век **«литературных железных дорог»**. Произведения Жорж Санд, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака, а позднее Гюстава Флобера и Эмиля Золя стремительно переводятся и обсуждаются в русских журналах. Обратно, хотя и с меньшей интенсивностью, идут тексты Николая Гоголя, Ивана Тургенева, Фёдора Достоевского, Льва Толстого. Париж для русских писателей – точка притяжения, место свободы и болезненной рефлексии о родине (Тургенев, Герцен). Россия для французских писателей – гигантская метафора, то духовной глубины (как у Проспера Мериме, увлекавшегося русской литературой), то архаичной жестокости (как в памфлетах после подавления Польского восстания 1863 года). Карта восприятия этого периода, как следует из анализа, проведенного литературоведом Андре Меньё в монографии «Русская Франция» (Paris, 2022), напоминает нервную систему с двумя центрами – Петербургом и Парижем, – связанными живыми, но хрупкими нитями интеллектуальной эмпатии.

**1917 год и Гражданская война** ломают эту карту. Траектории становятся трагическими: путь белых армий к Черному морю, маршруты кораблей с беженцами в Константинополь, а оттуда – в Марсель и на Лазурный Берег. Монпарнас и Булонь-Бийанкур становятся на новой карте **«острова изгнания»**, центрами «Русской Франции», насчитывавшей, по данным историка эмиграции Марка Раева, до 200 тысяч человек к середине 1920-х годов. Восприятие мутирует: для французских правых Россия – это предатель, заключивший сепаратный мир; для левых – надежда на мировую революцию; для эмигрантов – потерянный рай и источник ностальгической боли, выраженной в стихах Марины Цветаевой: «Россия моя, Россия, зачем так ярко горишь?». Обратный вектор – французская интервенция в Одессе и Крыму – оставляет на карте клеймо взаимного предательства.

Вторая мировая война рисует две параллельные и противоречащие друг другу трассы. Первая – героический путь истребительного полка **«Нормандия-Нёман»** от аэродрома под Иваново через Орёл, Борисов, Восточную Пруссию. Этот маршрут, детально восстановленный в архивных изысканиях историка Патрика де Гмолена (Patrick de Gmeline, 2023), становится на советской карте символом братства по оружию. Вторая – позорный путь французских добровольцев дивизии «Шарлемань», оборонявших Берлин в 1945 году. Эти две линии на карте – короткая, яркая, освободительная и длинная, мрачная, коллаборационистская – навсегда разделяют французскую память о войне на Востоке, создавая основу для послевоенных мифов и умолчаний.

Холодная война схематизирует карту, превращая её в карту **идеологического противостояния**. Москва и Париж становятся узлами в конфронтационных блоках. Однако жест Шарля де Голля – выход из военной структуры НАТО в 1966 году и его визит в СССР – наносит на эту карту неожиданную линию, ломающую биполярную логику. Его концепция **«Европы от Атлантики до Урала»**, провозглашенная в Москве, была геополитической утопией, но она создала мощный символический мост, минуя Вашингтон. Этот мост, как показывает политолог Жюльен Томер (Julien Thomer) в статье 2024 года, оставался в арсенале французской дипломатии как метафора особых отношений даже в постсоветский период.

Конец XX и начало XXI веков – это эпоха **размывания четких карт**. Маршруты становятся многочисленными и частными: потоки туристов, студентов, предпринимателей; газопроводы; цифровые информационные каналы. Париж и Москва связаны ежедневными рейсами «Аэрофлота» и Air France. Однако после 2014 года, и особенно с 2022 года, на эту карту вновь наносятся **барьеры**. Воздушное пространство закрывается, финансовые потоки прерываются, культурные обмены замирают. Карта восприятия возвращается к архаичным, почти наполеоновским контурам: с одной стороны – «крепость Европа», обороняющая свои ценности; с другой – «осажденная крепость Россия», утверждающая свою цивилизационную особость. Цифровые каналы, однако, полностью не перекрыты: остаются островки академического сотрудничества, виртуальные дискуссии, переводы – новые, пока еще слабые траектории на карте взаимного воображения, описанные в аналитическом отчете Франко-российского аналитического центра Trianon Dialogue за 2024 год.

Таким образом, карта восприятия от Анны Ярославны до наших дней – это **палимпсест**, где каждый новый слой не стирает старый, а взаимодействует с ним. Образ Франции как царства Разума, созданный в XVIII веке, продолжает жить в мечтах части российской интеллигенции. Травма 1812 года и миф о «русской зиме» всплывают во французских медиа каждый раз, когда речь заходит о конфронтации с Россией. Ностальгия по «Русскому Парижу» 1920-х годов влияет на культурную политику. Геополитический жест де Голля служит ориентиром для тех, кто ищет альтернативу тотальному разрыву. Читая эту карту, мы понимаем, что нынешний кризис – не первый и, вероятно, не последний. Он является очередной драматической главой в долгой истории взаимоотображения двух культур, которые продолжают определять себя – часто болезненно и противоречиво – друг через друга. Следующие разделы этой работы предлагают подробную легенду для чтения этой сложной и многомерной карты.

ЧАСТЬ I. МЕДЬ: ПРОВОДНИК В ТЕМНОТЕ (IX–XVII ВЕК)

Глава 1. «Владимир смеётся над норманнами»: почему Русь не пошла на Запад

1.1. «Нѣмьци» – не французы, а все латиняне: фобия как защита от раскола 1054 г.

Чтобы понять, почему Франция долгое время оставалась на периферии русского ментального ландшафта, необходимо начать не с дипломатии, а с филологии и экклезиологии – с изучения слов и церковных структур. Карта раннего русского сознания, начертанная в летописях и житиях, была картой религиозной, а не политической или этнической принадлежности. На этой карте Западная Европа представляла собой не мозаику королевств – Франции, Германии, Англии, – а единое и чуждое пространство, обозначаемое емким и безразлично-уничижительным термином «нѣмьци».

Это слово, производное от «немой» (то есть неспособный говорить, понимаемо), изначально означало любого иностранца, но к XI–XII векам закрепилось именно за народами Западной, латинской Европы. Как отмечает филолог-медиевист Алексей Гиппиус в своих комментариях к берестяным грамотам, в новгородском диалекте «немчином» могли назвать и шведа, и немца, и, вероятно, любого купца с запада. Ключевым было не происхождение, а конфессиональная и культурная инаковость. В этом обобщении скрывался фундаментальный защитный механизм молодого христианского государства Руси, только что (в 988 году) принявшего крещение из Константинополя.

Причиной этой защитной агрегации стал Великий раскол 1054 года – формальное разделение Вселенской Церкви на православную (восточную) и католическую (западную) ветви. Для киевских книжников и иерархов, чья религиозная идентичность формировалась в теснейшей связи с Византией, это был не просто богословский спор, а цивилизационный водораздел. Латинский Запад стал восприниматься как пространство ереси, отступничества от истинной веры. Летописный рассказ о «выборе вер» князем Владимиром, составленный в XII веке, красноречиво отражает это отношение. Немецкие (латинские) миссионеры, присланные от папы, отвергаются Владимиром с лаконичной и универсальной формулой: «Идеже опять, яко отци наши сего не прияли суть» («Идите обратно, ибо отцы наши этого не приняли»). Это «это» – вся сумма латинской догматики и обрядности.

В этом контексте Франция как отдельная политическая или культурная сущность просто не существовала для русского книжного сознания. Она растворялась в безликой массе «немцев» или «франков» – последний термин тоже использовался как обобщающий, восходящий к временам Карла Великого. Путь «из варяг в греки», главная торговая и культурная артерия Руси, был ориентирован строго по оси север-юг: из Скандинавии в Византию. Западное ответвление этого пути, ведущее в Центральную Европу, имело второстепенное значение. На карте духовных связей преобладали линии, соединявшие Киев с Константинополем, Афоном, а позднее – с балканскими центрами славянской письменности.

