Кирилл Баранов
Сверху или снизу?

И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан Чжоу.

Чжуан-цзы

Я не совсем понимаю… – сказал я.

В. Скотт «Роб Рой»

Пролог

В парках и скверах скребли предрассветные дворники.

Импровизировали короткие песни сонные птицы.

Выше других висели чайки. Они уныло смотрели на редкие еще машины, на гремящие в нежной тишине мусоровозы и потихоньку возвращались к морю.

Нагло звенели роллетами хозяева магазинов.

Посмотреть на погоду из окон высовывались несвежие, невыспавшиеся люди, как вдруг безоблачное небо над городом расколола темная молния и грохнул такой страшный гром, что треснули стекла и завизжали в испуге автомобильные сигнализации! Над вмиг проснувшимся городом поднялись стаи перепуганных птиц; коты, собаки и даже дворники рванули безлюдными улицами в поисках укрытия; с деревьев попадали листья. Но когда кувыркнувшиеся со своих кроватей жители Евпатории бросились к окнам, небо снова было безоблачным и прозрачным, как сияющий хрусталь, с легким бирюзовым оттенком. А из-за горизонта высунулось удивленное солнце…

Город очнулся ото сна, заторопился непонятно куда, засигналил в раздражении бесчисленными клаксонами. Городу некогда было задумываться о паутинках трещин на тонких стеклах – дети на пляжах дрались пластиковыми ведрами и хохотали адским смехом, из магазинов бабахала психическим оружием некая музыка, которую порой перекрикивали гудки кораблей. Тоскливых туристов на улицах донимали зазывалы на никому не интересные экскурсии; кровожадные рыночные торговцы со смертельной ненавистью смотрели на тех, кто проходил мимо их прилавков без остановки; сигналили матом водители автобусов и царапались бамперами за места на остановках – и никому не было дела до каких-то там грома и молнии, что едва не разбили напополам утренний город.

У сквера на площади рабочие возились со сценой, и прохожие подозревали, что город готовится к какому-то празднику. Город и правда готовился – на ржавых и помятых оградах висели воздушные шары (а некоторые уже потерпели поражение в битве с ветками деревьев и полопались), из больших, в человеческий рост, колонок гремела музыка, подозрительно похожая на канонаду, а к десяти часам широкий тротуар занял средних размеров духовой оркестр – другого места для музыкантов городской администрации было жалко! Дирижер, скорее пожилой, чем нет, щелкал пальцами от расстройства и неприветливо поглядывал на прохожих, неприветливо поглядывавших на него. Барабанщик громко зевал и мял мятые волосы. Первый корнет, родившийся уставшим, понуро смотрел по сторонам – у пульта не было партитуры.

– Слушай, – он повернулся к ерзавшему позади эуфониуму, – у кого-нибудь есть лишние ноты?

– Ноты? – встрепенулся барабанщик. – У нас были ноты?!

Последние годы оркестр часто выступал на городских праздниках на юге России, играл там измученную дурным исполнением заезженную классику, военные марши Красной Армии и белофашистов попеременно, а еще чудовищные в своей бездарности обработки популярной музыки, которые приобретали в оркестровой форме вид злобной насмешки над человеческой культурой.

– Четыре раза ми, четыре раза ля, – эуфониум перелистнул партитуру.

– Как закрутили, – корнет покачал головой. – Подожди, я не запомнил.

– Потом где-то в середине четыре раза до.

– Вот для чего я пять лет училась в консерватории, – произнесла пощечиной саксофонистка.

Корнет нахмурился. Ему казалось, что пощечины саксофонистки всегда метят в него. Или, скорее, ему хотелось, чтобы они метили…

– Подождите, – это послышался встревоженный голос гобоя, – у меня вообще ни одной ноты нету!

Мужчина с перекошенной бабочкой и еще более перекошенными усами быстро листал ноты.

– Сыграй мои, – произнес барабанщик.

– Слушай, что такое, – у гобоиста даже руки затряслись, – и во втором номере ни одной ноты. Кто это писал? Александр Степанович, вы вообще про гобой забыли?

– Это не я ноты искал.

– Даже и тут! Юрий Сергеевич, что такое? А деньги-то мне заплатят?

– Ты же сидишь.

– Ну мало ли. О, нашел. Тридцать четвертый такт, ля-бемоль.

– Не перетрудись, Слава.

– За нашу зарплату – и одного ля-бемоля много.

– В четвертом ре-мажор, нет там никакого ля-бемоля, – сказала саксофонистка.

– Как?! – гобой даже перепугался и все разом зашелестели нотами на пюпитрах.

Корнет заглянул в лист гобоя.

– Это не ля-бемоль, – сказал корнет. – Это партитуры у нас на туалетной бумаге печатают, там просто две черные точки неизвестно чего.

– Ну красота, – гобой вздохнул устало. – Может, мне пойти пока в море побултыхаться?

– Там, говорят, вчера с какого-то корабля гальюн прорвало, – барабанщик почесал колотушкой спину. – До сих пор пляж чистят.

– Чушь какая, не было такого, – отмахнулся кто-то из валторн. – Я утром окунулся, море чистое.

– А я думаю – откуда такой запах несвежий…

– Ха!

В десять часов дирижер глянул на часы, щелкнул пальцами и занял свое место. Он бросил через плечо серый взгляд на равнодушных прохожих, на компанию хохочущих туристов с пивом, которые первый раз столкнулись с оркестром и, очевидно, не понимали того, что их ждет. Дирижер снова посмотрел на часы, потом на музыкантов. Растерявшиеся музыканты смотрели то на дирижера, то на мундштуки своих инструментов.

Дирижер поднял руки, но сзади вскрикнул ребенок, – и руки опустились. Барабанщик громко фыркнул, корнет зевнул, саксофонистка колюче таращилась на дирижера.

– Юрич, поехали, – сказал кто-то из задних рядов, – быстрее начнем, быстрее кончим!

Дирижер согласился с аргументом и взмахнул руками. Внезапная барабанная пальба спугнула прятавшихся в подвале кошек. Они помчались на заплетающихся ногах по улице мимо разрыдавшейся девочки, мать которой, брезгливо морща нос, уничижительно покосилась на музыкантов и что-то сказала, но как раз подоспели охающие басом тубы с короткими «ля». Стоявший неподалеку от оркестра парень с телефоном панически задрожал, не зная куда убегать; пивная компания застыла в недоумении с растопыренными руками, раскрытыми ртами и висячими животами. В композицию вмешался эуфониум, тромбоны и показалось, что и корнеты, но нет, – это сигналила машина вдали…

Наконец заиграл сопрано-саксофон, но нежный звук его в тонких пальцах игравшей девушки звучал взмахами рапиры, был плоским и скучным, таким же, как и вся мелодия популярной этим летом песенки про скотские оргии на яхтах. Вскоре в эту трагедию уныния вступили и остальные инструменты, и медь их на солнце казалась золотом, а издаваемые звуки – мычанием умирающей коровы. Саксофоны и корнеты по очереди проигрывали примитивную мелодию, а остальные инструменты стучали несколько повторяющихся аккордов, как будто пытали изнежившихся жителей солнечного прибрежного города. Жители, впрочем, в большинстве своем были не против пыток, а некоторые, узнав музыку, довольно кивали и хвалили архаичный оркестр за следование моде.

Музыка закончилась неожиданно, и среди музыкантов возникла сумятица, дирижер почесал висок и тут же закрутился адский галоп Оффенбаха; весь поначалу какой-то искусанный и липкий, он потихоньку обрел форму и учинил на улицах города пьяный, нестройный канкан. Саксофоны, кроме сопрано, в порыве страсти опередили все остальные инструменты, побежали бродить по переулкам и запутались в листьях акаций, пока дирижер не охладил их энтузиазм укоряющим взором. Но стоило успокоиться саксофонам, как чем-то разозленный барабанщик стал выдавать на один удар больше положенного, потом зафальшивили тромбоны, сбились с ритма корнеты, а сопрано-саксофонистка вообще положила инструмент на колени и несколько тактов смотрела на улицу перед собой как на серую стену.

И будто мало было этой бестолковщины – небо вдруг вспорола кривая черная молния, распустилась у горизонта мрачной паутиной и в тот же миг ударил гром, сбросивший с карнизов птиц, поднявший пыль с подоконников, и весь мир словно моргнул! Стало темно, как темно не бывает и ночью, и секунду спустя, когда никто еще не успел осознать происходящее, вновь вспыхнуло безоблачное небо, и настала зловещая, недобрая тишина… Лишь где-то заскрипели тормоза и упала выскользнувшая из пальцев пивная бутылка…

Прохожие на улицах пятились, переглядывались в замешательстве и разводили руками. Заплакал ребенок у торгового лотка, зазвонил телефон, свалилась на тротуар туба. Зазвучали наконец голоса; какой-то студент, набирая скорость, промчался конем мимо оркестра и чуть не сбил с ног озадаченного дирижера. Тот по-прежнему стоял с поднятыми руками и в недоумении крутился на месте. Веселая компания трагически замерла над разбившимся пивом, а из-под танцевальной сцены выглядывали строители.

Прошло, вероятно, минуты три, прежде чем заглохший оркестр начал приходить в себя. Музыканты не знали, что делать, вопросительно смотрели друг на друга. Дирижер зачем-то перелистнул несколько страниц партитуры (в обратную сторону), потом закрыл ее вовсе, открыл снова. Один из музыкантов поднял тубу и с кислым видом считал царапины у раструба.

