Шерман Морозов
Железный город

На грани провала

Стук колёс периодически раздавался под скрипучей дрезиной, которая не спеша мчала по рельсам. Четверо худощавых юношей поочерёдно перетягивали рычаги машины, заставляя её двигаться дальше. Что удивительно: они в действительности походили друг на друга до той степени, что можно было с уверенностью ошибочно предположить, будто они братья-близнецы. Некоторые различия всё-таки присутствовали, как, например, одежда и её состояние, а также длина волос и сама причёска. Но как ни посмотри, а “исходник” одинаков у всех. Будто с копирки.

Стоит заметить окружение: стояла пещерная тьма, что царила всюду бесконечно. Однако свет городских улиц, фонарей и многих других незначительных источников света приглушил её величие. Здешние жители давно привыкли к этим условиям и научились воспроизводить сияние везде, где это было необходимо. Иногда необходимость достигала такой степени, что свет города распространялся повсюду и столь сильно, что разгонял темноту насовсем. Такие периоды могли бы называться днём, и они возникали в особые моменты жизни города: в уличные ярмарки, выступления знаменитостей и прочие мероприятия, на которые собиралось особо большое количество людей.

Но теперь вернёмся к юношам. Они уже проехали немалую часть своего пути и вскоре приедут к пункту назначения. Двое из них, одетые в рабочую форму, выглядели неопрятно, будто измазались в какой-то саже. Однако стоит отметить, что один казался более уставшим, чем другой. Он перетягивал рычаг усерднее всех, когда наступала его очередь.

– Может, мне повести? – спросил юноша, сидящий напротив него. Он уже был готов перехватить роль машиниста.

Рабочий выдохнул и перекинул рычаг на другую сторону; потёр рукой, одетой в перчатку, лоб.

– Где ты так устаёшь? – снова донеслось от него.

– В машинном отделении, – поморщился он. – Где же ещё можно так измазаться. Как припашут… Уже сороковой час пошёл, как я без должного перерыва вожусь с этим всем…

– Ну ты, надеюсь, уже домой едешь по этой дороге?

– Да куда там, – почесался он совершенно бестактно, будто животное. – На аккумуляторной что-то стряслось… то ли авария, то ли из Сопротивления кто-то митинги устраивает, вот и взорвал что-то важное там.

– Сопротивление… – задумался наиболее мечтательный юноша, отличающийся особой ленивостью от других. – Так странно. Уже сколько лет идёт эта вражда между ними – никаких результатов нет, кроме новых жертв, аварий…

– Идиоты они, – недовольно фыркнул грязный рабочий, – раз такими бессмысленными вещами занимаются. Одно не могу понять – как это они так скрываются, что ни ОВД, ни Центурий их до сих пор поймать не могут? Одно дело, если террористы какие – их то много на нашем веку было. Но разве заканчивалось это чем-то серьёзным? Вышли куда-то на площадь, какие-то свои условия объявили, может, начали копироваться или стрелять, но их тут же пресекали. А этих всё никак усмирить не могут.

– Их скрытность, – вмешался другой, занявший место машиниста у рабочего, – вопрос несложный. Простая подпольная работа в швейном отсеке с одеждой, – и можно спокойно менять свою личность, деятельность. Просто измени свой порядковый номер, если вдруг твой в розыске, или что-то ещё. Это, конечно, всё строго регулируется и за этим постоянно наблюдают, но никто не отменял того факта, что даже там, где сидит начальство, может кто-то работать на Сопротивление, – он всё продолжал говорить, попутно работая с рычагом. – Я вот к чему клоню… При таких условиях они с лёгкостью могут находиться где угодно, разыскивая информацию со всех уголков города. Вот вы все, например, – тут он пальцем махнул в сторону троих пассажиров, – можете быть на самом деле скрытыми агентами Сопротивления.

– Страшно… – протянул мечтатель с номером 505 на серой рубашке, в замызганном краской халате. – Я уже и не знаю, чего ждать от них тогда, если они могут убить и своих, если их “миссия” этого потребует.

Чтобы хоть как-то различать друг друга, издавна был введён строгий закон о нумерации одежды всех людей в этом городе. Неповиновение, отстранение от указанных норм жестоко наказывалось. Такой номер был абсолютно у всех жителей этого города и в том числе у тех, кто сейчас едет на дрезине.

– Своих? – удивился грязный рабочий, чуть не уснув до этого момента. – Каких это – своих?

– Ну, – замешкался тот, подбирая слова, – они ведь тоже, как и мы, могут копировать себя. Этот фактор у нас у всех есть, делает нас более… ближе друг к другу…. роднее, что-ли…

– А… ты в этом смысле, – хмыкнул он, потёр рукой нос и удобно присел, будто собрался дремать. – Я уже и позабыл о том, что мы можем так делать. Да и какой от этого прок, если копировать себя – это незаконно? Этим могут заниматься только, если не ошибаюсь, на реакторе и в пищевом производстве… Ну, то есть, не от балды точно. В чётко указанных целях.

– Но ты никогда не задумывался, – номер 505 присел совсем осторожно, будто понимая, что может быть грубо осуждён за свои мысли, – что мы используем свой потенциал как-то… Слишком примитивно? А кто-то его вообще не использует… Может, у этого всего есть более высокая цель?

Все вдруг замолчали на некоторое время. Стук колёс и скрип рычагов на дрезине всё так же продолжал звучать с постоянством. Тем временем машина стала приближаться к, по всей видимости, депо: всюду протягивались другие железнодорожные пути, параллельно идущие по отношению к дороге, на которой ехали парни.

– Звучишь так, будто ты один из агентов Сопротивления, – задумчиво произнёс рядом сидящий к номеру 505, с презрением глядя на него. – Откуда ты? И куда ты направляешься?

Грязный рабочий уже дремал и запрокинул голову назад, небрежно раззявив рот. А вот другой парень, третий, пристально следил за 505. Тот в свою очередь разочарованно, а может даже и расстроенно произнёс:

– Так и знал, что вы этим отреагируете. Я, между прочим, еду на изображение агитационных и инструктивно-методических плакатов для наших органов внутренних дел. Может, что-то и для главного управления нужно будет рисовать.

– А откуда едешь? – чуть сбавив напор напряжения спросил парень.

– С конференции в Министерстве защиты, было всеобщее собрание в зале заседаний.

– Плакаты политической тематики, Министерство защиты… Ты идеолог?

– Надеюсь, что это лучше, чем секретный агент? – здесь 505 опомнился, полез в карман своего халата, после чего достал удостоверение личности и показал его парню.

– Агитатор ОВД, член совета ХПЖГ (Художественные Произведения Железного Города), – процитировав информацию с удостоверения, юноша потерял всякий интерес к 505 и продолжил тягать рычаг дальше. – Ну вот, так бы сразу. Не исключено, конечно, что удостоверение можно было подделать, ну или тебя заменить. Я уже давно перестал верить людям, у которых белая радужка глаз.

– Но ведь у всех нас она белая, у тебя тоже…

– Всё верно. Тот кто может копировать себя – не может вызвать доверие. Даже я, например. Представь: на самом деле я подставной человек, который профессионально заговаривает тебе зубы, а сам у себя держу взрывающее устройство. Вот какой шанс, что я на самом деле не являюсь таким человеком?

505 замолчал, и все остальные с ним тоже. Дальше ехали в тишине, подъезжая к стрелочному переводу, развилка которого должна направить парней в нужный пункт назначения. С приближением стал усиливаться незаметно появившийся гул моторов и прочей производственной возни, характерной депо. Рядом с рычагом у рельс, отвечающим за смену путей, стоял некто. Он был в плаще, похожим на хим. защиту, да и выглядел так, будто только что выбежал из пекла. С одышкой он поднял руку, призывая остановиться:

– Мост сейчас обрушен, к жилым районам вы через них не попадёте!

Шум был столь громким, что пришлось перекрикивать его.

– Что там стряслось? – взволновался 505 взявшись за перила дрезины.

– Думаем, диверсия. Ну или из-за давления лопнули детали, или ещё что. Там теперь весь район закрыли до выяснения.

– Как закрыли? Весь? Как же я в типографию попаду?

– Пока нет распоряжений на этот счёт, но зона там закрытая полностью. Работают ассасины Центурия.

Вдруг 505 вздрогнул и затих:

– Ассасинов вызвали? Там всё настолько серьёзно?

– Мы не знаем.

Вдруг вторгся парень на рычаге:

– Может, тогда западный откроешь нам? Не сидеть же здесь пожизненно теперь.

– Хорошо.

Парень в плаще потянул рычаг и стрелка рельс переметнулась влево, после чего юноши вновь схватились за рычаги.

– Эй, художничек! – произнёс парень, – твоя очередь.

Без возражений 505 кивнул головой и поменялся местами с рядом сидящим, так как одно место было заблокировано спящим работягой. Только спустя некоторое время 505 заметил, что номер у парня, сидящего рядом с ним – “60”. Он счёл нужным запомнить этот номер, так как, возможно, дальнюю дорогу предстоит пройти с этим новым попутчиком совместно. Почему бы и не познакомиться в таком случае.

– Любопытная цифра, – взглянул 60 на номер художника, – повезло.

– Красивая, думаешь?

– Да. Во всяком случае красивее, чем у меня, к примеру, или у него, – тот махнул головой на рабочего, так же продолжающего качать рычаг. – “93”.

– Редко когда удаётся увидеть двузначные номера, в основном я вижу тысячные, будто совсем лишённые смысла.

– Это уж точно.

Миновали депо. Дрезина всё так же не спеша скрипела по рельсам уже вокруг городских бульваров с изредка выставленными фонарными столбами. Всюду выступала серость, город казался совсем лишённым какого-либо цвета. Иногда, забывая про существование яркой одежды или светлых картин, каждый житель этого города мог незаметно для себя прийти к тому, что никаких оттенков, помимо серого, не существует. Это, в свою очередь, приводило к некоторой скудости воображения у жителей, ведь их представления о мире окрашивались в тот же цвет. Никто особо не говорил про нагнетающую атмосферу, всюду живущую здесь, ведь таким мир выглядел всегда. Без малейших перемен когда-либо. В глазах каждого человека даже закрепился идеал, наполненный консервативностью и образом однообразия, который удовлетворял его потребности в представлениях о лучшем мире.

Вдали, сразу после поворота, стал виднеться спуск в тоннель. Железнодорожные пути много где расположились в этом городе: они нашли себе место около жилых домов, производственных фабрик, министерств, границ районов; таким же образом их доставало и на нижних уровнях, внизу, под железным полом. Собой они объединяли весь город, позволяя разными способами добраться к пункту назначения. Как и сейчас, к примеру: группа юношей, для того, чтобы миновать заблокированный район, использует один из нужных тоннелей.

– Когда станем подъезжать к Компрессорному залу, – всматриваясь в тоннель, в который они вот-вот заедут, сказал 505, – я выйду. Мне нужно забрать кое-какие документы в типографии.

– Забыл? – нахмурив брови, занервничал 60. – Тебе же сказали! Закрытая территория! Да и как ты, объясни мне, собираешься попасть туда через Компрессорный зал?

Художник закатил глаза, очень раздражённо вздохнул и обернулся к собеседнику:

–Я не могу не взять эти документы, они сейчас чрезвычайно важны для Министерства. Как я вернусь отсюда с пустыми руками? Совсем без всего. Да и, к тому же, сколько подобных случаев уже происходило. Не сосчитать. Ассасины наверняка уже разобрались в том, что это авария, и что сейчас стоит как можно скорее открыть район и возобновить работу всех сфер там. В который раз такая ситуация повторяется!

Дрезина сгинула в тоннельной темноте, и лишь увесистый старый фонарь, сидящий около стульев, озарял близкое пространство светом. Городской шум давно остался позади, а на его место пришла мёртвая тишина, в которой стук колёс и скрип дрезины звучали особенно громко.

– А если окажется, что ты не прав? Знаешь ведь, что сейчас ассасины Центурия будут уничтожать любого человека с белой радужкой глаз в этом районе. Они станут слушать тебя.

– Знаю, – вздохнул художник, – я постараюсь не попасться им на глаза. Ну, а если ничего не выйдет…

Номер 505 утомлённо повесил свой взгляд вниз и продолжил:

– Вы подождите меня минут так десять-пятнадцать. Если я не приду, то поезжайте.

Рабочий под номером 93 вставил своё:

– Ради бумажек каких-то умереть готов? Сумасшедший.

Последнее слово он произнёс особенно чётко, грубо, выговаривая каждую букву и завершая сказанный факт твёрдой точкой.

Никак на это не отреагировав, художник с номером 60 продолжали вести машину до определённого момента.

Уже приближались. Тоннель начал расширяться, удивительным образом преобразовываться: вокруг загорелись ярко-белые лампы; всюду выступили громадные вентиляторы, скрывающие за собой целые шахты; по стенам, подобно венам, расползлись сотни труб. Перед прибывшими во всей красе раскрылась станция Компрессорная. Над ней, уже на уровне города, находился Компрессорный зал.

Все жители были обязаны этому месту, так как оно являлось в некотором роде “лёгкими” города: огромные насосы, в которых проводился электролиз воды, формировали воздух для дыхания; а головокружительно длинные вентиляционные шахты позволяли циркулировать ему по всему городу, наполняя весь железный купол жизнью.

Дрезина остановилась, и из неё вышел художник, переступая через порог на платформу станции. Номер 60 внимательно следил за его уходом, огорчаясь от мысли, что не сможет переубедить его не делать задуманного.

– Ты хоть знаешь, что делаешь? – спросил он, будто напоследок. – Разве есть отсюда путь в типографию?

Номер 505 мирно улыбнулся, обернулся к парню:

–Из Компрессорной станции можно добраться куда угодно по этой системе вентиляций, – он поднял руку вверх и пальцем провёл по всем этим многочисленным вентилям, что находились на потолке.

– И ты знаешь, в какой именно нужно идти? Как простой агитатор может знать всё построение вентиляций в городе?

Номер 505 мимолётно замешкался и совсем незаметно вздрогнул, стараясь скрыть волнение:

–Я ведь всё знаю о своей типографии, о Министерстве… Мне доверена не совсем доступная информация, если уж на то пошло, – художник вновь продолжил идти к одному из больших вращающихся вентилей на стене. – И я не могу не оправдать ожиданий начальства. Если мне приказано явиться в точный срок и с чётко указанной информацией, то это должно быть сделано беспрекословно. И вовремя.

Художник приблизился к, по всей видимости, панели управления. Что-то изменив в механизме, он заставил вентиль замедлить своё вращение вплоть до остановки, после чего аккуратно проник внутрь шахты, оставив позади себя целую станцию. Вентиль через пару секунд возобновил своё вращение и вернулся к прежним оборотам.

Номера 505 уже не было видно.

Вентиляционные катакомбы, как мог подозревать номер 60, в действительности не являются доступными для большинства жителей Железного города. А особенно верно то, что, скорее всего, простому агитатору не доступен план всех шахт из Компрессорной. В противном случае, вряд ли он бы смог её использовать столь профессионально, чтобы с точностью сразу определить, куда нужно идти.

Тем временем художник на ощупь пробирался по узкой шахте, преодолевая направленное на него движение воздуха, возрастающее по силе с каждой секундой. Пребывание здесь в долгосрочной перспективе совершенно невозможно: вентиляционные системы работают под давлением, создавая совсем неслабый ветер в пространстве. Номер 505 уже прополз довольно глубоко, но даже здесь он отчётливо слышал безумно громкие обороты лопастей вентилятора, который уже давно разогнался до своей обычной мощности. Непринуждённо дышать в такой обстановке было непосильной задачей, когда лицо обдавал постоянный поток ветра. Звуковое сопровождение становилось всё неприятнее: работающая система стала больше походить на гул взлетающего самолёта. Перебирая руками и ногами, напрягаясь всем телом, художник всё-таки продолжал с трудом передвигаться дальше. Постоянно царапаясь и цепляясь за какие-то острые выступы шахты, он не сбавлял темп. Стоит заметить, что если бы номер 505 не был столь худым, то ему пришлось бы протискиваться с ещё большим трудом, а в противном случае и вовсе отказаться ползти по вентиляции.

Прошли мучительные, монотонные пять минут. Наконец в конце шахты стала виднеться вентиляционная решётка, ведущая в некую комнату со светом. Приблизившись к ней совсем близко, художник достал из своего уже насмерть потрёпанного халата заранее заготовленную отвёртку. Нащупав винты по углам решётки, он аккуратными движениями открутил все четыре. Номер 505 пальцами ухватился за прутья, и бесшумно, чтобы не привлекать внимания, спрятал решётку внутри шахты.

Следующим мгновением художник уже находился в помещении. Скромные капли крови стекали по исцарапанному вентиляцией телу, скатываясь в самый низ и загрязняя блестящий металлический пол. Он попал в коридор: здесь было много развилок и дверей, а на потолке сияли белые лампы. Выглядело полностью стерильно и, что ожидаемо, абсолютно безлюдно. Нет ни единого звука.

Однако нарушить эту тишину художнику всё-таки пришлось. Он достал из халата рацию, раскрыл антенну, настроился на определённую частоту, после чего прижал устройство к губам. Тихо произнёс:

– Агент Сопротивления Брауни на связи, как слышно? Приём.

Из рации донеслось шипение, помехи. Начав щелчком, на другом конце ответили:

– Слышно отлично, – закряхтел строгий голос. – Доложите обстановку. Приём.

– На данный момент проник в здание ХПЖГ, направляюсь в архив за приказами изображений. На станции в метро Компрессорная меня ожидают три человека в дрезине, – докладывал Брауни, попутно проходя коридоры в поисках нужной двери, – думают, что я, как агитатор типографии, ушёл за своими документами через вентиляцию и скоро вернусь. Приём.

– Отлично. Я направил агентов за вербовкой тех троих на станцию. Так же для сопровождения на базу выделю тебе Мадлена. Следующий сеанс связи начнёшь, когда выполнишь задание. Конец связи.

Скрипнув, рация замолчала. Спрятав её обратно в карман халата, Брауни уже подходил к нужной двери тёмного цвета с железной табличкой, где строгим шрифтом было написано: “АРХИВ”. Убедившись с планом здания, что тоже находился в халате, агент достал из кармана штанов связку ключей и, найдя нужный, стал открывать дверь. Заскрипели, щёлкнув, механизмы в засове. Медленно распахнулась тяжёлая дверь, открывая вход в пока что тёмное помещение. Агент нажал на выключатель.

Следующей секундой перед ним засияло огромное помещение с высокими потолками, но слишком тесное, чтобы назвать его просторным. Почти каждые лишние полметра были заставлены стеллажами до потолка, наполненные документами, книгами и бумагами. Казалось, что здесь зафиксирована вся история Железного города в хронологическом порядке, однако такое утверждение ошибочно: в этом сером мире нечто красочное и великолепное, чем могут являться только картины, ценилось и воспроизводилось превыше многих остальных сфер жизни. Поэтому здешние жители издавна сформировали целый архив, в котором подробно расписывали творческие показы, воодушевляющие выставки, интригующие аукционы, копии картин и многое другое. Каждый человек здесь цеплялся за возможность прочувствовать самый насыщенный вкус жизни, попасть в другую вселенную, рассматривая прекрасные изображения. Эмоции, нигде больше не доступные, появляющиеся, например, при взгляде на фантастический береговой залив, усыпанный солнечными лучами, были дороже всего.

Проходя мимо стеллажей, Брауни вглядывался в каждый и, спутав с нужными документами, хватал некоторые папки. Убедившись в своей ошибке, он бережно засовывал их обратно на полки и возобновлял поиски дальше. Провозился так он, в хранилище, уже немалое время. Шёл второй десяток минут. Однако Агента ничто не волновало: троих ожидающих уже давно, стоит предположить, завербовали, и только Мадлен, отправленный с центра управления, надеялся на возвращение агента. Единственное, что по-настоящему может ему угрожать – это ассасины Центурия, которые могут патрулировать на территории данного района.

А теперь, кажется, Брауни нашёл то, что искал: сорок пятый стеллаж, четвёртая полка, именуемая как “агитационные плакаты”. Здесь находились запросы изображений от правительства, оспаривание которых никогда не допускалось. Фактически это были приказы для идеологических художников. Всегда сохранялся политический формат, лозунги, призывы к действию. Из своего халата агент достал папку, в которой указывались те же запросы от того же отправителя что и в этих же папках на полке, но с немного иным составляющим. Пальцем он провёл по хронологии папок и выбрал актуальный год, после чего взял стоящий там документ и заменил своим.

Готово. Осталось только вернуться.

Обернувшись назад, Брауни наконец заметил, что всё это время оставлял за собой неуклюжий кровавый след. Сам по себе он был едва заметным, однако на отполированном полу с лёгкостью бросался в глаза. Дыхание агента тут же участилось, и он принялся всюду оборачиваться, глазами выискивая, чем это таким можно оттереть кровь. Решил вырвать страницы из украденной папки. Казалось, что на это уходило больше времени, чем на самом деле. Гнетущая тишина постоянно нарушалась шелестом бумаг и скрипом пола. Неизбежные мысли о появлении ассасина подбирались всё ближе, но выбора не было – если заподозрят что-то неладное в типографии, то непременно проверят все документы на подлинность, в том числе и архив. Прошли минуты, а Брауни остановился лишь на половине своей кровавой дорожки.

Раздался шелест рации, открылась прежняя частота:

– Агент Брауни, как слышно? Приём.

Он тут же, не вставая с колен, взял из кармана рацию:

– Слышно хорошо, приём.

– Что у тебя происходит? Ты задерживаешься уже на три минуты. Приём.

– Я, – агент невольно запнулся, одновременно вытирая кровавую дорожку, – я выполнил задание, однако…

Вдруг над головой, этажом выше, послышались чьи-то шаги. Металлические. Будто кто-то в железной броне ходил по этому же полу. Агент застыл, а его широко распахнутые глаза были прикованы к потолку. Шаги продолжались, отдаляясь куда-то дальше, а Брауни, боясь лишний раз вздохнуть, следил за ними.

Рация вновь заскрипела:

– Брауни, связь обрывается, мы тебя не слышим. Приём.

Шаги остановились. С быстрым темпом направились обратно, к выходу на лестничную площадку. Заметил.

– Меня обнаружили, – поспешно, но пытаясь сохранять самообладание, начал агент, – передайте Мадлену, чтобы он пробрался в типографию как можно скорее. Я не могу покинуть это место, пока не уберу улики! Конец связи!

Спрятав рацию в халат, он поднялся и спиной начал идти в противоположную сторону от лестничной площадки. Предвкушая неизбежную встречу с опасностью, агент не сводил глаз с выхода из лестницы. А шаги всё приближались, спускались по пролёту, с металлическим звоном внушая ужас.

Наконец вышел в коридор, моментально обернулся на агента. Это был тот же человек, что и Брауни, та же внешность – но в нём было столько холодной ненависти, сколько не могло вместить в себя ни одно живое существо в этом городе. С головы до пят ассасин был одет в некий бесконечно чёрный металлический костюм. Была видна лишь голова, хоть и прикрывалась маской, закрывающей нос и рот. Самое ужасающее, что ещё можно было заметить в этот переломный момент – это глаза. Они переполнялись дикостью, но в тот же момент сохраняли хладнокровие, формируя охотничью форму. Радужка глаз была чёрной, всепоглощающей, мёртвой. Будто бы зрачки расширились до аномальных масштабов и теперь пристально следят за целью, которую необходимо уничтожить. При себе он не имел оружия, но оно ему без надобности – разорвать жертву не представлялось сложным и голыми руками.

Метнув взгляд к кровавому следу около вскрытой вентиляции, он без церемоний тут же бросился на Брауни. С бешенной скоростью он схватил того за горло, сжав до хруста, а второй рукой зафиксировал положение головы, после чего вовсе свернул её. Заскрипели, порвались мышцы, дрожь прошлась по телу и слегка затрясла ноги в последний раз. Убил.

Но тут же со спины ассасина раздался удар локтём по голове, что заставило его пошатнуться и отбросить мёртвое тело. Охотник как можно быстрее развернулся и нанёс удар в предположительное местонахождение нападающего, однако тот уже отпрянул. Брауни. А точнее – его копия. Но, стоит отметить, совсем без одежды. Перед охотником стоял совершенно новый образ старой личности, не имеющий никаких половых признаков, что свойственно всем жителям Железного города.

На лице ассасина проскользнул едва заметный испуг, или, скорее удивление, но он тут же сменился гневом. Нападающий вновь бросился на свою цель, однако та уже миновала ударов, увернувшись в сторону. Более того – агент ещё успел ударить ассасина по лицу, но сразу же пожалел, ведь удар пришёлся больше по металлической маске.

– Ай, ох! – потряс он рукой, стараясь унять боль в руке.

Как вдруг ассасин взял эту руку мёртвой хваткой и тут же вывихнул её. Агент вскрикнул, выгнулся, и ассасин уцепился второй рукой за волосы, не давая тому сбежать.

Но тщетно: в этот момент тело, подобно споре, уже начинало вновь раздваиваться. Из тела агента стало вылезать новое, точно такое же тело.

– Мерзкая гадина, – прорычал охотник сквозь металлическую маску и выдернул руку от туловища второго брауни. Разлилась фонтаном кровь, разбросав брызги по всей когда-то сверкающей от чистоты комнате.

Вторая копия агента уже хотела неистово кричать, как вдруг третий образец свернул ей голову, чтоб не мучилась.

Данное зрелище вывело ассасина из себя:

– Сумасшедший, – рассмеялся он, бросив тело на пол. – Правильно о вас говорят… Убивать вас надо… Даже вы сами убиваете себя, только не выходит ничего.

– Сумасшедший я только потому, – развёл он руками, продолжая отходить от ассасина, – что лишил себя страданий? Наверное, кому-то не понять моих действий, ведь ему со страданиями приходиться жить вечно. Кому-то вроде тебя.

Колкий взгляд и едва заметная насмешка агента прошлась лезвием по ассасину, заставив его прекратить смеяться. Он вновь бросился в бой с, как уже казалось, равным по силе противником.

Уворачиваясь от размахов мощных рук, вскакивая по сторонам от ударов, агент старательно избегал стычек с ассасином. Порой, когда удара было не избежать, тело агента тут же раздваивалось, прокладывая дорогу новому образцу ценой прежнего. Однако продолжаться это слишком долго не могло: случилась осечка, Брауни промедлил и растерял силы. Охотник держал агента за шею, приподнимая его тело в воздух. Тот обежал глазами помещение – всюду лежали собственные мёртвые тела, все в крови. Никто не выжил, Брауни остался последним.

– Ну, – выдохся ассасин, грудь которого то вздымалась, то опускалась. Он от этих догонялок, видно, совсем устал, – что случилось-то?

Ассасин начал сжимать своей железной ладонью шею агента, заставляя того жалостно кряхтеть и дёргаться. Тот, пытаясь руками отцепить хватку, ещё хотел что-то сказать, но уже не мог от напряжения в горле. Однако в поле зрения агента кто-то попал. И этот кто-то бесшумно выползал из вентиляции, приближаясь к спине ассасина. Подойдя совсем близко к нему, неизвестный прикладом какого-то самодельного оружия вырубил его ударом об голову. Хватка ослабла, и ассасин звонко свалился вместе с агентом на пол.

Жадно вдыхая воздух, Брауни откашливался и снимал со своей шеи руку охотника.

– Повезло, – сказал прибывший, рассматривая тело ассасина. Тут он обратил внимание на его номер, находящийся на плече: “93”. – Это новенький из ордена Центурия, даже оружия ещё не выдали. Проверяли на пригодность к службе.

Брауни взглянул на спасителя – это был один из профессиональных агентов. Одет в тонкую, чуть расстёгнутую белую куртку элегантного характера, под которой была такая же рубашка; под кудрявыми волосами на голове разлеглась фуражка, а если быть точнее, картуз; джинсы стильно красовались, а под ними чёрные, лаком покрытые башмаки. Номера не было. Это был Мадлен. Конечно, его образ из-за ползания в вентиляции стал ужасно потрёпанным. Та утончённость, какой этот наряд мог похвастаться ранее, исчезла.

Прибывший поднял с пола Брауни и осмотрел окружение:

– Постарался на славу, чёрт тебя дери.

Брауни виновато кивнул головой в знак согласия. Среди тел нашёл свой труп с одеждой и всеми вещами, переоделся.

– Это тебе не отпечатки пальцев вымывать, – вновь жаловался Мадлен, пнув оторванную руку, – я даже не знаю, что здесь может помочь…

Брауни рассматривал план здания, спустя время что-то нашёл и сообщил:

– Сначала я заберу пакеты из склада, он на минусовом этаже. Упакуем тела, сбросим в канализацию. Из уборной ты возьмёшь швабру и ведро с тряпками, она этажом ниже, справа от выхода из лестничной площадки.

– Ладно, стратег, – направился Мадлен с Брауни к лестнице, – только давай в этот раз без глупостей. Чтобы нас никто не увидел и не услышал. Если заметит кто-то из номеров поменьше, то здесь на этом точно всё закончится.

Спустились по лестничному пролёту, разминулись этажом ниже. Брауни оставалось пройти ещё девять этажей, чтобы добраться до самого нижнего. Спустился быстро, попутно рассматривая каждый коридор. Всюду будто была ночь: лампы погасли, и лишь прожекторы откуда-то с улиц светили в окна, проникая на пол коридора. Искали. Но не знали, где именно, не знали, что один из них уже мёртв. Ходили по городу, летали над зданиями и заходили в разные квартиры. Все в одинаково чёрных костюмах, но с разным оружием: у кого меч, у кого пистолеты, у кого копьё или ещё что другое. Нужно спешить, пока не заметили, пока не пришли в типографию.