Эту картину подтверждает и археология. В материалах древнерусских городов – Киева, Новгорода, Чернигова – находки предметов западноевропейского, в частности франкского, происхождения (мечи типа «каролинг», некоторые типы украшений) единичны и носят характер престижных импортов, не формируя устойчивых культурных паттернов. Их количество несопоставимо с массой византийских и восточных артефактов. Как заключает археолог Николай Макаров на основе многолетних исследований торговых путей, «экономический вектор Руси был ориентирован на Византию и Восток, а не на латинский Запад, который воспринимался скорее как источник угрозы (в лице крестоносцев или шведов), чем партнерства».

Таким образом, «фобия» по отношению к «нѣмьцам» была не патологией, а структурным элементом самоидентификации. Она выполняла важнейшую функцию защиты еще не окрепшего религиозного и культурного ядра Руси от альтернативного влияния, способного вызвать внутренний раскол. Выбирая Византию, Русь выбирала не просто обряд, а целый космос – богословие, эстетику, политическую теорию симфонии властей. Латинский Запад со своей папской теократией, схоластикой и иным социальным укладом представлял собой конкурирующий проект, который необходимо было отчуждить и маркировать как чужой.

В этом свете становится понятнее и исключительность фигуры Анны Ярославны. Её брак с Генрихом I Французским в 1051 году был заключен до формального раскола 1054 года. Это был акт династической политики в еще условно едином христианском мире. Однако последующее углубление раскола превратило Анну из символа связей в историческую аномалию, о которой на Руси почти не вспоминали вплоть до Нового времени. Её судьба не создала прецедента и не открыла устойчивого канала. Франция осталась на горизонте как далекая, абстрактная часть «латинства», а не как конкретный субъект диалога. Только спустя шесть столетий, когда религиозная парадигма начнет уступать место парадигме светского государства и «европейского Просвещения», эта абстракция начнет наполняться конкретным политическим и культурным содержанием. Но подспудный страх перед «латинской ересью», заложенный в эпоху «нѣмьцев», надолго переживет Средневековье, периодически всплывая в риторике консерваторов и охранителей во времена будущих кризисов русско-европейских отношений.

1.2. Париж в XI веке: провинциальный город (20 тыс.) vs. Киев (50–80 тыс.)

Чтобы оценить масштаб и характер ранних контактов, необходимо отказаться от современной карты Европы с Парижем в качестве её бесспорного культурного и политического полюса. В XI столетии, в эпоху брака Анны Ярославны с Генрихом I Капетингом, реальная география влияний и демографических центров выглядела принципиально иначе. Сравнительный анализ численности населения и политического статуса двух столиц – Киева и Парижа – является не просто статистическим упражнением, но ключом к пониманию баланса сил и направленности культурных потоков.

Согласно наиболее авторитетным современным демографическим реконструкциям, основанным на данных археологии, размерах укреплённых площадей (детинца, посада) и косвенных письменных свидетельствах, население Киева в период своего расцвета при Ярославе Мудром (первая половина XI века) составляло от пятидесяти до восьмидесяти тысяч человек. Эта оценка, подтверждаемая исследованиями археолога Петра Толочко, опирается на гигантскую по меркам раннего средневековья городскую территорию, превышавшую триста гектаров. Киев представлял собой мегаполис своего времени, сопоставимый по масштабам с Константинополем и Кордовой, многолюдный, многоконфессиональный и многоязыкий центр трансконтинентальной торговли, простиравшейся от Скандинавии до Византии и Хорезма. Здесь возводились монументальные каменные соборы по византийским канонам, действовала одна из первых на славянских землях библиотек, велось летописание.

В это же время Париж, будущая столица Франции, был относительно скромным поселением. Его население в середине XI века историки, включая специалиста по средневековой демографии Жана-Пьера Леже (Jean-Pierre Léger), оценивают примерно в двадцать тысяч жителей. Город располагался в основном на острове Сите, его укреплённая площадь была в разы меньше киевской. Королевская власть Капетингов была слаба и территориально ограничена областью Иль-де-Франс, в то время как крупные феодальные владения, такие как Нормандия, Аквитания или Фландрия, обладали значительной автономией. Париж ещё не был ни политическим, ни экономическим, ни интеллектуальным центром европейского масштаба. Таковыми в тот период выступали императорский Майнц, папский Рим, торговые Венеция и Генуя, либо центры монастырской учёности вроде Клюни.

Таким образом, на карте Европы XI века Киев был одним из крупнейших и могущественных урбанистических центров, тогда как Париж оставался провинциальной резиденцией одного из многих западноевропейских монархов. Этот дисбаланс имеет решающее значение для понимания вектора отношений. Брак Анны Ярославны с Генрихом I, заключённый в 1051 году, с точки зрения киевского двора был не сговором с культурным гегемоном, а династической комбинацией на окраине известного мира. Он напоминал скорее установление связей с периферийным, хотя и статусным, королевским домом. Глубинной цели «европеизации» или культурного заимствования в таком союзе не просматривается.

Это превосходство Киева было не только демографическим, но и культурно-символическим. Как указывает историк-медиевист Фёдор Успенский в работе «Династический брак на рубеже культур», киевская княжна прибыла ко двору Капетингов как представительница более древней и устоявшейся христианской традиции (Русь была крещена за век до этого, в то время как окончательная христианизация сельских областей Франции всё ещё продолжалась) и более могущественной державы. Её грамотность, отмеченная в источниках (например, в хронике монаха из Сен-Пьер-ле-Вифа, где она названа «femina valde litterata» – «женщиной весьма учёной»), контрастировала с положением при французском дворе и стала частью её репутации.

Следовательно, в этот ранний период не могло быть и речи о каком-либо русском «внутреннем французе». Напротив, если и существовал «внутренний русский» в сознании кого-то при парижском дворе, то это была сама королева Анна – живое воплощение далёкой, мощной и во многом загадочной восточной христианской империи. Символическим подтверждением этого статуса стала её знаменитая подпись кириллицей на латинской хартии 1063 года: «АНА РЪИНА» (Anna Regina). Этот акт был не просто использованием родной графики, а утверждением своего культурного происхождения в самом сердце зарождающейся французской государственности.

Таким образом, в XI веке культурный и политический градиент между Русью и Францией был обратным тому, что сложится к XVIII столетию. Инициатива и престиж исходили из Киева. Париж же был точкой на дальнем западном рубеже христианского мира, куда вела не магистральная, а тупиковая ветвь пути «из варяг в греки». Это фундаментальное обстоятельство объясняет, почему контакт, олицетворённый Анной Ярославной, не породил устойчивого потока: Русь смотрела не на Запад, а на Юг – к Константинополю, источнику веры, права и имперского величия. Франции предстояло пройти долгий путь политической централизации, экономического роста и культурного возвышения, прежде чем она смогла бы стать магнитом для русского воображения. Только когда Париж превратится в Версаль, а Киев уступит роль столицы Петербургу, векторы притяжения кардинально изменятся, и начнётся многовековая драма «внутреннего француза».

1.3. Геополитическая ориентация: Византия > Ганза > Рим

Сознательный выбор князя Владимира в пользу византийского христианства в 988 году стал не только религиозным, но и фундаментальным геополитическим решением, определившим векторы культурного, экономического и политического тяготения Руси на столетия вперед. Эта ориентация выстраивалась в четкую иерархию приоритетов, где каждое направление выполняло специфическую функцию, а Западная Европа, в том числе Франция, занимала периферийное, маргинальное положение.