Корнет повертел головой.

– Так что? – спросил он, видя нерешительность остальных.

Дирижер застыл и несмело посмотрел на музыкантов.

– Может, хватит? – предложил барабанщик. – Деньги-то нам все равно заплатят…

Глава первая

– Нет, ну вертел я где надо ваш оркестр! – Жегарин взмахнул колотушкой и зло посмотрел на своего соседа. – С утра до вечера я его вертел! Туда-сюда!

Эти неприятные признания были произнесены в вагоне звонкой электрички, ехавшей из Евпатории в Симферополь. Летнее солнце пекло сквозь толстые стекла, и в духоте летала от окна к окну оса, стучалась головой.

Людей в вагоне было неправдоподобно мало – трое оркестрантов, какой-то пузатый мужик в костюме и школьник у самых дверей. На голове школьника был теплый капюшон. Поезд покачивался с боку на бок, и барабанная колотушка, которой Жегарин сегодня уже поорудовал на концерте, тряслась в его руке и часто задевала стекло. Жегарин был возбужден и недоволен жизнью.

– У, как я его вертел! – говорил он придавленному к окну собеседнику. – Просто тошно уже от этого. Просто повеситься где-нибудь хочется и повисеть немного, поболтаться огурцом, отдохнуть от этой жизни безынтересной. Я знаете какую глупость на днях сделал? Не догадаетесь. Деньги свои посчитал. Знаете, сколько я назаработал за три года в оркестре? Я посчитал и из меня все слезы вытекли. Пятьсот тысяч рублей с пипеткой! Ничего себе, да, приличная сумма?

– Мне кто бы дал, я бы не отказался, – сказал Гаров, первый корнет оркестра.

– Фу! – послышался сзади женский вздох.

– Что?! – не понял Гаров.

– Пошляк.

– Что?!

Гарову было сорок лет. Он выглядел измученно и чувствовал себя раздавленным помидором. Он был музыкантом, порывистым и кое в чем донкихотским, но вид имел скучающего бухгалтера. Гаров с раздражением тер жесткую щетину и с горечью поглядывал на молодого Жегарина – барабанщик любил пожаловаться и редко замечал при этом, что люди, которым он жаловался на тяжелую жизнь, жили, в общем и целом, не многим лучше него.

– Вот как на такую подачку можно прожить три года? – не унимался Жегарин. – Это сколько? Тридцать три месяца…

– Тридцать шесть, – поправил Гаров.

– Тем более, тьфу! И я еще скажу – из этих пятисот с пипеткой больше тридцати тысяч я потратил на дорогу, потому что, оказывается, до концертных залов добираться надо своим ходом! Я, когда мы полгода в Сочи торчали, даже велосипед купил.

– Велосипед стоит больше твоей зарплаты, – сказала сидевшая к ним спиной сопрано-саксофонистка.

Ее родители, неубиваемые романтики и восхищенные почитатели классических романов приключений, назвали свою дочь ни много ни мало, а Анной Изабеллой, что, в сочетании с аристократически звучащей фамилией Орлова, вызывало у окружающих приступы холопской робости перед такой сиятельной особой, особенно если окружающие эти были какими-нибудь простодушными Славиками или вообще Егорками… Как будто этого было недостаточно, Анна Изабелла, перечитавшая всю домашнюю библиотеку еще в детстве, одевалась в платья роковых женщин, глядела на всех мраморной статуей и любила закидывать ногу на ногу так, что люди вокруг нее с трудом преодолевали желание пасть в тот же миг на колени. Возможно, поэтому восхитительная саксофонистка в свои двадцать девять лет страдала от одиночества, и ей казалось, что краски окружающего мира с каждым годом становятся все тусклее.

Футляр с сопрано-саксофоном лежал на сиденье рядом, но лежал в стороне, подальше от глаз, как робкий и скучный незнакомец. Впрочем, по мере движения электрички и солнца по небосводу девушка периодически подталкивала футляр пальцем в тень.

– Я купил подержанный, – обиделся Жегарин. – Старый советский «Салют». Он весь скрипел, как драндулет маньяка из какого-нибудь джиперс-криперса, шины держали часа два, седло было деревянное и под него вставлялся гаечный ключ, чтоб не падало. Рама была выкрашена в красный, синий и зеленый с пикантными пятнами ржавчины. Я купил его за полторы тысячи.

– И, похоже, переплатил, – сказал Гаров.

– Когда мы уезжали, я продал его за две!

– Так тебе надо было в спекулянты идти, а не барабаны бить.

– Мне порой приходят такие мысли. Покупаем, например, в Китае самые дешевые носки за полкопейки. Дырявые уже, из соплей… Или трусы, или гвозди, или что у нас в стране еще не делают?

– Всё.

– Покупаем, короче говоря, гнутые вилки, сделанные несчастным индусом из ржавой бочки, пишем на них «Барские-боярские» и продаем в тридцать раз дороже. Хоп! Типичный российский бизнес, и ты уже в Госдуме!

– Или в тюрьме.

– С нашей жизнью и не поймешь – в тюрьме ты уже или пока нет.

– Саша! Саша! – взревел внезапно опухший мужик в костюме. – Ты слышишь?! Саша, я в электричке, ничего, б@#$ь, не слышу!

Толстяк, выпучив глаза, орал в телефон, еще и привстал, то ли от волнения, то ли в надежде, что на двадцать сантиметров выше телефон будет лучше ловить сигнал.

– Я тебя, н@#$й, через слово слышу, что ты говоришь?! – голос звенел, как баян, толстяк сутулился, но рыхлое пузо не давало ему согнуться. – Да громче, б@#$ь, говори, что ты там сипишь, как тормоза? Я тебе говорю… Да помолчи ты, ну… Слушай меня, не перебивай, б@#$ь! У меня, с@#а, машина сломалась, я в паровозе еду, я тебя вообще не слышу! Что?! Еще раз! Еще раз повтори, е@#$%й в рот!.. Б@#$ь, Саша, откуда я, н@#$й, знаю, я тебе что… Что?.. Да ни х$я я не слышу, ты, б@#$ь, шепчешь, как будто тебе уже к х@#м все зубы выбили! Что?.. Да не знаю я! Через час, наверное! Что? Два?! Почему? Что? Это п@#$ц, Саша! Откуда я знаю, я на автобусе в последний раз во втором… да никогда я на автобусах не ездил, я вообще не знаю – как там билет покупать, куда идти!

Жегарин обернулся, прищурился и стал ковырять болтуна взглядом. Тот был кругл, почти лыс, с хорошими подбородками в количестве нескольких штук, короче говоря, имел вполне депутатский вид. При всем при этом ему было не сильно больше двадцати пяти, то есть примерно столько же, сколько Жегарину – стройному, тощему и с волосами. Как можно было догадаться по не самой интеллигентной речи, толстяк был предпринимателем – покупал и продавал, в общем – не делал ничего полезного.

– Что там с экспедитором, Саша, приехал? – толстяк временами срывался на визг. – Ты слышишь? Саш?.. Я ни х$я не пойму, говори нормально! Что?.. Не надо ничего с ним делать, пусть подождет, когда приедет… Да, у меня с собой все бланки… Я их с собой взял, слушай меня. А ты ему не говори, пусть меня… Я понял, Саша, б@#$ь, не говори по десять раз! Скажи ему, чтоб не в@#$%^&*»я на х@й, у нас в договорах не написано сколько ему ждать! З@#$%^и они, скажи им!

– Мужик, тебе рот надо ацетоном мыть, – вдруг произнес Жегарин. – И ершиком металлическим насквозь.

Толстяк обернулся и посмотрел на барабанщика так презрительно, как смотрят на разбитую бутылку у бордюра.

– Вы кто? – спросил он. – Вы ко мне обращаетесь?

– Тут ребенок в вагоне, елки твои палки. Иди куда-нибудь в туалет свой словесный понос изливать. Такое говорить приходится, что самому противно, фу…

Школьник в передних рядах весело хрюкнул.

– Так, я не понял… Саша, повиси… Я не понял, ты со мной сейчас говоришь? Что это за разговоры? Ты кто такой?

– Василий Петрович.

– Это твой вагон, что ли, Вася? Ты его купил?

– Как быстро у тебя дело на монеты перешло…

– Так вот и не пиши мне инструкций, Вася! У меня билет, я за него деньги заплатил.

– Ну ты погляди на него, все-то у него, проныры такого, схвачено, никуда к нему не подкопаешься. Может, и Землю ты уже купил?

– Какую землю?

– На которой живешь без спроса, мужик. Есть у меня подозрение, что ты за нее не заплатил…

Вошла кондукторша, и спорщики, старательно избегавшие встречаться брезгливыми взглядами, умолкли и сели. Кондукторша, высокая, с развевающимися золотыми волосами, проверила билеты и скрылась в соседнем вагоне, но и когда она ушла, перепалка не возобновилась. Толстяк угрюмо и осуждающе смотрел на выжженую степь за окном.