В подвале было темно, а если быть точнее, – непроглядно темно. Свет ламп, как и на этажах повыше, почему-то погас. Однако Брауни, наизусть выучив план всей типографии заранее, на ощупь по стенам пробрался к складу, набрёл на нечто шуршащее. Пакеты были найдены. Взяв около пятнадцати, он поспешил к возвращению.

Вернулся без происшествий. На месте встречи Мадлен уже заканчивал с уборкой, вытирая последние остатки крови на полу и стенах.

– Наконец-то, – прошептал он восклицательно, – сейчас закончу с кровью и помогу.

Агент уже сложил все оторванные части своих тел в чёрный пакет, завязал его, после чего принялся упаковывать целые тела в новые пакеты. Так же помогал уже и Мадлен. Последним упаковали девяносто третьего ассасина. Схватили все пакеты, потащили за спиной и направились вниз. Теперь последняя задача – выйти к люку канализации, вскрыть его и сбросить все тела туда.

Спустились.

– Патрулируют, гады, – прошептал Мадлен, приоткрыв дверь чёрного входа. Сзади стоял Брауни. – Отсутствие света нам сейчас кстати.

Затем он приоткрыл дверь насовсем, чтобы второй агент мог рассмотреть ситуацию на улице. Вид был действительно ночным. Серый город показался в новом обличии: бесчувственные и грубые здания рассеивались во тьме, иногда освещаясь белыми фонарями летающих ассасинов по периметру. Совсем рядом из-за угла вышел патруль из двоих – Мадлен тут же аккуратно и быстро закрыл дверь:

– К стене, – отошёл он подальше и пригнулся за каким-то столом.

То же самое повторил Брауни, только с противоположной стороны. Послышались шаги. Подошли совсем рядом с дверью, но миновали её, продолжая идти дальше. Когда они перестали быть слышны, Мадлен вновь подошёл к двери и отворил её – никого.

На дороге, в метрах десяти от выхода, скромно расположился люк. Подзывая за собой жестом, агент на полуприседе с мешками подбирался к пункту назначения. Вплотную приблизившись, он достал нож и, вонзив лезвие в щель между крышкой и люком. Потянул нож, точно рычаг, и открыл вход в канализацию.

Тем временем Брауни заметил вдали летающего ассасина, патрулирующего территорию совсем рядом:

– Давай быстрее, – пугливо он произнёс.

– Я делаю.

Мадлен аккуратно, чтобы пакеты лишний раз не шуршали, начал сбрасывать тела одни за другим. В тот момент ассасин высоко в воздухе, кажется, что-то заподозрил или, следуя назначенному маршруту, начал медленно подлетать к агентам. Наплевав на осторожность, Брауни закинул все оставшиеся тела в канализацию разом, вследствие раздался глухой удар глубоко внизу.

– Ты что творишь!? – агрессивно прошептал Мадлен.

– Ой…

– Я вижу, что “ой”!

– Мы забыли закрутить болты в вентиляции…

Мадлен, кажется, обрушил на своего коллегу неслышную волну оскорблений через взгляд. Но моментально среагировав, он приподнялся:

– Я вернусь туда и займусь этим, – он сунул в руку Брауни свой нож и начал медленно двигаться обратно в типографию, – выйду отсюда через вентиляцию. А ты уж иди по этой канаве к нашим, не успеешь со мной.

Скрывшись в тенях, агент убежал к чёрному входу. А Брауни в тот момент уже закрывал за собой люк.

Теперь агента действительно ждали настоящие катакомбы.

Катакомбы

Мрак. Ощущалась мокрая, местами скользкая лестница из старого металла. Брауни спускался всё ниже и, как ему постоянно из ожиданий казалось, вот-вот достигал конца. Но нащупал ботинком пол он лишь несколько мгновений спустя.

Разве можно было в этой тьме понять, что он на самом деле в канализации, а не в пустотном мире после смерти? Воображение уже рисовало свои картины: по шуму воды было отчётливо ясно, что совсем рядом несётся течение сточных вод; изредка цокали капли с труб наверху, звонко ударяясь об грязный пол. А вот пакеты с телами не шуршали где-то у ног – видимо, уже уплыли по течению. Даже если дозорные найдут, то уж точно не под типографией, и тогда, стало быть, задание выполнено успешно.

Осталось только вернуться домой. На ощупь, прильнув к полу и боковой стене, агент аккуратно двигался вперёд по беспросветной канализации. Нужно было пройти долгий путь, прежде чем добраться до базы, но самое главное – не потеряться в этой незримой обители. В таком месте можно действительно блуждать долгие годы и всё равно не выбраться. Тогда остаётся только ждать, пока за тобой придут. Принять тот факт, что ты не справился самостоятельно, заставляешь тратить время своих товарищей.

Сюда шло всё, что скрывалось от глаз: по этим вездесущим трубам сливались стоки промышленных предприятий и жилых домов, в том числе общественных зданий. Канализация была нижним миром Железного города, своеобразной его изнанкой. Если верить слухам, то на уровнях поглубже отходы сливаются за пределы Железного города. В то самое неизвестное пространство, существование которого многие оспаривают.

Дошёл до поворота влево – стена свернула именно туда. Послышались чьи-то шаги и голоса вдалеке, проходящие сквозь шум воды. Агент застыл, прислушался сильней, а потом и вовсе увидел: ещё дальше, метров около десяти перед ним, за поворотом начало что-то светиться. Тут же сообразил – дозорные.

Постепенно, под приближающимся движением света, стали проявляться контуры пространства. Наконец стал виден тоннель канализации, который до этого казался значительно шире. Благодаря свету агент заметил над своей головой доски. Они находились под потолком, оставленные на трубах. Взобравшись по мелким трубам вверх, он лёг к этим доскам и спрятался там.

Вскоре завернули через поворот двое дозорных, шли в сторону Брауни.

– Это ещё на прошлой неделе было, – рассказывал один из них, держащий в руках увесистую лампу на короткой цепочке. – Прихожу с бригадой, а на посту все наши уже убиты! Совсем рядом с северным тоннелем за пневмолинией.

– Думаешь, те мутанты? – отвечал ему напарник.

– Уж не знаю я, – затянул он фразу подозрительным тоном. – Зверьё особо не водится в этих местах, они намного дальше и глубже расположены. К тому же мутанты бы растерзали тела, а в моём случае – лишь вспороты глотки. Будто кто-то точечными движениями ножа работал.

– Каким больным же людям придёт в голову такое? Зачем?

– А у нас, знаешь, нет вариантов ответа. Подумай, кому вообще может понадобиться это всё.

Второй призадумался, опустив глаза вниз, и будто сам не верил своим словам, но сказал:

– На ум только Сопротивление приходит, если честно. Но они ведь никогда не были здесь!

– А может, на самом деле, всё-таки были? И ещё давно. Помнишь, как всё правительство выискивает в городе их базу? Нашли? Нет. И даже не приблизились к ответу.

– Ну, может они постоянно меняют своё местоположение, чтобы как раз не попасться.

– Много кто такое предполагает. А я вот что надумал, – голос дозорного помутнел, стал более отчётливым, – я ведь со своей бригадой пришёл раньше назначенного времени. До смены караула оставалось, кажется, минут тридцать… не суть. Пришли раньше нужного. Потом мы долго искали причину, гадали над мутантами, или какими сумасшедшими… Ну, ты знаешь, в этих тоннелях кто только не водится. А я вот только сейчас осознал: предположим, что на нашей станции кто-то постоянно подслушивал нас, составил расписание смен, да и направил своих головорезов на северный пост! А потом, как они засекли чьё-то приближение, то тут же скрылись, не доделав свою работу.

– Какую работу? Они ведь всех убили.

– Убить-то убили, а вот распотрошить так, как это мог сделать только мутант – не успели.

Слушатель восклицательно вздохнул, расширив глаза:

– Под видом зверей попытались скрыться, не выдавая себя!

– А что, если я тебе скажу, – приняв немного самодовольный вид, он продолжил, – что так было всегда? Мы ведь сами лично видели убийство непосредственно мутантом только тогда, когда спускались в самые нижние тёмные тоннели. А кто же расскажет нам, что случилось с мёртвыми постовыми? Свидетелей ведь нет. Вот и выходит так, что эти звери на самом деле, может, никогда и не выходили за пределы своего логова.

– Да ну! – голос второго зазвучал абсолютно убеждённо и восторженно, будто он разгадал очень тяжёлую загадку. – Ты это обязательно начальнику станции расскажи! Если, наконец, отловим их, то тебя непременно представят к высшей награде! Глядишь, уже и не будешь по канавам патрулировать…

Рассказчик рукой велел чуть сбавить громкость слов:

–Тише, тише. В моём предположении у людей Сопротивления глаза и уши по всем станциям, тоннелям и канализации. Если всё действительно окажется правдой, то я бы рекомендовал не привлекать лишнего внимания. Кто знает… может, за нами и сейчас кто-то следит.

Брауни накрыла колкая, совершенно неприятная волна мурашек: к нему пришла точная мысль, что эти люди не должны выйти за пределы этого перехода. Из ботинка он вынул оставленный Мадленом нож, крепко схватился за него и приготовился спрыгивать. Двое дозорных, один из которых одобрительно кивал второму, уже проходили совсем под ним.

Через щель в досках агент спрыгнул, сразу вонзив клинок в область шеи жертвы. Не успев опомниться, второй дозорный хотел тут же взяться за пистолет, но окровавленное остриё ножа, моментально вылетевшее из напарника, уже зацепило его горло и полоснуло багровой дугой. Схватился за шею; взгляд тупил в пустоту; пошатнулся, сдал назад; безобразно скривились губы, походя на натянутую улыбку; изо рта выступила алая краска.

Наконец тело рухнуло в воду спиной, и его унесло течением канализации. А другой дозорный, на лице которого застыло удивление, уже заканчивал странно трястись на полу, расплескав лужу крови.

Присев на одно колено, Брауни схватил часть чистой одежды с дозорного, и вытер ей лезвие ножа с обеих сторон. Закончив, тот ногой направил мёртвого в тот же ручей канализации. Столкнул его. В тоннеле остался лишь Брауни с лампой на кровавом полу – её решил не трогать, оставил здесь. Агент вновь направился дальше по канализации, углубившись в чёрную пустоту тьмы, что шла дальше за поворотом. Стены нижнего мира держали в себе многие секреты, и знать их не было дано никому. Ведь именно здесь, по наблюдениям уже мёртвого дозорного, действительно находился обитель Сопротивления, хрупкое существование которого строго охранялось агентами. Ценой своей жизни каждый из них был готов уберечь своё последнее пристанище, иначе не существует более места, где эти люди могли найти себе дом, сохранив при себе идею.

В канализации тем временем становилось незаметно светлее с каждым пройденным десятком метров: впереди, на порядок ниже, находилась станция ОВД. Здесь уже давно закончилась канализация – это было видно из-за освещения. Теперь агент находился в простом, чуть тёмном тоннеле. Дальше идти напрямую не имело никакого смысла, ведь путь привёл бы его к вооружённым сотрудникам в лапы.

Путь обхода был найден быстро: около боковой стены тоннеля располагался люк, возвращающий в канализацию, только намного ниже уровнем. Скрытно проникнув вглубь низменности, Брауни вновь погрузился в тьму, правда уже не столь густую – канал спрятался прямо под ногами станции. Крышей этой узкой канализации являлась решётка, сквозь которую просачивался свет и голоса, а так же было видно всё происходящее на базе. Однако оттуда шпиона было разглядеть не столь возможно. Бесшумно ползая вдоль своего тоннеля, Брауни начал миновать эту станцию, попутно слушая многочисленные разговоры, шум и всю прочую, людскую возню:

– В норме! – отвечал один из рабочих начальнику, что-то проверяя в механизмах.

– Так, хорошо… – шелестел бумагами начальник, – Теперь пройдёмся по агрегатам второго сектора.

– Сейчас, – воскликнул он, и направился куда-то на другой край базы.

Также Брауни слышал чей-то спор среди других сотрудников:

– Ты груз сдал?

– Сдал.

– Куда поставил? Профессор меня поручил внимательно проследить за реализацией объекта, отвечаю головой!

– Что же ты не проследил тогда?

– Я, м-м… – тот чуть призадумался, а после совсем опомнился. – Разговорчики! Занят был, тебя не касается. Куда сдал, спрашиваю.

– Да где было место, туда и сдал. На полке в складе оставил. Товарищ прапорщик, а что это за груз, если не секрет?

– Сам точно не знаю, но видать какой-то важный. Что-то связанное с обнаружением противника… Радиопеленгатор, по-моему.

– На кой чёрт он нам тут нужен? – служащий засмеялся. – От мутантов радиоволны исходят, что-ли?

– Исходят, не исходят, а выполнить приказ надо. Кто знает, кто ещё тут сидит в этих тоннелях.

Вернулся голос рабочего:

– На месте!

– Ну, давай посмотрим, – ответил ему начальник. Вновь зашелестели бумаги. – Состояние катализатора?

– В норме!

– Выход метанола на сепараторе?

– Порядок!

– Обороты компрессора?

– Нормально!

– Давление синтез-газа?

– Отлично!

– Температура в теплообменнике?

Брауни уже покидал пределы этой станции, переползая узкий тоннель. Позади всё ещё раздавались эхом угасающие голоса сотрудников. Впереди вновь стояла непроглядная тьма.

Подобно змее канал извивался, то круто поворачивая в случайную сторону, то медленно затягивая вираж глубоко вниз. Сеть этих труб считалась громадной в обществе пришедших сюда людей: почти каждый мог примерно вообразить себе, что нижний мир в самом деле намного больше верхнего. Изредка, где-то в самых отдалённых уголках тоннелей, какие заканчивались тупиком, оставили себя усопшие тела путников, у которых так и не получилось добраться до нужного места. В этих трубах скрывалась вся история Железного города, засекреченная и зашифрованная бесконечно хладнокровной реальностью. Все прошлые страхи отбрасывались и заменялись новым, единственным – это был неизбежный трепет перед бездонной глушью. Именно он, в отличие от страхов, обитавших в голове, взаимодействовал с человеком напрямую и прямо сейчас. В самой настоящей реальности. На особой глубине не было даже звуков: не шумела вода и не стучали капли, не скрипели трубы. Оставшись здесь надолго, человек начинал слышать собственное дыхание, сердцебиение; он чувствовал, как кровь циркулировала по венам, как из желудочно-кишечного тракта звенело урчание. Со временем эти бесконечно повторяющиеся звуки стали усиливаться в голове, заставляя впадать жертву в абсолютное отчаяние. Многие из оставшихся здесь навечно, не выдержав мучительного одиночества в пустоте, собственноручно оборвали свою жизнь. И только за таким непреодолимым барьером из сводящей с ума пустоты могла расположить себя группировка Сопротивления, укрывшись ещё глубже.

Оставшийся путь всё ещё оставался длинным. Брауни, пусть и знал эти ходы и действительно мог вслепую пройти через пустоту к своим, всё же опасался потеряться. Ведь на самом деле никаких ориентиров не было. Понять без света, что ты потерялся или что ты идёшь в нужном направлении, не представлялось возможным. С этой назойливой мыслью агенту пришлось ползти дальше.

С продолжающейся глубиной тоннель сужался, стены прижимали Брауни со всех сторон; глухо зашуршала одежда, впритык прижатая к телу. Через усилия он протискивался ещё ниже, и его тело приняло совсем перевёрнутое положение, при котором ноги находились над головой. Помимо старательного передвижения приходилось прикладывать усилия, чтобы ещё и дышать, однако вдохнуть полной грудью не получалось – лёгкие упирались в стену. Агент вдруг осознал, что хочет совершить бессмысленное действие – осмотреться вокруг. Не получилось. Лицо при повороте влево упёрлось в стену, так же и с правой стороной. Руки тоже столкнулись о незримую преграду. Тупик. И такой противный, странный, совершенно неестественный, больше похожий на яму, чем на конец тоннеля.

Сил совсем не осталось, сердце агента пронзила ужасная мысль о том, что у него не выходит подняться назад. Учащённое дыхание стало походить на жуткие, беспомощные стоны. Даже через пелену фальшивого космоса было ощутимо головокружение, вызванное как ситуацией, так и положением тела вверх ногами. Громко по ушам било сердцебиение, пульсирующее по всему телу. Накатила слабость.

– Эй! Э-э-эй! – завопил он подобно грешнику, какому предстояло наказание вечного погребения.

Срочно захотелось назад в город, к свету. Пусть там властвуют противники, пусть там придётся вечно скрываться от них или вовсе принять эту враждебную идеологию, пусть придётся без конца работать под прикрытием и вместо своего имени носить порядковый номер, пусть простые житейские заботы заставят его скучать, пусть. Но агент прекрасно знал, что никто не слышит его немых молитв, которые он уже даже не в силах озвучить. Остался он здесь навечно.

Шло время, Брауни давно потерял сознание. Его тело стало застывшей статуей в космосе, что плыло в никуда, плыло в бесконечность. Разум исчез, растворился в пустоте и перешёл в другое измерение. Существовал дивный мир, хоть миром его и не назвать: повсюду, куда ни глянь, простиралась без конца даль, никогда не имевшая начала. Не было ни горизонта, ни света и темноты, но постоянно всплывало странное пространство. Оно имело постоянный размер, было всюду, но никто не мог его увидеть – не получалось разглядеть столь абсолютный масштаб глазами человека. Все понятия, которыми человек всю свою мимолётную жизнь пользовался для устройства мира, тут же растворились: пропали “нигде” и “везде”, ушли “никогда” и “всегда”.

Но зазвенел металл, громко зашумели стены и тело затрясло. Задрожал космос. Словно волной понесло всё бытие вниз. Свалилась труба катакомб, раздался удар об пол. Замигал белый свет. Странно. Брауни, словно пьяный, нехотя приоткрыл глаза – и ведь действительно что-то светило.

Среди заброшенной станции, куда Брауни провалился, мерцала полуубитая временем лампа в стене, единственная в своём роде. Ещё спустя пару минут он совсем опомнился и осмотрел окружающую местность: тело агента лежало вокруг обломков трубы, которая теперь смахивала на груду металла. У потолка осталась чёрной точкой висеть дыра в стене – видимо, оттуда и была выброшена труба. Всё никак не получалось вспомнить, откуда взялась эта глухая станция и как она обозначается на карте.

Но ещё прошли секунды, и в мрачной глубине, откуда-то из-за поворота раздалось безумное рычание. Неизвестное существо грубо зашагало, кадется, на четырёх конечностях, приближаясь в темноте. Наконец оно вышло из поворота в главный зал станции, где можно было его рассмотреть под мерцающей лампой. Вскоре зашли и другие, незаметно заполонив помещение.

Теперь Брауни вспомнил, почему эта станция заброшена: всюду были жилистые, передвигающиеся в основном на руках и ногах, мутанты. Их изуродовало бесконечное одиночество и пустота этих мест, превратив в то, что каждый предпочёл бы назвать “мутантом”. Никто не хотел признавать тот факт, что на самом деле они являлись теми же людьми, просто совершенно другими. Абсолютно другими. Они, способные взбираться и лазать по стенам, цепляясь своими отросшими пальцами, адаптировались к жизни здесь и стали хозяевами глубин. Избыток мяса, который они получали в силу своей прожорливости во время поедания друг друга бесчисленное количество раз, сказалось на их мускулатуре. Она была рельефнее любого другого человека. Когда-то давно Сопротивление хотело обосновать здесь вторую базу, однако из катакомб пришли они и вернули себе своё логово. Выгнать их из глубин оказалось непосильной задачей, ведь они так же, как и мы, могли копировать себя. Вскоре выяснилось, что выгонять их и не стоило вовсе – они не нападали на главную базу Сопротивления. Будто выделили свой уголок братьям по несчастью в этом неприступном мире.

Но, как ни посмотри, а существуя в этих изолированных от остального мира глубоких тоннелях, они совсем перестали походить на людей. Глядя на них, нельзя было поверить в то, что когда-то эти обитатели нижнего мира являлись версиями Брауни или кого-нибудь ещё. Бесконечное одиночество превратило их чудовищ, лишённых разума и миролюбивых чувств. О них мало кому известно. В основном ознакомлены лишь те, кому непосредственно приходилось спускаться в эти глубины и те, кому довелось услышать про них от свидетелей. Они стали олицетворением ненависти ко всему: к себе, к людям вокруг, окружающему миру и обществу. Чего-то испугавшись, они издавна закрылись в глубине вечной темноты, чтобы защитить себя раз и навсегда. И эта защита, занявшая пост руководящий, медленно и неумолимо стирала с души все слабости, пока не стёрла абсолютно всё. Им уже нельзя было объяснить, что пребывание здесь – бессмысленно, что они могут вернуться назад. Стать вновь нормальными. Им это не было нужно. Здесь их мир, в который они верят, в котором живут так же, как и мы наверху. И мы не вправе их за это осуждать. Может быть, изначально у этих всех монстров был один прародитель, от которого и разошёлся остальной рой. Никто этого уже не скажет. Давно это было.

Но нужно идти. Здесь небезопасно.

Пока мутанты были увлечены своими делами, рычали друг на друга и ели, Брауни использовал этот шанс и незаметно стал покидать это место. Тихо поднялся с груды металла, и под руководством мелькающего света направился к выходу из станции – железнодорожным путям. В тоннеле на рельсах разлагались давно оставленные вагоны – их бросили ещё со времён попыток обосноваться здесь. Войдя в один из них, агент прошёлся вдоль тёмного помещения и, будто в поисках чего-то, стал аккуратно рыться в вещах. Эти вагоны были обустроены подобно жилым комнатам: тут спали, складывали свою одежду, ценности и так далее. Нащупав что-то знакомое, Брауни взял это и поднёс к совсем уходящему вдаль свету – точно нужный блокнот с записями. Наконец-то нашел.

Теперь он поспешил продолжить свой ход: прошёл сквозь вагоны, спустился к рельсам и направился дальше, уже нащупывая путь вслепую.

Дорога тихой не была, ведь эхом позади раздавались крики здешних обитателей, что заставляло местами агента напрячься. Часто он задавал себе взволнованный вопрос: а не пойдут ли они за ним? Вдруг сейчас заметят пропажу реликвии, и тут же ринутся искать преступника по горячим следам. Какая глупость.

Продолжались шаги, со временем эхо становилось всё тише. Наконец агент миновал эту станцию. Тоннель был длинным и прямым, и на самом деле даже спокойным: здесь, всё-таки, подбиралось осознание предстоящего пребывания на своей родной базе. А ведь оставалось действительно немного, всего пару километров. Уже точно угадывались места даже на ощупь, с лёгкостью Брауни поворачивал на нужных развилках и уверенно продолжал идти дальше. Ноги тяжело отнимались, порой забывая как ходить вовсе; внутри ощущалась пустота и нестерпимая жажда, голод. Стоило проявить хоть чуть чуть слабости, то тут же можно было потерять сознание. Только в этот раз смертельно.

Спустя ещё какое-то неопределённое время стал виднеться яркий свет от костра, а вокруг него и люди. Кажется, те заметили агента и бросились к нему, но этого уже не было видно за пеленой заспанных ресниц. Двоилось перед глазами. Закружилась голова, но всё было уже не так страшно, ведь Брауни наконец вернулся домой.

Свои

Брауни наконец очнулся, задышал совсем бодро. В палате, в какую его поместили, нежным потоком проносился свежий воздух; всюду было чисто и даже стерильно. Больничное оформление высокой палатки и стоящая у койки капельница дали ему чётко знать, что он так просто не отделался после задания. Погодя ещё немного, он только потом заметил стоящего совсем рядом доктора. Видно, тот стоял совсем незаметно.

– Проснулся! – воскликнул он и поправил свой белый халат, поясом затянутый на узкой талии. До пробуждения пациента доктор делал какие-то свои записи в рабочем дневнике. После пробуждения он так же вернулся к записям, изредка продолжая говорить. – Очень хорошо. Винсент уже заждался. Хочет слышать твой отчёт по заданию.

Брауни приподнялся с койки, медленно занял сидячее положение:

– Что там с Мадленом? – прокашлялся он.

– Уж с ним-то всё хорошо, – язвительно проговорил и покивал головой, – разве что за одежду бесится.

– Она у него совсем порвалась?

– Ага. Сидит сейчас. Зашивает. Не понимаю, на кой чёрт ему сдались эти шмотки, когда него ещё два гардероба?

Пациент тяжело вздохнул:

– Знал бы ты, где я был…

– Побереги силы, тебе ещё нужно будет всё рассказать Винсенту, – заботливо прервал его тот, всё так же не прерываясь от дневника.

– Скажи хоть, сколько я тут провалялся…

– Вот уже шестьдесят восьмой час пошёл. Боялись, как бы ты не умер вообще.

Брауни слабо улыбнулся. Агентам Сопротивления нередко приходилось идти сквозь беспросветный барьер, выбираясь в город на задание, но они делали это зачастую не в одиночку. Даже самые опытные агенты желали иметь при себе сопровождающего, повысив себе шансы добраться до цели и вообще выжить.

– Разве это смертельно…

– Поди и скажи это тем, кто остался в катакомбах.

– Ладно, ладно, Айбо. Спасибо тебе за помощь. Мои вещи где?

– Да вот же, на стуле.

Док, не оборачиваясь, махнул рукой к выходу из палаты. Возле него был тот самый стул, на котором висели потрепанный и порванный халат со штанами. Брауни аккуратно поднялся, подошёл к вещам и достал оттуда найденный блокнот. Вернулся к доку:

– Нашёл на нашей станции. Ну, которая…

– Сумасшедший? Вам всем было велено не заходить на территорию той базы! А если…

– Успокойся, всё же обошлось. Да и мне по пути было. Как не забрать? А тебе ведь важны эти записи.

Айбо пожал плечами, напряженно вздохнул:

– Спасибо, конечно, – он взял находку в руки и полистал её. Останавливался на некоторых страницах, заострял внимание на изображениях. – На самом деле мне это сейчас кстати. Было бы трудно заставить себя переписывать описание свойств копирования и прочего… Спасибо, спасибо. Но больше не рискуй так.

– Вся наша жизнь – это риск, – повесил он халат со штанами на руку, и ушёл из лазарета.

Вышел на станцию, ничуть не смущаясь, в своём оголённом виде. Здесь, в отличие от города, света было предостаточно. В большинстве своём причиной являлась разница в размерах: потолки были невысокие, а увеличенное количество ламп положительно сказывалось на приятной атмосфере этого места. Здесь, так же, как и везде, страдал цвет – разве что здешние обитатели пытались скрасить помещение узорчатыми коврами, расположенными на любой поверхности. А части стен, свободные от ковров, были украшены рельефной резьбой. Хоть на эту территорию и не распространялся закон, позволяя любому творить всё что вздумается, тут сохранялся порядок и скромность. Повсюду были расставлены палатки, модернизированные до небольших квартир. Именно на этой станции умер когда-то невзрачный номер, и родился на его месте, наделённый настоящим именем, Брауни. Такое произошло со всеми агентами, что впоследствии создало братские связи между ними. Здесь все знали друг друга, как себя.

Издали помахали рукой: у большого фонаря, будто костра, сидели кругом юноши в примечательных одеяниях. Один из них в зелёной рубашке военного характера, Грейп, позвал:

– Садись, не стесняйся, – здесь он удивлённо улыбнулся, заметив, что у пришедшего одета лишь рука, – Да и вижу, не стесняешься ты…

У “костра” сидели ещё двое: суровый Мадлен, окружённый сумками с рулонами нитей чуть ли не всех цветов, который зашивал свою куртку; и Ризот, одетый в старый рабочий комбинезон синего цвета, у которого на голове красовались ветрозащитные очки. Брауни к ним присоединился, в особенности подсев к Мадлену.

Тот это заметил, печально вздохнул и отодвинул от себя одну из сумок своему товарищу:

– Больше не зови меня на такие миссии, – усердно и совсем нахмурившись затягивал он очередную нитку. – Я Винсенту сказал уже, что не способен идти на такие задания, которые… с проникновением через вентиляцию.

– А разве ты не можешь выйти на задание в чём-то обычном? – Брауни взял какой-то рулон ниток с иглой.

Мадлен застыл в изумлении и, широко раскрыв глаза, с недоумением посмотрел на друга:

– В чём, говоришь?

А тот чуть усмехнулся и кивнул головой. Точно. Мадлен такое понятие как “что-то обычное” приравнивает как личное оскорбление, если это адресовано ему. Даже сейчас, когда никуда выбираться не нужно, он счёл необходимым одеться в длинные до колен сапоги и деликатную шубу, наружная часть которой была кожаной.

Тем временем беседа между Грейпом и Ризотом, прерванная гостем, продолжалась.

– И мы тогда чуть не попались на этой выставке, – рассказывал первый, – Один из новичков, хоть я и сказал строго молчать и делать вид, что мы посланники из Министерства, прямо как ребёнок спросил, показывая пальцем на выставочный нож: “а где такой найти можно?”. А я со злости и ответил: “если много выделываться, то под ребром”.

Оба рассмеялись, однако потом Грейп стыдливо склонил голову вниз, почесал затылок:

– Не стоило мне всё-таки отвечать. Это только усугубило наше положение тогда, и чуть не сорвало задание. Ну, как не сорвало – к нам, конечно, подошли, попросили предъявить документы, собрались звонить в Министерство… уточнять…

– Не позвонили, – хитро улыбался Ризот, прямо глядя на рассказчика.