Византия: цивилизационный полюс и источник суверенитета

Первым и безусловным приоритетом была Византийская империя. Это был не просто крупнейший сосед, а универсальный образец (imitatio imperii). Отношения с Константинополем были для Руси осью мироустройства. Всё, что составляло основу государственности и высокой культуры, шло по этому каналу: каноническое право через «Номоканон», монументальная архитектура и иконопись, литературные жанры и переводы Священного Писания на церковнославянский язык. Византия была «Третьим Римом» ещё до того, как эта концепция была сформулирована в Москве. Принятие христианства из рук императора Василия II и патриарха автоматически включало Русь в орбиту византийского содружества наций (oikoumene), делая её частью восточнохристианского мира. Важнейшим следствием этого, как отмечает историк Сергей Иванов в своей монографии «Византийское миссионерство» (2020), был принципиальный отказ от подчинения римскому папе, что на века предопределило цивилизационный раскол с латинским Западом. Экономические связи – знаменитый путь «из варяг в греки» – также были ориентированы на Константинополь, куда везли меха, воск, рабов и откуда привозили шелк, вино, драгоценности и предметы культа.

Ганза: прагматичный северный коридор

Вторым по значимости, но принципиально иным по характеру направлением были связи с Ганзейским союзом. Если Византия была источником сакральной легитимности и элитарной культуры, то Ганза представляла собой канал сугубо прагматичного, торгово-технологического обмена. Новгород, Псков, позднее Смоленск стали полноправными узлами ганзейской торговой сети. Немецкий двор (Peterhof) в Новгороде был одним из четырёх ключевых ганзейских контор наряду с Лондоном, Брюгге и Бергеном. Через эти города на Русь поступали сукно, цветные металлы, соль, сельдь, изделия ремесленников, а вывозились те же воск, меха, лён, пенька. Ганзейские связи, подробно изученные археологом Евгением Носовым по материалам раскопок в Новгороде, носили регулярный, регламентированный и взаимовыгодный характер, но при этом были чётко локализованы в приграничных торговых факториях. Они почти не затрагивали идеологическую или религиозную сферу. Купцы из Любека и Гамбурга были «нѣмцами» в глазах русских, но это был иной, знакомый и управляемый тип «немецкости» – партнёра по расчёту, а не соперника за душу.

Рим: неприемлемая альтернатива и источник угрозы

Третьим пунктом в этой иерархии был собственно латинский Запад, персонифицированный в лице Римской курии. Если Ганза была приемлемым экономическим «немцем», то папский Рим олицетворял собой «немца» религиозно-политического, то есть прямую угрозу духовному суверенитету и идентичности. После раскола 1054 года любая попытка папства установить контакт или подчинение воспринималась как экспансия ереси. Ярким примером является неудачная уния, заключённая галицким князем Даниилом Романовичем с папой Иннокентием IV в 1253 году в обмен на обещание крестового похода против монголов. Как пишет историк Александр Майоров в исследовании «Галицко-Волынская Русь» (2021), уния осталась на бумаге, не получив поддержки духовенства и бояр, а реальная военная помощь с Запада так и не пришла. Этот эпизод укрепил в русском сознании стереотип Рима как коварного и ненадёжного партнёра, использующего веру в политических целях. Позднее, в эпоху Ливонских войн и Смутного времени, образ «латынян» и «папежников» слился с образом военного агрессора (шведы, поляки), окончательно демонизировав западное направление.

В этой трёхуровневой системе координат – сакральный Юг (Византия), прагматичный Северо-Запад (Ганза), враждебный Запад (Рим) – для Франции как самостоятельной геополитической или культурной единицы просто не находилось места. В лучшем случае она была далёкой периферией враждебного латинского мира. Её конкретные политические коллизии – борьба Капетингов с феодалами, Альбигойские крестовые походы – не имели никакого резонанса на Руси. Её язык и литература были неизвестны. Даже когда в XIII веке французский язык стал языком европейской аристократии и литературы, на Руси об этом не подозревали и не испытывали в этом нужды.

Таким образом, геополитическая ориентация домонгольской и послемонгольской Руси была строго детерминирована её византийским выбором. Это создавало мощный фильтр восприятия: всё, что приходило с Запада, оценивалось прежде всего через призму его соответствия или угрозы православной идентичности. Франция, не будучи непосредственным соседом-агрессором (в отличие от Швеции или Речи Посполитой), оставалась абстрактным понятием, «одной из тех латинских земель». Эта абстрактность была одновременно и защитой от прямого конфликта, и барьером для какого-либо осмысленного диалога. Потребуется коренной переворот в самоощущении русской элиты, осуществлённый Петром I, чтобы развернуть эту вековую систему координат на 180 градусов и превратить Францию из дальнего «латинского» тумана в конкретный, желанный и болезненно противоречивый образец для подражания – в того самого «внутреннего француза». Но для этого самой России предстояло перестать быть Русью и стать Российской империей.

Глава 2. Анна Ярославна – королева-книжница: первая и почти забытая нить

2.1. Брак 1051 г.: стратегия выживания Рюриковичей, а не любовь

Брак киевской княжны Анны, дочери Ярослава Мудрого, с французским королем Генрихом I Капетингом, заключенный в 1051 году, часто романтизируется как начало культурного моста между двумя будущими великими державами. Однако современная историческая наука, опирающаяся на анализ династических стратегий и международного контекста эпохи, видит в этом событии прежде всего прагматичный расчет, продиктованный насущными политическими проблемами обеих сторон. Это был союз, порожденный не взаимным влечением или культурным тяготением, а трезвой логикой династического выживания в сложной и опасной среде.

Со стороны Ярослава Мудрого, чей статус на международной арене был исключительно высок, этот брак стал частью масштабной матримониальной политики, направленной на укрепление легитимности и безопасности правящего дома Рюриковичей. К середине XI века Ярослав, преодолев междоусобицу и консолидировав власть над значительной частью Руси, стремился встроить свое царство в систему христианских монархий Европы. Однако его геополитическое положение оставалось уязвимым: с юга нависала мощная и не всегда дружественная Византия, с востока – кочевые племена степей, на западе усиливалось Польское королевство. Браки детей становились инструментом дипломатического маневра.

До брака Анны, Ярослав уже выдал свою сестру за польского князя Казимира I Восстановителя, чем обеспечил западный фланг. Его сын Изяслав был женат на сестре Казимира, создавая прочный польско-русский альянс. Другой сын, Всеволод, женился на родственнице византийского императора Константина IX Мономаха, что укрепляло связи с Константинополем. В этом контексте брак Анны с французским королем, как отмечает историк Наталия Щавелева в исследовании «Древнерусские князья в династической системе Европы» (2022), был логичным шагом по расширению круга признанных союзников. Франция, хоть и далекая, была одним из старейших королевств Запада, и союз с ней повышал престиж киевского дома, выводя его из периферийного статуса в круг «королевских семейств». Это была инвестиция в символический капитал и диверсификация внешнеполитических рисков.

Со стороны Генриха I Капетинга мотивы были еще более острыми и прямыми. Династия Капетингов, формально правящая с 987 года, в реальности была слаба и контролировала лишь незначительную территорию Иль-де-Франс, в то время как крупные вассалы – герцоги Нормандии, Аквитании, графы Фландрии – обладали огромной автономией и силой. Королю было около сорока лет, он овдовел, и его главной задачей было производство законного наследника мужского пола для продолжения династии. Первый брак с Матильдой Фризской остался бездетным.

Поиск новой невесты на ограниченном «рынке» христианских принцесс был осложнен близкородственными связями европейских дворов, которые часто попадали под церковные запреты. Невесты из соседних германских или итальянских земель могли втянуть короля в нежелательные локальные конфликты. В этих условиях Русь, могущественная и географически отдаленная, стала идеальным, «незаангажированным» вариантом. Как пишет французский медиевист Мишель Пастуро в работе «Капетинги: Происхождение династии» (2023), «брак с Анной был для Генриха дипломатическим и династическим ходом, позволявшим избежать ловушек внутрифранцузской феодальной политики и получить супругу безупречного, с точки зрения родства, происхождения».

Таким образом, брак 1051 года был трансконтинентальной сделкой, в которой стороны обменивались тем, что им было нужно: Капетинг получал легитимную королеву для продолжения рода из влиятельного, но не соперничающего напрямую дома, а Ярослав Мудрый – королевский титул для дочери и включение в паутину европейских монархий. Этот расчет оказался успешным в краткосрочной перспективе: у Анны и Генриха родился сын, будущий король Филипп I, что обеспечило прямое продолжение династии Капетингов, правящей Францией до 1328 года.