Там потихоньку протекали заросшие поля, где-то виднелись недостроенные домики, весьма безобразные на вид. На деревьях в лесополосах прятались птицы. Безучастное солнце жарило валявшийся у путей прицеп, ржавый давно, дырявый и скрюченный. Вдали, под безоблачным небом, сновали с глухим урчанием разморенные пеклом машины, и если бы не стук электрички, не звон металла и едва слышный треск, было бы тихо, но не безмятежно, а удручающе безжизненно, гнетуще…

Жегарин долго ерзал на сиденье и не мог придумать, как продолжить прерванный матерщинником разговор, а Гаров косился на затылок Анны Изабеллы, уткнувшейся в экран телефона. Барабанщик перехватил этот взгляд, перегнулся через сиденье и заглянул через плечо девушки.

– Что ты там вечно читаешь? – спросил он. – Глаза вылезут.

– Не дыши мне в плечо. Фу!

– Вообще ничего не вижу, что там все так мелко? Говорю тебе – глаза вылезут, на колени упадут, по полу покатятся, бегай за ними потом, собирай.

– Уйди от моего уха!

– Шрифт хотя бы больше сделай, что там написано?

– Нормальный шрифт, отстань.

– У меня уже голова разболелась! «…К вечеру путники прибыли в город»… чего? Шарлеруа на Самбре… Господи, что это? Где это?.. Шарлеруа… ох… что там… «… на Самбре, где граф де Кревкер решил оставить Изабеллу»… – Жегарин внимательно посмотрел Анне Изабелле в ухо и продолжил читать: – «…которая после всех пережитых ею волнений и испытаний и после почти пятидесяти миль безостановочного пути была не в состоянии ехать дальше, не рискуя повредить своему здоровью». И у этой, наверное, глаза вылезли от всяких ваших Шарлеруа, а ты сидишь.

– Что это? «Квентин Дорвард»? – спросил Гаров.

Анна Изабелла обернулась и посмотрела на него с таким изумлением и, вероятно, хорошо скрытым восхищением, что Гаров покраснел и потупился.

– Надо же, – сказала девушка.

– Что? Он угадал? – спросил Жегарин.

– Ты же имена героев прочитал, – оправдывался смутившийся Гаров. – Да и книга известная. Что-нибудь другое я бы не угадал. «Вудсток» или «Деву Мрака», например.

– Для людей моего поколения известных книг нет, – сказал Жегарин. – Для нас книги вообще неизвестный предмет.

– Мы с тобой из одного поколения, бестолочь ты некультурная, – вздохнула Анна Изабелла. – Нашел оправдание.

Гаров наконец встретился с ней взглядом и теперь потупилась она.

– Так, может, я не по своей воле бестолочь некультурная, – расстроился Жегарин. – Мне в этом, может, помогают. Если бы я покупал эти ваши книги, то, наверное, помер бы от голода где-нибудь в темном переулке. Это у меня инстинкт самосохранения работает. Я и без книг-то скоро помру от голода. Вот, кстати, возвращаясь к пятистам тысячам, Сергей Леонидович, – так звали Гарова, – как вам удается при такой потрясающей зарплате платить за квартиру?

– Ну, справедливости ради, зарплата ведущего корнета выше зарплаты барабанщика, пусть и единственного.

– На сколько? На триста рублей?

– На четыреста двадцать… Нет, тридцать!

– Н-да…

– Тоже хорошо – бутылка вина.

– Самого дешевого.

– Э, не пил ты самого дешевого вина, Вася! Четыреста рублей – это два, а то и два с половиной тетрапака ядовитой смерти! Если знать нужных людей, то все три. А если брать на все, то вполне ничего бутылка получится. Одна бутылка хорошего вина лучше, чем ни одной. А сопрано-саксофон, наверное, получает еще больше.

– Еще на бутылку, – проворчала Анна Изабелла.

– Счастливый ты человек.

– Буду знать.

– И вот как с такой зарплатой у вас жить получается? – Жегарин покачал головой.

– А кто сказал, что у нас получается, Вася? Мне сорок лет, а у меня нет ни жены, ни детей. Я живу в квартире двоюродной сестры, да и то потому, что она сейчас в Приморье и кому-то надо смотреть за домом. В Крыму любая квартира дороже моей зарплаты. Мне ни один банк не даст ипотеку, если я принесу справку о доходах. А я не принесу…

– Почему?

– Чтоб от стыда в дурку не попасть.

Жегарин хмуро посмотрел в окно, потом на Гарова, потом опять в окно и помрачнел совсем. Гаров заметил, что барабанщик давно пытается что-то сказать, но выразительно робеет.

– Надоело все, – произнес Жегарин негромко. – Живу непонятно зачем, непонятно для чего. Молодость куда-то проходит, а я не замечаю. Что-то делаю, работаю, а смысла нет, лучше не становится, только как будто глубже увязаю в этом болоте черт знает чего. Иногда сижу и вдруг такая дрожь по всему телу – брр… кажется, что вот такая жизнь будет всегда. Что сейчас я встану, гляну в зеркало, а мне уже пятьдесят и хрен знает сколько, а я все такой же, только старый, и ничего у меня нет, и никому я не нужен. И вот идет время, годы, а я ничего не могу сделать, только считаю копейки, пересчитываю по десять раз, чтоб хватило на масло к хлебу. Потому что кому нужна в нашей стране музыка? Кому нужен этот оркестр? Здесь короли на вершине – это узколобые бездарности. А люди их слушают и ничего им больше не надо. И вот сижу я и понимаю, что то, чего я боюсь, как заяц волка, вот эта вся бесцельность, других вообще не тревожит. Им плевать… Люди вокруг живут в этой бесцельности, не делают ничего, проживают жизни, умирают, и хрен его потом знает, жили ли они вообще? Ни следа от них не остается, и они и не пытаются его оставить. Мыслей нет. Вообще никаких, – он вздохнул тяжело. – Надоело, устал я. Жениться хочу.

Анна Изабелла за его спиной отчетливо фыркнула.

– Марина на три года старше меня, ей скоро тридцать, – Жегарин улыбнулся несколько виновато, но посерьезнел и скис окончательно. – У нее ребенок, а она никогда не была замужем, и я-то не дурак, я вижу, что ей неловко перед людьми. Ей все кажется, что другие относятся к ней со снисходительной насмешкой. Как будто она не медсестра, а какая-то, блин, стриптизерша – она сама так недавно сказала. Я хочу ей как-нибудь помочь, хочу поддержать. И Юле нужен хоть какой-то отец, а не непонятный приятель матери, который черт знает что и зачем… И ведь если подумать – ну и что, женись и отстань, кому ты нужен… Но моей зарплаты не хватает даже на меня одного, а Юле в этом году нужно идти в школу… В поликлинике Марина получает ненамного больше меня.

– Бросишь оркестр? – спросил Гаров после короткой паузы.

Анна Изабелла отвлеклась от романа и слушала. Колотившаяся головой по стеклу оса села на стену отдышаться, но сразу оторвалась и зажужжала недовольно – стена была горячей от солнца. Стучали колеса. По полу и лицам неспешно скользили тени от столбов электропередач.

– Я люблю музыку, – сказал Жегарин. – И Марину люблю. Но лишь чувства к Марине взаимны.

Поезд дернулся, вагоны заболтало туда-сюда. Анна Изабелла едва не выронила телефон и выругалась.

– Да что сегодня такое? – сказала она. – Ну и молния была утром!.. Вы видели?

Никто не ответил. Гаров подумал, что сегодня и вправду странный день. Он никогда прежде не видел так мало людей в электричке после полудня. В это время многие едут с моря, обгоревшие и соленые, а сегодня ни одного купальщика…

– Я не знаю, что мне делать, – сказал Жегарин.

– Мне нечего тебе посоветовать, Вася, – Гаров развел руками. – Я сам не понимаю, как жить эту жизнь. Я ничего не добился и не мне раздавать советы.

– Вы записали альбом.

– Ха! Восемь лет назад! До сих пор выплачиваю занятые на него деньги и буду выплачивать еще восемь лет, если не умру раньше от тоски. Про таких как я снимают комедии, где все люди как люди, а один дурачок со связанными шнурками, – Анна Изабелла обидно кивнула, Гаров сбился с мысли. – Вообще… Ты знаешь, что такое «хеджирование». Недавно попадалось то ли в объявлении, то ли где-то на витрине. Я вернулся домой, а это слово у меня как гвоздь в глазу. Пошел прочитал определение и пока читал его чуть со скуки не помер. Лучше в ковшике утопиться, чем знать смысл таких слов! И что? Читал, раза три прочитал. А спросишь ты меня сейчас – что это за хрень такая, хеджирование это, и я руками разведу. Потому что пес его знает, что это за хрень! Когда вижу вывески каких-нибудь юристов, нотариусов или финансовых контор, меня бросает в холодный пот от ужаса. Буквально! – он капает на пол. Как раз недавно я встретил двух школьных приятелей, один бухгалтер, другой при министерстве, у обоих семьи, и я подумал, что они разговаривают на каком-то незнакомом языке. У них какие-то «эмиссионные облигации», «линейная амортизация», «овердрафт» – что это вообще такое? На таком языке разговаривает сама смерть! Он иссушает и вытягивает жизнь… А недели две, наверное, назад я получил счета и документы из управляющей компании, целый день пытался в них разобраться – фиг! Не понял вообще ничего. Кто? Что? О чем это? Что от меня хотят? Сутки я искал куда пойти, пришел не туда, два дня мыкался по каким-то конторам, разбирался с договорами, так и не разобрался. От управляющей компании послали в банк, там мне наговорили каких-то слов, половину из которых разве что ведьмам на шабаше произносить. Насколько вообще несчастным надо быть человеком, чтобы понимать банковские термины? «Деривативы» какие-нибудь, «факторинг», «демпинг». Это названия болезней!