– Конечно, – серьёзно развёл руками Грейп, – а разве могло быть иначе. Хорошо, что никто не успел выйти из той комнаты.

После рассказа он уперся локтями о колени и, подперев рукой голову, смотрел на лампу. Все затихли, то увлекаясь своими делами, то совсем отдыхая душой и телом.

Вдруг Грейп восклицательно вздохнул, пожал плечами:

–Хорошо ты живёшь, Мадлен, – скучал он, – всё в заботах: то зашить и перешить, заштопать; везде одно какое-то творчество, в которое ты ещё и одеваешься. Ни секунды покоя. Лишь хлопоты, но такие… Бытовые. Житейские.

– Смотрю, больно много ты знаешь о моей одежде, – остановился тот и взглянул на Грейпа. – Думаешь, я здесь развлекаюсь? Да, мне это всё приятно, но это не исключает сложности. Ты только взгляни!

Мадлен приподнял и чуть распрямил свою куртку, которая была завалена нитками:

– Блестящая матовая поверхность, нигде такой нет! Это вообще чудо, что я пытаюсь сделать тут что-то нитками, – он здесь совсем опечалился и обратно расположил к себе одежду. – Правда, не получится это всё сделать одними нитками, да и мало их уже.

– Нет-нет, ты меня неправильно понял, – объяснил Грейп, вздыхая. – У вас всех, ребята, нет предрасположенности к военным миссиям и убийствам… А я ведь только на это гожусь. Даже обидно как-то, что ничего другого не получается.

– Свои таланты найдёт каждый, – возился Мадлен, увлечённый курткой, – рано или поздно. Мы все в конце концов спасём город, и он перестанет вынуждать нас быть жестокими. Когда-нибудь…

Вдруг у него что-то не задалось, игла выскользнула из рук. Мадлен обречённо бросил руки на пол, оставив одежду в покое:

– Нет, ну вообще никуда не годится! Нужно снова на прачечную выходить…

– Да там уже десять раз охрана перемножена с твоей последней вылазки, – с забавой подметил Грейп. – После твоего ограбления постоянно ничего не остаётся у простых людей.

Тем временем Брауни уже заканчивал с одеждой, на скорую руку зашив халат со штанами. Похвастался друзьям:

– Ну, как вам? – приподнял он одежду.

Мадлен решил промолчать, оставив троих товарищей у “костра”, а сам ушёл куда-то прочь. Остальные двое с ухмылкой проводили его взглядом, после ответили:

– Нормально, нормально. Ты, кстати, как вообще? Хорошо себя чувствуешь с последнего задания?

– Уже лучше, но неприятный осадочек остался.

– Это ещё мягко сказано, – внимательно подметил Ризот. – Меня как чуть не убили на нашем последнем совместном задании в городе, так совсем не хочется выходить со станции. Разве что возня с механизмами спасает от скуки: и вам польза, и мне спокойно.

– Ладно, ребята, – встал вояка, – пойду к нашим на пост, а то уж засиделся.

– Чтоб без происшествий обошлось, – проводили уходящего Грейпа уже двое оставшихся.

Ризот уже собирался тоже уходить к своим заботам в цехе, но того Брауни остановил:

– А тебе компания не нужна? Я пока что без дела сижу, а так хоть поговорю с кем.

– Со мной хочешь пообщаться?

– С тобой.

Ризот приподнял бровь и почесал затылок, глядя на Брауни целиком:

– Ну ладно…

– Я только сейчас, – поспешил к своей палатке тот, – в своё оденусь!

Из квартиры юноша уже выходил в мешковатых джинсах с простыми сапогами и полосатой тельняшке. Ризот смотрел на него уже одобрительно – ну совсем другое дело.

– Не знаю, правда, о чём тебе со мной говорить, – шёл механик, стеснительно скрестив руки на груди, – я тебе много интересного не расскажу. Что мне до других агентов, которые находят приключения в городе.

– Вовсе не обязательно рисковать жизнью, чтобы была возможность интересно поддержать диалог. Наоборот интересно, что ты придумываешь здесь, что вообще происходит на нашей станции, пока нас нет. Мне, на самом деле, тоже не хочется попадать в какие-то передряги, которые могут показаться интересными для рассказа. Но я не могу найти себе призвания здесь, ведь хочу изменить что-то наверху. В городе. Меня просто тянет в тот новый мир, что мы можем создать. Хочется поскорее приблизить этот момент своими руками…

Ризот неуверенно покачал головой:

– Не знаю… Я, наверное, не особо горю этим желанием. Здесь как-то стало привычнее: везде друзья, которые по-настоящему рядом, которые услышат мои идеи и принесут с города нужные детали, металл; у меня свой настоящий цех, где я создаю самые интересные и удивительные изобретения для различных целей; есть еда, вода; я занимаюсь только тем, что мне нравится; везде спокойно и не жарко. Разве нужно что-то ещё для счастья?

– А как же свобода? – печально свёл брови Брауни, вглядываясь в инженера.

– Мы так далеко от Центурия, что лично у меня создаётся ощущение, будто мы и не прячемся вовсе. Да и в чём заключается твоя свобода? Чем тебе здесь не свобода?

– Но ведь настоящий мир в городе, он в сравнении с этой жалкой станцией безграничен!

– А для меня, – тихо, но совершенно ясно и решительно он произнёс, – настоящий мир здесь.

– Может, когда-нибудь ты меня поймешь. Когда твои изобретения станут упираться о потолок катакомб, – незаметно проговорил Брауни, никак не призывая к ответу.

Прошли к цеху, здесь начинались владения Ризота: это был удивительно просторный, но грязный ангар, пол которого усеян деталями разных размеров, металлоломом, недоделанными механизмами и даже каким-то, на первый взгляд, мусором; у потолка, подобно решетке, разошлись небольшие мосты с рельсами для манипуляторных кранов со своими кабинками; по бокам выстраивались в ряд какие-то цистерны, огромные машины из труб в броне, некоторые имели при себе даже пулемёты; так же были разбросаны различные станки, расположенные рядом с автоматами тяжёлого калибра; где-то на стадии разработки остался брошенным целый поезд, укрытый в заляпанное покрывало; в стенах чётко светили ярким белым электрические лампы.

Сюда почти никто не захаживал, разве что по приглашению самого инженера, чтобы осмотреть очередное новое творение. Однако неоднознозначные эмоции посещали каждого, кто ступал в это помещение. В основном восторг граничил с недоумением и брезгливостью. И у всех наблюдалось единое мнение – невозможно было поверить в то, что здесь работает и управляет лишь один человек. Понадобились бы долгие десятилетия, чтобы в одиночку управиться с очередным проектом. Только это лишь с одним произведением, а тут их – не один десяток.

Брауни провёл восторженным взглядом по потолку и созданиям инженера, сделал пару оборотов вокруг себя и скрестил ладони на сердце:

– Впечатляет… И это всё, – направил он руку к машинам с пулемётами, – может работать?

– Не может, – отвечал тот серьёзно и чуть самодовольно, – а точно работает. Но, правда, нужны ещё доработки, и тогда будет вообще без осечек.

– Сколько же ты провозился в этом цехе?

– Я ведь не всегда работал, – облокотился он об какой-то столб, – живу в перерывах между тем, когда вы принесёте мне нужные детали. Ну, а если смотреть на время, то…

Пальцем Ризот указал на недоделанный поезд:

– Когда-то я предложил идею: можно было быстро уезжать со станции и возвращаться на неё без происшествий, да ещё и везти при себе больше материалов, чем мы могли до этого. На него я потратил всего-то сорок три тысячи восемьсот часов. Потом на собрании решили, что наши тоннельные катакомбы слишком узки и недоступны, чтобы по ним можно было провести рельсы для целого поезда. Да и, к тому же, мы согласились с тем, что лучше-таки оставить наши подходы к станции в таком состоянии, чтобы ОВД не пришла в голову мысль, что здесь кто-то может обитать, – тут инженер поднял палец к бронированной машине с пулемётом. – Более актуальная тема. Мы решили его построить по двум причинам: для защиты, если вдруг нашу станцию найдут, и для нападения, если наша операция по освобождению города затянется. Не знаю, правда, сколько ещё должно пройти времени, чтобы оно считалось затянувшимся… И не совсем представляю, как эта штуковина может противостоять первому ассасину Центурия. Бред какой-то… Вообще не думаю, что кто-то может ему хоть что-нибудь сделать. И обошлось мне это, в общем, в двести девятнадцать тысяч часов. Где-то так. Остальные работы по десять тысяч, сорок или сто… Ну и так далее.

Брауни ощутил чуть обречённый прилив холодных чувств, слушая такое количество столь громадных чисел. Прошла лёгкая дрожь:

– Я бы сошёл с ума за такое время. И никого не зовёшь на помощь?

Ризот улыбнулся, зашагал к какой-то ещё одной машине с пулемётом:

– Разве может сделать кто-то мою работу лучше, чем я? Это как с картинами, – деликатно, медленно и нежно он провёл рукой по стволу орудия, будто по волосам возлюбленной, – разве станешь ли ты звать кого-то, чтобы он со своим видением мира вторгся в твоё творчество? Твоё прекрасное произведение будет испорчено другой призмой восприятия, что впоследствии заставит тебя переделать желаемый образ. В таком случае ты потратишь как и своё время, так и чужое. Разве есть в этом тогда смысл?

Захотелось ответить чем-то воодушевляющим ему. Брауни ощутил опасение за своего товарища: на самом деле внутри него может скрываться нечто угрожающее, что прячется за этой, возможно, фальшивой одержимостью работой. Но непреклонное понимание реальности подбиралось к его голове, заставляя осознать безысходность ситуации. Никто в действительности не мог продолжить важную работу Ризота, и прерывать её лечением рассудка не представлялось возможным. Легко смирившись с ситуацией, Брауни прервался от размышлений и с наигранным, чуть заметным восхищением ответил:

– Нет… Пожалуй, что нет.

– Вот и я о том же, – досадно тот произнёс, направившись к лестнице на мост, где был один из манипуляторных кранов. – А пока что я продолжу свою работу, если ты не против. Чувствую себя неловко без дела.

Брауни было ясно, что Ризот являлся идеальным рабочим, но бесконечно несчастным человеком. Ни один агент Сопротивления не находился так долго в одиночестве за работой: в основном, когда они не общались между собой, они пребывали в городе во время выполнения задания под прикрытием. Никто не знал настоящего Ризота, который всю свою жизнь проводил в этом ангаре, глубоко погрузившись в создание машин. Теперь юноше только казалось, что тут светло – на деле он сейчас стоял посреди беспросветной бездны.

Тело стало покалывать призрачными ледяными иглами, Брауни впал в лёгкий озноб. Стоило лишь развернуться к выходу, как вдруг из кабинки наверху раздалось:

–Можешь посмотреть за моей работой, – чуть принудительно протянул Ризот, стеснительно склонив голову, – пожалуйста…

Гость, будучи полностью ошеломлённым, не скрывал своего истинного страха перед рабочим, ведь тот уже был повёрнут к нему спиной и не видел его эмоций. Безусловно он остался в ангаре, вернулся к прежнему месту и, тесно скрестив руки на груди, следил за процессом.

Тем временем громадная сеть механизмов под потолком монотонно загудела, пришла в действие. Громко двинулся кран с места, скрипуче проехав по рельсам к другой части цеха. Потянулся механизм подъёмной рукояти вниз, своими клешнями схватив металлическую башню с дулом. Капризно заверещала машина, поднимая к потолку голову боевой техники. Сделал оборот по дуге кран, проехал пару метров и вернулся вниз. Именно там он и оставил груз, прикрепив к туловищу механизма башню.

Оживлённо чуть ли не выпрыгнув из кабинки, рабочий умело соскочил с платформы и быстро проскользил по лестнице, придерживаясь лишь за её боковые стороны. Со станка он взял сварочный аппарат с шлемом и, надев его, оседлал туловище танка. Приступил к работе: засияла серебристо-белая звезда над механизмом, приглушённо зашипел хриплым урчанием аппарат. С безопасностью для себя Брауни подметил, что он находился от столь яркого источника света на нужном расстоянии – пятнадцать метров. Сейчас завораживающий процесс сварки выглядел довольно привлекательно, если не принимать во внимание тот факт, что Ризот это делал уже в тысячный раз. С изумительным мастерством справившись с работой на технике, он перешёл к следующей. Спустился к станку, из металлолома стал выравнивать и выкручивать нужную себе деталь.

Во время работы Ризот преображался: терялась та печальная личность одиночки, что выстроилась за невероятно продолжительное время, и сменялась на увлечённый образ гения, к которому он приходил каждый раз во время творчества. Но сейчас по вине наблюдателя этот фальшивый облик стал рушиться, перевоплощаясь в нечто чересчур живое, насыщенное и даже дикое. Он всё быстрее стал менять место в цехе и качественнее трудиться над машинами. Весь вспотел, но не от усталости, а от неестественного переизбытка чувств, что переполняли его сознание. Далее он с незаметным течением времени постепенно расстегнул верхнюю часть своего комбинезона, обнажив рельефный торс, что блестел от влажности. Под конец его мысли сбивали его с толку, не позволяя дальше нормально работать.

–Это так, – прерывался он от тяжёлого и возбуждённого дыхания, – Интимно… Никто ещё не смотрел… Да ещё так долго…

Ризот бросил все инструменты, направился к Брауни. Было видно, как он стыдливо пытался скрыть свой взгляд, заполненный чем-то совсем новым для него:

– Знаешь, я тебе даже, – обрушил инженер свои горячие ладони на плечи гостя, – рассказать кое-что хочу. Не могу не сделать этого. Этот секрет ты держи при себе, – он не смотрел в глаза, и вспоминал нужные слова, изредка продолжая говорить. Все его слова походили на умалишённый бред. – В общем, есть третья причина постройки этой военной техники. Она и самая главная. Наш основатель попросил меня об этом… Сказал, что грядёт что-то великое и кровопролитное… Война. Здесь. Он же видит… Всё, что будет… Вся судьба мира.

После Ризот развернул Брауни спиной к нему и направил его к выходу из ангара:

– А сейчас… иди. Не могу больше… вынести это.

Силой вытолкнув того из цеха, механик закрыл главные ворота.

Будучи ошарашенным, Брауни продолжал стоять у входа ещё несколько минут, обдумывая произошедшее. За всю свою вековую жизнь он не мог вспомнить момента, когда испытывал нечто схожее или видел подобное поведение. Эта абсолютная аномалия человеческого образа действий поразила, видимо, не только его, раз Ризот сейчас закрылся в своём цехе. Видно, он тоже не понимает происходящего.

Бросив пугливый взгляд к цеху в последний раз, Брауни всё-таки решил отправится к Винсенту. Прошёл через станцию и достиг небольшой квартирки, постучался.

– Входите! – воскликнул знакомый голос изнутри.

Помещение было небольшим, но уютным. За столом сидел, сложа руки, юноша с уставшим взглядом, одетым в серое пальто. Винсент уже ждал пришедшего с отчётом:

– Ну наконец-то, – улыбчиво встретил он вошедшего, – очень рад, что ты оклемался. Докладывай.

Брауни присел за стол напротив собеседника и начал свой отчёт. Рассказал про выполнение миссии и про то, как чуть не умер от рук ассасина; затронул свою находчивость во время сокрытия улик; донёс про свои похождения внутри катакомб и всё-всё, что можно было сказать ещё.

Винсент внимательно слушал, что-то записывал в блокнот, а после завершения начал расспрашивать:

– Уверен, что никаких твоих живых копий не осталось в городе?

– В этом нет сомнений.

– Смотри мне, – пригрозил тот ручкой, – если ассасины найдут её, то обязательно выбьют из неё всю секретную информацию о наших планах. Лучше уж умереть, чем отдать такие критически важные сведения нашему врагу…

На столе у Винсента так же были иные документы, где, видимо, были расписаны возможные будущие планы дальнейших операций. Он пододвинул один из них к себе, сверил со своими мыслями, притянул второй и кивнул головой:

– Так значит, – перевёл он серьёзный, но уже чуть довольный взгляд на Брауни, – всё-таки удалось. А хорошо мы это придумали: совершить открытое нападение в нужном районе, и позже скрытно туда проникнуть, когда он будет изолирован от основного населения. Стоит в дальнейшем использовать такую тактику и в следующих миссиях. У меня уже есть одна мысль на счёт одной из главных башен Центурия, – вдавался он в размышления, рассматривая документы. – Всё никак придумать не мог, как мы к ней подберёмся… Но это потом. А пока можешь быть свободен.

Агент кивнул головой, развернулся. Уже у открытой двери он повернул голову к Винсенту – тот всё ещё что-то усердно записывал и внимательно читал. Хотел вдруг что-то спросить, не касающееся заданий и группировки, но надумав себе неуместность вопроса, решил всё же не отвлекать. Закрыл квартиру с обратной стороны.

Брауни вовсе не был хладнокровен к своим товарищам, как это могло сперва показаться, однако его обеспокоенность никогда не доходила до глубокого уровня. Он всегда готов встать на защиту материальной жизни, но не духовной. Зачастую это неоднократно приводило его к отдалению от друзей, и близкие связи между ними растворялись во времени. Вокруг Брауни оставалась формальность, серьёзность и даже недоступность. Он пытался, однако этому не удавалось противостоять, внутренняя отверженность жила в нём. Была сильнее его.

Брауни прошел по станции, завернул за тёмный угол какой-то квартиры и вышел к лазарету. У входа, не замечая прохожих, разговаривали две фигуры:

– Много вообще людей поступает к тебе? – облокотился у стены Мадлен, скрестив руки на груди.

– Когда как, – тоскливо вздыхал Айбо, протирая уставшие глаза. – В основном это новички после первых заданий. Никто из них не копировал себя всю свою жизнь, что уж говорить о критических ситуациях, когда стресс поражает мозг. Даю им советы, направляю, но… всё-таки они лучше понимают на практике. Такое не объяснить на словах, а если и получится, то никто кроме меня не поймёт.

– Их можно понять, – парень слегка опустил свой взгляд, что-то прокручивая у себя в голове. – Я тоже не часто копирую себя. Избегаю прямого контакта в бою, всё боюсь костюмы запачкать. Но когда это происходит… Всем телом чувствуешь, как это раздвоение лишает тебя индивидуальности, перед глазами появляется странный образ… Будто две огромные сферы разделяются из одной.

– Это, кстати, не просто сферы, – оживлённо тот подметил. – Я пытался найти какое-то объяснение этому феномену в своих диссертациях и, думаю, что нашёл. Не без потраченного времени, конечно, но в моём понимании оно того стоило.

– Даже не знаю, – брезгливо прищурившись, осмотрел он профессора, – смогу ли я вообще понять хоть слово, написанное в твоей этой…

– Переживать не стоит, я могу популярно всё пересказать, – прервал его тот и улыбнулся. – Вкратце. Думаю, тебе будет интересно. Там я ещё объясняю причину неконтролируемого копирования у некоторых жителей Железного города.

– Конечно интересно, – пожал плечами Мадлен. – На самом деле всем интересно, вопрос лишь в интерпретации твоего текста. Думаю, даже ассасины хотели бы почитать твою работу.

– Вряд-ли они смогли бы как-то использовать эту информацию, ведь она просто описывает другой уровень существования, на котором мы находимся. Как нам известно Центурий со своим Орденом лишены возможности копировать себя, и лишили они себя по собственному желанию. Не знаю, конечно, что должно пройти в сознании человека, чтобы он по своей воле отрёкся от этого блага… Не суть. Моя теория предполагает, что одним из ответов на этот вопрос может являться сложность существования такого разума, способного к копированию. По этой теории выходит, что ассасины отказались от содержания данного потенциала в силу слабости интеллекта.

Айбо выглядел совсем деловым, однако интонация его голоса максимально пыталась упростить слова, чтобы усилить воспринимаемость выражений.

– И как показывают результаты исследований, отказались они совсем не зря! Существует вероятность того, что в момент копирования наша душа вступает в связь с остальными, тоже способными к копированию. Мы моментально и незаметно для материи переносимся в какую-то единую систему из бесконечно повторяющихся миров. Новое сознание уносит за собой всё окружающее пространство вплоть до границ Железного города в другое измерение. Наш разум создаёт новую жизнь и всю вселенную в ней в один момент. При всём этом существует шанс того, что субъект копирования может не выдержать вселенского давления и потерять контроль как и над своим телом, так и над новым. Это, в свою очередь, может привести к неконтролируемым созданиям всё новых и новых копий, которые будут производиться бесконечно. В этот момент разум тщетно пытается обрести себя из-за потери связи с нами.

Абсолютно равнодушным взглядом Мадлен сверлил Айбо несколько минут. После модник кивнул головой, отвернулся и вздохнул:

– Ну, – с сарказмом тот подметил, – профессор. Это же надо так объяснить. Что теперь ничего не понятно. Так получается, если не морочить голову, то у меня перед глазами создаются две вселенные?

– Да.

– Ясно.

– Ты и я никогда не узнаем, говорю ли я правду. Это доказать невозможно. Но лично я все же считаю, что одно пространство не может существовать для двоих идентичных сознаний. Мы будто обманываем наблюдаемую вселенную при создании дополнительного наблюдателя, и она вынуждена тоже раздвоиться, чтобы не нарушить баланс.

– Если бы это можно было хоть как-то применить, – медленно качал Мадлен головой и мечтательно всматривался вверх. – Так красиво на бумаге всё расписано, а толку…

Айбо, кажется, тоже был согласен с собеседником, ведь не стал ему возражать. Оба так и продолжили стоять в тишине, если бы не вышел из темного переулка Брауни:

– И ты здесь, – слабо улыбнулись они.

– А где же ему ещё быть, – легко сказал Мадлен. – Не станет он ведь сам лезть в пещеры, как Грейп.

– И нет в этом ничего плохого, – строго и выразительно подметил док. – Лично я не горю желанием бесконечно вас ставить на ноги. Правильно, Брауни, отдыхай, – обратился тот уже к пришедшему, – нечего искать приключений на свою задницу где попало.

– Лучше уж рисковать своей жизнью тогда, когда прикажут, – с незаметной насмешкой подмигнул Брауни Мадлен.

– Что ты такое говоришь? В случае приказа все вынуждены исполнять его, ведь он обращён во благо нашего существования как индивида и ради процветания нашего будущего. А вот в другое время пусть все остаются в безопасности.

– Всё будет во благо, даже если кто-то умрёт?

– Жертвы неизбежны, и ты знаешь это лучше всех.

Из лазарета томно раздались жалостливые стоны и всхлипы. Ревнивые очнулись и заметили пропажу своего спасителя. Док тяжело вздохнул, бросил уставший взгляд на товарищей:

– Я бы ещё с вами поговорил, но сами видите, – прерывисто и тихо он пробормотал, будто не хотел, чтобы его слышали.

И скрылся за кулисами госпиталя.

– Пойдём, Брауни, – отвёл его друг, – нечего нам слушать. Не люблю звуки страданий.

Вечная ночь, украшенная лампами, продолжала тихо пребывать на станции. Двое братьев совсем медленно шли по пустым улицам, освобождённые от забот на какое-то время.

– Думаю, здесь точно не скажешь о полноте развлечений, – протяжённо и совсем честно говорил Мадлен, спокойно осматривая дома вокруг. Он шёл совсем рядом и положил руку на плечо Брауни – В городе, конечно, интереснее…

Продержалась пауза. Брауни говорил так же спокойно:

– Там проще. Живёшь по правилам, радуешься бесконечным выходным после бесконечной работы… Театры, выступления, творчество…

Мадлен зацепил свой взгляд на нём совсем внимательно. Он, в отличие от Брауни, не так часто внедрялся в мир Железного города под прикрытием.

– Со стороны посмотришь, втянешься… Привыкнешь. Иногда даже забывал, ради чего мы продолжаем эту войну… Тот мир, каким мы его привыкли себе ненавистно рисовать, кажется для своих обитателей лучшим местом.

– Одного лишь нет. Самого главного.

– Да, я вот всё думаю… А почему этого нет? Почему правительство так жестоко лишает нас наших возможностей?

– Мне всегда казалось, что они считают нас низшей расой, которая не способна существовать в единственном облике. Или они из зависти… но тогда зачем себя избавлять от такого?

Никто не знал ответа на этот вопрос: не мог прийти к объяснению даже профессор, что уж говорить об агентах. Шли двое дальше.

– Ты как вообще, – снова начал Мадлен, – не скучно?

– Ты о чём?

– Ты часто остаёшься на станции, как мне кажется, без дела. Взять в пример того же Ризота – он постоянно занят своими железками. Я чаще всего выбираюсь куда-то вместе с Грейпом или ещё кем-нибудь. Даже если вынужден находится тут, то у меня есть заботы с одеждой. Про Айбо даже рассказывать не буду. А ты?

Брауни ответил не сразу:

– А я, выходит так, что жду. Жду нового задания, а пока жду – думаю.

– О чём же можно так долго думать? – улыбнулся он.

– Обо всём, – серьёзно отвечал тот. – Часто я просто гуляю по комплексу за пределами станции.

– Это там, где спит основатель? – удивился Мадлен. – Там же никого нет, нечего делать совсем.

– Там большие пространства. Тяжело думать, когда впритык над головой расположен потолок.

Мадлен взглянул наверх – потолок как потолок. Очень даже высокий, с густой тьмой.

– Разве?

– Там всё по-другому, как ни посмотри. Будет время, можем сходить туда вместе…

– Скука смертельная, – выдохнул Мадлен и похлопал Брауни по спине. – И ты всегда так между вылазками? Неудивительно, почему тебе не с кем общаться. Давай хоть к Грейпу наведаемся.

Он отстранился, пошёл дальше быстрым шагом, и Брауни потянулся вслед. Вышли из станции, продолжили путь в тусклом тоннеле. По прибытию был виден свет уже привычного “костра”, вокруг которого в кругу сидели постовые. А ещё дальше, в глубине уходящего тоннеля, незаметно светили маленькие боковые лампочки в стенах.

Совсем рядом было видно, как возле “костра” располагалась мастерски сооружённая электрическая гриль в решётке, на которой жарилось мясо мутантов.

– Мы ведь всё равно сами себя едим, – вздыхал один из постовых, сидящих у фонаря, – как ни посмотри.

Его товарищ, жующий жилистый кусок, несколько замер, недовольно оглядывая вредителя аппетита, а после понимающе бросил:

– Здесь это хоть завуалировано под зверя какого, а мы якобы охотники.

– Я вот всё думаю: наконец мы победим, переберёмся в город и тогда, глядишь, не мутантов есть будем. Так же будет, как и сейчас там… Своих.

– А разве есть какой-то вариант?

– Нет, но как-то это играет у меня в голове по-другому… Такая мелочь, казалось, а не меняется совершенно.

Наконец пришедших заметили, в особенности воскликнул Грейп:

– И вы здесь, ребята! Помогать пришли?

– Можно и так сказать, – сел с остальными Мадлен и посадил рядом своего друга. – Брауни всё уговаривал меня пойти – боялся, что без него всех мутантов переловят.

Присутствующие слабо засмеялись, саркастично согласившись фразой.

– Ну, а если серьёзно, – смотрел Мадлен внимательно на Грейпа, переводя иногда взгляд в тоннель, – как вы тут? В госпитале постоянно много народу.

– Чаще это происходит, – скрестив руки на груди, отвечал вояка, – когда меня нет. Некоторые индивиды умудряются пройти дальше территории поста и осмотреть боковые помещения в тоннелях, найти новые переходы… Ты же знаешь, как много здесь неоткрытого есть. Раз когда-то давно нашли наш комплекс, значит и ещё что-нибудь спрятано непонятно где. А мне за всеми постами во всех направлениях не уследить, все выходы не перекрыть…

– Ты, кстати, сам-то бывал в комплексе?

– Был, чего же мне не быть там. Помещение жуткое: потолки высокие, лампы какие-то неживые, что-ли; всюду изогнутые переходы и коридоры странной формы; есть даже тоннель, расположенный в вертикальном направлении, а внизу – чёрт знает, что творится. То ли бункер, то ли усыпальница, то ли вообще чистилище… Несколько раз там был, хватило с головой.

– И я о том же. А вот Брауни любит там засиживаться – ему там думается легче.

Грейп, приподняв брови, перевёл взгляд на товарища, фыркнул:

– Да? А разве стоит оно того? Не знаю, лично мне боязно. И даже не потому, что жутко, а потому, что навернуться где-то можно и сгинуть. Взять даже тот тоннель вертикальный – попробуй ещё пройди по этим мостам, которые над пустотой стоят.

В глубине тоннеля затрещали выстрелы, вспышками света обдав темноту пару раз. Все тут же поднялись, приготовились к обороне.

– Это ещё что, я вас спрашиваю? – заорал Грейп.

– Ты только сильно не нервничай, – замялся один из постовых.

– А ты давай мне мозги не делай! Отвечай!

– Там Плинт нашёл расположения новых помещений на секретном объекте и хотел проверить…

– Вот видишь, что творится, – перевёл он взгляд на Мадлена. Вернулся к постовому вновь. – Так, а почему мне не доложили? Ну или хотя бы Винсенту. Что одни-то попёрлись?

– Вы бы сами пошли, а нас не пустили! Новичков ведь на пост только, да на обход!

– Ну я вас… – твёрдо тот склонил голову, сдерживая гнев. – Полы драить у меня будете. Ни шагу за станцию не ступите. Мадлен, за мной. Может, ещё успеем догнать Плинта. А вы, дилетанты, оставайтесь здесь!

Двое во всеоружии в спешке покинули пост, освещая себе путь фонарями.