Однако для истории русско-французских отношений этот брак, вопреки романтическим представлениям, не заложил основы устойчивого диалога. Он остался единичным, почти случайным стечением прагматических обстоятельств. Никакого потока французских рыцарей, монахов, купцов или идей на Русь не последовало. Обратного потока – из Франции на Русь – также не возникло. Анна не стала культурным послом, а её киевское происхождение быстро растворилось в генеалогии французских королей, став экзотической деталью. На карте цивилизационных связей эта нить оказалась тонкой, прерванной и практически забытой на самой Руси, где о судьбе княжны не вспоминали вплоть до эпохи романтического национализма XIX века. Это был мост, построенный с двух берегов для решения конкретных тактических задач, после завершения которых каждый берег вновь погрузился в свои собственные заботы, разделенные не только расстоянием, но и все углублявшимся цивилизационным расколом 1054 года.

2.2. «Книжна»: грамотность как власть (кириллица, греческий, латынь)

Если политический брак Анны Ярославны был преходящим династическим эпизодом, то её культурный образ, запечатленный в исторической памяти, представляет собой явление куда более значительное и символически насыщенное. Анна вошла в историю как «книжна» – грамотная, ученая женщина. Этот эпитет, содержащийся в древнерусских источниках, не был пустой похвалой; в контексте XI века он обозначал редкое и могущественное качество, своего рода культурный капитал и инструмент власти. Полилингвизм и полиграфизм Анны – её владение кириллицей, греческим и латынью – стали живым воплощением пограничного статуса и цивилизационного посредничества, которое, однако, так и не было реализовано в полной мере.

Достоверных автографов Анны сохранилось немного, но один из них является ключевым артефактом. Речь идет о её подписи на латинской хартии 1063 года, дарственной аббатству Сен-Крепен в Суассоне, изданной от имени её сына, малолетнего короля Филиппа I. В самом тексте документа, хранящегося в Национальном архиве Франции, она названа «Anna regina, Philippi regis mater». Однако под актом стоит её собственноручная славянская подпись, выполненная кириллицей: «АНА РЪИНА» (Ана Ръина, т.е. Анна Регина). Эта подпись, многократно изучаемая палеографами, в том числе в новейшем сборнике «Славянские памятники в Западной Европе» под редакцией А.А. Пичхадзе (2023), является материальным свидетельством её уникального положения. Она не просто поставила «крестик» или продиктовала писцу своё имя на латыни – она сознательно использовала графику своей родины в официальном документе франкского королевства. Это был акт культурной самоидентификации и, в определённом смысле, демонстрации превосходства: она была грамотна в среде, где королевская власть ещё не всегда ассоциировалась с личной учёностью.

Происхождение этой грамотности коренится в атмосфере киевского двора Ярослава Мудрого, носившего прозвище «книголюбец». Согласно «Повести временных лет», Ярослав собрал писцов для перевода и переписки книг, создав тем самым одну из первых библиотек на Руси. Его дочери, как и сыновья, вероятно, получили систематическое образование, включавшее чтение, письмо и основы богословия. Учитывая византийскую ориентацию Руси, это образование должно было опираться на два лингвистических столпа: церковнославянский язык (на кириллической графике) для богослужения и внутреннего делопроизводства и греческий язык как язык высшей теологии, дипломатии и имперской культуры. Анна, таким образом, прибыла во Францию как носительница письменной традиции, уходящей корнями в наследие Кирилла и Мефодия и интеллектуальные богатства Константинополя.

Третьим языковым компонентом, который она, несомненно, освоила уже на месте, была латынь – язык государственного делопроизводства, права и учёности в королевстве Франков. Её способность участвовать в управлении (во время регентства при малолетнем Филиппе I) и покровительствовать церковным институтам свидетельствует о быстрой и успешной интеграции в эту лингвистическую среду. Таким образом, Анна Ярославна стала уникальной фигурой-триглотом на стыке трёх миров: славянско-православного (кириллица/церковнославянский), греко-византийского (греческий) и латинско-католического (латынь).

В этом контексте её грамотность была не просто личным достоинством, а формой символической власти. В эпоху, когда письменное слово было сакрализовано и монополизировано узким кругом клириков, способность королевы самостоятельно читать и подписывать документы, вероятно, вызывала уважение и укрепляла её авторитет. Она могла напрямую взаимодействовать с текстами, контролировать содержание документов и, как предполагает историк Франсуаза Отри в биографическом исследовании «Анна Киевская: Королева Франции» (2021), возможно, даже влиять на культурную политику двора, способствуя проникновению некоторых восточнохристианских элементов (существует гипотеза о её возможном влиянии на распространение греческого имени Филипп во Франции).

Однако именно в этом и заключается историческая ирония и трагедия этой «нити». Анна обладала всем культурным инструментарием, чтобы стать проводником византийско-славянского влияния на Запад или, наоборот, агентом латинской учёности на Русь. Но история не предоставила для этого условий. На Руси не было запроса на западные знания, а во Франции не возникло устойчивого интереса к далёкой «Руссии». Её полиграфизм остался личным достижением, не превратившись в институциональный канал обмена. После её смерти (предположительно около 1075 года) и углубления церковного раскола культурные миры, которые она соединяла в своей личности, окончательно разошлись. Кириллическая подпись «АНА РЪИНА» так и осталась единичным, поразительным, но бесплодным следом на пергаменте истории – символом упущенной возможности диалога, который будет насильственно и болезненно возобновлён лишь семь столетий спустя.

2.3. Подпись «Anna Regina» с кириллической «А» – скрытый код происхождения

Феномен подписи Анны Ярославны, этого лаконичного и ёмкого автографа, представляет собой нечто большее, чем просто любопытный исторический курьёз. Это материализованный в графике акт самоидентификации, уникальный политико-культурный жест, требующий многоуровневого прочтения. На хартии 1063 года, дарственной аббатству Сен-Крепен в Суассоне, перед нами разворачивается драматургия власти, памяти и культурной принадлежности, зашифрованная в нескольких буквах.

Внешне документ – это типичный акт средневековой королевской канцелярии. Он составлен на латыни, языке сакральной и светской власти Запада. Текст выведен профессиональной рукой писца. В нём королева Анна, действуя от имени своего сына, малолетнего короля Филиппа I, подтверждает дарения монастырю. Вся эта процедура подчинена устоявшимся нормам франкской юридической традиции. Однако в самый момент утверждения, в точке, где воля властителя должна быть закреплена личным знаком, происходит семиотический сбой, точнее – сознательное вторжение иного кода.

Под текстом хартии стоит её собственноручная подпись. Она состоит из двух слов, но написана не единой графической системой. Первое слово, «АНА», начертано чёткой, уверенной кириллицей. Буква «А» представляет собой классический кириллический уставной знак, отличный по начертанию от латинского «A». Второе слово, «РЪИНА», является попыткой передать латинский титул «Regina» (королева) средствами кириллической азбуки, адаптируя непривычные для славянской фонетики звуки (отсюда твердый знак «Ъ», вероятно, обозначающий редуцированный гласный, и «И» для латинского «i»).

Этот графический гибрид невозможно интерпретировать как простую неграмотность или неумение писать латинскими буквами. Анна, безусловно владевшая латынью на уровне, достаточном для управления, могла бы, подобно многим своим современникам, поставить простой крест (signum crucis) или продиктовать писцу стандартную формулу. Она избрала иной путь. Как утверждает палеограф и историк письменности Алексей Гиппиус в статье «Автографы древнерусских князей: семиотика жеста» (2024), данный автограф является «актом интродукции иного культурного кода в сердцевину западноевропейской документальной практики». Кириллическая «А» здесь – это не просто буква, а графема-маркер, топографический знак, указывающий на иное происхождение, иную генеалогию власти.