– Я знаю одно хорошее банковское слово, – сказала Анна Изабелла, снова отвлекшаяся от чтения. – Ограбление.

Жегарин невольно улыбнулся.

– Кажется, мы подбираемся к решению моих финансовых проблем, – сказал он.

– На самом деле…

Толстяк в костюме прервал Гарова на полуслове.

– Саша, б@#$ь, ты слышишь?! Саша! – толстяк вскочил и, в надежде таким образом найти сигнал, поднял телефон на вытянутой руке, поднял, впрочем, невысоко – рука была короткой и толстой. – Алло! Ни хрена не слышу! Молчи! Я тебе не сказал самого главного – про налоговую, Саша, я вчера со всем разобрался! Что?! Б@#$ь, не перебивай меня, я тебя и так ни х@я не слышу, е@#$%й в рот! Я решил с налоговой, у меня там старый кент, оказывается, мы закрыли вопрос! Ну как, закрыли, он решается! Что?! Ну сколько-то ему надо будет дать… Да я захожу туда, а он стоит, я его, б@#$ь, даже не сразу узнал, е@#$@й, говорю, с@#а в рот, это ж Михал Михалыч, б@#$ь, какие на х@й люди, сто лет не виделись…

Жегарин резко встал со сжатыми кулаками, пошатнулся от качнувшегося вагона и с такой злобой посмотрел в затылок толстяку, что тот почувствовал это и обернулся пугливо. Выражение лица толстяка сделалось злым и надменным. Эти двое были похожи на Рикки-Тикки-Тави и объевшуюся кобру.

– Слушай, ты своим языком и унитаз вымажешь! – выпалил Жегарин. – Тебя дихлофосом поганым травить надо!

– У тебя ко мне дело какое-то, ты кто такой?! – толстяк отодвинул голову назад, а живот наоборот – вперед. – Саша, повиси!

– Да после тебя ребенка к психиатру вести надо!

– И что теперь делать?! – сейчас и глаза выпучил.

– Либо книжкой по этике забить насмерть, либо язык колючей мочалкой стесать. Выбирай.

– Ты кто такой? Саша, повиси… Ты мне угрожаешь, что ли, я понять не могу?!

– Ты сам себе угрожаешь, как ты такой живешь? Твоя несчастная Саша, наверное, уже не знает каким средством после твоих разговоров уши мыть!

– Моя Саша – бухгалтер.

– Вон до чего бедную женщину довел!

– Ты чего от меня хочешь, я не понимаю? Поговорить не с кем?

– Да с тобой говорить – как мусорное ведро на голову вывернуть!

В вагон вернулась кондукторша и, растерянная, остановилась в дверях. Анна Изабелла оторвалась от чтения и исподлобья поглядывала на спорщиков. Школьник в голове вагона перегнулся через спинку и с широкой улыбкой следил за перебранкой.

– Так что ты ко мне пристал? – толстяк быстро моргал. – Что тебе, б@#$ь, надо, я понять не могу? Саша, ты там? Повиси немного, чтоб я еще на ваших поездах ездил! У вас здесь всегда так интересно?

– У нас еще и по голове постучать могут.

– Вася, короче, – это Гаров попытался перехватить трясущийся кулак Жегарина, но не поймал. – Охладись, садись давай.

– П@#$ц… – многозначительно прокомментировал толстяк.

– Еще повтори, – Жегарин мотнул головой.

– А сколько дашь?

– Пару раз по бубну, пару раз по тыкве. Опыт имеется, – Жегарин поднял барабанную колотушку.

Толстяк отступил было, но уперся ногами в деревянную полку. Поезд качался и брюзгливо звенел старым железом.

– Я тебя по судам затаскаю, – пообещал толстяк.

– Да уж сейчас будет за что!

Гаров снова попробовал ухватить распалившегося сверх всяких приличий барабанщика. Анна Изабелла недовольно морщилась – не так она представляла себе дуэли! Школьник в углу строил рожи и снимал происходящее телефоном, а побледневшая кондукторша оправилась от замешательства и поспешила вдоль сидений.

– Господа пассажиры… – начала было она.

Жегарин вскинул кулак с колотушкой.

– Саша, повиси…

– Вася! – Гаров снова не сумел поймать запястье товарища, и в тот же миг безоблачное небо крымского лета покрылось трещинами внезапных молний!

Небо потемнело дочерна, потемнела сухая трава полей и хилые деревца, потемнел сам воздух в вагоне, так что не различить было ни лиц человеческих, ни рядов деревянных сидений. Тут же врезал гром такой чудовищной силы, что по всему поезду пробежала дрожь, потрескались толстенные стекла, вспучились стены, завибрировал весь вагон и стал почему-то наклоняться, подскочил и грохнулся с металлическим воплем на бугристую землю!..

Глава вторая

В мерцающем полумраке, среди шума дребезжащего металла и звона бьющегося стекла, вскрикнула кондукторша, и Гаров, ничего не видя перед собой, стукнулся об оконную раму сначала локтем, а потом спиной и затылком. И пока Гаров задыхался, мимо его лица промахнула выпущенная из пальцев упавшего между сидений Жегарина колотушка для барабана, застучало что-то неподалеку, а пыльный пол под ногами дрожал, как взбесившаяся стиральная машина.

Наклонившийся под весьма опасным углом вагон все же выровнялся, подпрыгнул со стоном, упал и резко застыл, как если бы во что-то врезался. Темная пелена рассосалась, но всюду летала пыль, в разбитые кое-где окна сыпалась земля, и Гаров, закашлявшийся, не сразу понял, что в вагон пытаются пробиться солнечные лучи. В ногах у него ворочался и рычал от боли Жегарин. Поезд остановился, вокруг что-то валило мелким градом, и Гаров услышал стон Анны Изабеллы. Она сидела между сидений, прижимала к лицу ладонь и смотрела потрясенно на окровавленные пальцы. Гаров перепрыгнул через Жегарина и упал на колени перед девушкой, схватил ее за плечи.

– Белла, где ты ранена? – Гаров произнес этот вопрос так возбужденно, что смутился и покраснел. Он был единственным на свете человеком, кто называл Анну Изабеллу сокращением Белла. – Покажи руку.

У Гарова мутилось в глазах. Его так шатало, что он чуть не врезался лбом в сиденье.

Белла опустила ладонь. Когда вагон подскочил, она ударилась лицом в скамью напротив; из рассеченной губы струилась кровь. Белла жалостливо скривилась и вынула изо рта выломанный зуб.

Жегарин возился между под полками. Он громко бахнулся головой и наконец сел.

От поднявшейся пыли все было как в тумане, пол еще продолжал вибрировать некоторое время. В глазах двоилось, и Жегарин догадался наконец, что поезд во что-то врезался.

– Кому-нибудь помощь нужна? – спросил он через силу и поискал на затылке дыру. – Все живые?

Жегарин встал не с первого раза. А когда встал, то сразу споткнулся о ногу Гарова, хлопотавшего над Беллой, равнодушно прошел мимо прилипшего к сиденью толстяка и присел возле школьника. Тот ползал по полу, тер кровоточащий нос и шептал какие-то злые заклинания.

– Что ты говоришь? – не понял Жегарин. – Сломал что-то?

– С@#а, б@#$ь, е@#$%й на х@й п@#$%ц! – сообщил пацан и стал сооружать такие матерные конструкции, какие не выдержит ни один фундамент и для изображения которых понадобилось бы много строк загадочных символов.

– Я в школе таких слов не знал, – приврал Жегарин и пошел в соседний вагон.

Где-то вдали грохнула дверь. Гаров встрепенулся и увидел проковылявшую рядом кондукторшу. Она шаталась, сильно хромала и кривилась от боли. Она остановилась возле толстяка. Тот не мог пошевелиться и тупо таращился в окно. Телефон его валялся на полу в разобранном виде, у толстяка дергались ноги и стучали друг о друга колени.

– У вас все хорошо? – спросила кондукторша и взялась за голову, потому что ей самой было вовсе не хорошо; юбка сзади была разорвана, оголенное бедро почти касалось уха Гарова, но она этого не замечала.

– Хорошо?! Вы что?.. – толстяк шептал, захлебывался и едва мог что выговорить, пальцы у него шевелились быстро и судорожно, как усики у таракана. – Вы что?! Я… Где мой?..

Кондукторша постояла в некотором недоумении, собираясь с мыслями, обвела вагон неясным взглядом и захромала к голове поезда, туда же, куда и Жегарин. Гаров протянул Белле платок.

– У вас аптечка есть? – бросил он вслед кондукторше.

– Сейчас поищу, – ответила она, замедлившись.

– Что случилось? Мы врезались во что-то?

– Не знаю, я иду к машинисту.

Она вышла из вагона. Белла потрогала глаза, но резко отдернула руку и посмотрела на пальцы – тонкие и белые, они были заляпаны кровью.

– Это откуда? – перепугалась Белла и провела ладонью по шее, потом быстро по груди, по животу, как будто там была какая-то кровоточащая рана.