– А тебя чего не взяли? – поинтересовался дозорный.

– Я им только забот добавлю, – Брауни спокойно проводил взглядом уходящие фигуры. – У них в этом деле гораздо больше опыта.

Мадлен и Грейп были снабжены модернизированными дробовиками, патроны которых, подобно револьверным, скрывались в барабане. За спиной, уже давно обогнув поворот, скрылся пост. Иногда у стен виднелись служебные помещения, какие-то двери и входы:

– Может, здесь? – заприметив один такой вход, отдышался Мадлен.

– Нет. Скорее всего, что Плинт ушёл в новый переход, который мы ещё не находили. Это наверняка дальше.

Продолжили бежать по мрачному тоннелю. Рёбра пустого коридора выступали под светом скачущих от бега фонарей. Среди пустоты вдруг наткнулись на чьё-то тело, навели свет – у ног лежал труп зверя. Прострелили, видно, из ружья.

– Мерзость какая, – аккуратно обходил лужу крови Мадлен, сохраняя чистоту стильных ботинков.

Насторожившись, шли дальше.

–Это же надо так! Не проинформировав меня, заниматься дурной самодеятельностью!

Тут Грейп бросил взгляд на союзника и был обескуражен: Мадлен, сохраняя хладнокровие, постоянно переменял взгляд с тоннеля на свои длинные ботинки, проверяя их сохранность.

– Тебя вообще волнует судьба Плинта? Или ты так – за компанию идёшь?

– Это всё, конечно, мне дико интересно, – продолжал он невозмутимо идти, – только вот куртку бы свою не поцарапать…

– А если тебе сейчас просто голову оторвут, пойдёт?

– Не, она же вся в крови тогда будет, – уже усмехнулся он.

Наибольшую часть себя Мадлен отдавал подпольной деятельности и выполнению необходимых заданий, как и многие другие агенты. Но его растратный отдых от рутины удивлял: ещё никому не приходило в голову идеи создавать нарядные и стильные образы, совсем не похожие друг на друга. Издавна он желал отличиться от общей толпы сородичей на основательном уровне, и не нашел лучше решения, чем создать запоминающийся внешний вид. Его стремление выделиться становилось лишь сильнее с пониманием того, что у каждого человека в этом мире отсутствовала уникальность во внешней оболочке. Идея особенного образа сразу поселилась в голове Мадлена, как только он увидел возможность использовать швейную индустрию в своём направлении. И эта идея, подобно неумолимой болезни, разрасталась с течением времени только сильнее, пока не поразила его насовсем. В основном это увлечение приносило одни расходы для Сопротивления, ведь тратилась драгоценная ткань, нити и прочие материалы для шитья. Мадлена неоднократно пытались отговорить и успокоить, остановить его на нескольких нарядах, но он будто специально шёл дальше, осознанно создавая дефицит ресурсов. В качестве последствий за свои старания он натыкался на волну осуждений со стороны товарищей, ведь важнее самовыражения для них была продуктивность и серьёзность действий. Игра в моду считалась детским капризом, лишённым смысла.

Наконец дошли до пункта назначения: у входа в дверной проём было больше всего диких тел, простреленных насквозь, а использованные гильзы, подобно оставленным следам, уходили внутрь. Аккуратно войдя в помещение, бойцы осветили всё пространство фонарями. Обозреваемое являлось одной из комнат некого бункера, расположенного под катакомбами: всюду по углам тянулись кабели, выступающие из стен и вступающие в стены; местами были разбросаны старые панели управления, оставив на полу очень много всякого хлама. В конце комнаты приоткрытой была толстая дверь на вентиле. И здесь лежали тела мёртвых мутантов.

– Ну, Плинт… – протянул Грейп, подходя к двери, – Способный солдат. В одиночку такое место взбаламутить… Вот бы он выжил хоть.

Мадлен прикрывал напарника, постоянно наводя ствол ружья в разные концы комнат.

Зашли за толстую дверь, здесь было уже просторнее: часть потолка уходила куда-то во тьму, а в неё устремлялась интересная шахта с прямоугольной кабиной внутри.

– Что это? – недоверчиво оценил сооружение Мадлен.

Охнув, Грейп подошёл к панели у этой шахты и нажал на кнопку – ничего.

– Это лифт, – осветил он фонарём уходящий потолок, – перевозит груз то вверх, то вниз. В комплексе такие тоже есть, но там они работают.

– Не мог же он тогда уехать на этом лифте.

– Не мог. А тут, видишь, лестница…

С щелчком зажглись электрические лампы, ненадолго ослепив бойцов, и затрещали генераторы.

– Здравствуйте, товарищ Грейп, – заверещал голос из громкоговорителя, – я кое как настроил здесь подачу электричества и теперь всё, что ещё может с трудом работать, работает. Надеюсь, вы простите мою самодеятельность, но мне было критически необходимо ваше признание меня как полноправного члена опытных агентов Сопротивления. И как можно скорее!

Мадлен дружески толкнул плечом Грейпа, усмехаясь:

– А он хорош, а?

А вояка всё о чём-то серьёзно думал, сохранив недовольный оттенок на лице.

– Ладно, – с трудом наконец решил он. – Я обдумаю твоё предложение, но ничего не обещаю. А теперь возвращайся на станцию!

– Так точно! – довольно зашипел из говорилки Плинт.

Где-то высоко застучали сапоги по лестнице, приближаясь к двоим. Вовсе спустившись, агент показался. Он был особо ничем не примечателен: одет в тонкую чёрную куртку и при себе имел модернизированный многозарядный дробовик.

– С вами не соскучишься, – процедил Грейп, уже направляясь к посту.

– Я вас не пойму никак, – активно спорил Плинт, – никто ведь не пострадал, так? А новое помещение – найдено! Кто знает, какие там ходы могут быть? Попросим Ризота подлатать лифт, и…

– Какой нам прок с новых пустых комнат?! – перебил его вояка. – У нас под ногами спрятан целый комплекс, и что с того? Плинт, прекрати рисковать своей жизнью и не подвергай опасности других! Подумай головой, у нас не так много людей!

Плинт недовольно отстранился и закатил глаза, покачав головой.

– Его понять можно, – с едва заметной саркастической нежностью говорил Мадлен, смотря в глаза Грейпу, – он переживает за всех нас.

А на посту всё ждали. Боялись странной тишины, опасаясь худшего. Но со стороны станции раздался оклик:

– Брауни!

В сером пальто приближался Винсент. Он пришёл к посту вплотную и, недосчитавшись двух нужных фигур, приподнял бровь:

– А где?

Все, стыдом приглушённые, не спешили докладывать ситуацию, однако Брауни выделился:

– Грейп с Мадленом ушли за постовым. В тоннель.

– Замечательно… – затянул он, наставив руки в боки. – И сколько мне придётся ждать их возвращения? Ну… если, конечно, вообще придётся.

– А у тебя какое-то к ним дело?

– Не только к ним, а к вам троим. Вы снова можете оказать неоценимую услугу в городе. Но перед этим, думаю, стоит посоветоваться с основателем.

Из глубин тоннеля вышли наконец фонарики, и спустя ещё немного прибывшие вернулись на пост.

– Что мне с вами всеми делать… – совсем спокойно и устало вздыхал Винсент. – Ну, ладно. Сейчас не об этом. Идите за мной…

– А я могу пойти с вами? – встрял Плинт перед ним.

Грейп сразу же хотел возразить чем-то отрицательным, однако нервно подумав, всё же сказал:

– Плинт показал себя довольно достойным агентом Сопротивления, обнаружив новое помещение за тоннелем. Там всё ещё работают генераторы, и можно обыскать новые комнаты.

– Насколько я знаю, Плинт, – серьёзно смотрел на парня Винсент, – тебе было приказано не покидать пределы поста определённое время. Я ценю твоё стремление к новым обязанностям, но не могу оставить тебя безнаказанным. Ты же понимаешь последствия, если каждый случайный постовой станет заниматься тем, что ему вздумается?

– Так точно, – вяло кивнул Плинт.

– Поэтому, – достав из пальто блокнот и ручку, тот стал записывать, – после задания, на которое я тебя сейчас отправлю, ты будешь обязан отработать пять смен на обходе.

– Так точно, Винсент! Спасибо!

– А теперь пойдём.

Все пятеро двинулись с поста на станцию и прошли сквозь неё. Зашли в глубокий тоннель, достигли огромных герметичных ворот в открытом состоянии. Держали путь дальше.

Окружение стало преображаться: новый тоннель стал намного ярче под светом многочисленных ламп, расположенных вдоль, была видна каждая труба и кабель, пролегающие по стене. Прошли ещё дальше и коридор стал открытым, правая стена и потолок которого теперь уходили вдаль. Были одноцветно видны масштабные сооружения внизу и вверху. Из общей картины представлялось, что люди, только что вошедшие в комплекс, оказались в огромном кольце, что скрывалось под глубинами. Минуя толстые трубы в стенах, часть которых разлеглась на переходе, они взошли на мост.

Восторженность переполняла эмоции. Присутствующие находились на одном из тысячи тонких мостов разной высоты, которые, задержавшись над бездной вертикального тоннеля, стремились к единому центру. Масштабы были столь огромны, что стены этой своеобразной колонны казались наполнены в метр к метру квадратными комнатами. Это был новый, величественный и Железный, но всё же иллюзорный и пустой город.

Приблизившись к центру, окружённому огромными трубами, те вошли в лифт. Более десяти минут они ехали вниз.

– Я, конечно, вижу примечательность этого места, – растерялся Мадлен, – но не могу представить, что здесь можно чем-то интересным заниматься. Здесь же ничего нет.

– Я же говорил, – спокойно облокотился Брауни о лифт, – что думаю здесь обо всём.

Движение наконец остановилось. Двери кабинки отворились, и перед агентами стоял пустой, изредка расставленный лампами по бокам, прямоугольный коридор серого цвета. Пошли они дальше.

– Глубоко он зарылся, – вздыхал Винсент, – ничего тут не скажешь.

В конце пути, царственно расположившись, закрытой стояла дверь с вентилем в центре. Открыв её, те чуть не ослепли.

Светилась, будто в больничном кафеле, ярко-белая комната, а в её центре стояла койка, на которой мирным сном воздыхало тело снежного цвета. Облачный оттенок был в нём везде, даже в волнистых волосах и роскошных ресницах.

Сделав шаг, Винсент тут же встревожил сон основателя – он резко обнажил свои глаза со зрачками белого цвета. Повернув голову в сторону пришедших, он едва улыбнулся и привстал с постели.

Спит он тут уже долго, но это лишь в последнее время. Раньше, ещё более восьми миллионов часов назад, он бодрствовал, подобно присутствующим здесь.

– А… это ты, – ангельским, почти уловимым голосом тот прошептал. – Снова вернулся. И привёл своих товарищей.

– Здравствуй Рафаэль, – чуть поробев, приблизился Винсент и заранее приготовил блокнот с ручкой в руках. – Как поживаешь?

Ответом раздавался лёгкий смех из уст основателя. Уже вздохнув, начал:

– Разве можно назвать это жизнью? – потянулся Рафаэль. – Я уже давно перестал жить. Очень давно.

Он положил свою голову на тонкую руку и потерянным взглядом будто старался следить за реальностью, но она всё ускользала от него в незримую пустоту. Тоскливо задумавшись, Рафаэль всё-таки решил продолжить:

– С тех ещё пор, когда промежуток прожитого мной времени превысил все допустимые пределы, лишив меня всего человеческого… Теперь же стараюсь больше спать и не терплю осознанности…

Он говорил изредко, постоянно отвлекаясь на неизбежные рассуждения в своём безграничном сознании. Рафаэль остался единственным из тех, кто выжил с самого начала существования Железного города, но это стоило ему многих болезненных изменений. Он видел огромное прошлое, большая часть которого сгинула в памяти, но удивительным образом в его сознании отпечатком остались события будущего. Этот калейдоскоп времени, бесконечно прокручивающийся в его голове, сводил Рафаэля с ума.

– Мы будем очень благодарны, – подошёл Винсент совсем близко осторожно к койке, – если ты снова подскажешь подходящий вариант развития событий.

Рафаэль ответил не сразу:

– А будете ли вы мне так же благодарны, если я ничего не напишу?

– Ну, – взволнованно замялся Винсент, – надо же за что-то благодарить…

– Странно, – взял он блокнот с ручкой и стал он что-то писать, лёжа на кровати. – Помнится мне, будто кто-то меня благодарил просто за то, что я есть…

Основатель со временем начал что-то печально шептать, с трудом пытаясь увлечься написанием подходящей тактики:

– Давно, наверное, это было… Уже и человека этого, скорее всего, нет в живых… Да. Скорее всего, что никого не осталось. Поскорее забыть бы…

В конце что-то перечеркнув, Рафаэль твёрдо протянул блокнот с ручкой Винсенту. Тот его принял, и основатель совсем лёг на кровать, спиной повернувшись ко всем.

Прощаясь, присутствующие стали отсутствующими.

Внедрение

Уже были на станции. Винсент озвучивал задания агентам, рядом с которыми оживлённо разговаривал Айбо.

– Опять мне придётся скучать по вам, – ласково жаловался док.

– Некому будет умом разумом хвастаться? – отшучивался вместе с остальными Мадлен.

– Вас таких целая станция, кому можно похвастаться, – вполне серьёзно но смешно отвечал он. – Но с вами интереснее вести разговоры.

– Ой, не придумывай, Айбо, – надевал Грейп защитную форму тёмного цвета. – Мы с тобой не так часто видимся.

Профессор задержал едва печальный взгляд на товарищах, наблюдая за теми, кого видит, возможно, в последний раз.

– Всё нормально, – стеснительно похлопав его по плечу, произнёс Плинт. Сам агент, стоило заметить, немного дрожал, – они просто волнуются перед заданиями… Не фильтруют слова.

– Зато я кому-то сейчас сделаю фильтрацию другого характера, – резко и сурово Грейп смотрел на новичка.

– Итак, – собрался с мыслями Винсент, стоявший в центре круга агентов. Он держал в руках ценный блокнот, и зачитывал суть заданий, – начну с Грейпа. Нужно будет произвести диверсию в энергетическом узле.

– А что там, Винсент? В последний раз мне в городе рассказывали, что там ничего стратегического нет.

– Как оказалось, часть ассасинов там всегда держит пост, но только под прикрытием. Теплоэлектроцентраль является одним из передовых пунктов, влияющих на Центурия. Только попасть под видом местного туда не получится, они чётко мониторят все входы и без оплошностей. Пройдёшь через нижние пути, – Винсент поставил перед воякой сумку, внутри которой лежал противогаз с резиновыми перчатками и сапогами, – но они, правда, затоплены токсичными веществами. Будь осторожнее.

Грейп стал одевать всё перечисленное, и начальник станции прошёл дальше – к Мадлену. Передал ему простую форму служащего:

– Тебе нужно сопроводить дрезину с боеприпасами и провизией ОВД до другого конца города.

– Сопроводить?! – встрепенулся тот, выпучив глаза и ненавистно скривив рот.

– Чтобы потом взорвать эту дрезину, когда она прибудет в Министерство обороны. Изучи всех сопровождающих, запомни характеристики техники и ресурсов, а также обрати внимание на качество сокрытия твоей личности. Никто не должен ничего заподозрить, тебя не должны раскрыть раньше времени.

Мадлен заметно улыбнулся, игриво сводя брови в опасной ухмылке:

– Так точно, Винсент.

– Но сильно не увлекайся, – уходил начальник уже к оставшимся двоим, – ты нужен нам живым. Копирование разрешается только в критической ситуации. Ну, а вы…

Винсент стоял перед Брауни и Плинтом, держа в руках два комбинезона рабочих с документами, подтверждающими личность жителя Железного города.

– Будете играть новичков на производстве организации. Ходят слухи, что под городом обосновался неглубокий бункер учёных, которые изучают пространство за куполом. Вам нужно будет втереться в доверие местных и опровергнуть, ну или же доказать их существование. Ну и ответите мне на вопрос, сможем ли мы выбраться за пределы Железного города вообще.

Для новичка и бойца невоенного назначения иного распорядка быть не могло.

– Что, сразу пойдёте? – вздохнул Айбо.

– Ну не сидеть же нам здесь без дела, – направился Мадлен к тоннелю, – дрезина скоро отправится.

Остальные тоже собирались идти. Нет, ну а правда, чего время тянуть?

– Так легко уходите, – странно Айбо оборачивался вслед удаляющимся агентам, что-то неслышно проговаривая, – будто совсем нечего терять…

Вдруг со станции, крича, позвали врача:

– Где тебя носит, у двоих кровотечение обострилось!

Нечто неприятное заиграло на лице Айбо, вогнав того в краску. Запотели ладони, вздымалась чаще грудь. И опозоренный своими чувствами врач, разбрасывая незаметные крупицы блеска из глаз, стыдливо уносился в лазарет. Взгляд Винсента следил за этим, не придав никакого значения. Лишь слегка удивившись, он счёл такое поведение странным.

Двое агентов, освещая себе путь фонарями, умеренно поднимались по худому тоннелю. Брауни, отличаясь, как обычно, неразговорчивостью, был готов пройти всю дорогу в тишине. Однако Плинта это не устроило:

– Волнуешься?

Второй хотел выразить некую озадаченность, но потеряв в этом всякое желание, легко ответил:

– А чего мне бояться. Я простой рабочий. Скоро мы придём, и я наконец стану трудиться на производстве…

Плинт фыркнул и улыбнулся, подняв одну бровь:

– Уже вжился? Умно. Но ты ещё не переоделся, чтобы выглядеть на все сто.

– Не могу же я запачкать новенький костюм, который выдали с централизованной швейной. Вопросики потом могут озадачить.

В деле, что касалось шпионажа, Брауни не было равных, под каким углом ни смотри. Его способности поражали: он мог выявить настрой противника по его взгляду, интонации голоса, напряжённости мышц всевозможных частей тела и интенсивности походки. Даже свойства моргания глаз предоставляли агенту моментальное понимание ситуации ещё на подсознательном уровне, задолго позволяя обдумать дальнейшую тактику решений. Застать профессионала врасплох не удавалось ещё по той причине, что он заранее перед операцией искренне начинал верить в свой образ, просто позабыв о настоящей личности. Его психологический подход к своему делу исключал какую-либо конкуренцию, располагая Брауни на вершине востребованности в узких отраслях миссий Сопротивления.

Тем временем они шли больше часа, преодолевая путь в густой тьме. На все вопросы Плинта и его попытки завязать диалог Брауни отвечал односложно, будто на допросе. Всякое стеснение и неловкость руководили им при взаимодействиях с новыми людьми.

– Знаешь, Брауни, – уже с некоторой досадой тот начинал говорить спустя очередной десяток минут, проведённый в тишине, – это ведь совместное задание. Не спорю, конечно, с тем, что его можно выполнить в одиночку, но разве не будет приятнее нам объединить усилия с самого начала?

В ответ Брауни вопросительно посмотрел на него, после чего перевёл взгляд снова на тоннель, продолжая идти:

– А разве мы мешаем друг другу?

– Я имею в виду, что настроить коммуникацию между союзниками нужно любому, кто работает в команде. Но ты почему-то этого не делаешь.

– Не понимаю… Мы же ещё не начали выполнение задания, чтобы я мог хоть что-то сказать для этой твоей коммуникации.

Плинт только отрицательно покачал головой, наконец бросив все усилия:

– Да, действительно. Не подумал об этом, прости.

Появился в конце тоннеля свет. Подходили к решётке. На выходе весь пол был в какой-то грязной воде.

– Ладно, тогда переоденемся уже снаружи, – шептал Брауни, осматривая помещение за пределами решётки.

Предстояло проникнуть на территорию склада: всюду стояли какие-то коробки, бочки и трубы в разобранном состоянии. Посреди комнаты протягивалась железная дорога. Никого не было. Открутив отвёрткой винты, агент аккуратно положил решётку на пол и первый ступил ногой во владения противника. Он стал переодеваться, а следом за ним и Плинт, чуть задерживаясь.

Вдруг заскрипели вагоны по рельсам, въезжая на склад. Брауни моментально среагировал, и прильнул к углу комнаты, спрятавшись за бочками. А вот Плинт не успел – зацепился штанами за какой-то крюк, выступающий из трубы.

– Стоять! – крикнули из вагона, наведя свет фонарей на нарушителя. – Это ещё кто?

Плинт, сгорая от страха на месте, замер и пристально смотрел на дозорных. Бежать он уже не мог, ведь находился под прицелом.

– Смотри, и решётка вскрыта… Откуда он выполз-то?

– Вы что, с ума сошли?! – крикнул ещё кто-то из вагона. – Это же шпион Сопротивления! Смотри, что за шмотки он меняет! Огонь!!!

Прогремел выстрел, разбив плечо Плинту, затем другой – в голову. Глупо предаваясь немым вопросам, повалилось тело замертво.

– Чёрт знает, что творится! – слышно было, как дозорный возился с оружием, восполняя патроны. – Четырёхтысячный, поди глянь решётку. Может, не один он сюда пришёл.

– Есть! – и кто-то спрыгнул с вагона, стукнув ботинками по полу. Приближался.

Но никого уже не было: противник присел на корточки и безрезультатно осматривал, освещая фонарём, тоннель через вскрытую решётку.

– Ну что? – спросили с вагона.

– Да нет ничего, кажется. А куда ведёт тоннель-то?

– В канализацию… Должен вести.

– Ладно, пришлём запрос Центирую на проверку, – встал он и начал подходить к телу, красная лужа под которым мирно разливалась, – пусть разбираются. А с этим что делать будем?

– Как что? – махнул руками тот в стороны, недоумевая. – На опознание! У него там, наверное, и документы есть.

Дозорный тоже вышел из вагона, замотал тело в тряпки и понёс его вместе с напарником в транспорт. За процессом следил, не прерываясь, Брауни, заранее заняв позицию на верхних балках под потолком. Но не прерывался он не от увлечения, а от страха и непонимания: агенту просто не верилось в то, что происходило прямо сейчас с его товарищем. Ему не всегда приходилось всерьёз осознавать, что он очень легко может погибнуть, стоит лишь незначительной осечке произойти. Чаще надеялся, что будут умирать только его копии, а он сам – никогда. Поэтому и смерть не казалось реальной – способность копирования придавала смелости. Так же и с другими. Брауни просто забыл о том, что его друзья, братья по несчастью, могут в совершенно случайный момент прекратить своё существование. Именно этого, видно, опасался Айбо в последней встрече. Врачу неоднократно приходилось видеть смерть близких людей, спасти которых не являлось возможным из-за особой тяжести травм.

Тронулся поезд, движение которого прервать никак не получалось: в этот раз дозорные значительно превосходили агента числом, а так же были вооружены и насторожены. Осталось только смириться, подождав их отбытия дальше по маршруту, и пойти к дрезине с новичками. Осадок, оставшийся после увиденного, сбил Брауни с мысли и не давал нормально вернуться в нужный образ. Всплывали противные, пугающие мысли, говорящие о том, будто все уже рассекретили шпиона и только ждут, пока он сам придёт в капкан. И ведь сейчас, казалось, вся подноготная в действительности раскрывалась на его лице. Разве можно было в таком состоянии продолжать исполнение своих обязанностей? Но Винсент всегда заявлял: оспариванию приказы не подлежат, ведь их назначение руководствуется предсказаниями Рафаэля. Из того выходит, что единственное состояние, в котором можно было оправданно сбежать на базу, являлось состоянием мёртвого. Даже если основатель отправлял людей на смерть, то это всё ещё означало лучший исход развития событий, что можно было вытянуть из всевозможных сценариев будущего.

Агент совсем нейтрально спустился по колонне на пол, возвращаясь к месту у выхода из тоннеля. Его лицо окаменело, перестав быть эмоционально распознаваемым. Пришлось в один момент смириться с многими вещами и даже с собственной смертью. Брауни вышел со склада на открытую территорию, незаметно минуя светлые участки. Здесь будто проводилась стройка: всюду располагались балки и решётчатые колонны, в тени которых агент скрывался; лежали около зданий и рельс тяжёлые, уложенные друг на друга плиты, прильнув к которым, миновал чужие взгляды шпион. Все вокруг были увлечены какой-то работой и перенаправлялись из одного места в другое, забирая или оставляя соответствующие инструменты. Гудели моторы, ездили дрезины – среди такой суматохи даже если заметишь агента, то не придашь ему значения и не станешь подозревать, ведь занят насущными делами.

Брауни приблизился к нужному вагону и, сделав растерянный вид, вздохнул и ожил:

– Чуть не опоздал, вот же угораздило…

Остальные новички обернулись на него и, разглядев пришитый номер на груди, вернулись к своим разговорам.

Позже пришёл некий управляющий в тёмном пальто и поднялся в вагон, после чего высунулся в окно и официально заявил:

– Через минуту отправляемся! Пересчитать присутствующих!

Не досчитали одного. Но Брауни знал, где сейчас находились документы отсутствующего. Знал и продолжал делать вид, что тоже не доволен сложившимися обстоятельствами.

– Ну чтож, – взглянул на часы управляющий, – довольно ждать! Ему потом влетит от начальства, а нам ещё работать!

После махнул рукой, призывая занять место на борту транспорта:

– По вагонам!

Стены и трубы

Стучал по рельсам поезд, несущийся по Железному городу. За окнами вагонов проходили однообразные, но по-особенному цепляющие своей тоской улицы, укрытые светом фонарей. В большинстве своём каждое здание здесь не было достаточно обжито, чтобы его можно было назвать домом, в котором живут семьи. Потому что не было никаких семей. Никто никому не приходился близким: все были друг другу близнецами, имели схожие черты характера и стиль общения, но каждый закрывался в своём другом, выдуманном мире, предаваясь глубоким мечтаниям и фальшивым сюжетам. Бремя продолжительного существования с каждой новой тысячей часов постепенно растворяло сознание, утапливая его в небытие. Такие жители незаметно исчезали, однако их тела всё ещё существовали в физическом мире. Затем правительство, научившись контролировать процесс, стали искусственным образом создавать новые копии из устаревших образцов, память которых очищалась программой Центурия. Здесь умерла, не успев зародиться, человеческая духовность, оставив вокруг неживую материю.

– Слушай, – кто-то из рабочих потревожил трёх тысяча пятисотого номера, – Ты в какую смену пойдешь?

– А разве там выбирают?

– Ну, если проявишь особое желание, то можешь перевестись к нам во вторую. Мы тут собираем небольшую группу.

– Что-то по типу общения?

– Да. Чтобы легче войти в рабочий режим.

Новичок приятно удивился услышанному: редко когда удавалось найти себе знакомых, которые ещё и сами предлагали свою поддержку. Кивнув, он согласился с предложением рабочего и разглядел его номер – двенадцать тысяч шестнадцатый. В итоге весь остальной путь члены группы о чём-то весело болтали, не особо уделяя внимание новичку – да и тот был не против одиночества.

Доехали спокойно. После остановки поезда все пассажиры вышли, собравшись на платформе станции перед управляющим. Тот, воодушевлённо направляя работников, выразительно распределил всех по сменам и группам. 3500 попал, как и договаривалось, к своим.

Его рабочая смена начиналась через шесть часов, стоило как-то скоротать время. Небольшая группа из семи человек, в которой он и существовал, собралась в круг, скромно отойдя от остальных. Одна половина других рабочих шла уже на производство, а другая – по своим делам.

– Так есть хочется, – предложил один из группы с номером девять тысяч четыреста восемьдесят три, – может, в бар?

Остальные закивали: единогласным решением было принято идти в одну забегаловку, что была поблизости.

– А вы местные? – уточнял 3500.

– Да, – с видимым сарказмом сказал 12016, совсем приблизившись к новичку, но не останавливая шаг в бар, – мы тут много знаем об этом районе. Ты, кстати, совсем новенький?

3500, интересуясь, важно посмотрел на собеседника и протянул:

– Имеешь в виду, сколько я здесь…

– Живёшь, в смысле, сколько.

– А-а… – медлил он, всё вспоминая. 3500 действительно только недавно начал, можно сказать, своё существование, и был не в курсе многих основных событий и устоев Железного города. Он, можно было сказать, являлся тем самым исчезающим жителем, которому очистили память. – Да, точно-точно. Новенький. Вообще везде.

Некоторые продолжительно заохали, закладывая в своё звучание какой-то насмешливый замысел. 12016 тоже усмехнулся, и потом с улыбкой ответил:

– Мы тут многому тебя можем научить и всякое рассказать.

– Я был бы очень рад такой любезности.

Вошли, наконец, в интереснейший бар: у стены с дверью на колокольчике находились два широких окна, пропускающие сквозь жалюзи яркий белый свет; повсюду стояли небольшие овальные столики с двумя или тремя входящими стульями; около стойки светился вендинговый аппарат с сочным изображением свежего океана на электронной панели, насыщенный синий цвет которого насквозь поражал сердце любого прохожего, и действительно – рядом с машиной заворожённо сидели зеваки.

Подойдя к стойке, вошедшие заказали семь мясных консерв и столько же банок газированной воды (выбор был, в любом случае, невелик). Собрали с пустых столов недостающие стулья, вместе присели. Кажется, бар не был рассчитан на такие большие компании.

– А не рассказать ли тебе, Три-пятисотый, – вскрывал уже свою консерву один из рабочих, – как именно мы мясо берем?

– Послушал бы подробности.

И тот вполне серьёзно начал свой рассказ, да так увлекательно, что 3500 представил всё в подробностях.