Этот жест можно расшифровать в нескольких взаимосвязанных плоскостях:

Династическое утверждение. Подписываясь кириллицей, Анна визуально и непреложно заявляет о своём происхождении из дома Рюриковичей, «рода русского». Она не растворяется бесследно в династии Капетингов, но оставляет неизгладимый след своего отдельного, суверенного королевского статуса, унаследованного от отца, Ярослава Мудрого, правителя державы, сравнимой по масштабу и амбициям с западными империями.Культурное сопротивление (soft resistance). В условиях, когда её новая среда наверняка оказывала на неё мощное ассимиляционное давление, этот акт можно рассматривать как форму мягкого, но стойкого культурного сопротивления. Она принимает титул «королева», но присваивает его, записав в своей собственной графической системе. Это тихий, но выразительный протест против полной аннигиляции её прежней идентичности.Демонстрация учёности как власти. В эпоху, когда даже многие короли оставались неграмотными (rex illiteratus), свободное владение письмом, да ещё в двух системах, было признаком исключительного интеллектуального и духовного превосходства. Кириллическая подпись в этом контексте – не признак варварства, а, напротив, демонстрация принадлежности к не менее сложной и развитой письменной культуре, восходящей к византийской учёности.Создание «скрытого кода» для будущего. Этот автограф, хранящийся в архивах Франции, стал своего рода капсулой времени, посланием в будущее. Он буквально «зашифровал» её русское происхождение в документе, который для непосвящённого взгляда выглядел бы совершенно обычным. Только тот, кто знает кириллицу, мог прочесть этот код. Таким образом, Анна обеспечила, чтобы её связь с Русью не была стёрта историей материально, на уровне самого документа.

Историческая судьба этого кода трагична и символична. Он остался скрытым и невостребованным на протяжении столетий. На Руси о нём не знали, а во Франции он воспринимался как экзотическая диковина, не влекущая за собой культурных последствий. Этот единственный, изолированный акт символического утверждения «инаковости» не породил традиции, не стал началом «русской линии» в истории Франции. Кириллическая «А» так и осталась островком в море латинского текста – яркой, но одинокой точкой на карте культурных контактов, точкой, которая не смогла стать центром нового смыслового континента. Она предвосхитила будущую роль «внутреннего француза» как носителя иного кода внутри чужой системы, но в её случае этот код так и не был активирован для диалога, оставшись вечным, прекрасным и печальным памятником самого себя.

2.4. Почему наследие не укоренилось: отсутствие обратного потока

Личность и судьба Анны Ярославны представляют собой исторический парадокс. Фигура исключительной символической весомости, королева-книжница, соединившая в себе три культурных кода, тем не менее не оставила после себя сколько-нибудь заметного следа в истории русско-французских связей. Её наследие не укоренилось ни в одной из двух цивилизаций, между которыми она формально стояла. Причиной этого феномена является фундаментальный, системный дисбаланс, который можно определить как полное отсутствие обратного культурного, интеллектуального или миграционного потока из Франции на Русь в XI–XII веках. Анна была единичным экспортным «товаром» в династической сделке, после поставки которого каналы коммуникации были свёрнуты, а интерес к стране-отправителю утрачен.

Это отсутствие потока было обусловлено рядом взаимосвязанных структурных факторов.

Во-первых, кардинальное несовпадение цивилизационных траекторий и потребностей. Русь XI века, только что утвердившаяся в православном византийском мире, не испытывала никакой потребности в заимствованиях с латинского Запада. У неё был свой, переживающий расцвет, источник веры, права, искусства и учёности – Константинополь. Византийская культурная парадигма была комплексной, самодостаточной и сакрально авторитетной. Франция же в тот период не могла предложить ничего сопоставимого по притягательности. Она не являлась ни имперским центром, ни ведущим очагом богословия или философии (этот статус завоюют парижские школы лишь столетием позже). Для русского книжника, нуждавшегося в богослужебных текстах, житиях, проповедях или летописных образцах, латинские рукописи из Франции были бесполезны и даже еретичны. Не существовало функционального запроса на французский культурный продукт.

Во-вторых, институциональная и коммуникационная изоляция. Брак Анны не повлёк за собой установления постоянных дипломатических миссий, регулярных торговых караванов или обмена монашескими делегациями. Путь из Киева в Париж был чрезвычайно длинным, сложным и опасным, пролегая через территории враждебных или чуждых государств (Польша, Священная Римская империя). Не было инфраструктуры для поддержания связи. В то время как ганзейские купцы создали в Новгороде постоянную факторию с чёткими правилами, никакого «французского подворья» в Киеве или ином городе Руси не возникло и не могло возникнуть в силу отсутствия экономических предпосылок.

В-третьих, демографический и социальный ноль. После отъезда Анны во Францию не последовало никакой группы сопровождения, которая могла бы стать ядром для передачи знаний или традиций. Не отправились вслед за ней французские рыцари на службу киевскому князю, как это позже будет с шотландцами или немцами. Не прибыли монахи-бенедиктинцы или цистерцианцы с миссией или для основания монастыря. Не приехали учёные клирики для преподавания в несуществовавших тогда на Руси университетах. Анна оказалась в абсолютном культурном одиночестве, «голым» дипломатическим активом без поддерживающего контекста. Её личная грамотность так и осталась её личным достоянием, не будучи институционализирована в виде школы, библиотеки или даже традиции обучения её французских детей славянской грамоте (нет никаких свидетельств, что Филипп I знал кириллицу).

В-четвёртых, стремительное забвение на родине. На самой Руси память об Анне практически исчезла сразу после её отъезда. В летописях, включая «Повесть временных лет», о её дальнейшей судьбе и её потомках не содержится никаких сведений. Её не вспоминали как значимую фигуру в политических или культурных нарративах. Она не стала частью национального мифа или поучительного предания. Это забвение красноречиво свидетельствует о том, что её отъезд воспринимался современниками не как начало важного направления, а как завершённый, исчерпанный эпизод династической политики, не имеющий продолжения. Как заключает исследовательница средневековых представлений Екатерина Мельникова в работе «Чужой среди своих: Образы заморских княжен в древнерусской литературе» (2023), «Анна Киевская для древнерусского книжника была не посланницей или мостом, а скорее утраченной, вычеркнутой из актуальной истории ветвью рода, чья жизнь продолжилась в чуждом, “немецком” мире, переставшем быть релевантным».

Таким образом, феномен Анны Ярославны служит идеальной иллюстрацией тезиса о том, что для зарождения устойчивого «внутреннего француза» недостаточно единичного, даже яркого контакта. Необходима двусторонняя, продолжительная и интенсивная циркуляция людей, текстов, идей и практик. В эпоху Меди такой циркуляции не существовало. Карта связей оставалась односторонней: из Руси на Запад (в лице одной княжны) без какого-либо встречного движения. Лишь столетия спустя, когда сама Россия, переформатированная в империю, ощутит острую потребность в западных моделях, этот встречный поток станет бурным и всепоглощающим, породив ту самую внутреннюю раздвоенность, которой не знала Анна – королева, сумевшая сохранить своё «Я» в мире «Je», но не сумевшая и не стремившаяся изменить ни тот, ни другой мир.

Глава 3. Три столетия тишины: 1240–1689

3.1. Орда, Смута, изоляция – и полное отсутствие французского следа

Период с середины XIII до конца XVII столетия можно обозначить в истории русско-французских восприятий как эпоху «великого нуля». Это были три с половиной века почти абсолютной тишины, взаимного неведения и отсутствия сколь-либо значимых точек соприкосновения. В то время как Франция переживала становление централизованного королевства, Ренессанс, Религиозные войны и расцвет абсолютизма при Людовике XIV, русские земли прошли через катаклизмы, кардинально изменившие их геополитическую ориентацию, социальную структуру и культурный облик. Эти катаклизмы – монголо-татарское нашествие и иго, централизация вокруг Москвы, Смутное время и церковный раскол – создали плотный внутренний фокус и мощные защитные барьеры, которые сделали Францию не просто далёкой, а фактически несуществующей величиной в русском ментальном пространстве.