– Дай, подожди, – Гаров перехватил ее руку. – Где болит?

– Не знаю. В голове как будто ничего не осталось.

– А что-то было?

Белла заморгала. Гаров улыбнулся неловко и опять покраснел.

– Сказала бы я тебе, но язык не поворачивается…

– Он и не должен поворачиваться. Кровь на пальцах – с губы, больше ничего нету.

– А ты уже все обыскал, – Белла вздохнула.

– Я зайду по… пойду за аптечкой. Посиди пока здесь.

– Мы врезались куда-то?

– Понятия не представляю… тьфу… Как там оно? Найдешь выпавшие мозги, поищи и мои, должны где-то рядом валяться. Мои должны быть совсем маленькими.

– Если не наступлю.

– Постарайся.

Гаров потихоньку двинулся следом за кондукторшей. Белла размазала кровь по лицу и выглянула в окно – что-то промелькнуло в небе. Белла приподнялась, села на лавку и увидела сквозь стекла дверей Жегарина в соседнем вагоне. Он нашел там пару пенсионеров. Мужчина лет под семьдесят сидел на полу, куда его, очевидно, сшибло тряской, и о чем-то переговаривался с удержавшейся на сиденье женщиной примерно того же возраста. Жегарин помог мужчине подняться. Старик выдохнул, покряхтел немного и добродушно улыбнулся.

– А бабка как гвоздями прибита, – сказал он. – Не шелохнулась даже, зараза!

– Поболтай еще, – обозлилась старушка.

Жегарин обернулся. Мимо прошла кондукторша, рассеяно посмотрела на стариков. Следом за ней увязался Гаров.

– Не жалеете вы стариков, – сказал кондукторше мужчина и влез обратно на сиденье.

– Вам плохо? – кондукторша остановилась, в смятении посмотрела на стариков, но тут же отвлеклась на окна вагона.

– В семьдесят три года хорошо не бывает!

– Ему всегда плохо, не слушайте глупостей, – старушка махнула рукой. – Всю жизнь брюзжит. Лишь бы языком чесать.

– Я к вам потом подойду.

– Что произошло? – спросил Жегарин. – У меня все в глазах плывет.

– Идем к машинисту, – ответил на ходу Гаров и вместе с кондукторшей перешел в следующий вагон.

Жегарин заковылял третьим.

Сперва Гарову показалось, что в вагоне никого, но к середине пути он заметил на последнем сиденье затылок. Кондукторша наткнулась на затаившегося в углу мужчину и опешила. Она тоже думала, что в этом вагоне пусто.

– Так, заяц, – сказала она. – Жалобы есть?

– Мне бы чего-нибудь…

Он не продолжил.

– Чего? – спросила кондукторша.

– Чего-нибудь.

– В полиции вам много чего будет. Билет у вас есть?

– Я никому не даю.

– Да никому и не надо.

Она строго посмотрела на безбилетника и пошла дальше. Гаров, проходя мимо, отметил, что у одинокого мужчины длинное лицо с гладкой, лоснящейся кожей и очень вытянутые к краям глаза. Китаец, что ли? – подумал Гаров, но вдруг услышал вскрик или, скорее, переходящий в вопль вздох кондукторши и поспешил в соседний вагон.

Старые деревянные сиденья в свете послеполуденного солнца отбрасывали мягкие тени на пыльный, с комьями земли пол. Стекла потрескались, а одно вывалилось из погнутой рамы наружу. Кондукторша стояла у самой двери и не могла пошевелиться от ужаса – вагон был разрезан пополам. Сиденья посередине его разрубило надвое словно бы одним метким ударом огромного топора, разрубило вместо с полом и стенами. Но, что самое страшное, второй части вагона не было видно ни в дыру, залитую солнечным светом, ни в окна. Половина вагона подевалась неизвестно куда вместе с оставшейся частью поезда!

Ошеломленный Гаров застыл в дверях и не придумал что сказать. Он прошел немного вперед, непроизвольно коснулся спинки сиденья – и тотчас отдернул руку! Хоть летнее солнце крымской степи пекло так, будто имело свои злые умыслы, сиденье было почти ледяным. Оно, очевидно, постепенно нагревалось, а значит, еще минуту назад было таким холодным, что и не прикоснуться! Холодный пол чувствовался сквозь туфли…

Жегарин заморгал часто и выругался, потом спохватился, что этим своим сквернословием обесценивает недавнюю стычку и поспешил извиниться. Его, впрочем, никто не слушал.

Гаров стоял у края вагона, а далеко впереди, у самых облаков, над сухими крымскими полями и лесополосами висел в воздухе черный-черный куб…

Гаров оторопел, открыл рот, но ничего не сказал. Утих и Жегарин, а кондукторшу трясло от страха.

Куб, судя по всему, был весьма далеко от поезда, хотя никто из пассажиров и не мог на глаз определить размеры этого странного объекта и настоящее расстояние до него. Он не падал, не шевелился и, очень похоже на то, не отражал солнечных лучей. Гаров и Жегарин медленно переглянулись. Кондукторша села на холодное сиденье, закрыла рот ладонью и смотрела на мужчин с ужасом и надеждой.

Гаров нервно почесал пальцем затылок и уставился под ноги. Под вагоном росла необычная трава бледного красного цвета. Она почти не колыхалась – не было ветра – и словно бы бликовала. Гаров подумал, что это от росы, но было пять часов вечера… Впрочем, сияние травы заинтересовало его куда меньше, чем то, что она простиралась метров на сто, а то и двести вперед, образовывала большое поле, которого он никогда не видел здесь прежде. Рельсы Гаров отыскал немного в стороне. Очевидно, электропоезд сошел с путей и вывалился в поле. Впрочем, это не объясняло куда подевалась половина вагона и, самое главное, это не объясняло зависший в облаках куб.

Руки дрожали, по всему телу бегали мурашки. Гаров не мог собраться с мыслями, смотрел тупо и бессмысленно на траву у разорванного вагона. Волосы трепал горячий степной ветер.

Жегарин тер глаза, у него никак не получалось сфокусировать зрение. Поезд все трещал временами и позвякивал.

– Скажите, – Гаров повернулся, и кондукторша встрепенулась, быстро и неловко стерла слезу, – как вас зовут?

– Лена, – она почему-то растерялась и добавила: – меня.

– Это был первый вагон?

– Нет. Головной шел следующим.

В окна скрипучих и не закрывающихся толком дверей Гаров увидел бредущего к ним толстяка. Он враждебно смотрел в окна, потом шарахнулся от улыбающегося «зайца» и долго возился с дверьми – они закрылись у него перед носом до того, как он просунул в тамбур весь живот. Следом за этим деловым человеком неспеша брела Анна Изабелла. Кровь с лица она стерла, но ладони были красными. Девушка робко заглядывала в окна строго по очереди, как будто в каждом ожидала увидеть что-то такое, чего нельзя было увидеть в другом – и боялась пропустить важное. Двигаясь боком, она периодически натыкалась на спинки сидений.

– Это п@#$ц какой-то, а не двери! – сообщил толстяк, втиснувшись наконец в последний вагон.

Он открыл рот для какой-то матерной тирады, но заметил наконец отсутствие половины вагона и застыл, поднял медленно руку, посмотрел туда-сюда, но так ничего и не обругал. «Заяц» просунулся следом, повертелся без интереса и пошел по поезду обратно, не переставая весьма неуместно улыбаться. Гаров впустил Беллу, они встретились взглядами, но не сказали ни слова.

Первым пришел в себя толстяк.

– Это как понимать?! – сказал он таким тоном, будто обвинял кондукторшу в аварии электрички. – Вы меня послушайте, женщина, как это понимать?

Он с опаской подошел к краю вагона и увидел висящий далеко в небе куб. Жегарину пришлось отойти к стенке, потому что живот делового человека занимал весь проход.

– Как это понимать?! – повторил толстяк и повернулся к кондукторше, та смотрела в пол и тяжело дышала. – Я вас по судам затаскаю! Вы меня что?..

Кондукторша подняла голову и в таком недоумении посмотрела на толстяка, что тот совсем осмелел.

– Вы понимаете, что я должен быть в Симферополе? – начал он. – Кто за это ответит? Вы? Почему мы стоим? Меня ждут люди, у меня деловые дела… у меня контракт, знаете ли, деньги! Смотрите, – он протянул телефон с потрескавшимся экраном. – Кто мне за это заплатит? Вы понимаете, я такой компенсации с вас потребую… Что вы сидите? Чего вы ждете?! Делайте что-нибудь!

Глаза кондукторши заблестели от слез.

– Иди ты вот дотуда… спекулянт несчастный! – сказала она негромко и задрожала, опустила голову и стала судорожно смахивать слезы.

– Ага, вот как! – толстяк покраснел, быстро посмотрел на Жегарина, потом на Гарова, на Беллу, отошедшую обратно в тамбур; перед каждым новым человеком он возмущенно вскидывал руки. – Вот как, б@#$ь, совсем уже?.. там… Я-то, женщина, пойду, но, если я опоздаю в город, вы мне ответите за все, я вас так загною, что…

Жегарин хлопнул толстяка ладонью по плечу, и тот захлебнулся, посмотрел на барабанщика свирепо и испуганно одновременно.