В основном рацион здесь никогда не обновляется: главной пищей являются мясные консервы, мармелад, обработанное машинное масло, вода разного агрегатного состояния и температуры, мясной суп и прочие другие вариации одних и тех же продуктов.

Консервы в железном городе выпускаются любопытнейшим образом – назначаются специально отведённые люди (около сотни на одну из пяти таких бригад в мясную фабрику), которые целенаправленно копируют себя, отдавая копию на процессы фаршировки, дробления костей и прочего. Однако, из-за проблемы худобы у поголовно всего населения, таким людям приходится скопировать себя более пяти раз за один рабочий день при графике без выходных, чтобы закрыть мясную норму на чётко назначенное количество потребителей. Профессия фабриканта считается одной из самых прибыльных профессий, но в то же время негуманность такой работы нравится далеко не всем.

Это не является какой-либо страшной тайной или государственным секретом, так как все и без того прекрасно понимают, откуда берётся мясо в закрытом тёмном металлическом пространстве.

– Впрочем, – заканчивал рассказчик, – здесь большая часть еды, вещей и мебели делается как раз из скопированных жителей.

Лицо новичка осталось таким же невозмутимым, каким было до рассказа, однако при данной ситуации оно начинало приобретать какие-то черты ироничности.

– Какое смешное у тебя лицо, – пытаясь сдержать смех, говорили рабочие.

– Да не переживай особо, – чесал голову 12016, – с этим ничего не поделаешь, да и не нужно. Никому от этого не плохо. А тем, кто копируется в вышеуказанных целях, полагается отпуск после рабочего периода.

– В любом случае, – ковырялся 3500 вилкой в консервах, – мне бы точно не хотелось быть на их месте.

– Ну оно, разумеется, само собой. Ещё если вдуматься в процесс создания одежды… Из биологических материалов, скрещённых с техническими…

– Мне, пожалуй, на сегодня хватит, – прервал 3500, недовольно махнув ладонью. По спине, одетой в комбинезон, холодно прошлась неприятная дрожь.

Послышалась отрыжка от одного работника, пьющего газировку:

– Ой, – деликатно он прикрыл рот ладонью, бегая большими глазами по присутствующим, – прошу прощения.

– Ну ты, блин, даёшь, – скривил улыбку 9483, – постыдился бы! Перед новеньким позоришь…

– А я, кстати, – доедая свою порцию с удовольствием, улыбался 12016, – здесь же двенадцать-шесть видел двадцать часов назад.

– Как? – удивились и напряглись рабочие. – Его же уволили за прогул.

К руке 3500 незаметно притронулся рядом сидящий 9483:

– Двенадцатью-шесть мы называем номера двенадцать тысяч шесть, – пояснил он. – Тебе тоже советуем сокращать, чтобы можно было нормально разговаривать.

– Вот я тоже спросил у него, – продолжал рассказывать 12016. – Оказалось, что он попал в какую-то аварию на переходной и пролежал в больнице без возможности написать начальству, – он, облокотившись на стол, попил газированной воды. – Сейчас, благо, всё нормально с ним.

– А там что, не сообразили, что сообщить на работу надо?

– Да со связью тоже неполадки были. То ли глушилки, то ли ещё что. Сопротивление, видать, опять какую-то операцию замутило.

3500 обратил внимание на 12016, подняв бровь вопросительно. Тот это заметил и рассказал о террористической группировке, существование которой вредит Железному городу. Некие агенты, скрывающие свою личность, проникают на территорию различных правительственных объектов и проводят там диверсии, убийства государственных деятелей и остальные незаконные злодеяния. Каждый, кто хоть немного был связан с Центурием и работал на него, подвергался жестокости со стороны организованной преступной деятельности: его допрашивали, безрезультатно пытаясь узнать о реальном местонахождении владыки Железного города; ему угрожали уничтожением многих ценных ресурсов, на которых строилась экономическая система. Их шпионаж с самых давних пор заставил каждого человека здесь испытывать постоянное напряжение, в разной степени подозревая всех вокруг.

Самой главной причиной всех зверств было одно: Сопротивление боролось за никому не известную, призрачную свободу, которую Центурий упразднял. Они продвигали идею о создании великого мира, который ничем не ограничивался, и где каждый мог сотворить целую вселенную, раскрывая свой потенциал в абсолютной форме. Многие эту мысль высмеивали, отвергали, не понимали, и лишь некоторые тайно поддерживали, скромно копируя поверхностное общественное мнение. 12016 рассказал и про скрытность Сопротивления: про то, что она существовала будто с самого сотворения Железного города, втиснутая и рассредоточенная по самым тусклым и узким углам; учитывал и то, что преступники обострились лишь в последнее время, ужесточив свои проявления.

3500, лицо которого застыло в удивлении, лениво перебросил взгляд с рассказчика на стол и утомлённо вздохнул.

– Нам, если что, – успокаивал его рабочий, – нечего бояться. Наше производство никак не сотрудничает с Центурием, поэтому мы вне угроз.

– Ну, – кивнул он, – хоть что-то.

9483, доедая, заметил, что все тоже закончили с трапезой:

– Может пойдем тогда на базу, раз ещё столько часов осталось?

– Я бы подремал после дороги.

– А что за база? – оживлённо захлопал глазами 3500.

Остальные переглянулись между собой, едва заметно перекидываясь друг с другом немыми фразами. Жестикулировал 9483, что-то объясняя 12016 – тот вдумчиво распознавал сообщение и в конце, растеряв смысл предложений, раздражённо бросил:

– Не понимаю. Ты его застрелить предлагаешь?

Другой в ответ закатил глаза и демонстративно повернул голову в бок, после вернулся:

– Я спрашиваю, – чётко тот отрезал фразы, поясняя жестами каждое слово. – Можем. Ли мы. Ему. Рассказать. О нашей базе.

12016 улыбнулся и шутливо спросил у новичка:

– Три-пятьсот, а ты будешь с нами дружить?

Того вопрос застал врасплох, и он не сразу ответил:

– Да.

– Ну тогда какие могут быть ещё впросы?

9483 вздохнул совсем разочарованно, чуть слышно приговаривая обрывки недовольных слов. Все дружно встали со стола и направились к выходу. Уже на тёмной улице 3500 всерьёз переживал:

– А куда мы всё-таки идём?

– Увидишь.

– Ну уж нет, – остановился он и взволновался, – намекните хоть! Откуда мне знать, что вы не из Сопротивления?

Те понимающе кивнули, а 9843 сказал:

– Мы небольшой бункер нашли под городом. Обосновали там научную базу, где втайне изучаем пространство за куполом. Довольно увлекательно! Думаем вот, что ты тоже мог бы влиться в наш союз.

– А почему скрываетесь?

– Это хоть нигде не прописано, но любые увлечения и даже размышления на тему того, что может находиться за пределами купола по-настоящему, Центурий подозревает в сопротивленческих мотивах. Мол, предаёмся тем же идеям о другой вселенной.

И пошли дальше, чуть удивившись вдруг появившейся активности у 3500. Минуя повороты серых улиц, они приближались к наименее оживлённому району, который находился в конце Железного города.

Наконец пришли к границе.

Пребывание здесь своеобразно сказывалось на сознании человека. Перед группой стояла колоссальная и внушающая в своей монументальности стена, уходящая по вертикали к своеобразному зениту. Высоко над центром города очагом начиналась непроглядная тьма, что начиналась там, где заканчивался свет. Поверхность стены расстилалась огромной решёткой из титанических плит, что укрывали всю существующую реальность здесь от неизведанности снаружи. Сюда не провели фонари, здесь не ездили машины и не ходили просто так люди. Никто не хотел приближаться к действительности, каждый боялся её увидеть. В итоге жители создали для себя, видимо, иллюзию нормального мира, в которой никого не было взаперти. На подсознательном уровне все неизбежно принимали факт нахождения в куполе, но это не идёт в сравнение с прямым контактом впритык к грани вселенной.

Свернули вдоль горизонта и ушли в высокое, но тёмное здание какого-то цеха. Внутри всё было по-обычному: чувство тоски при взгляде на цветовое оформление мебели возникало всё так же. Но что-то выделялось. В стене одной из комнат располагались механические ворота. К ним подошёл 12016 и, достав электронную панель из формы, начал вводить код.

– Ты ещё такого не видел, – предвкушал реакцию новичка 9843.

– Если учитывать особенность его положения, то он мало что видел. Вообще. Ты, Три-пятьсотый, вряд ли сразу поймешь… Но потом это тебя точно заинтересует. И тогда, надеюсь, ты станешь нашим коллегой.

Ворота, щёлкнув, автоматически отворились и разъехались в противоположные стороны. Внутри было совсем темно, но было чётко ясно – это тоннель.

Все достали фонари и вошли, освещая дорогу. Путь пролегал недлинный, но после его завершения присутствующие вошли в другой коридор, более масштабный по размеру. Потолок здесь был намного выше и казалось, что тут может поместиться целый поезд. Обратил внимание 3500 на трубы у стен, уходящие по горизонтали вглубь тоннеля. 12016 заметил увлечённость новичка:

– Если прислушаешься к этим трубам, то можешь уловить странный шум. Его нигде больше нет.

Удовлетворяя любопытство, 3500 прильнул к одной из труб. Ухо действительно слышало что-то совершенно новое: монотонным воем раздавался шелест течения чего-то необъятного, по своим размерам, кажется, в бесконечное количество раз превышающее диаметр купола в Железном городе. Истоки этого неисчерпаемого нечто брали своё начало не здесь и не рядом, а на удаляющуюся глубину. Долгое прослушивание потока заставляло тело новичка оцепенеть, ужасаясь странным масштабам, что возникали голове на подсознательном уровне. Попытки представить безграничную пустоту, что находилась за стеной, не увенчались успехом, а лишь создавали что-то бесформенное и неприятное.

– Многие говорят, – слегка оттянул слушателя 12016 и повёл с собой по тоннелю дальше, – что это лишь масло или вода из города, но кто может знать наверняка?

– А никто не пробовал вскрыть эти трубы?

– Скажу тебе больше – эти трубы пытались взорвать. Ничего не выходит. Прочность металла, из которого сделан купол и город, не поддаётся ничему.

Помолчали. После того, как рабочий подобрал нужные слова, он продолжил:

– Однако… есть один человек, который попытался узнать, что там находится. Только другим способом. И у него в некоторой мере действительно получилось. Мы получили информацию о пространстве, которое находилось за куполом нашего города.

– Разве там может что-то существовать?

– Как выяснилось – да. Там и вправду что-то есть. Но о деталях тебе лучше спросить этого человека лично.

Наконец пришли к открытым воротам. Тоннель не выходил на какую-то привычную станцию – вместо неё здесь была лаборатория с кафелем на стенах. Стояли электрические экраны на столах с компьютерами; мониторы на стенах показывали какие-то графики и результаты наблюдений. Присутствующие здесь, одетые в халат и нестиранную форму, встали с рабочих мест и приветствовали вошедших.

– Так рано вернулись, – важно проговорил один из профессоров.

– А они, гляди, нового коллегу нам привели, – шутливо подметил второй.

– Новые люди всегда будут кстати, – расселся на твёрдом кресле 12016, – только погляди, как тут пусто.

– И ничего не пусто, – осматривал учёный действительно свободное от людей пространство, где работал. Постояльцев лаборатории было всего два, что уж говорить о группе, которая сюда пришла. – Ну, только если в сравнении. Но в подобном месте всегда должно быть так безлюдно, толпа тишины не терпит.

– Даже если это толпа профессионалов?

– Даже если. Вся эта возня с бумагами, печатание на клавиатуре… Я это всё с одним только третьим еле выдерживаю, а если это приумножить…

Второй профессор в нестиранной форме тут же повернул недовольную голову к рассказчику:

– Ой, можно подумать, ты у нас не шумишь!

– Только если душ принимаю, – язвил учёный, – ты у нас в этом деле, конечно, и звука не издаёшь.

Остальные в лаборатории рассмеялись, а другой отвечал, возвращась к работе за компьютерами:

– Больно много вы всё знаете о моём деле… Я иногда есть забываю, потому что оторваться от наблюдений за активностью гидротермальных источников не в состоянии! Во всех смыслах… – он одержимыми глазами вцепился в экран, потирая рукой рот, – стоит ли мне отойти, как вдруг подло подскачет что-то из графиков и аномальной станет активность! Этот же не может оторваться от своих экспериментов…

Профессор в халате лишь пожал плечами и после скрестил руки на груди, вздыхая. Остальные из группы разбрелись по разным местам лаборатории, осматривая результаты исследований и беседуя о чём-то своём.

– Так что, Три-пятисотый, ты бы хотел влиться в нашу скромную компанию?

– Это само собой, но сперва я был бы рад узнать о ваших успехах.

Профессор улыбнулся и прошёл к своему компьютеру, где стал показывать богатые информацией таблицы и результаты многочисленных исследований. Здесь были сохранены итоги многочасовой работы, многие из которых 3500 не понимал даже после объяснений профессора. Но общая картина складывалась ясно: за куполом действительно существовало пространство, которое, исходя из наблюдений, не представляло собой привычную среду обитания для человека. Использовав специально оборудованные приборы, двое энтузиастов выявили характеристики недосягаемой материи. И были несколько поражены, увидев разность на показателях атмосферы: за куполом давление превышало норму в тысячи раз. Пространство, наделённое таким качеством, могло моментально свернуть тело человека до состояния атома и разорвать его.

3500 вдавался в переживания и размышления, наконец поняв основную мысль:

– Чем же это может быть вызвано?

– Честно говоря, я не знаю… – стыдливо проговорил профессор, почёсывая голову. – Там совсем не так, как здесь. И это вводит в тупик. Мы ведь даже не видим то, что изучаем, и можем лишь представлять приблизительный внешний вид места.

– И что вы представляете?

Учёный опёрся головой на руку, прильнув к столу. Стеклянными глазами, поблескивающими от света монитора, он смотрел на многочисленные схемы. Прошла ещё минута, прежде чем он ответил:

– Ничего.

Уже поднимались со своих мест члены группы – время подходило к началу смены.

– Ну, спасибочки за гостеприимство, – поправлял штаны 12016, – а мы пойдём. Где-то после двадцати часов, когда поспим, вернёмся. Три-пятьсот, тебе понравилось?

Тот одобрительно кивнул, подойдя к выходу.

– Значит, будем ждать следующей встречи, – смотрел им вслед профессор, не вставая со стула, – когда станем сотрудничать…

Вернулись в высокий коридор, а после свернули в тоннель. Быстро прошли через улицы к заводу, а там время уже как раз близилось к смене.

Внутри просторного здания кипела работа по производственным задачам и ремонту разной техники. Гудели генераторы, на станках не утихала возня, и даже пищали циркулярные пилы, разделяя пластик и мягкие металлы. Механических шумов было предостаточно, однако стоило заметить молчаливость рабочих: они изредка, при необходимости, перекидывались фразами и жестами по делу. В основном на производстве и вправду было, если можно так сказать, тихо.

Наконец занял 3500 своё место и проработал с напарниками шесть часов. Монотонный процесс однообразной работы в некоторых отделениях успокаивал, а где-то приходилось проявить внимательность и приложить усилия. Даже за столь отведённое время рабочий довольно заметно устал, не адаптировавшийся ещё к здешним условиям. Это заметили остальные и посчитали странным, ссылаясь на то, что мышечная память у человека всё-таки должна присутствовать. Но они не придали этому значения, собираясь поскорее уйти домой.

– Ну как тебе?

– Как обычно, – тихо отвечал он, – а что?

– Нет-нет, ничего. Просто всегда у всех всё как обычно.

Под воцарившейся темнотой подходили те к поезду, что должен был их отвезти в жилой квартал. Свет редких фонарей мягко освещал железнодорожные пути, придавая рабочим часам завершённость.

Уже на полу в поезде проявлялись и уходили в сторону столбы света, приходящие в движущуюся машину через окна. Приехав в совсем тихое место, рабочие стали расходиться.

– Интересных тебе снов, – уходил к своим 12016, прощаясь с 3500.

Когда все наконец оставили номер в одиночестве, он тут же свернул в ином направлении, держась ближе к темноте.

Используя уже выученные маршруты, неизвестный пробрался в канализацию через люк и нашел путь дальше. Минуя тоннели, ориентируясь в темноте, он сквозь пустоту прошёл к свету. На посту его встретили товарищи, и он двинулся дальше.

Наконец-то Брауни сорвал с себя номер, и, выбросив его куда подальше, выкинул со своей головы образ трёх тысяч пятисотого. Он бестактно вошёл в квартиру Винсента и сел на стул, не смотря ни на кого. Его не интересовало, сидел ли начальник станции перед ним или нет. Агент ещё долго молчал, безразлично поникнув взглядом.

А потом ответил:

– Нет. Сбежать нам отсюда не получится.

Замешательство

Открыв глаза, Брауни обнаружил, что лежал на своей кровати уже невесть сколько часов. Вокруг да около расхаживал врач в халате, с каким-то волнением вдаваясь в свои размышления. Он привычно скрестил руки на груди и больше ничего не делал, а когда товарищ проснулся, тут же ожил:

– Как ты? – Айбо присел на кровать.

– Как всегда. Но почему-то в этот раз устал.

Врач немного замялся, глазами слабо бегая по мрачной комнате. Здесь был только один скромный светильник, расположенный на тумбочке около постели. Взволнованный наконец подобрал подходящие слова:

– Плинт не вернётся?

– Нет.

Айбо выдохнул, повернул голову к двери:

– Только я хотел задать этот вопрос тебе. Остальные и так поняли… А Винсент сказал, что даже не надеялся на это, когда ты с таким видом пришёл и потерял сознание.

– Странно. Я всегда думал, что тебе не знакома надежда на хороший исход. Причём в такой ситуации…

Врач снова посмотрел на Брауни, и его печаль стала более заметна: брови мягко сдвинулись, глаза чуть прикрылись и улыбка жалко содрогнулась. Вдруг он смахнул с лица переживания, протерев мокрые глаза ладонью:

– Ты меня вообще не знаешь. Как и остальные… Разве я могу думать о том, что человек скорее всего умрёт, когда попадёт ко мне в лазарет? Я видел столько смертей, Брауни, – его голос болезненно заскрипел, а глаза, которыми он чётко остановился на друге, едва покраснели. – И каждая для меня была неожиданностью. Потому что я до последнего верил в благоприятный исход и видел его, пытался найти лучшее решение. Но чаще у обстоятельств были другие планы. Я ведь смотрю им в глаза, Брауни… Они такие… – он медленно покачал головой, смотря уже в сторону воспоминаний. – Разочарованные… В этой жизни. В этом мире. Я предполагаю, что многие из них умирают не потому, что получают травмы, несовместимые с жизнью, а потому, что не видят смысла в существовании. И умирают, потому что это самый лучший исход. Отбросить старания, борьбу за жизнь, и оправдать свой уход смертельным ранением.

Ещё долго молчали: Брауни совсем не понимал и не знал слов, которые могли бы утешить врача, а врач тем временем молча вздыхал, усевшись на кровати.

Снаружи вдруг позвали:

– Где носит этого Айбо? Ещё один с переломом!

Товарищ в халате встал, протирая глаза:

– Но мне всё-таки кажется, – успокаивался он уже у двери, – что всё это скоро кончится. Всё.

И закрыл за собой дверь.

Брауни ещё долго оставался на месте, не в полной мере осознавая происходящее. Айбо, жизнь которого всегда была понятна окружающим, вдруг неприятно переменился и показал себя с другой стороны. Добрый профессор-врач являлся одним из главных членов в материальной части, но никак не в общественной жизни. Зачастую его высказывания не находили своих слушателей, и даже когда находили, то не воспринимались в должной, по мнению Айбо, серьезности.

Брауни стал одевать свою привычную тельняшку с джинсами, после чего вышел на станцию. Здесь всё было, в общей сложности, как всегда, за исключением волнительной детали: до сих пор не пришли Грейп и Мадлен, которых ждал Винсент с сложенными руками за спиной. Он изредка менял своё положение на платформе, постепенно перекатывая стопами ботинков.

– Мне доносить о результатах? – вдруг агент подошёл к нему, встревожив начальника станции.

Винсент отпрянул и дёрнулся, ранее увлечённый мыслями об опаздывающих:

– Брауни… – протянул он уже спокойно и принял прежнее положение, повернув голову к дальнему посту у тоннеля. – Не стоит… Пока не нужно.

– Когда они должны были вернуться?

– Спустя десять часов после отправления… А сейчас уже восемнадцать.

Странное ощущение опасности зародилось внутри Брауни, унижая его решимость: оба агента являлись ценнейшими кадрами Сопротивления, и их смерть грозила продолжительным застоем для деятельности группировки. Винсенту пришлось бы снова уделять огромное время на обучение агентов, передавая уникальные знания, снова пришлось бы рисковать их жизнями. Но самое важное, чем обладали эти двое – бесценный боевой опыт, приобретённый после многих пережитых миссий.

Один Брауни не смог бы взять на свои плечи выполнение всех предстоящих заданий, никто бы не смог. Разве что Рафаэль: он в совершенстве превосходил по всем параметрам каждого человека в Сопротивлении, находясь вне конкуренции из-за прожитых часов. Но тот уже давно бросил реальность, что обременяла его, и растерял свои боевые навыки.

Агент отстранился, побрёл прочь. Перед ним маячило чувство волнения, которое усиливалось при ожидании людей, способных и не вернуться вовсе. Не хотелось накручивать себя и мысленно проживать страшные варианты событий, которые могли произойти. Невыносимым было и время, что подозрительно удлинялось во время ожидания. Брауни этого не терпел и, направившись в квартирную часть, избежал переживаний.

А там его, как обычно заметив только впритык, поприветствовали малочисленные жители. Он не спешил с ними вдаваться в беседы и развёрнуто отвечать на вопросы о своём шпионаже; не видел смысла в общении, когда в памяти мелькали самые близкие товарищи. И, видимо, только поэтому Брауни оставался среди профессиональных агентов непопулярным.

Но теперь его присутствие здесь стало восприниматься даже остро, ведь он не привёл с собой Плинта:

– Зачем они только тебе его вверили… – негласно те обсуждали агента.

– У меня не было возможности спасти его, он просто не среагировал, – холодно отвечал Брауни, рассказав о смерти их товарища.

– Да даже если бы мог! – обострился один из жителей. Видимо, он приходился Плинту лучшим другом. – Разве ты станешь спасать вообще хоть кого-нибудь? Рисковать жизнью? С Мадленом они бы точно сработались…

– Мне кажется, – недовольно размышлял ещё один, – ты мог его оттащить за собой. Попытаться, я считаю, точно стоило.

С поникшим лицом Брауни продолжал идти по улице, уже ни на что не отвечая. Его совершенно безразличные глаза смотрели низко перед собой, следя только за дорогой. Он не мог ничего уже предпринять. Не мог и не хотел. Однако понимал, почему они чувствуют и выражают столько боли сейчас. И оправдал их.

– Печёшься только о своей жизни, Брауни! – они совсем расстраивались и находили многие изъяны уже в самом агенте.

– Как ты вообще стал одним из лучших здесь? – недоумевали многие, не принимая заслуги.

– С таким подходом лучше бы тебе книжки читать, ну или гайки крутить.

– Да лучше гайки, больше толку будет!

– А он, смотрите, и идёт к гайкам! В ангар.

За спиной утихали недовольные возгласы, пока совсем не сгинули за поворотом.

А Брауни тем временем и вправду стоял перед цехом в тёмном одиночестве. Только одна лампа светила на высокие открытые ворота. Что-то тянуло его сюда именно в этот момент, к чему-то странному. Не угасала память о тех горячих руках, что вытолкнули его из ангара. Неясные эмоции Ризота, какие никогда ранее не приходилось видеть, выходили за рамки привычного.

Брауни тихонько прошёл через вход, искал глазами инженера. А нашёл он работягу совсем не сразу, неожиданно обнаружив того на потолке: Ризот, прикрепив себя тросами, устанавливал наверху округлые объекты очень тёмного цвета. Он не играл, не увлекался и не вздыхал безумно, а лишь медитативно успокаивал себя работой. Брауни продолжал наблюдать за инженером, оперевшись плечом о дверь ворот на входе: в этот раз возник настоящий интерес, при котором хотелось просто смотреть. Умелое и совсем точное обращение с инструментами гипнотизировало своей идеальностью. В этот момент всё напряжение, что сейчас беспокоило Брауни, постепенно спадало с каждой минутой. Было интересно и то, как всё-таки станет вести себя механик, когда заметит внимание в этот раз. Для агента это был некий, если можно так сказать, любопытный эксперимент для развлечения.

Прикрепив последнюю часть объектов на потолке, Ризот повернул голову и, осматривая всю верхнюю часть цеха, внимательно потянул трос к следующему очагу, который предстояло заполнить. Его профиль под светом ламп не отличался от тысячи таких же профилей, что Брауни видел до этого. Но глаза по-своему моргали, смотрели: они были чуть живее и свежее, чем у других. Вдруг круглый объект соскочил с крепления и, начав падать вниз, тут же был схвачен Ризотом в последний момент. Это в свою очередь привело к тому, что инженеру пришлось направить взор на нижнюю часть ангара. И он был тут же смущён, отвернувшись обратно к потолку. Уже с неловкостью в движениях он начинал прикреплять упавший объект заново, чуть дрожа и вздыхая. Медитативный процесс был нарушен присутствием Брауни, и теперь Ризота поражали неясные размышления, критически отвлекающие от работы.

Вдруг инженер опомнился и, запинаясь, ярко говорил:

– Привет, Брауни! – и тут же сжался после собственных слов. – А я вот не заметил, как ты вошёл… Ты что-то новое по заданию хочешь рассказать? Или почему ты…

Последнюю фразу он замял, едва выговаривая, впоследствии чего Брауни её не услышал.

– Нет, – довольно тот ответил, не отрывая взгляда от Ризота, что упёрся лицом в потолок, – я просто пришёл проведать тебя.

Ризот тут же странно успокоился, перестав дрожать, и о чём-то задумался. Бросил фразу инженер не сразу:

– И сколько ты здесь уже стоишь? – его голос, почти нормализованный, всё ещё звучал нелепо.

– Недавно только пришёл.

Ризот начал постепенно оборачиваться, держась за тросы:

– Но теперь мне почему-то кажется, что ты здесь был всегда.

И своим простым, но столь особенным взглядом в это же время, он задержался на Брауни. Странная минута созерцания прошла незаметно, после чего двое отстранились.

– Всё нормально, – пытался вновь сосредоточится на работе Ризот, – можешь идти…

– Разве ты не хотел, чтобы за тобой смотрели?

Механик прервался, тяжело вздохнув. Теперь в его голосе звучала усталость:

– Это отягощает… Так непривычно. Ни о чём важном думать не получается… – он с трудом выговаривал слова, униженный собственной стыдливостью. – Голова забита совсем ненужным… хламом.

– Но о чём ты думаешь?

И этот вопрос прозвучал слишком сокровенно для Ризота, с головой заставив его раздражённо отпрянуть от ответа:

– Ты можешь просто… идти. Пожалуйста.

Всё-таки Брауни решился на компромисс, оставив наконец Ризота в покое. Он до сих пор не понимал того, что происходило с этим инженером, и не мог вообразить ситуацию, в которой подобное могло быть и с ним. Но это выглядело в некоторой мере забавно, являясь чем-то уникальным в здешнем мире.

Агент снова вернулся на платформу станции и тут же был озадачен: вдали, у поста в тоннеле, хромали два тела, поддерживаемые дозорными. Он тут же побежал с Винсентом и, приблизившись к прибывшим, увидел последствия неудачного исхода миссии.

Стильная куртка Мадлена была беспорядочно изорвана и запачкана в крови, а на груди вовсе виднелась перебинтованная точка от огнестрельного ранения; уставшие ноги, одетые в уже грязные джинсы и потерявшие один сапог, волокли собственное тело. Так же, бок о бок с ним, плёлся Грейп с совсем поникшей головой. Он находился в более критическом состоянии, чем Мадлен, и потому тот его придерживал. Всюду одежда вояки покрывалась ожогами неизвестного происхождения; разбит был противогаз в багровой грязи, торчащий из сумки; стёрлось покрытие резиновых перчаток и сапог. Друзья вокруг несли двоих в лазарет, а оттуда, спотыкаясь, выбежал Айбо и полетел помогать нести. Винсент и даже выбежавший из цеха Ризот, бросив пугливый взгляд на Брауни, с остальными неслись внутрь госпиталя:

– Не толпитесь, не толпитесь, – кричал Айбо, – дайте место! Тут же ещё лежат люди!

Стонами доносились вопли и других раненных в численности более десятка. Кто-то кряхтел, протяжно и больно кашлял, молил о помощи. Но помощь в этом месте нужна была всем, каждый теперь проснулся и был встревожен, звал кого-то.

Будто руководимый неумолимой волной, Брауни медленно поплёлся к лазарету, но не стал входить – его захватило оцепенение, рождённое по вине звуков, доносившихся оттуда.

– Там… – заикался Мадлен, которого, по слышимости, укладывали на койку. Грейп молчал. – Он попал… Ассасины… Ай-ай-ай!

Порвались бинты: врач, кажется, менял повязки раненому и затянул их на болезненном месте.

– Ну что ты говоришь! – чуть ли не истерил Айбо, унимая остальных больных, – Не напрягайся, замолчи!

– Грейп… – громко прокашлялся он, а затем, стуча челюстью, пытался связно сказать. – Н-наглот-тался этой д-дрян-ни… под-д энерго уз-злом.

Восклицательно охнув, доктор громко призвал:

– Винсент, мы должны его откачать!