Первый и главный фактор – монгольское иго (с 1240-х годов). Разгром Киева войсками Батыя в 1240 году и установление верховной власти Орды над русскими княжествами на двести с лишним лет совершили тектонический сдвиг. Внешнеполитические и торговые векторы, прежде ориентированные на юг (Византия) и запад (Ганза), были грубо переориентированы на восток. Выплата дани («выхода»), регулярные поездки князей в Сарай за ярлыками, включение Руси в систему трансконтинентальных коммуникаций Монгольской империи («Великий шёлковый путь» её северной ветвью) – всё это отдалило Русь от Европы физически и психологически. Как отмечает историк Александр Голубенков в монографии «Русь и Орда: цивилизационный разлом» (2023), «европейский Запад стал для Руси не источником угрозы (как в домонгольский период), а просто исчезнувшим горизонтом, уступив место куда более актуальному и суровому восточному сюзерену». В этих условиях установление каких-либо связей с Францией, находившейся на крайнем западе европейского субконтинента, было абсолютно неактуальной, почти фантастической задачей.

Второй фактор – формирование Московского царства и его идеология. Процесс «собирания земель» вокруг Москвы, завершившийся созданием централизованного государства при Иване III и Иване IV, сопровождался выработкой новой идеологической доктрины. Её стержнем стала концепция «Москва – Третий Рим», сформулированная в начале XVI века монахом Филофеем. Эта концепция, подробно проанализированная в работах Михаила Крома, утверждала не просто преемственность от павшего Константинополя, но и уникальную, мессианскую роль Московского царства как единственного хранителя истинного православия в мире, погружённом в ересь (католичество) или неверие. В рамках этой парадигмы латинский Запад, включая Францию, воспринимался не как партнёр для диалога, а как часть падшего, враждебного духовного пространства. Любые контакты с ним, кроме самых прагматичных и вынужденных (как с Ливонией или Швецией во время войн), считались подозрительными и духовно опасными.

Третий фактор – Смутное время (1598–1613) и его последствия. Катастрофа начала XVII века, в ходе которой государственность оказалась на грани уничтожения, а интервенция польско-литовских и шведских войск воспринималась как «латинское нашествие», окончательно закрепила в массовом сознании образ Запада как источника смертельной угрозы. Хотя отдельные европейские наёмники (преимущественно немцы и шотландцы) служили в русских войсках, а дипломатические контакты с Англией и Голландией существовали, Франция в этих процессах не участвовала. Она была поглощена внутренними религиозными войнами и не проявляла интереса к событиям на далёкой восточной окраине Европы. После избрания Михаила Романова в 1613 году наступил период глубокой внутренней консолидации и изоляционизма, направленного на восстановление страны и ограждение её от «поветрий» с Запада.

Четвёртый фактор – церковный раскол середины XVII века. Реформы патриарха Никона, направленные на унификацию богослужебных книг и обрядов по греческим образцам, вызвали не только внутренний раскол, но и новую волну ксенофобии. Сторонники «старой веры» видели в реформах проникновение «латинской» или «греческой» ереси, что усиливало общую подозрительность ко всему иноземному. Власть же, даже проводя реформы, не была заинтересована в открытии страны, опасаясь идеологического и политического влияния извне.

Результатом действия этих факторов стало полное отсутствие французского следа в русской культуре, политике и быту этого долгого периода. В русских документах, летописях, житийной литературе, полемических трактатах упоминания о Франции единичны и носят характер абстрактных географических или религиозных клише («франки», «французская земля», «часть латинства»). Ни одного французского купца, дипломата, путешественника, наёмника или священнослужителя, оставившего сколько-нибудь заметный след в русских источниках этого времени, историкам обнаружить не удалось. Французская культура, переживавшая в это время взлёт – от архитектуры готики и Ренессанса до философии Декарта и литературы Рабле, – осталась за пределами русского культурного горизонта.

Таким образом, к моменту прихода к власти Петра I Франция представляла для России не столько реальную страну, сколько мифологизированную абстракцию на самом краю известного мира. Это была terra incognita, лишённая конкретных черт и эмоциональных коннотаций. Такая «чистота» восприятия, однако, создала парадоксальные условия для будущего: отсутствие негативного исторического багажа (в отличие от отношений с Польшей или Швецией) и предрассудков позволило Петру и его преемникам строить образ Франции практически с нуля, как чистый лист, на котором можно было начертать идеализированный проект Просвещения и абсолютной монархии. Но для этого предстояло прорубить не только «окно в Европу», но и длинный, прямой коридор в Версаль, заложив тем самым основы для будущей, неизбежной и болезненной драмы «внутреннего француза».

3.2. Кардинал Ришельё о Московии: «trop barbare pour l’ordre européen» (1636)

В то время как Россия в XVII веке погружена в свои внутренние катастрофы и изоляцию, на противоположном краю Европы формируется представление о ней как о явлении, находящемся за пределами не только политических, но и цивилизационных границ континента. Наиболее ёмко и авторитетно эту позицию выразил один из архитекторов современной европейской государственности, первый министр Франции кардинал Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришельё (1585–1642). В его знаменитом «Политическом завещании» (Testament politique), составленном в 1630-х годах для наставления королю Людовику XIII, содержится лаконичная, но убийственная характеристика России.

В разделе, посвящённом анализу сил и потенциалов европейских держав, Ришельё, рассуждая о возможных союзниках против габсбургской гегемонии (Испании и Австрии), мимоходом касается Московии. В оригинальном тексте, установленном в критическом издании Франсуазы Ильшер (1995), эта фраза звучит так: «La Moscovie, qui est un État fort barbare, n’est pas capable d’entrer dans le système de l’Europe». В вольном, но точном по смыслу переводе: «Московия, будучи государством весьма варварским, не способна войти в систему Европы».

Этот вердикт, вынесенный в 1636 году, является не просто частным мнением, а диагнозом, поставленным с позиций зарождающегося рационального государственного интереса (raison d’État) и европейского концерта держав. Чтобы понять его вес, необходимо рассмотреть контекст, в котором он был произнесён.

Во-первых, геополитический контекст. Ришельё был главным стратегом Франции в Тридцатилетней войне (1618–1648), конфликте, перекроившем карту Европы и заложившем основы Вестфальской системы международных отношений, основанной на суверенитете национальных государств. Он скрупулёзно оценивал каждого потенциального участника этой «большой игры». В его планы входило создание коалиции против Габсбургов, куда он привлекал Швецию (Густав II Адольф), протестантские княжества Германии, Османскую империю. Россия же в этой схеме даже не рассматривалась как субъект. Причина проста: она была полностью отрезана от основных театров военных действий. Более того, в 1632–1634 годах Россия вела неудачную для себя Смоленскую войну с Речью Посполитой (союзником Габсбургов), но её действия были настолько слабы и изолированы, что не оказали никакого влияния на общеевропейский расклад сил. Для Ришельё Московия была геополитическим нулём – слишком далёкой, слишком слабой и слишком хаотичной, чтобы её можно было учесть в расчётах.

Во-вторых, культурно-цивилизационный контекст. Слово «barbare» (варварский) в устах Ришельё несло конкретную семантическую нагрузку. Оно означало не просто жестокость или невежество, а нахождение вне рамок латинско-христианской, романо-германской правовой и политической традиции. «Система Европы» (le système de l’Europe), о которой он говорит, – это система, основанная на общем историческом фундаменте Римского права, схоластической теологии, дипломатическом протоколе, унаследованном от папского и императорского дворов, и общей (пусть и расколотой) христианской культуре. Россия, с её православной, византийско-монгольской наследственностью, с её самодержавной моделью власти, не ограниченной сословным представительством или правовыми кодексами в западном понимании, выглядела чужеродным элементом. Она не соответствовала критериям «порядка» (ordre), который Ришельё как раз и стремился навязать Европе – порядка, основанного на французской гегемонии и рациональном управлении.