– Руки убрал! – взвился толстяк, вырвался из хватки и пошел прочь. – Вы мне еще за все пожалеете, – сказал он непонятное и, бешено захлопав дверьми, вылез в тамбур. – Посмотрим еще! Я вас по всем судам таскать буду!

Толстяк обернулся, громко посмотрел на Гарова и Беллу и принялся дергать наружную дверь. Дверь не поддалась. Толстяк закрутился, запыхтел, задергал сильнее, зарычал, вытер пот.

– И не смейте меня хватать! – заорал он. – Вы мне еще… Да как она у вас открывается, что это такое!?

После всех усилий дверь растворилась. Толстяк презрительно покосился на Гарова, который выглядел сейчас холодно и безразлично, потом высунулся наружу, осмотрелся, увидел неподалеку рельсы и, взявшись за ручку, стал спускаться.

– Вы мне еще за это… – начал бубнить он, однако, когда его ступня коснулась колосящейся под вагоном красной травы, толстяк вдруг вскрикнул, завизжал, как дамская собачка, заболтался, чтобы не упасть, но этим едва не вывалил наружу всю свою беспомощную тушу и только благодаря подоспевшему Гарову смог влезть обратно в тамбур.

Замшевая туфля дымилась и кисло воняла!

Толстяк заохал, заскулил и сбросил обувь на пол вагона. На крики сбежались Жегарин, кондукторша Лена и школьник. Последний, кстати сказать, был похож на побитого, который намерен поскорее дать сдачи – он никак не мог перезагрузить отключившийся телефон, и это расстраивало его сильнее сошедшего с рельсов электропоезда. Из-за плеча Гарова с интересом подглядывала Белла.

Подошва той туфли делового толстяка, которой он коснулся красной травы, превратилась в пахучую жижу. Ее словно разъедало изнутри, и минуту спустя на полу вагона лежала какая-то бесформенная масса, никак не напоминавшая дорогой обуви.

– Вот замечательно, пятьдесят шесть тысяч рублей, – сказал толстяк и обвел всех потрясенным взглядом, а все смотрели на останки туфли. – Большое спасибо!

– За одну? – спросил Жегарин.

– Что? – толстяк не понял. – За две, конечно.

– Тогда двадцать с чем-то там тысяч…

Толстяк фыркнул.

– Двадцать восемь, – уточнила Белла

– Полторы моих зарплаты на один уродливый ботинок, – шепотом сказал Жегарин.

– А со вторым мне что делать? – надулся толстяк. – Двадцать восемь, – передразнил он Беллу. – Где такие по одному продают? Второй теперь хоть в мусор выкидывай. Весь комплект заново покупать надо, а это – пятьдесят шесть тысяч. Хорошо еще – старые взял, недорогие.

– Да я за двадцать лет пятьдесят тысяч на обувь не потратил и хожу, как человек.

– Вот и поздравляю, ходите себе дальше как неудачник.

Школьник сел и понюхал гадкую массу.

– Говно какое-то, – прокомментировал он.

– Дорогое говно, за пятьдесят тысяч, – не унимался Жегарин.

– Что случилось? – тихо спросила Лена.

Никто не ответил. Гаров обернулся, прошел в туалет, взял там комок туалетной бумаги и вернулся в тамбур. Все с недоумением следили за его похождениями; пришел улыбчивый «заяц» и старики. Гаров скомкал бумагу и кинул в красную траву под поездом. Стоило бумаге коснуться первого же стебелька, она вспыхнула темным пламенем и рассыпалась мелким пеплом. Лена громко ахнула. Гаров и Жегарин переглянулись.

– Так, – произнес барабанщик. – Занимательная трава…

– Вы совсем уже, что это такое?! – пробормотал толстяк и выругался шепотом.

Гаров подошел к краю площадки и выглянул наружу. Красная трава росла на путях, и от рельсов поднимался легкий дымок. Неужели, поезд сошел с путей потому, что их разъела эта трава? Но поля не вырастают внезапно на раз-два… Еще и этот парящий куб, и пропавшая половина вагона…

Гаров высунул голову в разбитое окно, но поезд остановился в низине – кроме травы и части лесополосы ничего больше не увидишь. Не видно даже задних вагонов – электричка выгнулась скобкой.

– Лена, скажите, как подняться на крышу? – спросил Гаров.

Кондукторша отняла руку от лица.

– Я не знаю, – сказала она.

– Может, где-то есть техническое отверстие?

– Не знаю.

– Зачем тебе? – перепугалась Белла.

– Посмотреть.

– Дурной, что ли? Упадешь.

– Я чуть-чуть.

– Что чуть-чуть? Упадешь чуть-чуть? Будешь потом как этот тапок за двадцать восемь тысяч.

– Говно за двадцать восемь тысяч, – поправил Жегарин.

– Тем более.

– Ладно вам, только нос просуну, хочу глянуть – что там.

Гаров улыбнулся настолько уверенно, насколько мог – и прошел в вагон. Он надеялся найти в потолке какие-нибудь люки наподобие автобусных, но, ничего не обнаружив, вернулся в тамбур.

– Я помогу, – сказал Жегарин.

– Что? – Белла сделала сердитое лицо.

– Вылезу по стене, – произнес Гаров. – Тут должно что-то быть, какие-нибудь ручки.

Белла прорычала весьма недовольно.

– Я осторожно, – сказал Гаров.

Жегарин подсадил Гарова, и тот, ухватившись за стык вагонов, нащупал наверху небольшой выступ. Упираясь ногами в выпуклости на краях вагонов, покраснев от усилия, не самого привычного для оркестрового корнетиста, он, похрюкивая неэлегантно, все-таки влез на наклонную крышу, взялся за настил и тут же перепугался, потому что едва не коснулся пальцами токоприемника. Поезд давно потерял контакт с проводами, но Гаров не был электриком и понятия не имел, осталось ли напряжение в системе.

– Аккуратнее там, – не слишком вовремя забеспокоился Жегарин. – Оно не убьет?

– Я же контроллер, откуда мне знать? – послышался тихий голос Лены.

Гаров отполз от токоприемника и встал. С крыши видно было какой изогнутой гармошкой искривился поезд, съехав с путей. Красная трава под колесами росла с одной стороны до лесополосы, а с другой она упиралась в заросшее поле. Но не это привлекло внимание Гарова.

Среди редких перистых облаков парили кубы, похожие на тот, что виднелся из разрушенного вагона. Горизонт далеко на западе, где море, почернел, и там грозно плясали беззвучные молнии.

А позади, в стороне Сак и Евпатории, висела в небе какая-то колоссальных размеров конструкция! Она походила на толстую заводскую трубу, обвешанную бесчисленной россыпью мелких деталей, свисающих драными нитками. Детали эти, плохо различимые с расстояния, опутывали конструкцию, как дикий плющ. Труба издали была бледно-синего цвета с темными линиями, и несмотря на то, что и небо вокруг нее было темным, отбрасывала резкие блики. На глаз можно было предположить, что эта жуткая структура, которая просто нависала над землей и не двигалась, по размерам своим больше целого города, и если она рухнет с высоты, то катастрофические последствия удара можно будет ощутить во всем Крыму!

Глава третья

Потрясенный Гаров прошел по крышам вдоль всего поезда. Трава под колесами торчала штыками, а в небе на севере порой что-то вспыхивало, похожее на отсветы далеких пожаров. Теплая синева потихоньку серела.

Последний вагон поезда стоял у самых рельсов и колесами выступал за поле красной травы. Трава легко шелушилась и тихо скрипела. В мучительной тишине били молнии у горизонта. Гаров поспешил назад и с немалым трудом влез обратно в тамбур у предпоследнего вагона. Здесь собрались все пассажиры поезда. Толстяк вяло и нехотя выяснял отношения с Жегариным, отмахивался и все норовил отвернуться, но, отвернувшись, тотчас поворачивался обратно, чтоб бросить какую-нибудь зажигательную фразу, вроде: «Понаберут каких-то с улицы, б@#$ь, и потом поезда летят под откос!» В ответ Жегарин грозился пойти искать свою барабанную колотушку.

Гаров рассказал об увиденном. Кондукторша, совсем нервная, заламывала руки и смотрела то на Жегарина, то на Гарова, потому что от остальных уже не ждала ничего путного. Анна Изабелла таилась в углу, «заяц» хитро улыбался, довольный, очевидно, тем, что его безбилетная поездка закончилась для него без серьезных последствий. Школьник тоже не страдал – он шатался по вагонам и снимал побитый поезд на камеру телефона. Старик все хотел что-то сказать, но едва приоткрывал рот, как жена затыкала его змеиным шипением.

– Что делать? – негромко произнесла кондукторша и машинально взглянула на разорванный вагон. Исчезновение машиниста и его кабины не давало ей покоя. Впрочем, не только ей. – Куда теперь идти?

– Телефон не ловит, – сообщила Белла. – И интернета нет.

– Это п@#$ц какой-то, – тихо, но отчетливо сказал толстяк и сокрушенно покачал головой.

– П@#$ц, – подтвердил школьник.

– Фу, шшш, – старушка зашипела на пацана и неодобрительно сдвинула брови. – Не ругайся!

– Вы что, одна работаете в поезде? – толстяк резко повернулся к кондукторше. – Где экипаж, где механик, где охрана? Что это такое?!

– А еще повар, массажист и бариста, – съязвил Жегарин.