– Да выйдите все наконец, только агенты могут что-то сделать!

Толпа, переговариваясь, унялась и сторожила вход. Брауни не входил.

– Сними с него всё!

– Да что же это за…

– Не говори, помоги снять!

Послышалась возня с мокрой одеждой, ошмётки которой противно вляпались на пол.

– Айбо, – горячо шептал Ризот, – у него вся кожа… Отхо…

– На грудь, лицом вниз переворачиваем!

Вздыхали, проводя сжимающие движения.

– Он-ни были г-готовы к н-нам… Уже гд-дето на стан-нции…

– Теперь снова на спину!

Совсем стало плохо кому-то из больных на другом конце палаты – тот, кажется, стал громко захлёбываться в собственной жидкости. Постоянно маячили звуки скрежета и мольб помочь.

На пол вязко рахлилась вода.

– Н-но у н-нас получилось… Н-не достан-нете… Сволочи.

– Айбо, там ещё одному совсем плохо…

– Сейчас, – уже сам он прервался на отдышку, – с нашими. С агентами!

Зашёлся кашлем ещё один из раненых, прося воды.

– Винсент, подай мне пинцет, – подошли к койке Мадлена.

– Грейпа д-достали сразу в эт-тих яд-довитых тонн-нелях…

– Да где же он?

– На марле, возле кипячёной воды! Я пока руки помою…

Зашагали торопливо ботинки по лазарету, зазвучал шелест воды из под крана.

– А чт-то будет-те д-делать?

– Пулю доставать, – возвращался Айбо, – ты уж потерпи, дорогой. Срежь ему куртку.

– К-куда к-куртк-ку!?

– Тише, тише, – у койки заворочались, унимая недовольного.

Под его жалобы деликатными щелчками стучали лезвия ножниц.

– Воды, дай, я промою… И теперь пинцет. А теперь держите его оба. Крепко!

Через несколько секунд Мадлен зорал, извиваясь на скрипучей койке.

– Да где оно?! Везде рваные края эти… Достал! Нет, – и на пол с тихим звуком упала какая-то деталька.

– Что это?

– Осколок кости.

Продолжали доноситься всхлипы и прочие прочие неясные звуки, заполонившие лазарет уже очень давно.

– Да не дёргайся ты, я края не могу оттянуть! Так… Ещё салфеток… Нашёл. Не могу пинцетом… Я за пассатижами.

– Ты уверен, что это не кость?

– Уверен! Пинцет просто выскальзывает…

Невыносимо было слушать и представлять происходящее там. Брауни, дрожа, с застывшими в шоке глазами, побрёл отсюда прочь. Он больше ничего не хотел слышать и видеть на станции в этот час, и нашёл успокоение в комплексе. Здесь не могло подобраться чувство вины за то, что, возможно, повлечёт смерть преданного друга.

Спрятавшись от всех забот и волнений, Брауни прошёл по пустым тоннелям в белом свете. Так же он миновал и виды пустого города, что величественно провалился в долгий сон. Встретив в конце серого коридора дверь с вентилем, обречённый сел на пол и облокотился спиной о неё.

Старый друг

Поднимался лифт по шахте, приближаясь к последнему этажу одного из самых высоких и значительных зданий в Железном городе. Сейчас председатель коллективного собрания, одетый в пиджак, находился в одной из башен Центурия, каких было всего две. Здесь собирались сотрудники Департамента охраны и лица, руководящие в ОВД, а так же многие другие люди, имеющие своё место в правительстве. Местонахождение здесь было не самым приятным, а в случае данного пассажира даже опасным.

– Ситуация накаляется, – вспоминал Брауни приказ Винсента в квартире, – но предсказания Рафаэля, на удивление, учитывают все условия, которые так неблагоприятно изменились сейчас. Отправляю тебя на деловую встречу с председателями Министерства Внутренних Дел в банкетном зале. Там вы будете обсуждать информацию о последних происшествиях с… – Винсент медленно ходил взад-вперёд, неприятно морщась, – агентами Сопротивления. С тобой в паре будет один новенький, которого я уже успел подготовить. Он будет ждать тебя там под номером триста сорок…

Винсент скрестил руки на груди и опёрся на стол, повернувшись лицом к Брауни полностью:

– Разузнай о настоящем местонахождении Центурия, ну или хотя бы догадайся, если они не станут говорить напрямую. После приятной беседы будет произведена демонстрация технологий, к вам на этаж подлетит дирижабль.

– Кто-кто подлетит?

– Ну… – начальник стал руками что-то крутить в воздухе, но понял, что и сам толком ничего не знает. – Увидишь, в общем. Взойди на борт: по маршруту техника должна лететь высоко над городом, чтобы можно было разглядеть что-то подходящее для нас. Возможно, что он вообще доставит тебя прямо к штаб-квартире нашего приятеля. Ладно, времени уже остаётся. Чтож, – он отошёл от стола и встал в полный рост перед Брауни, официально пожелав, – удачи!

Вот и посмотрим, была ли получена эта самая “удача”, или нет.

Лифт достиг тридцатого этажа, и нежно прозвенело колоколом оповещение, означая конец пути.

Открылись двери кабинки, раскрывая перед вошедшим торжественную обстановку, которую видел агент, кажется, впервые в своей жизни. По всему этажу были расставлены круглые столы, накрытые белоснежной скатертью, которую недавно постирали и высушили. Стояли рядом с премиальными бутылками хрустальные бокалы с газировкой первоклассного качества. Всюду во фраках приятно проводили время высшие слои населения, обсуждая дела городского масштаба или просто секреты со сплетнями. На высоких потолках ярко сияли люстры в изумительных формах, которых нигде больше не было. А вместо стены расстилалось панорамное стекло, вид которого выходил на весь Железный город.

Председатель вышел из лифта, и его тут же встретил напарник в пиджаке, многозначительно подвигав бровями:

– Рад видеть вас здесь, Шесть-ноль-два, – неловко поклонился ему номер 340.

– Аналогично, – Брауни тоже едва поклонился, но уже с видимой уверенностью. После он вновь прошёлся глазами по ресторану. – Где нас будут ждать?

– Позвольте мне вас провести.

– Позволяю.

Прошли по залу – Брауни начинало подташнивать от общей картины, что здесь царила. Он был готов тут же всех перестрелять, отомстив за все причинённые страдания и боль, но это не имело бы смысла. Очаг всех проблем находился в совершенно другом месте, которое ещё предстояло разгадать.

Двое подошли к столу с несколькими командирами, и напарник, уступая место 602, подвинул ему стул. Все с деловым видом уселись, обмениваясь любезными приветствиями, а после присутствующим подали меню. Всё, видимо, являлось мясным: были какие-то классические нарезки, рулеты, закрученные в разных вариациях, и даже произведения искусства в виде ракушек с парусами. Заказали, стали ждать.

– Весьма неплохой размах мы взяли в последнее время, а? – один из командиров, увлекаясь разговором, держал в руке бокал. – Пятитысячному, чтобы добиться финансирования проекта “Дирижабль”, пришлось знатно попотеть, когда он стучался в двери всех мастерских города. Какого было его удивление, что выделением средств на разработки занимаются вообще не мастерские!

Командиры рассмеялись, и агенты моментально подхватили. Охнув, рассказчик продолжил:

– Но зато какое изобретение! – указал он пальцем наверх. – Я думаю, что именно с сего творения мы и начнём новый этап в развитии человечества. История творится прямо сейчас! Прогресс!

– Мне безумно интересно взглянуть на это произведение технологии, – деликатно говорил 602, – и я бы счёл за честь находиться там на борту.

– Да? – деловито тот проглатывал газировку, – Вы же, помнится мне, видели дирижабль на закрытой демонстрации.

– Разве можно насмотреться на это единожды, – складно он впитывался взглядом в командира, – сэр? И я глубоко убеждён в том, что с видом на Железный город творение заиграет новыми красками.

Тот сперва посерьёзнел, слушая фразы, а потом захохотал:

– ”Заиграет новыми красками”! Ну вы, Шестьсот второй, с юмором: сказать такое, когда он серый!

Агент взглянул на напарника: тот выглядел слишком сжато для председателя собрания. Он незаметно пнул его ногой, заставив раскрепоститься.

– Знаете, – включился 340, – сарказм в моём товарище – не редкость. Главное, чтобы это не влезло в рабочие отношения.

– Ладно, мы не за этим здесь собрались, – серьёзно вмешался второй командир. – Совсем недавно Сопротивлением была проведена очень масштабная диверсия на теплоэлектроцентрали. Напоминаю, что там ранее располагался пост ассасинов Центурия, и он был уничтожен. Пострадали восемьдесят третий и девяносто пятый, а убит – девяносто четвёртый. Действовал профессионал, после чего успешно скрылся.

– Да, – тоже помутнел его коллега, – из этого события могут выходить серьёзные последствия, ведь сейчас под нож попала часть, нападения на которого мы вообще не ждали. Кто у них находит информацию, где эти поставщики? Каждый, напоминаю, может скрываться!

– Наши люди, сэр, – брал ситуацию 602 под свой контроль, – уже делают всё возможное. Проводятся поиски… Но напомните, пожалуйста, куда именно скрылся агент?

– Они, как нам всем уже начинает казаться, засели где-то под городом! Другого незаметного пути, через который могла пройти тварь, я не вижу, – командир недовольно смотрел на бокал с газировкой, потирал его руками. – Закрепились где-то, простите за выражение, у помоев в канализации… Отыскать их там будет гораздо труднее, но в городе и пытаться уже бесполезно.

– Есть ли у меня основания полагать, что Сопротивление уже вышло на штаб-квартиру Центурия? Быть может, они точечно наносили удары по объектам, которые могли им предоставить такую информацию?

– Не думаю, не думаю, – опёрся на спинку стула командир, потирая подбородок. – Даже если они могли узнать местоположение, что уже маловероятно, то долго бы ещё ломали себе голову с тем, чтобы попасть туда и остаться в живых.

– Им, сэр, – усмехнулся второй командир, – только в канализациях и возиться.

– Точно-точно, коллега, – подхватил он, кивая головой, – они всё-таки со временем начинают вызывать жалость… Яростнее устраивают нападения и больше делают безумных действий, которые их раскрывают, а всё это является следствием чего? Следствием загнанности в угол.

Брауни стало хуже: с каждым звуком, что издавали эти ненавистные существа, неприятный ком в горле подступал ближе, разоблачая образ Шестьсот два.

– Вскоре им вовсе нечего будет противопоставить нам, и они, наконец, перестанут заниматься всякой ерундой, убивая мирное население в том числе!

Агент поправил воротник рубашки, чуть расстегнул пиджак:

– Я отойду ненадолго, – сказал он поспешно и, потея, удалился.

Уже захлопнув дверь за собой в уборной, Брауни вскоре подошёл и облокотился на раковину. Более минуты он протяжно вздыхал, уставившись на зеркало.

Осознание собственной беспомощности в этот момент усугубляло положение агента так, как никогда ранее. Издавна не приходилось играть того, кто открыто насмехался со своими коллегами над всей сущностью Сопротивления, уже не воспринимая его всерьёз. Текущее подавление, через которое Брауни должен был перешагнуть, вызывало сомнения в значимости идеи, созданной группировкой. И чтобы оправдать все ожидания товарищей и воздать противникам по делам их, нужно было поверить в никчёмность своей настоящей личности – именно сейчас, в этот самый момент. Принять за истину весь этот бред и, как обычно, блистательно сыграть его, убедив командиров раскрыть тайны местонахождения штаб-квартиры.

Брауни в последний раз горячо вздохнул, унял дрожь в холодных пальцах, выпрямился и гордо посмотрел на себя в зеркале. Поправил воротник, привёл в более презентабельный вид пиджак и расслабил лицо – теперь он ничем не отличался от очередного председателя или командира. И это вдруг вызвало отвращение. Брауни ничего не стоило в одну и ту же секунду превратиться в своего врага или друга, ведь никакой внешней разницы между ними не было. Отсутствие наружной уникальности уже давно заставило всех смириться со своими мыслями на этот счёт, однако эти размышления болезненно возгорались при встрече с зеркалом. И он всё равно, в очередной раз наплевав на бессмысленное самолюбие, приближался к двери.

Разве был ли когда-нибудь прок от эмоций, что обезображивают лицо человека в час истерик и смеха? Эта противная болезнь, что затрудняет продвижение к успешным результатам, никогда не приносила столько радости, сколько страданий. И она заседает, подобно пеплу после пожара, отягощая бремя при воспоминаниях о лучшем прошлом, которого на самом деле никогда не было.

Брауни легко захлопнул дверь в уборную, оставив в ней все переживания. Теперь он, в точности повторяющий образ всех присутствующих в банкетном зале, возвращался ко столу. Председатели здесь продолжали увлекаться своими беседами, не замечая, ну или стараясь не замечать агента.

Он пришёл к командирам и товарищу, заняв своё место. Один из двух, вдруг навеселе, о чём-то спорил с 340. Брауни тоже решил взглянуть в сторону своего напарника и был приятно удивлён, ведь теперь тот разговаривал вполне уверенно и даже с неким видом гордости.

Вдруг толпа сбавила обороты, затихла, заостряя своё внимание на прибывшего с уборной. Все будто заподозрили в своём что-то неладное.

И странное осознание проникло в голову агента, когда он внимательнее посмотрел на лицо своего сомнительного товарища. Он заметил иную степень отёчности, что ярко примечалась в мире одинаковых людей, а так же во внимание попали несколько иные синяки под глазами – менее выраженные.

– Ладно, агент Сопротивления, – перестал церемонится командир, поставив на стол руку с пистолетом, направленным на Брауни, – исходя из вашего подозрительного прищура я могу полагать, что вы уже давно заметили подмену своего "коллеги". Ваш подельник уже взят, и нам лишь остаётся допросить вас.

Брауни не смел двигаться, но проявив удивление, поднял брови и слабо улыбнулся:

– Неужели прямо здесь, испортив такой приятный час для остальных?

– А вы не волнуйтесь, – он тоже улыбнулся в грубом лице, – они бы сочли за развлечение лицезреть такое необычное событие.

– Разве моего напарника недостаточно для допроса? – аккуратно агент осмотрел зал. – И куда же вы его увели?

– Не дёргайтесь, – объявил он серьёзным тоном, и тот целиком повернулся к командиру, – спасибо. Нам и вправду недостаточно одного из вас. К тому же, мы ведь не знаем ваш, – заострил он внимание на последнем слове, – пост в Сопротивлении. Быть может, мы словили сейчас командующего и не знаем этого? Нужно выяснить.

– Тогда да, – кивнул агент, – что-то я об этом не подумал… Всё-таки стоило нам хоть немного подготовиться к этой встрече, да? Ведь наша предусмотрительность всегда оставляла желать лучшего, как и было вами совсем точно указано. Нет ни серьёзности к делу, ни смысла в существовании в принципе…

– Давайте вы закончите свой бесполезный монолог, – нервничал капитан, – и мы приступим к делу…

– Но ко всему я хочу отметить и то, что и вы тоже, господин, – щёлкнул затвор, – под прицелом.

И из-под стола прогремел пистолет, который Брауни уже давно подготовил в своей руке.

Изумлённо дёрнулся капитан, закричала и стала разбегаться толпа. Второй тут же принялся хвататься за своё оружие на поясе, но тотчас был сражён тем же пистолетом снизу. Фальшивый товарищ, опомнившись, с размаху влепил твёрдый удар по профилю агента, повалив того на пол. Но и на полу он, тут же направив пистолет на приближающегося врага, ответил ему выстрелом в голову.

Среди паникующих стали протискиваться оперативные служащие с высокими щитами. Брауни вскоре поднялся и обнаружил нелицеприятную картину: он был окружён подходящими к нему противниками. Позади себя агент обнаружил панорамное окно, выходящее в город.

И совсем рядом, приближаясь, показался огромный корпус дирижабля.

Следующим действием Брауни, уже догоняемый сообразившими оперативниками, разбил окно своим телом, оказавшись над пропастью в Железный город. Он уцепился рукой за один из троссов оболочки и по нему скатился на борт корабля.

Уже на пустой палубе агент побежал к рулевой рубке и, открыв дверь и поразив выстрелом штурвального, занял место у руля. Брауни грубо крутанул баранку, резко сменив маршрут дирижабля в противоположную сторону от башни. В окружающих каютах зашевелились: охрана стала подниматься к нарушителю. Судно ощутимо накренилось, и агенту пришлось придерживаться руля для равновесия. Дверь в рубку открылась охранником в форме, который тут же был встречен двойным очерёдным выстрелом. Долго так держаться не представлялось возможным, ведь в пистолете оставалось всего два патрона.

Агент решил выйти на открытую палубу, после чего осмотрелся: дирижабль потерял равновесие и стал снижаться, приближаясь к самым высоким домам Железного города.

– Держите его! – кричала охрана.

– Огонь не открывать, он нужен живым!

Брауни побежал к концу палубы, что ещё не была захвачена врагами, и встал на самый край перед пропастью. Под ногами уходил глубокий вид серых улиц и домов, что изредка освещались фонарями. И прямо под дирижаблем, сверкая разноцветным сиянием, отражал свет стеклянный купол монументального храма. Среди мрачного города он отличался особым наполнением красок, которые самыми разнообразными способами переливались между собой.

Брауни подался вперёд, лишая себя поверхности под ногами. Никто не успел схватить его.

И время затянулось, приумножая кадр каждой секунды в несколько раз. Изумительную звезду, что постепенно приближалась к падающему, можно было рассмотреть вдоль и поперёк. Этот храм был поистине уникален во всём Железном городе. Даже не верилось: разве может в этой серости существовать нечто подобное, пришедшее из другого измерения?

Но теперь стекло, вобравшее в себя все цвета жизни, было слишком близко к падающему – смертельно близко.

И в момент непосредственного падения вселенная, какую человек знал, произвела саморепликацию незримо для всех. Расслоились границы сфер центров сознаний, создав независимые друг от друга образы.

Брауни, оттолкнув эту идентичную версию себя вниз, направил её прямо в стекло. Копия протаранила своим телом потолок храма, и осколки сверкающих кристаллов раскромсали её, расплескав по воздуху кровавые вихри янтаря. Под разноцветным сиянием они проявили себя во всей ужасной красе.

Агент ухватился за свою копию, продолжая лететь вниз церемониального помещения. И вскоре, зажмурив глаза, он разбился на плитке, усеянной в волнистых узорах синеватого оттенка. Тело копии было превращено в кровавое месиво, вобрав в себя немалую силу удара. Однако и Агент получил критические переломы с ушибами по всему телу. В первые моменты казалось, что ничего особенного не произошло, но после стали подкрадываться мысли о том, совместимы ли эти травмы с жизнью вообще.

Тем временем в храме стояли высокие, тянущиеся к потолку, стены, уставленные такими же продолговатыми ромбовидными окнами. Разнообразные витражи, что были всюду на стёклах, видоизменяли входящий белый свет с улиц на иной.

Солнечный. Лунный. Утренний. Закатный. Дневной. И голубой, словно в расцвете лета у морского бриза; и оранжевый, усеянный сотнями опавших листьев осенью; и зелёный, будто шелест высокой травы только-только начал шуметь в начале весны.

Вскружилась голова, переполненная представлениями из ниоткуда, и угасла в бессознание. Будь у агента ещё хоть немного сил, то он бы всё равно потратил их на созерцание здешней красоты, ведь ничего более уже не получалось.

Тем временем в храме проходила служба священнослужителей в чёрной форме. Они, одетые в подрясниках и апостольниках, были ошеломлены кровавой встрече из-под купола. И один из них, занимавший пост “настоятельницы”, разузнал что-то знакомое в теперь безобразных чертах лица упавшего:

– Брауни? – наклонил он голову.

Постовые, державшие позицию у тени храма, вдруг воспряли:

– Что ещё за “Брауни”? Это что, имя!?

– Сёстры, разберитесь, – приказал тот своим собратьям, а сам поспешил подойти к агенту. – Ну привет, мой старый друг…

Пока остальные монашки жёстко расправлялись с постовыми, создавая безопасную область внутри храма, настоятельница с её помощницей аккуратно перенесли Брауни на носилки, зафиксировав положение тела мягкими повязками во избежание травм.

– Снова я спасаю тебе жизнь, – добро и тихо приговаривала настоятельница, передвигая носилки в тусклый коридор с низким потолком, – как же тебя так угораздило…

Брауни был издавна знаком с этой своеобразной личностью, что вжилась в роль безвозмездного благодетеля. Более того – агент стал тем, кем является сейчас, лишь благодаря неоценимой услуге, что была оказана священнослужителем когда-то давно. Он спас ему жизнь. Защитил простого жителя от расправы ассасинов, что безосновательно подозревали почти всё мирное население в терроризме. И укрыл в своём храме, направив на путь тоннельный, что вёл в комплекс.

Каждый, кто когда-либо был в святой обителе, ярко почитал здесь всё окружение, ведь находил в этом новый смысл жизни. Столь живые цвета будоражили сознание любого, кто привык видеть лишь всевозможные оттенки серого. И в случае Железного города, этим человеком являлся каждый. Поэтому храм занял одно из важнейших положений в правительстве, улучшая благосостояние населения.

Здесь находили своё вдохновение писатели и художники, открывая для себя сотни вариаций воображения различных сюжетов; освежали свою серую голову работники офисов и заводчане, погрузившись в мечты; переосмысливали себя преступники, отказываясь от совершения аморальных поступков.

Здесь находил себе место каждый.

И каждый, ничего не взяв, уносил вместе с собой яркую, цветную частичку себя.

– Не знаю, как долго я смогу тебя тут держать, – уложила настоятельница Брауни на койку в тёмном помещении, – ОВД наверняка сейчас докладывают ситуацию. Так что ты уж постарайся поскорее поправиться и возвращайся к своим.

Помощницы стали возиться с больным, фиксируя кости и намазывая ушибы лечебной химической смесью. После всевозможных процедур по восстановлению те оставили Брауни в покое.

Прошли пять часов – сменилась степень освещения Железного города на тусклую, и спустя ещё пять часов уличные фонари вновь засветили привычным белым светом. Невозможно было назвать эту смену времени ни днём, ни ночью, ведь текущие часы не шли ни в какое сравнение с ними. Здесь было лишь одно металлическое постоянство – сплошная материя без души.

Брауни с трудом открыл глаза, сразу же обнаружив у себя способность слабо двигать конечностями. О поправке в ближайшем времени и речи идти не могло, однако через боль можно было доползти до своей базы через вентиляцию уже сейчас.

В комнату вошёл помощник:

– Брауни, – напряжённо он говорил, – ты как?

– Понимаю, – прохрипел агент, с трудом поднимаясь с постели. Захрустели кости, – они пришли?

– Да, – оборвался он, с беспокойством смотря на больного. После он решился подойти и, перекинув руку Брауни на свои плечи, поволок его из комнаты. – Они вскоре окружат храм… Мы хоть и пользуемся высокой репутацией в Железном городе, но если ассасины поймут, что мы сотрудничаем с вами…

Свернули по коридору налево, где вдалеке на стене пряталась вентиляционная шахта.

–Ну… Ты знаешь. Они ни перед чем не остановятся.

И открыв решётку в вентиляцию, помощник опустил того на пол. Брауни кивнул, едва моргая прикрытыми глазами, после чего сквозь боль пополз внутрь. И скрылся в пустоте.

А тем временем у парадного входа в храм стояли полукругом машины ОВД. Сотрудники правоохранения требовали с настоятельницы:

– Вы подозреваетесь в сокрытии членов Сопротивления, позвольте осмотреть вашу церковь.

Священнослужащий ответил не сразу и, смиренно бросив взгляд к полу, сказал:

– Хорошо. Но перед вашим осмотром мне необходимо сообщить сёстрам о досрочном завершении духовной процессии. С вашего позволения я ненадолго отлучусь и тут же вернусь, позволив вам войти.

Такой расклад не устраивал правоохранителей, однако они не стали возражать высокопоставленному члену общества:

– Хорошо, – скрестил он руки на груди, нахмурившись, – но только не надо ничего выдумывать. Ваша церковь окружена, все входы и выходы перекрыты. В ваших же интересах просто сделать то, что вы сказали.

Настоятельница открыла глаза, в которой читалось странное довольство:

– Спасибо за понимание. Я тут же вернусь.

И ушла, закрыв за собой высокие врата в храм.

– Слушай, – задумался один из них, – а как мы поймём, кто из них агент в самом деле?

– Если они кого-то и скрывают, то удостоверений на всех не хватит. Их же не подделаешь.

– Где только Сопротивление свой след не оставило, – гневно возмущался он, – нормальной жизни нет теперь даже в храме…

– По моему, – деловито взглянул он на своего напарника, – те агенты всегда работали с храмом. Даже если сейчас ничего не вскроется, то думаю, что неплохо бы и ассасинов сюда…

Раздался грубый удар со стороны ворот: те отворились. Из-за двери показалась настоятельница с многоствольным пулемётом наперевес, пушки которого уже раскручивались.

Не успев изумиться, служащих тут же накрыл град пуль из громко стучащих выстрелов огня. Раскромсало тела, оторвались из них костлявые куски плоти; напор огня смял машины, навечно зарыв их под гнётом; всех боковых тоже снесло волной свинцового дождя – некоторые автомобили даже взорвались, взлетев наверх и задев остальных окончательно. Все сознания, мысли и разум вмиг прекратили своё существование, признав силу неумолимого боевого огня. С трудом продолжая держать дикое орудие смерти, настоятельница не останавливалась в кровопролитии, пока оставался жив хоть один наглец, посмевший осквернить храм. В суровом взгляде священнослужителя не оставалось ничего, кроме желания воздать месть всем, кто когда-либо заставлял всё по-настоящему свободное население скрываться под слоем глубоких катакомб. Наконец, скорострельная волна уже в третий раз выкосила всё живое на площади перед храмом. Направление орудий, выпускающих горячий дым, устало повисло вниз.

Сто шестьдесят восемь часов

Из последних сил пробирался Брауни сквозь тоннельную тьму, с каждым преодолённым расстоянием ослабевая всё сильнее. Травмы, остро пульсирующие по всему телу, без остановки давали о себе знать. Встреча с где-то рядом проходящим мутантом могла быть фатальной, завершив весь жизненный путь агента. Ему никогда не доводилось возвращаться на базу в столь жалком физическом состоянии, однако по моральным ощущениям он всегда пребывал в изнеможении.

Вдали тоннеля агент обнаружил свет, исходящий от фонаря, который держал человек в комбинезоне. Прохожим оказался Ризот.

– Брауни? – донеслось от него.

В этот раз инженеру не спалось: его мысли странно играли в голове, не давая покоя. Вдруг, за столь долгую жизнь, он впервые почувствовал необъяснимое чувство волнения за другого человека. И это беспокойство, руководимое чем-то изнутри, привело его к товарищу, который нуждался в помощи.

– Что с тобой? – подбежал к агенту Ризот и постарался аккуратно поставить его на ноги, оперев на себя. – Весь в повязках…

Они прошли обратно по тоннелю, до базы оставалось ещё немалое расстояние. Наконец Брауни нашёл в себе силы сказать:

– Ты знал, что Винсент выделил мне напарника на задание?

– Да.

– Его схватили, – отдышался он совсем тяжело, прервавшись. – И я не смог помешать им. Я не справился с защитой наших данных…

Ризот молчал, внимательно засматриваясь на Брауни любопытными глазами.

– Теперь не знаю, есть ли смысл спасать меня вообще… Когда вся наша база, скорее всего, будет уничтожена. Тебе нужно предупредить всех. Защитить комплекс…

– Вот вместе и предупредим, – приложил ещё больше усилий к передвижению Ризот, – только с начала я принесу тебя в лазарет.

– Зачем… зачем? В нашем уставе всё ведь оговорено… Это так жалко, – с глаз недовольного Брауни выступили слезы, и его голос стал совсем слабым, – разве тебе не противно? Просто оставь. Вернёшь меня к ним – все станут и к тебе относиться как и ко мне… Одного потеряли… И снова я!

За спиной, на расстоянии около двухста метров, раздался разъярённый крик мутанта, хрипло протягивающийся по всему тоннелю. Слегка затряслась под ногами поверхность, раздражённая цепким скрежетом приближающихся когтей.

– Ты сейчас убиваешь либо двоих, – чётко отрезал инженер, – либо ни одного!

Зашуршали монстры ещё активнее, и теперь стало ясно, что их насчитывалось не менее пяти.

Впереди наконец засветился пост с обеспокоенными товарищами, что уже готовились к атаке.

– Стойте, – задыхался Ризот, – не стреляйте!

На последних порывах двое бросились в ноги к постовым, а те, в свою очередь, прокричали:

– Огонь!

И раздались раскаты выстрелов, многочисленными вспышками ослепляющие тоннель. Первые мутанты тотчас были поражены, а оставшиеся бросились бежать обратно в катакомбы.

Двое пришедших, лежавшие бок о бок на полу, переводили дыхание:

– Ну, – поднимался Ризот, скромно улыбаясь, – я за Айбо.

И он, продолжая отрывисто дышать, выбежал из тоннеля на станцию. Перешёл несколько поворотов, минул пару квартир, и уже, успокоившись, стоял перед лазаретом. Ризот вошёл в помещение с некоторой радостью, но тут же озадачился.

В госпитале было пусто. В виде исключения сидел на стуле Айбо в центре палаты, будучи повёрнутым спиной ко входу. Он смотрел куда-то в стену совсем нейтрально.

– Айбо? – неловко сделал маленький шаг Ризот, чуть недоумевая. – А где все? Я там принёс Брауни… Он в ужасном состоянии.