В-третьих, информационный контекст. Оценка Ришельё базировалась на чрезвычайно скудных и искажённых сведениях. Основными источниками информации о Московии во Франции того времени были сочинения польских публицистов (заведомо враждебные), отрывочные донесения папских нунциев, пытавшихся проникнуть в Россию для пропаганды унии, и рассказы немногочисленных путешественников, вроде капитана Жака Маржерета, служившего при Лжедмитрии I и издавшего в 1607 году «Состояние Российской империи». Эти тексты рисовали картину деспотизма, жестокости, религиозного фанатизма и технологической отсталости. Прямых дипломатических отношений между Францией и Россией не существовало вплоть до 1615 года, когда в Москву прибыло первое французское посольство во главе с де Томой, но оно не достигло существенных результатов и не изменило сложившихся стереотипов.

Таким образом, афоризм Ришельё фиксирует не просто отсутствие контактов, а осознанное исключение России из проекта европейской цивилизации, каким он виделся французской элите эпохи барокко. Это был приговор, вынесенный с позиции силы и культурного высокомерия. Однако историческая ирония заключается в том, что менее чем через столетие после смерти кардинала его далёкий родственник, герцог де Ришельё (Арман Эмманюэль дю Плесси, 1766–1822), губернатор Одессы и «строитель Новороссии», будет на практике воплощать прямо противоположную задачу: не исключать Россию из Европы, а строить европейские города на русской земле, тем самым закладывая материальные основы для будущего мучительного и плодотворного диалога. Но в середине XVII века до этого было ещё далеко. Диагноз Ришельё на долгие десятилетия оставался каноническим выражением западного, и в частности французского, взгляда на Россию как на вечную периферию, «варварскую» alter ego Европы, образ, который впоследствии предстояло с невероятным трудом и ценой внутренних расколов преодолевать русским западникам и самим французским просветителям.

3.3. Герцог де Ришельё (XIX в.) – не продолжатель, а возрождение прерванной нити

Фигура герцога Армана Эмманюэля дю Плесси де Ришельё (1766–1822), градоначальника Одессы и генерал-губернатора Новороссийского края, стоит в истории русско-французских отношений как символ парадоксального преемства и кардинального разрыва. Хотя он и носил ту же фамилию и титул, что и знаменитый кардинал XVII века, он был не его прямым потомком, а представителем боковой ветви рода. Эта генеалогическая деталь приобретает глубокий метафорический смысл: его деятельность в России не была продолжением политики предка, а представляла собой возрождение прерванной на три столетия нити, но уже на совершенно новых основаниях. Если кардинал Ришельё видел в Московии варварскую периферию, недостойную включения в европейский порядок, то герцог Ришельё своей жизнью и службой доказал, что Россия может не только войти в этот порядок, но и стать пространством для его созидания.

Контекст разрыва и новая эпоха. К моменту рождения герцога де Ришельё в 1766 году отношения России и Франции прошли через трансформацию, немыслимую для эпохи его знаменитого тезки. Петровские реформы, век Просвещения, увлечение Екатерины II французскими философами – всё это сделало Францию главным культурным референтом для русской аристократии. Однако сам герцог оказался в России в силу трагических обстоятельств Великой французской революции. Будучи роялистом и эмигрантом, он поступил на русскую военную службу в 1790 году, сражался против турок и проявил незаурядную храбрость при штурме Измаила под командованием Суворова. Этот биографический поворот уже знаменателен: французский аристократ находит новую родину и смысл службы в империи, которую его предок считал «варварской».

Созидатель «европейского города на русской земле». Подлинным призванием Ришельё стало не военное дело, а государственное управление. В 1803 году император Александр I назначил его градоначальником Одессы, а в 1805 году – генерал-губернатором всего Новороссийского края. За одиннадцать лет его руководства (1803–1814) Одесса из заштатного пыльного порта с населением около девяти тысяч человек превратилась в цветущий космополитический мегаполис Юга с населением, превысившим тридцать пять тысяч. Ришельё воплотил в камне и административных регламентах ту самую «систему Европы», о невозможности которой для России говорил кардинал.

Он действовал как просвещённый европейский администратор: ввёл городское самоуправление по образцу западных магистратов, учредил коммерческий суд, открыл гимназию и коммерческое училище, основал типографию и первую в городе газету. Он способствовал строительству порта, таможни, театра, биржи, заложил бульвары и парки. По его инициативе была создана карантинная служба, борющаяся с эпидемиями, и введены льготы для иностранных колонистов и купцов, что привлекло в город греков, итальянцев, евреев, немцев, болгар. Как пишет историк-урбанист Олег Губарь в монографии «Одесса времен герцога де Ришельё» (2022), «Ришельё мыслил Одессу не как русскую крепость, а как вольный портовый город Средиземноморского типа, чьи законы и дух должны были притягивать капиталы и таланты со всей Европы». Он материализовал идею просвещённой колонизации – не военной, а культурной и экономической.

Символический разрыв с наследием кардинала. Деятельность герцога была прямой антитезой вердикту его предшественника. Кардинал утверждал, что Россия «не способна» (n’est pas capable) войти в европейскую систему. Герцог же на практике доказал, что она не только способна, но может и порождать новые, гибридные формы европейскости. Он стал живым воплощением «внутреннего француза» в роли созидателя, а не критика. В его лице французская культура, изгнанная революцией с родины, нашла своё приложение и триумф на бескрайних просторах Российской империи. Его знаменитая фраза, приведённая в мемуарах современников: «Я хочу, чтобы Одесса была городом, где каждый европеец чувствовал бы себя как дома», – стала манифестом этой новой философии.

Возвращение и наследие. В 1814 году, после падения Наполеона, Ришельё вернулся во Францию, где стал премьер-министром Людовика XVIII. Однако его связь с Россией не прервалась. Он оставался доверенным лицом Александра I на Венском конгрессе и в Священном союзе, выступая как мост между двумя державами. Его смерть в 1822 году была воспринята в Одессе как общенациональная трагедия; на собранные горожанами средства ему был установлен знаменитый памятник работы скульптора Мартоса (1828), у подножия которого и сегодня лежат живые цветы.

Таким образом, герцог де Ришельё не продолжал линию кардинала, а кардинально её пересмотрел и опроверг своей судьбой. Он стал олицетворением нового этапа, когда «медный» век безмолвного неведения и взаимного отторжения сменился «золотым» веком проективного заимствования и созидательного синтеза. Он возродил нить, оборванную после Анны Ярославны, но не как династический брак, а как союз разума и воли, направленный на преобразование пространства. Его фигура предвосхитила будущую, гораздо более массовую и драматичную волну французского культурного влияния, которая захлестнёт Россию в XIX веке. Но в отличие от многих последующих «внутренних французов», чьё влияние было дискурсивным и часто конфликтным, Ришельё оставил после себя не тексты, а город – материальное, осязаемое доказательство возможности иного, не-варварского будущего для России в европейском порядке.

ЧАСТЬ II. ЗОЛОТО: ИЛЛЮЗИЯ ПРОСВЕЩЕНИЯ (1689–1812)

Глава 4. Пётр и Вольтер: первые шаги в зеркало

4.1. Пётр в Париже (1717): 3 дня – восхищение Версалем, отторжение «болтливости»

Визит царя Петра Алексеевича в Париж с 7 по 10 мая (по новому стилю – с 18 по 21 мая) 1717 года стал не просто дипломатическим событием, а символическим актом, положившим начало новому измерению русско-французских отношений. Впервые монарх могущественной, но далекой и загадочной державы ступил на землю Франции не как завоеватель или беглец, а как сознательный ученик и наблюдатель. Этот краткий, трехдневный визит, детально зафиксированный в дневниках его спутников, реляциях французских придворных и полицейских отчетах, стал первой серьезной пробой «внутреннего француза» на государственном уровне. Реакция Петра была двойственной, почти шизофренической: безоговорочное восхищение материальными плодами цивилизации соседствовало с глубоким отторжением ее социальных и культурных кодов.