– Вам от меня что-то надо?! – взъярился опять толстяк.

– Тишины.

– Вот и молчите!

– Ах, кстати, вспомнил, где валяется колотушка. Толстая такая, тяжелая.

– Знаете куда ее себе суньте!

– Однажды бахнул ей по барабану, не удержал, она полетела и убила в голову бедного контрабасиста.

Толстяк выпучил глаза.

– Не насмерть, в смысле, убила, – поправился Жегарин. – Так только, легкая инвалидность первой группы.

– Вы мне угрожаете сейчас?

– Да что ты?! Нет конечно, то есть – да. Страшной лютой смертью, – Жегарин добродушно улыбнулся.

Гаров отмахнулся от спорщиков.

– Лена, кроме вас на поезде был один машинист? – спросил он.

– Двое, машинист и помощник.

– Оба в кабине?

Кондукторша кивнула и отвернулась, прикоснулась ладонью к глазам.

– И все? – спросил Гаров. – Неужели больше никого не было? Механик какой-нибудь? Охрана?

– Сейчас никого, второй контролер сегодня не вышла, – Лена повела головой и бессмысленно посмотрела в стену. – У нее там сегодня что-то… Не знаю что…

– Ну смотрите, где мы были? – вмешался Жегарин, отбившийся наконец от толстяка. – По-моему уже где-то к Грузовому подъезжали. Пара минут буквально. Там уже должны были хватиться.

– На Грузовом не знаю, но на Пятьдесят седьмом километре могут заметить, – сказала кондукторша. – Это минут десять, не больше. Но в кабине были приборы, они должны были послать сигнал тревоги, я думаю.

– Вы не знаете точно? – спросил Гаров.

– Я же просто контроллер… Там у них много было кнопок.

– В любом случае, мы на подъезде к городу. Хватятся нас быстро.

– Да тут как повезет, – с сомнением произнес Жегарин. – У нас иногда вообще непонятно из каких стран и часовых поясов едут. У Марины квартира в пяти минутах ходьбы от станции скорой, а на днях к соседу ехали часа полтора.

– Поезд – не сосед, – сказал Гаров.

– Ну да, только сосед тоже не на одноколейке валялся.

– Здесь двухколейка.

– Но одновременно в одну сторону поезда едут только по одной стороне.

Гаров задумался.

– А когда следующий поезд? – спросил он.

– Электричка через час, я думаю, – сказала Лена. – Но расписания грузовых я не знаю, нужно искать, смотреть.

– Надеюсь часа нашему МЧС хватит, чтобы понять что к чему и остановить следующий поезд, – мрачно заключил Гаров.

– Это еще что значит? В нас может врезаться другой поезд?! – перепугался толстяк.

– Да, тебе точно в глаз, – кивнул Жегарин. – А потом второй промеж ягодиц.

Белла цыкнула.

– Вряд ли до такого дойдет, нас хватятся с минуты на минуту и движение остановят, – не слишком уверенно произнесла кондукторша. – Может быть, уже остановили…

Гаров посмотрел в окно, почесал подбородок, потом затылок.

– Что ж, – сказал он, – подождем…

В тишине слышался назойливый шорох загадочной травы под вагоном, где-то болтался отогнувшийся кусок металлической обшивки. Ветер перекатывал по полу песок, налетевший во время крушения.

Жегарин подошел к раскрытой двери, а Лена ушла в разбитый вагон, села на лавку и уставилась в серо-голубую даль.

– Какие-то деревья, – произнес Жегарин и издал губами неопределенные звуки. – Не помню, первый раз вижу здесь лесополосу. Хотя я не так часто ездил…

Гаров мельком проследил за его взглядом, но ничего не ответил. Всех томила тягостная тишина, но и говорить не было сил.

Гаров обратил внимание на Беллу. Она пряталась в углу и смотрела на всех исподлобья, смотрела сосредоточенно и несколько лукаво. Похоже, любопытство пересилило в ней страх. Она поймала взгляд Гарова.

– Я отдам платок позже, – сказала она. – Его надо постирать.

– Да черт с ним, выкинь куда-нибудь, – Гаров подумал и спохватился. – Хотя нет, отдай так. У меня еще не было платка, вымазанного женской кровью.

– А мужской кровью, значит, был?

– Царапина на дуэли с подлым графом де Монсоро.

– Как вы неаккуратны, де Бюсси.

– Однако, я убил этого мерзавца.

– Сегодня вы его, завтра – он вас.

– Он, кажется, падает, – сказала Лена.

Она подошла к самому краю разорванного вагона и смотрела в небо. Гаров, Жегарин и толстяк сбились кучей позади. Кондукторша показала пальцем на куб.

– Он падает, если присмотреться, – сказала она.

Как ни напрягал зрение Гаров, он не смог рассмотреть никакого движения. Стояло на месте и прозрачное облако. Гаров вытянул руку и пристроил к далекому кубу ладонь, но не помогло и это – рука дрожала…

– У вас тупой бред, – заключил толстяк и пошел обратно. – Черт знает что!.. Вот это покатался! Замечательно!

Жегарин выдохнул погромче, чтоб не выругаться – и сел на скамью. В вагон аккуратно протиснулся «заяц», посмотрел со своей неизменной улыбкой на сварливого толстяка и стал в дверях с таким выжидательным выражением на лице, что Гаров не выдержал и посмотрел на него со сдвинутыми бровями.

– Там неподалеку поселок, дома, – сказал «заяц» и надолго замолчал, пока все не повернули к нему головы. – Из последнего вагона видно. Я могу пойти туда, хе-хе…

– Да, до Битумного, наверное, совсем ничего, – подтвердил Жегарин. – Я полагаю, имеет смысл.

– Нас уже должны искать, – тихо возразила кондукторша.

– Машина там есть? – влез толстяк. – Приведите сюда такси.

– Хе-хе, там много чего есть, – сказал «заяц».

– Иди, значит, скорее, – толстяк возбудился и замахал руками. – Нечего тут время терять! Каждая минута – деньги!

Сзади подошли старики, Белла следила за происходящим из тамбура.

– Хе-хе, хорошо, – улыбка «зайца» стала еще шире. – А что у вас есть?

– Что?! – не понял толстяк и брызнул потом.

– Что-нибудь такое. Монеты, часы, конфеты. Хе-хе.

– Может, тебе еще тысячу рублей дать?! – толстяк отступил.

– Давай, хе-хе.

Жегарин снова выдохнул, громче прежнего, а Гаров отвернулся к пролому.

– А чего не пять?! – взбеленился бизнесмен. – Десять, может? Чего так мало? Все забирай! Штаны последние сними!

Он стал лихорадочно шарить по карманам в поисках бумажника, и по мере того, как количество обысканных карманов в костюме уменьшалось, глаза толстяка округлялись до формы его живота.

– Как?! – снова вскрикнул он. – Бумажник украли?!

– Ну теперь-то точно штаны снимать придется, – расстроился Жегарин. – Фу, только начинай, когда я отвернусь.

– Вы смеетесь?! Вам смешно?! Где мой бумажник? – и вновь он бросился выворачивать карманы.

«Заяц» следил за толстяком с таким удовольствием, что даже облизывался.

– Вы, наглый безбилетник, требуете платы за то, чтобы позвать на помощь? – осудила «зайца» кондукторша.

– Нужно что-то получить, – уверенно заявил он.

– Вы его взяли? – снова встрял толстяк и зло посмотрел на Гарова.

– Фу? Кого?

– Мой бумажник?

– Да сдался мне твой бумажник. Небось проглотил его, когда поезд трясло.

– Он вот такой толщины был, – толстяк показал кулак.

– И что? Ты на себя посмотри, уже как будто целую сокровищницу султана уплел. У тебя в животе порыться, может, и Красную Шапочку найдешь.

Толстяк махнул рукой и пошел искать под сиденьями.

– Так что? – спросил «заяц».

– Что тебе надо? – зло спросила кондукторша. – Что ты хочешь, подлец такой? Сейчас дам тебе последние триста рублей, а потом в полицию тебя за шкирку оттащу, пусть тебя хоть на сто лет посадят! Мошенник!

– Вот, давай – бери и иди! – это подошел сзади старик и с негодованием в глазах протянул «зайцу» банковскую карту. – Грабь стариков! Одни деньги у него на уме, тьфу тебе в ухо. Было б мне тридцать лет, я б с тебя шкуру спустил, тараканище ты буржуйское!

«Заяц» взял в руки карту и повертел ее с таким недоумением, будто не знал, что это такое и для чего оно нужно. Обескураженные его выражением лица люди замолчали.

– Этого мало, – сказал «заяц» и взвесил карту на ладони, похоже, именно так он измерял ценность вещи. – Нужно еще.

– Проехали, – подытожил Жегарин.

Старик выхватил из рук гнусного шкуродера свою карту, выстрелил в «зайца» парой метких определений и пошел обратно к шикающей на него жене. Кондукторша посмотрела на часы.

– Через несколько минут мы бы подъезжали к вокзалу, – сказала она. – Кто-нибудь должен приехать. Час, думаю, не больше.

Однако, стоило это произнести, как и без того искалеченный вагон затрясся и скосился на бок. Толстяк не устоял и с женскими охами повалился на стену. Жегарин подпрыгнул, чтобы не выпасть в пролом, и ухватился за скамью, где сидела перепуганная кондукторша.