Айбо только продолжал неподвижно сидеть. И ответил он не сразу:

– Я всех выписал.

Ризот ещё подождал следующую фразу от врача насчёт Брауни, однако её не последовало.

– Айбо, – совсем уже растеряв уверенность, напоминал Ризот, – там Брауни…

Резко врач вздохнул, дёрнув головой. По его телу проносится стала дрожь, которую он пытался унять. Сквозь тяжесть и усилия он тянул:

– Что там, – оборвалась опять речь. – С Брауни.

Пуганное недоумение Ризота продолжало возрастать, сбив его с толку. Он, понимая очередной неподходящий момент для выяснения чувств врача, по-детски сказал, позабыв конкретику:

– Ему плохо…

Айбо хмыкнул.

– А мне… – повернулся он лицом к вошедшему, обнажив свои покрасневшие, обезумевшие глаза. – Не плохо?

На его лице застывшими ручьями виднелись слёзы.

– Вас всех, – твёрдо он прошипел, дёрнувшись ненормально – без остановки. Без помощи. С колен поднимать. Кости вправлять. Связки ваши разорванные восстанавливать. Пальцы в глубокие ранения засовывать, чтобы пули достать. Раны эти ваши от мутантов штопать. Причинять дикую боль каждому, чтобы дать ему шанс жить дальше. Слышать крики, бесконечные и уже невыносимые…

Его взгляд совсем переменился на изумлённый. Айбо раскрыл глаза максимально, протянув брови кверху в обречённом виде:

– И себя… – охнул он истерично и больно, приблизив пальцы к глазам, – Копировать. Чтобы из своей копии… органы, нужные для вас, достать.

Веки вразнобой задёргались, брови гневно опустились, выжав из глаз новые слёзы. Отчасти ему было неловко говорить об этом, неприятно и стыдно. Но, видимо, молчание доставляло намного большую боль.

Вдруг какое-то прогнившее крепление слетело внутри врача, и он резко задышал. Его глаза налились уже красным; голос совсем, подобно волнам, колыхался в истерике. Перед Ризотом не стоял Айбо, какого он знал на протяжении своей жизни.

– Понимаешь, я, – то противно скрипел он тонким высоким голосом, то орал подобно громадному зверю, – я не чувствую, что я действительно человек. Я не вижу, чтобы меня кто-то воспринимал не как предмет интерьера… Я! Я существую! Здесь! Вместе с вами! Такой же, как и…

Нарыв эмоций оказался столь мощным, что не уже не давал дальше ему словесно доносить свои мысли. Остались только крики. Руки Айбо безумно вцепились в собственную голову и нервно закрыли её от всего мира. Вены на руках болезненно выступили, насытились цветом. Было видно даже издали, как его тело бешено и неестественно затряслось. Дальше оно с ударом сильно бросилось об пол, полностью поникнув. Больше в госпитале не издавалось ни звука.

Шок не давал Ризоту даже приподнять брови или сильно раскрыть глаза. Он медленно, делая новый шаг только спустя минуту, попятился назад.

Взгляд, оставаясь на месте, уходил в пустоту.

– Ну что ты встал у входа, – закопошился где-то рядом кто-то, – зайти стесняешься?

– А что с ним?

– Айбо?

– Я тут привёл ещё раненных… Айбо?

Некоторые прохожие стали входить в лазарет, пытаясь поднять с пола врача. Кто-то, смеясь и проверяя пульс, говорил:

– Да дышит, дышит! Ничего с ним не сделается.

– А ты, Ризот… – они утихли, уже серьёзно взяв во внимание вид своего друга. – Что случилось? С ним что-то не так?

– Да устал он, наверное, – предполагал кто-то ещё, – очень сильно. Вот сейчас отоспится и снова за работу. Только вот куда раненых… Они-то долго ждать не могут.

Ничего. Ризоту не хотелось ничего. Ни рассказывать – они не поймут; ни объяснять – они не станут слушать. Растворились вопросы, голоса, и инженер повернулся ко всем спиной, направившись в цех. Им всегда было наплевать на истинные чувства Айбо – так есть ли смысл в том, чтобы пытаться донести их сейчас? Стоило признаться, что и Ризот, Брауни, и Винсент, и Мадлен с Грейпом не обращали никакого внимания на настоящего Айбо. Никто не ставил его у себя на значимое место, оставив лишь искреннюю благодарность за спасённую жизнь. Но помощь ведь могла прийти и не от прямых товарищей в Сопротивлении. А вот, например, от определённой группы людей, которая бы специализировалась на моральной поддержке в этих вопросах. Усмиряла бы тревожность, оказывала поддержку и дарила бы самое тёплое чувство того, что ты не один. Что тебя поймут.

Однако в Железном городе обсуждения, решения и, более того, выставления на показ своих сокровенных и личностных проблем считались совсем неприемлемым, нелепым поступком жалкого человека, что не смог справиться со всем в одиночку. Высмеивались моменты, когда кто-либо проявлял слабость и просил о поддержке; не воспринимались всерьёз люди, которые считали, что что-то внутри, помимо мнения и интеллекта, имеет значение. И это обесценивание вошло в привычку у населения Железного города, переняв её людям, что укрылись под катакомбами.

Инженер вошёл в свой цех. Постоял, ни о чём не думая, а потом и вовсе, подойдя к панели у двери, закрыл ворота в ангар. Опустился на пол, оставив ноги в расслабленном положении, и прильнул к стене. Поначалу он хотел спрятаться и отгородиться от переживаний, но потом заметил, что их вовсе не было. Тогда и ничего делать не нужно. Как всё просто сложилось. Шло время, ничем не обременённое. И всё-таки Ризот находил что-то схожее в судьбе Айбо со своей, но лишь немного. Катастрофическим отличием являлось то, что врачу приходилось постоянно работать на изнеможении, видеть смерть пациентов, убивать собственные копии и возиться в человеческой изнанке. В это же время Ризот видел перед собой лишь бесконечные гайки, механизмы, технологии. И в то же важное отличие стоило занести тот факт, что инженер творил, создавая работающее нечто, пригодное к использованию. Айбо же являлся тем самым предметом, которого постоянно использовали – вот он и износился. В остальном они, скорее всего, были в одинаковой мере отграничены от общества.

В дверь постучались. Ризот подобрался к панели управления не сразу, но в итоге всё-таки открыл пришедшему. За разъезжающимися воротами стоял Мадлен в очередном худом пальто белого цвета, внутри которого вылезал шипами искусственный мех. Его ноги укрывались в узких латексных штанах с бессмысленными, но интересными застёжками на декоративных молниях. На всей этой одежде, сверкающей стилем, совсем незаметно показывалась скромная повязка на месте огнестрельного ранения. И она, придавая образу модника ещё более экстравагантный вид, была украшена различными медальками и заколками. Даже у Ризота стало теплее на душе: хоть кто-то остаётся неизменным в этом сером мире, наполненном лишений.

– Это всё начинает меня всерьёз беспокоить, – сказал Мадлен, подозрительно рассматривая сидящего у стены, – Когда я встретил Брауни (которого несли в лазарет, между прочим), то он мне рассказал о твоём обещании, и о том, что ты будто скрылся… А в самом лазарете возятся с Айбо. Он спит? Вид у него какой-то… Никогда его таким не видел.

Мадлен вошёл в цех, стуча своими чёрными ботинками на скрытом каблуке:

– И там говорят о тебе, что ты ушёл без объяснений. Я теперь вообще ничего не понимаю. И ворота эти… – окинул он взглядом вход в цех, попутно рассматривая это место. – Почему ты закрылся именно сейчас? Что происходит?

Ризот не испытывал неловкости, что могла возникнуть от подозрений со стороны товарища, не искал оправданий. Вместо этого он вообще не счёл нужным привести какие-то объяснения. Инженер смотрел на стилягу совсем спокойно, и спустя какое-то время, словно родной, спросил:

– Мадлен, – тянул он долго, томно вздыхая, – находил ли ты когда-то смысл жизни? По-настоящему.

Мадлен лишь переступил на одном месте, скрестив руки на груди. Взгляд по-прежнему оставался неподкупным для философских размышлений. Интересовала реальность.

– Если мы живём, отдавая себя другим… Существуем в одних страданиях без намёка на сострадание извне. Когда никто даже не подозревает о твоих настоящих проблемах, и когда все видят в тебе только опору… Разве есть смысл в такой жизни. Да – ты полезен для других, но нужен ли ты такой себе?

Мадлен совсем недовольно нахмурился, медленно покачав головой:

– Что ты такое несёшь?

– Айбо, – отделил он, после чего перевёл взгляд куда-то в глубину цеха, – вызвал во мне такие мысли.

– Из-за этого он так уснул? – вздохнув, Мадлен присел рядом с Ризотом, невзирая на боязнь испачкать свой наряд. – Почему же ты тогда не поддерживал Айбо в те моменты, когда он нуждался в этом? Я, к примеру, или Грейп не могли много с ним разговаривать, чтобы понять его настоящего. Мы постоянно на заданиях. Брауни тоже. Но где был ты? Да – на бесконечной работе в ангаре, но совсем рядом.

– Я, – неловко запнулся он, – думал, что всё в порядке. Я и представить не мог, что для него эта работа будет таким бременем.

– Такая работа будет бременем для всех. Но мы опять же не взяли это в расчёт. Ладно, вот проснётся Айбо, вот тогда мы ему и станем помогать. Грейп, думаю, точно теперь будет с ним как на привязи.

– А что с Грейпом?

– Ему пришлось хуже, чем мне. Теперь он видит только одним глазом. И потерял голос…

Мадлен вдруг сбросил напряжённость своего лица, сменив его на что-то тоскливое:

– Почему-то думаю, что мне будет грустно без его “ребята”…

И теперь на глазах выступили слёзы, какие он тут же смёл рукой. Шмыгнув носом, он постарался унять проявление чего-то родного из своего сердца, но потом перестал бороться:

– Вот ты спрашиваешь меня о смысле жизни, да… Рассказываешь, что не видишь причин просто существовать без понимания и опоры… И я с тобой полностью согласен, – нахлынули сильные чувства, заставив Мадлена одной рукой прикрыть лицо, совсем опечаленное и уже заплаканное, – мои друзья… вы… Я ведь жду вас, когда возвращаюсь с заданий… В этих серых норах без вас я бы просто с ума сошёл. Ваши шутки, разговоры со мной и придают здешним местам смысл. Для всей моей жизни.

Мадлен с каким-то облегчением выдохнул, после чего довольно посмотрел на Ризота:

– Ну как? Ты что, совсем так не думаешь?

– Вряд ли, – засомневался и о чём-то странно вспоминал инженер. – Разве я могу так…

– Неужели у тебя никого нет, кто бы делал твой смысл жизни? Есть же мы…

И тут Ризот вспомнил.

Он, не дослушав речь Мадлена, бросился бежать из цеха. Зашёл к площади на станции, минул двор и обежал улицы. Запыхавшись, смело открыл дверь в квартиру Брауни. Тот был у себя.

– Ризот? – приподнялся он с кровати, ойкнув от проснувшейся боли в спине. – Ты где был?

– Я, – переводил вошедший дыхание, подойдя к кровати и присев на неё, – сейчас не хочу об этом говорить. Как ты?

– Ну, – лёг он обратно в постель, показывая перевязки, – плохо. Не сможет Винсент отправлять меня на задания, пока Айбо не вылечит.

– В лазарет никто ещё не идёт, как я вижу.

– Да. Решили дать ему покой: так называемое пространство для уединения. Иначе – зачем я тут лежу. А ты прибежал уже оттуда?

– Нет, – со смущённой улыбкой Ризот отвернулся, – почему-то не подумал о том, что тебя положат в палату. Нет. Точнее, – он слегка напрягся, вспоминая нужные слова, – не думал ни о чём, кроме дома, в котором можешь быть ты.

Повисла неясная пауза, порождённая молчанием двоих. Брауни неловко пожал плечами, отводя взгляд в сторону:

– Ладно, – сказал он неуверенно, промедлив, – ты только поэтому прибежал?

Ризот едва повернул голову к Брауни, не смотря ему в глаза, после чего стал что-то обдумывать. Спустя немного времени он предложил:

– Я подумал, что такому человеку вроде тебя, привыкшему к вылазкам, может быть смертельно скучно вот здесь… – он окинул глазами тёмную комнатушку и направил палец в сторону повязок агента. – В таком положении долгие часы.

– Ты угадал.

– Вот почему бы тебе тогда, – проговорил он растерянно, сомневаясь в собственных словах, – не провести это время со мной.

Ризот где-то внутри себя понимал, что Брауни не откажется от этой просьбы. И тот действительно не отказался, одобрительно кивнув головой:

– С тобой, я думаю, точно можно разделить одиночество.

Инженер фыркнул, имитируя весёлую обиду:

– Ты намекаешь на то, что я профессионал в своём существовании, как изгой?

– Ну конечно, – вполне серьёзно тот сказал, приоткрыв глаза пошире, – и я совсем не считаю это чем-то стыдным. Ведь не общество всегда было скептично к тебе – наоборот, ты был скептичен к нему. Это добровольное изгнание отличается от того, на которое не можешь повлиять.

– Тебе так же, напомню, живётся здесь. Не в точности как мне, конечно, – довольно и чуть выделываясь, Ризот смахнул взгляд куда-то в левый бок на пару секунд, – но ты тоже не спешишь быть душой компании, когда остаёшься здесь.

Брауни уже аккуратно снова присел на кровать, придвинувшись ближе к другу:

– Мне всегда кажется, – сейчас он стал говорить чуть неуверенно и неловко, – что времени постоянно не хватает на передышку между заданиями. Постоянно думаю, что лучше бы настроиться на следующую вылазку, чем забыться в каких-то разговорах, которые могут отвлечь… Знаешь, думать о чём-то кроме своей работы так…

– Неловко, – подхватил тот, без сомнений вглядываясь в глаза Брауни.

Тот это заметил и значительнее повеселел:

– Наверное, мои травмы после падения – это к лучшему. Наконец-то я могу остаться здесь надолго, – но после он задумался, чуть опустив голову. – Хоть это и скажется негативно на нашем продвижении к цели.

– Ты сделал всё, что мог. И даже заплатил за это своим здоровьем. Уж точно не стоит себя винить…

Брауни вдруг опомнился, растерянно посмотрев на Ризота:

– Послушай, ты ведь сейчас не в цехе…

– Да, – недоумевал он.

– Сколько мне помнится – ты никогда не был на самой станции так долго. Рядом с людьми. Со мной.

Ризот тоже осознал что-то странное, удивлённо раскрыв глаза. Он осмотрел комнату и себя в ней, поспешно задышал:

– Наверное, я забылся… – он, краснея, нескладно стал тараторить, поднимаясь с кровати и приближаясь к двери. – Что-то вот знаешь… Мне действительно нужно вернуться в ангар, у меня не закончена одна машина… Две. Да, две, – он скрылся за дверью, бросив напоследок фразу перед тем, как закрыл её снаружи. – Ты лучше отдохни пока. Поспи.

И Брауни, хоть и в самом деле был уставшим, хотел остановить Ризота. Однако перебить того словом уже не хватало сил.

И оставив раздумья на следующий второй десяток часов, агент мирно улёгся в постели. Проспал он, измождённый, действительно очень много, не предаваясь каким-либо снам и, тем более, не переживая моменты случайных пробуждений в сонное время. Это был первый раз за всю жизнь, когда ему удавалось так приятно поспать без подсознательного напряжения.

Брауни наконец открыл глаза, с ужасом обнаружив, что он до сих пор лежит на кровати: он ведь наверняка должен быть уже на каком-то задании. Агент попытался встать с кровати и тут же громоздко упал на пол, застонав от проснувшейся боли по всему телу. Он ещё долго не мог сообразить причину своего состояния, однако потом к нему снизошло понимание.

Двери в комнату открылась – высунулась чья-то встревоженная голова. Вошедший, увидев происходящее у кровати, тут же бросился помогать, показав свой комбинезон на теле.

– Ты чего, Брауни, – бережно поднимал агента Ризот, перетаскивая его на кровать, – приснилось что?

– Нет… Думал, что на задание идти нужно. Что уже очень задерживаюсь.

– А по чему ты понял, что задерживаешься?

– Я выспался.

Это приятное чувство, что изначально казалось нереальным и скрывалось за пеленой страха, оказалось вдруг таким, к которому легко было привыкнуть.

– Надо же, – с удовольствием он разлёгся на кровати, выбирая позу, в которой меньше всего болит, – каким бредом мне это показалось в начале. А ты что, – обратился Брауни уже к Ризоту, – рядом проходил, что так быстро пришёл?

– Да…

Но Ризот врал. Он укрывал от товарища то, что на самом деле заснул где-то около двери и проспал, истощённый яркими чувствами, наравне с ним.

– Слушай, – снова заговорил Ризот, – я бы мог показать тебе свои изобретения в цехе более подробно. И мог бы сделать что-нибудь просто для тебя. Ну, это из того, что я в общем-то могу предложить…

– Хорошо. Только вот, – заёрзал он на кровати, понимая, что не может встать, – как я пойду? Переломы ведь…

Ризот молча осмотрел тело Брауни, что-то уже воображая в голове:

– Я что-нибудь придумаю.

И вновь поспешно скрылся за дверью. Инженер вскоре добрался к цеху, пройдя в станцию. Вдруг он заметил внутри ангара человека в пальто, что стоял на одном из мостов у потолка:

– Ну как успехи? – услышал Винсент приближение Ризота, продолжая осматривать творения.

– Привет, – вздохнул инженер, – да так, всё потихоньку…

– Честно скажу – я думал, что ты здесь находишься всегда. Но в итоге мне пришлось ждать твоего возвращения где-то час. Что-то произошло?

Ризот заколебался, после ответив:

– Я проведывал Брауни.

– Необычно, – повернулся уже Винсент к Ризоту, после чего направился к лестнице, выходящей из моста вниз, к полу. – Не припомню такого случая, чтобы ты был так озабочен чем-то помимо изобретений в цехе.

– Я тоже не ожидал этого, – слегка он поник.

– Но, впрочем, – продолжал тот спускаться по лестнице, – это хорошо, что ты начинаешь делать что-то отличное от изобретений.

– В каком смысле?

– Я это склоняю к тому, – Винсент уже стоял перед Ризотом, серьёзно сообщая, – что боеспособных агентов осталось совсем немного. Грейп частично лишён зрения и коммуникации, Брауни вообще самостоятельно передвигаться не способен. Мадлен ещё держится, но его одного будет мало.

– Но ведь Айбо…

– Знаю, знаю. Если он всех “починит”, то будет как нельзя кстати. Но на данный момент наш доктор ещё даже не проснулся. Мы, если что, проверяли – он действительно спит. Наверное, – усмехнулся он, – отсыпается за всех нас. Я, короче говоря, рассматриваю твою кандидатуру.

– Но как? – напрягся Ризот, недовольно нахмурив брови. – Я ведь даже на дозоре не был!

– Задание, на которое я тебя планирую отправить, не предполагает особых навыков ведения боя. Считай это шпионажем.

– Но всё же… Я всегда был здесь, разрабатывал механизмы и прочее… Я не понимаю. Разве отправить других не будет более целесообразно?

– Постовые занимаются защитой станции и патрулированием близлежащих тоннелей. Сейчас очень много тратится времени и сил на изучение новых путей… Да и, к тому же, самый лучший шпион сейчас в отставке, и он может тебя всему научить.

– Но почему именно меня?

– Вы, насколько я знаю, стали довольно хорошо общаться в последнее время.

Ризот только промолчал. С этим он спорить уже не мог.

– Подумай над этим хорошенько, – направлялся Винсент к выходу, – я введу тебя в курс дела, если ситуация не нормализуется.

И механик с неприятным осадком внутри остался в цехе один. Было ясно, что отказаться от официального задания Сопротивления не только попросту невозможно, но и бессмысленно, ведь оно уже согласовано с мыслями основателя. Ризот, смахнув пока что все мысли о призыве, всё же решил сделать для Брауни кресло на колёсах, способное передвигаться самостоятельно или при помощи второго. Он собрал нужные детали, взял откуда-то подходящие колёса и всё надёжно скрепил. Управился тот не более, чем за час.

Уже вернувшись в квартиру Брауни, тот значительно обрадовал его:

– Уже подумал, что ты снова меня бросил.

– Никогда.

После он показал ему своё изобретение, и под удивления агента стал его аккуратно усаживать в кресло. После они выехали на станцию. Брауни сомневался:

– Никогда бы не подумал, что моя жизнь приведёт меня к этому – кататься в коляске. И мне кажется, что это выглядит довольно… Жалко, что-ли.

– Только идиот подумает, что это жалко. Ты проделал такой путь, пожертвовал очень многим, и в итоге жизнь обошлась с тобой так жестоко. С этим пока что ничего не сделаешь.

– На самом деле, – бросил он взяд на Ризота, – не так уж и жестоко.

Проехали пару улиц и наконец достигли цеха. Ризот завёл агента в дальний угол своего обителя, куда никто, кроме инженера, не заходил.

– Разве я пойму что-нибудь в твоих механизмах?

– Я покажу тебе то, что будет понятно каждому.

И в скромном месте на полу, около стен, виднелось игрушечное поле боя. Иногда, отвлекаясь на какие-то потусторонние мысли, Ризот мастерил себе фигурки из металла. Это, если можно так выразиться, было вызвано желанием развлечь себя в перерывах между бесконечным творением механизмов, оружия и машин. В итоге это привело к тому, что он создал две полноценные армии, что сражались между собой: у одной стороны были разнообразные пулемёты и строилась целая застава, а у другой, не столь оснащённой техникой, имелось значительное превосходство в численности. Ризот совсем не ожидал, что столкнётся с таким развлечением – точнее, он даже не думал, что ему вообще понадобится развлечение. Но иногда, во время прогулок по комплексу, куда инженер тоже любил захаживать, ему мерещилось чьё-то очень сильное влияние. Оно ему нечто предсказывало, что впоследствии и побудило Ризота, вдохновлённого услышанным, создать сюжет в виде игры.

Инженер ранее никому специально не показывал свои маленькие творения для души – никто их и не мог увидеть, ведь для этого нужно было захотеть побывать в цехе, как в доме Ризота. Пожалуй, Брауни был единственным, кто проявил сквозь пелену отрешённости настоящего человека.

– А это что за фигурки? – указал агент на двух рядом стоящих солдатиков без шлемов, что сходно стояли друг рядом к другу. Они находились вдалеке от остальной массовки, пребывая в какой-то интимной обстановке.

– А это, – покраснел он и, недовольно приблизившись к двум дезертирам, вернул их на поле боя, – я их ещё не доделал.

– Даже не думал, что у тебя есть что-то такое…

– Однажды я поймал себя на мысли, что мне можно делать почти всё, что только вздумается в глубине цеха. Почти никто самостоятельно не проверяет мои работы, только если я приглашаю осмотреть эффективность очередного механизма или оружия. В остальное время я предоставлен себе.

– И ты… – подбирал Брауни слова. – Играешь ими?

– В каком смысле?

– Ну… Передвигаешь их, обыгрываешь какие-то сцены, допустим…

– Нет-нет, просто ставлю на свои места… Ты, кстати, видел что-то подобное в городе?

– Конкретно такого нет, но есть схожие картины на выставках искусства.

Ещё немного помолчали, разглядывая сцену, затем Ризот замялся.

– Ещё я должен кое-что тебе сказать насчёт ваших заданий. Винсент думает отправить меня в город. В роли шпиона.

Сказанное заставило Брауни гневно удивиться:

– Тебя?! О чём он думал?

– Действовать надо быстро, а Айбо всё ещё не отдохнул… Кто знает, сколько может понадобиться времени на твоё восстановление.

– Ладно, – вздохнул он, почесав голову, – допустим. Тогда я не отпущу тебя без предварительного обучения.

– Да, об этом я и хотел тебя попросить.

И опытный агент раскрыл своему товарищу множество глубоких аспектов своей деятельности, которых до этого никому не смел рассказывать. Внимательно следил он так же и за тем, как Ризот слушал наставления, ведь их понимание не в надлежащей мере могло стоить жизни. Были упомянуты практически все аспекты психологического поведения людей: как следовало реагировать на определённое выражение лица у противника, что мог что-то заподозрить в деятельности шпиона; как стоило адаптироваться под настроение окружающих людей, чтобы не выделяться вообще; как в и в какой конкретной последовательности необходимо вызывать доверие, затрагивая и постепенно выявляя мотивы и оппонента. Долгие часы Брауни выделял и на то, насколько важен психологический контакт, рассматриваемый как процесс установления и поддержания взаимного тяготения общающихся лиц. Ведь если люди проникаются интересом и доверием друг к другу в момент диалога, то деятельность шпиона гарантированно является успешной. Так и с противной стороны: если агент вызовет у окружающих подозрения, какие он не сможет опровергнуть, и если он сам не сможет направить чужие мысли в нужное русло, то миссия автоматически считается проваленной. И так же не забыли про походку – один из самых важных деталей в шпионаже:

– Ты должен идти уверенно, но не слишком. Ни тяни ноги за собой, не иди вприпрыжку – не наделяй свой шаг чем-то личным, что присуще только тебе. Они это сразу выявят. Не жестикулируй, пока тебя не попросят конкретно показать направление к какому-либо объекту. Ты должен налегке, используя лишь спокойные выражения, доносить свои мысли. И да, голос: в голосе могут распознать твой характер, из него могут извлечь понимание о состоянии твоей личности и текущих эмоциях. Если ты слишком напряжён, то они явно увидят, что ты стараешься не выходить из образа. Допросы – событие нередкое, случается почти со всеми сотрудниками крупных объектов в Железном городе. Ты не должен проявлять обострение внимания и придавать значимость этому процессу. Лучше будет, если ты станешь имитировать лёгкую раздражительность из-за этого события, будто тебе нужно куда-то спешить по работе, или же ты устал от вечных проверок. Тебе пока что ясно?

Ризот пытался внимательно прислушиваться ко всему сказанному, однако столь громадный объём информации, входящий в голову на протяжении более пяти часов, заставлял его теряться уже даже в простых понятиях. Брауни, с досадой заметив сонливый вид своего товарища, вздохнул:

– Ну ладно. На эти часы пока что хватит. В следующий раз продолжим…

– Ты думаешь, я смогу пользоваться такой информацией так же, как и ты? И в такой мелкий срок?

– Всё, конечно, за раз не усвоится, но на то есть и следующие часы. Я объясняю тебе всё наиболее доходчиво, – он слегка приуныл, опустив голову. – Всё же я надеюсь, что тебе мои знания в итоге не пригодятся. Но а в другом случае… будешь слушать.

Как оказалось, Брауни тоже существенно утомился, зевнув. Это его заставило с неким прищуром осмотреть себя:

– Что-то не пойму… Опять хочу спать, что-ли.

– Ну, мы уже долго сидим тут… И ты так распинался, объясняя мне все свои секретики.

– И разве это то, от чего можно уставать?

Брауни отчётливо помнил моменты, когда ему хотелось выйти из своего тела и спрятаться куда-нибудь. Пульсируя, вспоминалась грубая боль ног, что все ещё продолжали идти. Безумно раздражало осознание, что тело чисто физически было способно функционировать, однако это наперекор шло с моральным самочувствием.

– Уставать можно от чего угодно. Вот, к примеру, я тоже хочу спать – просто потому, что долго слушал твою сложную информацию. Но ты ни себя, ни меня не назвал бы слабым, верно?

– Насчёт себя – сомневаюсь.

Ризот покачал головой и, поджав губы, подошёл к коляске Брауни:

– Значит, что и я тоже ничего из себя не представляю.

И тот подвёз агента впритык к лавочке у стены, которая походила на диван из-за одеяла на ней.

– Располагайся, – совсем протяжно зевнул инженер, оставив Брауни там.

– Всмысле?

– Тебя домой я уже не довезу, – сказал Ризот, поднимаясь по лестнице в свою оборудованную около мостов комнатку.

И у себя в квартире инженер прошёлся по выключателем – погасли, щёлкнув поочерёдно, все лампы в цехе.

Агенту всё-таки ничего не оставалось, кроме как лечь в эту “постель” и поскорее заснуть. Но перед тем, как он сомкнул глаза, подкрадывалось симпатичное осознание того, что он спал в доме Ризота. Наконец, разогнав всякие смущающие разум мысли, Брауни провалился в сон.

Прошло долгое время, и механик стал просыпаться, потягиваясь на кровати. Он аккуратно, чтобы не задеть провода и выключатели, расставленные по комнате, на ощупь вышел на мостик и стал спускаться по лестнице. Брауни ещё спал, а вот инженер уже поддался своей привычке вставать раньше всех. Он вышел из ангара и направился в лазарет, проходя через станцию – интересовало состояние Айбо. Уже на месте у входа стояли несколько человек, в том числе и Винсент. Ризот приблизился, осматривая помещение снаружи: посреди пустой палаты в постели лежал врач. Ближе инженер не осмеливался подходить: после случившегося было неловко даже смотреть в сторону Айбо.

– До сих пор спит? – тихо спросил Ризот у Винсента.

– Нет, – пожимал тот плечами, тоскливо смотря на врача, – проснулся, но что с того толку… Ничего не говорит, только пялится в никуда. Пойди, – взглянул он на пришедшего, – может на тебя как-нибудь отреагирует. Он же тебя последним видел.

Ризот ослушаться не мог. С каждым приближающимся шагом в голове громко, содрогая ноги, стали проявляться воспоминания прошлой истерики, что не посчастливилось лицезреть. Казалось, что доктор вот-вот разгневается, увидев инженера, после чего жестоко набросится.