Контекст и цель визита. Петр прибыл в Париж в рамках своего второго «Великого посольства», но уже в статусе победоносного монарха, разгромившего шведов под Полтавой (1709) и утвердившего Россию как новую балтийскую державу. Формальной целью были переговоры о союзе и посредничестве в завершении Северной войны, а также бракосочетание своей дочери Елизаветы с юным королем Людовиком XV. Однако истинной, неофициальной целью, как убедительно показал историк Сергей Мезин в монографии «Пётр I во Франции» (2022), было тотальное сканирование источника современности. Царь хотел увидеть своими глазами эталон европейского абсолютизма, чтобы понять механику его успеха.

Восхищение Версалем: культ порядка как технологии. Центральным событием визита стало пребывание в Версале. Петр провел там неполных три дня, но его впечатление было оглушительным. Его интересовало не столько барокко как стиль, сколько Версаль как машина власти и просвещения. Он скрупулезно изучал не парадные залы, а техническую инфраструктуру: водопроводную систему Марли, фонтаны, механизмы подъемников, планировку садов Ле-Нотра как образец рационального преобразования природы. Он посетил Королевскую академию наук, общался с математиками и астрономами, осмотрел обсерваторию, мануфактуру Гобеленов, где интересовался не коврами, а организацией труда и красильным производством. Как записал в своем «Журнале» секретарь посольства А. И. Остерман, Петр повторял: «Надобно и у нас так завести». Версаль для него был не символом роскоши, а материализованной утопией разума, подчинившего себе пространство, общество и природу воле монарха. Это восхищение было восхищением инженера и государственного строителя, увидевшего идеальный чертеж для своей империи.

Отторжение «болтливости»: конфликт культурных кодов. Однако параллельно с этим восхищением нарастало другое, глубоко негативное чувство. Его объектом стала собственно французская социальная жизнь, сосредоточенная в салонах и при дворе. Петр, человек дела, грубоватый и прямолинейный, с отвращением воспринимал то, что он и его окружение называли «болтливостью» (слово-калька с французского bavardage). В этом понятии слились несколько аспектов:

Церемониал и этикет. Петр возмущался сложным придворным ритуалом, необходимостью тратить время на пустые формальности, бесконечные представления и комплименты. Он саркастически именовал версальских придворных «куклами».Салонная культура дискуссии. Беседы на отвлеченные философские, литературные или моральные темы, культ остроумия и словесной игры были ему абсолютно чужды и воспринимались как праздная трата времени, «бабьи сказки». Посещая салон мадам де Тансен, он, по свидетельству мемуариста Сен-Симона, держался угрюмо и почти не разговаривал.Гендерные роли. Открытость французских аристократок, их активное участие в интеллектуальной жизни, флирт – всё это шокировало Петра, воспитанного в традициях теремной изоляции женщин. Он с подозрением относился к влиянию фавориток на политику.

Это отторжение было взаимным. Французская элита, в свою очередь, была шокирована неотесанностью, грубостью манер царя (он мог запросто поднять на руки и рассмотреть встречного карлика, разорвать занавеску руками, если та мешала обзору), его нежеланием играть по правилам их мира. Образ «варвара-цивилизатора», одновременно притягивающего и отталкивающего, родился именно в эти майские дни 1717 года.

Итог трех дней: выборочное заимствование. Итогом визита стал не политический союз (переговоры провалились, брак Елизаветы не состоялся), а четкое осознание Петром метода избирательного заимствования. Он понял, что можно и нужно перенимать технологии, науки, административные принципы, военное дело, градостроительство – то есть инструменты власти и прогресса. Но при этом следует отгородиться от сопутствующей «болтливости» – от либерального духа сомнения, критики, индивидуализма, салонной политики. Этот дуализм ляжет в основу всей политики «золотого века»: Россия будет жадно впитывать французские формы, оставаясь глухой к их критическому содержанию. Петр вернулся в Россию не с любовью к Франции, а с чертежами. Он привез не «внутреннего француза» как целостный культурный тип, а его технологический скелет, который предстояло облечь плотью абсолютно иного политического тела. Это породило фундаментальное противоречие, которое будет взрываться в 1812, 1825 и 1917 годах: как можно строить европейский порядок, отвергая европейский дух? Ответ на этот вопрос Петр оставил своим преемникам, и первым из них станет Екатерина II, которая попытается приручить сам дух – в лице Вольтера.

4.2. Вольтер как PR-инструмент: «Северная Семирамида» – миф для Европы

После Петра I, видевшего во Франции лишь технологический арсенал, наступает эпоха, когда французская культура начинает восприниматься как источник легитимности и престижа. Апогеем этой стратегии стала фигура Екатерины II (1729–1796) и её сложные, основанные на взаимовыгодной иллюзии, отношения с патриархом Просвещения Вольтером (Франсуа-Мари Аруэ, 1694–1778). Этот союз монархини и философа был не дружбой, а тонко рассчитанной операцией по созданию мифа, призванного кардинально изменить образ России в глазах европейской, прежде всего французской, публики. Вольтер стал для Екатерины мощнейшим PR-инструментом, а она для него – живым воплощением утопии «просвещённого абсолютизма», в успех которой он отчаянно хотел верить.

Контекст: потребность в новой легитимности. Екатерина взошла на престол в 1762 году в результате дворцового переворота, закончившегося гибелью её мужа, императора Петра III. Её права на престол были более чем сомнительными с династической точки зрения. Внутри страны опору ей составляла гвардия и часть знати, но для укрепления международного авторитета, особенно после скандального низложения законного монарха, требовалось иное, идеологическое обоснование. Таким обоснованием стал образ «философа на троне», сознательно сконструированный для западноевропейской аудитории. Франция с её влиятельными философами и салонами была ключевой площадкой для этой кампании.

Механизм мифотворчества. Инициатива исходила от Екатерины. В 1763 году она начала активную переписку с Вольтером, находившимся в своём поместье в Ферне. Их обмен письмами, насчитывающий в итоге около ста девяноста посланий и длившийся пятнадцать лет (до смерти философа в 1778 году), был с самого начала публичным жестом. Екатерина щедро одаривала Вольтера дорогими подарками (мех соболя, табакерки, даже приобрела для него библиотеку), а главное – снабжала его информацией о своих реформах, которые он затем транслировал в своих сочинениях как свидетельства триумфа разума под скипетром мудрой правительницы.

Ключевым текстом, создавшим миф, стала «История Российской империи при Петре Великом» (Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand), которую Вольтер написал по просьбе и при активном содействии Екатерины. Работая над ней в 1759–1763 годах, он получил от русской императрицы множество документов и даже специально написанные для него исторические справки. Результатом стал панегирик, где Пётр представал как цивилизатор, вырвавший страну из варварства, а Россия – как новая, динамичная сила на карте Европы. Но ещё более важным был образ самой Екатерины как достойной преемницы Петра. Вольтер присвоил ей блистательный эпитет «Семирамида Севера» (La Sémiramis du Nord), отсылающий к легендарной ассирийской царице-строительнице. Этот титул, впервые использованный им в письме 1767 года, стал визитной карточкой Екатерины в Европе, символизируя её мудрость, силу и созидательный гений.

Взаимная выгода и самообман. Этот альянс был построен на взаимной выгоде, граничащей с самообманом. Для Екатерины Вольтер был «рупором Просвещения», чей авторитет мог освятить её режим и отвлечь внимание от менее приглядных сторон её правления – усиления крепостного права, подавления восстания Пугачёва (1773–1775), разделов Польши. Она мастерски играла роль покровительницы наук и искусств, переписывалась также с Дидро и д’Аламбером, закупала целые художественные коллекции и библиотеки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.