Но ничего не случилось.

Айбо совершенно спокойно, даже можно сказать, с чистым безразличием лежал в постели. Однако во взгляде заметно выявлялось что-то неподвижное, странное для живого человека. И, несмотря на эту странность, он неслышно, почти незаметно дышал, продолжая существовать. Привычная белая роговица глаз потухла, и её последнее сияние оставалось в скромном месте. Тонус кожи по всему тусклому лицу растерял свои качества, а губы обсохли. Он не реагировал ни на что, и даже пришедший Ризот не оправдал надежд.

– Он и не ел?

– Даже не пьёт, – шептал кто-то из толпы у входа, – проснулся – и ничего.

Каждый из Сопротивления уже давно стал чувствовать вину за происходящее с единственным доктором в группировке. Все оставляли проблему, происходящую с Айбо, на самотёк, не обращая внимания на внутренний ужас в нём. И уже было поздно осознавать, что все приходили к Айбо, но никто не к самому человеку, что играл роль доктора. Дальнейший выбор был за врачом: только он решал после поправки, стоит ли продолжать заниматься своим делом, либо же оставить всех на произвол судьбы и сгинуть где-то в Железном городе. При условии, конечно, если он поправится и будет способен что-то решать.

Ризот уже выходил из палаты с опущенной головой, как вдруг его схватил за руку Винсент:

– Ты видишь, что происходит, – уверенно тот смотрел на инженера с каким-то печальным огнём в глазах. – Готовься.

И отпустив руку, он позволил Ризоту уйти к себе вновь.

В этот раз станция стала выглядеть тускло и совсем уныло, будто из скромных улиц города пришла ненавистная серость. Численность здоровых людей на бульварах заметно сократилась, ведь остальные (раненые) находились в своих домах. Инженер прошёл дальше.

Под уличным фонарём были замечены две знакомые фигуры: сразу выделялся Мадлен, одетый в мешковатые клёш-штаны чёрного цвета и обтягивающую майку с короткими рукавами, из которой выходил капюшон; рядом с ним мрачно стоял Грейп в военной форме, спрятав руки в карманы. На лице второго, молчаливого, виднелись повязки, прикрывающие один глаз.

– Привет, Ризот, – заметил Мадлен проходящего рядом. Он говорил в последнее время тише и серьёзнее, без какого-либо пафоса, что мог проскальзывать раньше. – В госпитале всё так же?

Услышав фразу своего товарища, адресованную куда-то во вне, Грейп опешил, поворачиваясь в сторону инженера видящей стороной. После он тоже поприветствовал его, помахав дружелюбно рукой.

Ризот подошёл к тем поближе:

– Знали, что уже проснулся?

– Да.

– Тогда всё так же.

Оба в ответ печально вздохнули, Мадлен продолжал:

– В последний раз я видел нашу станцию такой пустой со времён основания Сопротивления. Но ещё большей жути накидывает то, что здесь на самом деле не пусто.

Здесь, кроме малочисленности людей, была ещё и слишком заметная тишина. Она отличалась от любой другой тишины, что когда-либо расстилалась на территории базы Сопротивления – она была обеспокоенной. Если кому-то удавалось прислушаться, то он мог заметить тихие, болезненные стоны и обречённый шёпот внутри палаток и квартир. Они сразу не раскрывались для слушающего, однако со временем прояснялось, что таких шёпотов было около сотни.

– Нужно искать нового человека, который станет заниматься делами врача.

– Надо бы… Винсент уже, уверен, думает над этим. Айбо ещё не скоро встанет на ноги. Это уже точно понятно. И я думаю, что он больше не притронется к своей работе…

Ризот, поникнув в мыслях, слабо метал взгляд по тёмным улицам. Загорелась вдруг глупая, ни на что не пригодная идея, которая заставила его печально сказать:

– Почему-то мне кажется, что мы говорим о замене не врача, а о замене Айбо в целом… Будто опять ничего не видим.

– Уже поздно что-либо разглядывать.

– Так же будет и со следующим доктором, если он вообще будет…

– Наверняка мы выделим на это больше людей. Обучим одного человека, и пусть он создаст свои копии. Странно, правда, почему Айбо не делал это…

– Он делал.

Мадлен вопросительно взглянул на Ризота, опустив бровь:

– Разве?

Ризот молча кивнул головой, собираясь уходить:

– Только об этом говорить уже тоже поздно.

Вдруг из-за угла выбежал взволнованный Винсент:

– Брауни пропал! – переводил тот дыхание. – Где он?!

Ризот слегка отстранился, испугавшись резкого появления начальника станции, после чего успокоил его:

– Он у меня дома.

– Ага, – тот кивнул и начал бежать в сторону цеха, после чего остановился, вопросительно обернувшись на инженера. – А что он делает у тебя дома?

– Живёт, – как-то глупо ответил Ризот. Потом он вдруг обдумал контекст своих слов и поспешил перефразировать. – Передаёт мне знания для предстоящего задания, то есть.

– Тогда ладно, – принял он совсем привычный официальный вид, поправляя пальто – значит, распоряжение выполняется. Это хорошо.

– Это насчёт его вступления в агентство? – уточнял Мадлен.

– Да, – Винсент возвращался в обратную сторону, – вы тоже можете донести ему что-нибудь важное.

– Что ж, – скрестил он руки на груди, направив на инженера ироничный прищур, – получается, скоро ты будешь одним из нас, да?

Грейп смотрел на Ризота так, будто заранее соболезновал ему.

– Напрямую в горячие точки города Винсент тебя не отправит, так как это в стопроцентной вероятности будет бессмысленно. А вот если под прикрытием в тыл объекта, то это уже другое дело.

– А можешь рассказать про город? Уже и забыл, какого там…

– Лучше и не вспоминать. Сперва может показаться, что там гораздо привлекательнее за счёт простора, который везде тебя окружает. Да, это действительно так, однако в самом деле это те ещё катакомбы, просто с невидимыми стенами и ловушками. Ты даже не заметишь, как за твоим подозрительным поведением тут же будет проводиться слежка, если ты где-то ранее частично раскрыл себя.

Мадлен остановился и, обдумывая следующие фразы, жалостливо смотрел на Грейпа.

– Поэтому мы не берёмся за это дело. Очень легко подставить всю группировку, если за тобой вышли следаки. У нас не столько сложная, сколько опасная работа, которая направлена на прямое уничтожение выбранных объектов. Ну ладно, – кивнул Мадлен, отпуская Ризота, – тебе об этом подробнее расскажет Брауни. Что с нас-то взять.

И механик, попрощавшись со всеми, поспешил возвратиться в цех. По пути он захватил две банки консерв с вилками.

Уже дома его ждал в одиночестве Брауни, укутанный в одеяло:

– Что с Айбо?

Ризот подсел на диван, открыв тому банку консерв и отдав вилку:

– Улучшений нет. И, скорее всего, не предвидится.

– Он что, – скорей агент начал есть, изрядно проголодавшись, – ещё спит?

– Нет, но разницы в этом никакой. Лежит – смотрит в потолок. Всё.

Инженер тоже аккуратно открыл свою еду и приступил к трапезе. Оба в тишине поели, не отвлекая друг друга.

Прожевав один из последних кусков мяса, Ризот донёс:

– Винсент будет искать нового врача. Но к самому моменту его работы я, скорее всего, уже буду на задании.

– Оно-то понятно, – доедал уже Брауни, отложив пустую консерву, – обучаться медицине долго. И тяжело. Но сейчас я должен успеть тебе всё рассказать.

– О шпионаже?

– Ну конечно, о чём же ещё. У меня ведь нет с собой интересных и весёлых историй.

– Но ведь разговаривать можно не только об этом, – проглотил он кусок. – Разве в каждом разговоре мы что-то вспоминаем?

– И о чём же со мной можно поговорить?

– Вот ты теперь сказал, – тихо водил он вилкой по пустой консерве, – и я теперь не уверен, что знаю. Но мне было бы интересно послушать о твоих мыслях. О чём-то. Неважно, на самом деле.

– Какой же от этого будет прок?

Ризот отложил куда-то банку и повернулся к Брауни, чуть вскинув бровями:

– Просто интересно.

Инженер удобно уселся на диван, облокотившись на спинку. Он думал о многих вещах в своей голове, которые давно хотел прояснить:

– Разве тебе не хотелось когда-то просто поговорить? О чём-то своём. Личном. Не про задания, не про город… Не то, что тебе нужно говорить, а то, что ты хочешь сказать. Мы ведь и правда живём в постоянной борьбе, изматываем себя полностью. Делаем и говорим только то, что имеет “прок”. Не замечаем ни своих проблем, ни других… Мне постоянно казалось, что никто, кроме меня не может испытывать чувства. Но Айбо… – Ризот помотал головой, закрыв болезненно глаза. – Я понял, что мы скрываем то, что чувствуем где-то глубоко. Каждый.

Брауни молчаливо смотрел куда-то вниз, спокойно слушая собеседника. Он ответил совсем нескоро, после чего поднял недоверчивые глаза на инженера:

– Это так некстати.

Фраза прозвучала так отчуждённо, что заставила Ризота мысленно отпрянуть от агента. Брауни, кажется, не был готов или действительно не хотел говорить о чём-то сокровенном. Он требовал своим видом отступить от этой странной темы, что возникла между делом. И Ризот отступил.

Оставшиеся часы до сна двое в некотором подавленном состоянии выясняли неоговоренные условности в деятельности шпионов. Брауни рассказывал о многих аспектах психологического строения образов, которые Ризоту нужно было моментально одевать и менять, попадая в разные ситуации.

И под конец они разделились: Ризот снова поднялся к себе в комнату на мостике, а Брауни остался внизу. Инженеру приходила мысль о том, что агенту в цехе могло быть холодно, однако решение этой проблемы ему уже казалось некстати.

В неловких переживаниях сон прошёл по-своему нормально – наступил новый ход часов.

Ризот, поднявшись как обычно раньше, вышел из цеха, не поднимая агента. Ему больше не хотелось беспокоить его по каким-то пустякам, заставлять думать о чём-то отличном от миссий, заданий и шпионажа.

Инженер вышел на спящую станцию, по серым бульварам зашёл через улицы в лазарет. Там уже никого не было – кровать Айбо переставили в его комнату. Надеялись, что хоть так он сможет прийти в себя, если покинет ненавистные стены госпиталя.

Но уже Ризот вошёл в комнату врача – у стены на кровати лежал он.

Весь тощий.

За это время шероховатыми трещинами покрылась засохшая кожа, веки уже приопустились, глаза сильно помутнели. Волосы, будучи в отвратительном состоянии, опали в нескольких местах, а где-то и вовсе поседели. И похудели совсем близко к костям щёки. Он уже не дышал.

У постели, уткнувшись головой в одеяло, сидел на коленях Винсент. Около стены, облокотившись на неё, стоял Грейп с невозмутимым лицом. В те часы покидали этот мир и остальные раненные, так и не дождавшись своей помощи. На станции оставалось людей всё меньше.

Наконец Винсент, всхлипнув, твёрдо произнёс:

– Пойдём, – поднялся он с колен и направился к выходу, – направлю вас на следующие объекты.

Предательство

Ризот был впервые отправлен в город в качестве агента.

Мадлена, в свою очередь, привлекли к выполнению диверсионных задач в районе машинного отдела.

Новичку ранее не приходилось находиться здесь при исполнении миссии, но когда-то в далёком прошлом, ещё до членства в Сопротивлении, ему были известны и доступны все здешние "красоты" как любому жителю. Каждая серая улица и людный бульвар входили в образ обыденности на протяжении всей жизни. И в этом всём не было ничего странного, ведь так здесь было всегда. Разве может в этом мире быть что-то не так, если иных картин видения просто не предоставляется? Но оказалось, что таких картин насчитывалось значительно больше, чем можно было себе представить: всё по причине существования многих авторов, чьи художественные произведения вселяли вдохновение в сердца читателей и зрителей. Они, руководимые чем-то внутренним, принесённым из храма, представляли в своей крошечной вселенной самые разнообразные виды реальности, пейзажи которых отличались от настоящего мира. И Ризот тоже, будучи воодушевлённым вместе с ними, предавался разным идеям о большей свободе, которая могла по-настоящему прийти к каждому человеку.

Но такие мысли Центурий уже упразднял. Перед его взором свобода, какой могли быть наделены все живущие здесь, представлялась угрозой, что необходимо было ликвидировать. Ассасины неоценимо помогли ему в этом, безжалостно уничтожая устрашающе многочисленные восстания. Более того – они также несли в себе идею о “единых” людях, что были избавлены от нелепой способности к копированию.

Ризот, облачённый в деловой костюм номера 446, вышел из тёмного проулка в открытые улицы города – всюду его, едва замечая, тут же окружило течение горожан. И он тоже, чтобы ничем особо не отличиться, пошёл в ту же сторону с ними. С продвижением к пункту назначения пока что, видимо, придётся повременить: агента теперь не покидало странное ощущение того, что лишняя спешка и прямое наступление к объекту может показаться слишком подозрительным. Стоило даже просто привыкнуть к здешней обстановке, чтобы можно было вести себя намного уверенней, чем он есть сейчас.

А здешняя обстановка так и не поменялась с того момента, как Ризот покинул это место: каждый городской километр, каждый бульвар был пропитан серым однообразием. Вся масса людей была увлечена в свои размышления и фантазии, абсолютно точно игнорируя глазами всех себе подобных – они, неважно уставившись чуть ли не себе под ноги, лишь с помощью бокового зрения корректировали себе маршрут, минуя приближающиеся силуэты по встречному движению. Долго создавать такой взгляд Ризоту не пришлось, ведь он ходил так всегда, вдаваясь в свои планы по созданию технологий.

Наконец движение толпы рассеялось по своим развилкам, и Ризот прекратил движение на автобусной остановке, аккуратно взором бросаясь из стороны в сторону.

– Извините, – вздыхал, запыхавшись, кто-то за спиной у Ризота, – этот автобус, – поднял он руку по направлению к соответствующему транспорту, что уже уходил с остановки по дороге вдаль, – это рейс Дизель-Гребной Вал? Я не вижу…

Агент взглянул на трассу повнимательнее и после кивнул головой – опоздавший, нахмурив обидчиво брови, рухнул на скамью и тяжело вздохнул. Затем он достал из своей сумки газету с последними новостями и беззаботно, расслабившись, стал читать.

– Помнится мне, – вмешался Ризот, – здесь на соседней улице есть переход в метро, там пролегает схожий маршрут… Кажется, на Винтовой вы выйдете ближе всего.

Незнакомец только поправил бумагу, разогнув уголок, а после без отвлечения бросил:

– Да, но это уже не важно.

– Как?

– Ну вот так.

– Вы же так спешили, – Ризот говорил сдержанно и тоже без увлечения, просто имитируя у себя надобность проникнуть в среду обитания жителей через подвернувшуюся беседу.

– Надоело постоянно метаться из одного конца города в другой – пусть увольняют.

– И вам эта работа не нравится?

– Забот с ней больше, чем нужно. Понимаете, – он убрал газету на колени, и положил на неё бледные руки, – я знаю, что мои мысли здесь неуместно говорить кому попало, но мне больше некому. Я засыпаю с мыслью о том, что всего-то через восемь часов нужно будет добираться до Гребного Вала, а просыпаюсь, думая о том, что мне нужно бежать сейчас к остановке как можно скорее. На самой работе я, собственно, ничего и не думаю помимо своих поставленных задач, а после неё мне стоит переживать о том, как это бы побыстрее добраться домой и заснуть.

Он прекратил и покачал головой, после чего посмотрел измученно на 446:

– У всех оно так? – дальше опоздавший опять поник головой. – Я об этом несколько минут назад задумался и вот… Здесь сижу. Какое-то деструктивное поведение напало на меня, честное слово…

Ризот безучастно осматривал городской квартал, одновременно с беседой подбирая более подходящие маршруты к цели:

– Было довольно смело такое говорить кому-то. Неужели настолько всё безысходно?

– Это, думаю, нетрудно представить, раз мы все в одной лодке.

Совсем тихо незнакомец с горечью о чём-то подумал, незаметно для себя сворачивая газету к какую-то трубку. Следующие фразы донеслись от него с жалким скрипом:

– Но при всём этом я не хочу, чтобы меня обновили… Я чувствую, что эта мысль не возникала ранее во всех моих версиях памяти, что были до этой, прошлой, позапрошлой и так далее.

– Зачем же держать такую мысль в голове? Это явно больно, незаконно и попросту бессмысленно…

– Вот смысл, – перевёл он взгляд на 446, поспешив того перебить, – он как раз есть. Теперь мне кажется, что это единственное, что имеет ценность для меня сейчас. Это так живо.

Перед собой Ризот видел довольно занимательную ассоциацию – грамм отделяется от тонны. Это знакомое чувство заставило его улыбнуться.

– Смешно? – разочаровался незнакомец. – Да. Наверняка это всё невсерьёз для вас. И мне, наверное, не стоило вовсе говорить такие откровения вслух. Ой-ой… это я зря…

Незнакомец неловко сложил (вышло так, что смял) газету побыстрее в сумку, после чего поспешил с вещами уходить, бросая себе вслед:

– И хорошо, что у нас над головой купол… Разве имеет там место быть что-то другое? Наоборот – очень хорошо, когда есть какое-то отграничение от… неизвестно от чего. От неизвестности, да… Взять от всей бесконечности только нужный себе кусок… систематизировать это пространство под себя…

И наконец скрылся совсем далеко за поворотом у дома.

Ризот понимал, что вскоре этого человека настигнут. Наверняка неизвестный раскрыл себя на самом видном месте, которое постоянно прослушивалось и просматривалось специальными людьми, отвечающими за безопасность. Раскрывать себя, а тем более вести его к себе на базу – это было тем же самоубийством, как если бы он просто потянул всех за собой в пропасть.

Но стоило отметить, что это была лишь одна из причин такого проявления безразличия: неясная слабость и сомнения заполонили его, подвергнув неуместным мыслям. Ризота несколько отягощали увлечённые и длительные разговоры с кем-то кроме Брауни: зачастую он приходил к странному осознанию, будто даже самые пылкие и искренние слова всех людей Железного города не смогут сравниться с хладнокровным молчанием настоящего шпиона.

Он даже раздражительно покачал головой, отмахнулся от этих мыслей, затем пошёл к пешеходному переходу. Но и там, пребывая уже на другой стороне трассы и направляясь по нужному маршруту, Ризот заметил какого-то человека, что больше всех походил на Брауни. И агент взглядом, продолжая идти в свою сторону, жадно впитывался в его. Тот это заметил и, ответив взглядом со стороны, с немым недоумением проводил уходящего Ризота.

Ещё одна ассоциация возникла в голове, правда она уже не была занимательной: виднелись близкие линии, протекающие вдоль параллельных прямых, которые никогда не пересекутся.

В своё время Ризот уже скрылся в толпе, продолжая идти вдоль бульвара – среди вершин серых домов, поднимая голову вверх, можно уже было заметить вдалеке стоящую башню. Почти пришёл.

Но что-то инородное опять заполонило сознание агента, и теперь он нечто вспоминал. Этими воспоминаниями были слова Айбо, сказанные когда-то очень давно – они приходили к нему во время глубоких размышлений о Брауни:

– Знаешь, – облокотился врач на свой стол в тёмной палате, – со временем я выяснил многие физические и биологические устройства структуры нашей Вселенной. Нашего Железного города, – Айбо едва покачал головой, бросив взгляд, в котором виднелось усердие, – я потерял нить повествования, по которой шёл изначально… Масштаб общей картины возрос до такой степени, что я пришёл не к тому выводу, что всё в этом пространстве может быть объяснено – я пришёл к тому, что ничего абсолютно невозможного не существует.

И эти слова его успокаивали. Ризот интерпретировал их по-своему, прибегая к представлениям о существовании бесконечно другого Железного города, где расклад реальности между ним и Брауни существовал в ином варианте.

Но теперь всё было наконец отброшено – перед агентом стояла башня Центурия. Всё такая же безумно широкая, неумолимая и тридцати этажная, как остальные, расположенные на других кварталах. Тёмные стёкла покрывали каркас этого громадного здания и прятали от чужих глаз всё происходящее внутри. Трудно было представить, сколько человеческих тканей, расплавленных до экстремальных температур и резко охлаждённых до твёрдости, понадобилось, чтобы остеклить тут всё.

Номер 446 беспрепятственно вошёл в вестибюль, предъявив охране свой пропуск. Теперь нужно было действовать наверняка: миссия заключалась в установлении боезарядов в вентиляционных шахтах на всех этажах. С помощью технических манипуляций были созданы специальные, почти незаметные бомбы, которые можно спрятать под деловым фраком. Агент спокойно вошёл в лифт, однако уже в кабинке вместе с ним отправлялся на последний этаж ещё один человек:

– Вас тоже вызвали к начальству? – поинтересовался тот, указывая пальцем на кнопку лифта с надписью “30”.

– Да, да, – едва уловимо замешкался тот. – По вопросам агитации.

– Кстати говоря, по поводу: вам ведь уже известно, что Сопротивление всё успешнее стало распространять своё влияние на город?

– Отчасти – так, – внимательно (даже слишком) наблюдал номер 446 за своим собеседником, отслеживая малейшие изменения в лице, – а вы что-то имеете в виду конкретное?

– Точные сведения я вам пока что не дам. Но вот, к примеру, за последние сорок часов было выявлено около ста случаев этого… – он едва поморщился, выговаривая весьма противное слово, – “осознания” себя как какой-то отдельной от государства единицы!

– А разве они не могли прийти к этому выводу сами? Что они независимы?

– Какая бессмыслица, даже не начинайте, – небрежно он отмахнулся от Ризота, нахмурив глаза, – все жили до этого нормально, но вот сейчас вдруг, ни с того ни с сего – независимость! Ну кому это нужно, если не Сопротивлению? Осталось только выяснить, как именно эти революционеры стали проникать в умы людей… – он задумчиво смотрел куда-то в стену, увлечённый собственными теориями. После вернулся к Ризоту, однако тот уже стоял впритык к нему. – Через что?

– Через всё, – серьёзно ответил агент, разбив лицо работнику кулаком, одетым в кастет собственного производства.

Брызнув красными пятнами, свалилось тело к углу кабинки, со скрипом скатываясь вниз.

Пока лифт продолжал ехать, нужно было как можно скорее подняться на крышу кабины через люк, что Ризот и сделал. Уже снаружи он закрылся и приготовился к подьёму в вентиляционную шахту для проветривания лифтовой. Потолок всё приближался, и под конец движения он расположился прямо впритык к агенту.

Ризот протиснулся к решётке вентиляции и вскрыл её запасной отвёрткой. По плану здания шахта должна вести в технические помещения, и уже оттуда можно было бы “рассеять” по сети вентиляций всех этажей крошечные боезаряды. Беспрепятственно проникнув через незримые ходы, Ризот оказался в приятном для себя помещении, тускло освещённом лампой. Это место казалось инженерным: едва гудели вентиляторы, раскинутые повсюду; располагались высокие панели управления и электрощитки у стен.

Ризот раскрыл пиджак и вытащил из внутренних карманов все бомбы, аккуратно спустив их в шахты вентиляций. Отсчёт, по истечении которого произведётся взрыв, пошёл.

Наверняка тело в лифте уже обнаружили, и, чтобы не поднималась диверсионная тревога, блокирующая выходы, Ризот выборочно отключил подачу питания к системе безопасности.

Вскоре агент, спустившись из технического помещения, направлялся по ступенькам вниз. Таким образом он прошел три этажа, а после вышел к лифтам и вошёл в одну из почти полных кабинок. Уже ехали вниз.

– Какое-то сумасшествие с этими отчётами, если честно, – строго жаловался своему коллеге один из работников, разбирая в руках документы. – По оформлению новых обновлений успеваешь хоть?

– А как не успеть… – вздыхал другой, – Разве что остаюсь подолгу здесь. Домой иногда даже не еду.

– И не говори, – мечтательно он смотрел на электронный циферблат. – У меня отпуск в восемьсот часов уже второй раз отсрочивают… Боюсь, я его в итоге не дождусь.

Вдруг лифт остановился на пятнадцатом этаже, хотя всевозможного мотива не было.

– Что это ещё такое?

Из громкоговорителя вдруг резко донеслось:

– Уважаемые сотрудники всех направлений, обращаюсь к вам с новостью – на территории объекта обнаружен нарушитель. Исходя из соображений безопасности будет произведена проверка (удостоверение личности) всех субъектов в обязательном порядке, а их работы приостановятся. Просим сохранять спокойствие, бдительность, а так же непременно сообщить о подозрительном поведении правоохранительным органам, если вам удастся таковое зафиксировать. Покидать территорию объекта на момент проверки (удостоверения личности) запрещается.

Шикнув, громкоговоритель заткнулся. Двери лифта открылись и более кабинка не сдвинулась.

– Уже и до сюда добрались, слышал?

– Оно-то ясно, они же прямо-таки мотивированы свержением власти…

Постепенно все выходили в холл, коридоры и прочие помещения, основательно останавливаясь и дожидаясь проверки. У основной массовки недовольств не обнаружилось, наоборот – их даже оживило такое исключительное событие в их жизни. Но Ризоту довольствоваться было нечем – с минуты на минуту произойдёт взрыв. Он долго, стараясь сохранять спокойствие, спускался вниз. А там, на первом этаже в вестибюле, проводилась та самая проверка под защитой всей охраны. И во время очередного спуска по этажу Ризота вдруг остановили двое:

– Куда вы так торопитесь? – поинтересовался один из охранников.

Взволнованность агента, кажется, была видна даже через камеры.

– Понимаете, – запинался Ризот, – мне в срочном порядке нужно выходить, у меня дело… Вот я и иду на проверку поскорее.

– Ваша задержка здесь будет уважительной причиной опоздания куда угодно. Тем более – до полного завершения проверки выходить отсюда запрещено всем. Вам придётся подождать.

Внутри всё поджималось: где-то за спиной, на протяжении всего тридцатиэтажного здания, разошлись по своим местам боезаряды в вентиляции. Совсем скоро здесь всё должно превратиться в руины. Но сопротивляться охранникам было бесполезно, иначе это бы навело на них сознание подозрительных мотивов.

– Но разве я не могу подождать этажём ниже?

– Лично вы будете оставаться здесь, пока вас лично не вызовут.

– Бред какой-то… – мотнул он головой и повернулся, собираясь подниматься по ступенькам на этаж обратно.

И, когда общая бдительность и напряжение на мгновение спали, Ризот вдруг вытащил из кармана кулак с кастетом, нанёс удар по лицу одного из охранников – второй тут же оглушил нарушителя, повалив того на землю.

– Это он, – сообщал правоохранитель в рацию, – остановил одного из них. Пришлось применить силу… Так точно.

Закончив сессию с рацией, охранник стал выполнять брошенный извне приказ. Тело Ризота, едва находящееся в сознании, подняли и стали уносить куда-то вверх по ступенькам. Но реальность затряслась – кажется, началось. Раздался раскат громыханий, заставляющий вздрагивать потолок, стены и пол. За пеленой почти закрытого взгляда Ризот видел многочисленные вспышки, сжигающие всё вокруг.

Шквал совсем усилился, начиная раскалывать здание – наконец бросили Ризота на дрожащий пол, и тот стал приходить в себя. Охранник и многие другие сгинули в огне. Увиденная картина была неестественно ослепительной для всего Железного города: сквозь трещины в стенах виднелась клетчатая граница Вселенной – купол, освещённый как никогда прежде. Болезненная реакция на пожирающее пламя охватило тело не сразу, однако после оно нестерпимо заорало от мук. Каждой своей частицей Ризот ощущал, как его руки с ногами и вся кожа по всем местам стали растворяться в огне. Потрескивала одежда, лопались сосуды, слышался каждый шорох и вопль везде – все тоже, вместе с Ризотом, терпели свою неумолимую смерть.

Такие же люди, как и он, “мечтающие” о чём-то в рамках Железного города, но тем не менее – мечтающие, и мечтающие о чём-то своём – умирали в огне.

Пол, не выдержав отсутствия опоры, обвалился под гнётом собственного веса.

И в этот самый момент, как тело падало вниз, сознание вдруг по-настоящему вздрогнуло, будто просыпаясь от сна, в которое было погружено с момента рождения. Предстала вся материальная, сплетённая миллионными узами человеческого сознания, сфера Вселенной. И она, повинуясь собственному решению, согласованному с решением внутри сознания Ризота, свернулась надвое, скопировав себя. Оболочка новой, пришедшей отсюда, копии, сформировалась из падающего тела. И это падающее тело, расположив своего двойника на уровень выше себя, произвело акт дарения новой, хоть и собственной, жизни. Ризот разбился об какой-то пол ещё держащегося этажа, но его идентичный образец находился в менее критическом состоянии, рухнув на своего близнеца.

Было ясно – он уже не выйдет отсюда, из чего выходило следствие о возникновении необходимости скорее умереть – просто потому, что хочется прекратить страдания.

– Зачем я… – подавившись своей кровью, а после откашлявшись, спрашивал новый Ризот у мёртвого себя, – это сделал? Зачем копировать…

Необъяснимая воля к жизни сейчас вводила его в замешательство, раздражая каждый ещё функционирующий нерв. Многочисленные нейронные связи конфликтовали между собой, одновременно прикладывая усилия к созданию новой копии и останавливая процесс жизнеобеспечения.

Но конфликты продлились недолго – среди огня стал прорисовываться чёрный силуэт ассасина.