Вагон застыл в таком немного подкошенном виде на несколько мгновений, а затем накренился еще чуть-чуть.

– Вы чего? – залепетал толстяк. – Мы переворачиваемся?!

В панике он бросился было по склоненному полу к дверям, но поскользнулся и упал на колени. Первым из вагона выскочил Гаров, пока Жегарин помогал кондукторше. К ужасу всех присутствующих, наклонился не только предпоследний вагон, а весь электропоезд. Он переворачивался короткими рывками! Гаров, удерживаясь кое-как за рычаг болтающейся двери, выглянул наружу. Колеса поезда, не сильно закопавшиеся в землю, превратились в бесформенную кучу металла и плавились от оплетавшей их красной травы. Жгучие стебли медленно пожирали электричку!

Глава четвертая

Рискуя вывалиться из накренившегося вагона, Жегарин перепрыгнул раскрытые двери и тоже высунулся наружу. Колеса поезда пузырились и растекались по земле, а трава росла буквально на глазах!

– Колеса плавятся как масло на сковородке, – сказал Жегарин. – Трава сейчас всю электричку сожжет!

– Пойдемте, – Гаров с трудом закрыл дверь. – Последний вагон стоит на земле у рельсов, там пригорок и можно выйти наружу.

– Е@#$%й бред! – убежденно заявил толстяк и хотел было заняться любимым спором, но вагон снова тряхнуло, и, хотя в этот раз поезд не наклонился, он немного глубже погрузился в землю.

Толстяк плюнул в сердцах, посмотрел на Гарова отчаянно и плаксиво и быстро-быстро заработал конечностями. Он перепрыгнул тамбур и побежал по вагонам, по склоненному почти на сорок пять градусов проходу между сиденьями. Пробираться приходилось осторожно. Наружные двери в тамбурах были заперты, но если бы толстяку не посчастливилось поскользнуться и грохнуться на окно, он наверняка выдавил бы своей неподъемной тушей стекло, и там уже неизвестно что произошло бы дальше, но явно мало приятного.

Жегарин, с которого временно сошла его ироническая игривость, пошел на помощь старикам, которые и так с трудом держались на ногах. Гаров следовал за ними на подстраховке и тащил с собой Беллу. За ней пробиралась кондукторша, а последним брел «заяц», улыбка на лице которого хоть и не исчезла, но угол ее стал не таким острым.

В среднем вагоне толстяк отыскал свою сумку, но, когда пытался до нее добраться, выронил и без того разбитый телефон. Он упал в угол между стеной и полом – как раз возле сумки. Толстяк запыхтел, оглянулся и увидел школьника.

– Ты, достань трубку! – скомандовал толстяк, сам он боялся слезать вниз, а точнее, боялся не вылезти обратно.

– Пошел на х@й! – со всей известной ему вежливостью отказался школьник, пробежал между рядами и скрылся в следующем вагоне.

– Во, видели! – воскликнул толстяк, обращаясь непонятно к кому. – Н@#$я себе воспитание!

Он оглянулся в поисках того, кто бы все-таки мог добраться до телефона, но звать Жегарина не хотел. Тогда он собрался с силами, выругался шепотом и полез было вниз – он надеялся еще, что в сумке найдет свой бумажник.

Но тут стены поезда задребезжали, впереди посыпались битые стекла, и толстяк заболтал ногами, спущенными к стеклу все-то до колена, запаниковал, заистерил и с огромным трудом выбрался обратно в проход. Он взвизгнул что-то непечатное о телефоне и сумке и поспешил дальше.

По пути Гаров заметил завалившийся между сиденьями чехол с сопрано-саксофоном Анны Изабеллы. Рискуя свалиться на стекло, он все же спустился по сиденью к стене, которая уже скорее была полом, и поднял инструмент. Белла, впрочем, взяла чехол едва ли не нехотя и помогла Гарову выбраться обратно в проход.

– А где твой корнет? – спросила она.

– Оставил Александру Николаевичу, лень было тащить с собой, раз завтра снова концерт.

– Хорошо, что я не взял барабан, – проворчал Жегарин впереди.

Последний вагон поезда касался рельсов на небольшой возвышенности, и потому клонился больше не набок, как остальные, а приподнимался задом кверху. Первым дверей достиг толстяк, но как ни дергал он ручку – ничего не выходило. Толстяк пыхтел и фыркал. От всех усилий он покрылся жирными каплями пота, но вынужден был признать свое поражение, тем более после того, как кондукторша Лена открыла дверь первым же легким движением.

Когда пассажиры высыпали из вагона на рельсы, оказалось, что дальний, тот самый разорванный вагон, уже наполовину оплавился и ушел под землю, а минуту спустя со скрипом и грохотом завалились на бок и два следующих. В воздухе распустилось бутоном непроницаемое облако рыжей пыли, и Гаров отшатнулся от пролетевших мимо стебельков красной травы и вместе с остальными спрятался за последний вагон, пока пыль не осела.

Земля двигалась под ногами. Поезд скрипел, как умирающий, трещал, звенел. Он искривился весь, скукожился и стонал, как живой. Лишь минут через десять, когда упавшие набок вагоны наполовину утонули в траве, грохот прекратился и все словно бы замерло – похоже, что расплавившаяся часть поезда образовала своего рода подушку, и дальше он не погружался. Но воздух над опрокинутыми вагонами стоял вонючий и точно ядовитый.

Люди, молчащие и ошеломленные, отошли подальше в сторону.

Старики устроились на рельсах и даже соорудили из пляжного полотенца навес. Женщина временами крестилась, впрочем, не слишком уверенно, а мужчина держался легкомысленно, порывался сказать, что за семьдесят лет и не такого видал, но опасался шипения жены. Злорадствующий школьник снимал разбитый поезд на телефон, а кондукторша заламывала руки и пряталась за спинами Жегарина и Гарова.

Дышать было нечем. Пыль и песок липли к потной коже. Солнце жарило уши и шею, и, несмотря на периодические скрипы и треск разваливающегося деталь за деталью электропоезда, стояла неприятная тишина – ни птицы не было в небе, ни звука машин вдали. Толстяк и Белла, впервые увидевшие зависшую далеко на севере конструкцию, были так потрясены увиденным, что забыли о кубах в облаках и о погибшей у них на глазах электричке. Конструкция эта, однако, застывшая в воздухе в диагональном положении, не была такой уж неподвижной. С нее постоянно срывались какие-то крошечные точки и падали за горизонт. Но точки эти были крошечными с расстояния многих километров, и, по прикидкам Гарова, в реальности могли быть размером с многоэтажный дом. И все это рушилось куда-то на Саки (или Евпаторию, или еще куда-то) в полной тишине.

Белле эта невероятная структура напомнила ее сопрано-саксофон, а толстяк не придумал ничего лучше, как сравнить ее с сигарой.

Старушка обмахивалась найденным в сумке веером и укоризненно смотрела на мужа.

– У вас не будет воды? – спросила она кондукторшу.

Та в смущении покосилась на поезд. Последний вагон хоть и стоял еще более-менее горизонтально, но остальные, расплавившиеся наполовину, потихоньку стягивали его с пригорка в поле красной травы. В этом вагоне должна была быть вода…

– О, не переживайте, – поспешила сказать старушка, видя замешательство Лены. – Потерпим.

Она посмотрела вдоль путей, потом в небо. Никакого движения нигде – разве что полевая трава чуть колышется.

– Пекло, – пожаловался толстяк, поискал по карманам платок, ничего не нашел и вытер лоб рукавом белой рубашки. – Фу, б@#$ь, гадость!

Он пошел было к лесополосе за рельсами, но почему-то остановился у насыпи и передумал. Что-то не понравилось ему в той лесополосе. То ли деревья были какие-то слишком уж кривые, то ли листья на них почему-то не колыхались от ветра…

– И долго нам так стоять? – проворчал он. – У меня сейчас удар будет.

Никто не ответил. Толстяк снова поискал взглядом тень, снова посмотрел на отталкивающие почему-то деревья и опустил плечи от отчаяния – спрятаться от солнца было негде.

– Почему никто не едет? – возмутился он. – За что мы деньги платим? Миллионы с нас тянут, а сами – сидят, ушами хлопают.

Жегарин прошел без дела по дороге у рельсов – десять метров в одну сторону, десять в другую.

– Пацан, – вдруг обратился он к школьнику, – сколько времени прошло?

– Восемь минут.

Жегарин оглянулся и помрачнел вконец.

– Я думал, что тут раньше какие-то брошенные дома были, – сказал он. – Что-то типа элеватора. Остатки светлых времен.

Кондукторша и Гаров тоже заинтересовались. Вдоль путей впереди росло поле мятых сорняков, и где-то очень далеко угадывались силуэты города. Здешний пейзаж и прежде смотрелся уныло, а теперь походил на пустошь.

– Наверное, они чуть дальше, – неуверенно предположила Лена.

Она обернулась, поискала тень, но, как и толстяк, не решилась пойти к лесополосе. Голые деревья в начале лета вызывали подсознательную тревогу. Не было слышно никаких насекомых, не замолкающих в степи ни днем, ни ночью. Гаров искоса поглядывал на Беллу. Она щурилась от солнца и смотрела на окружающий мир враждебно…

– Мы так и будем стоять? – спросил толстяк, развел руки, посмотрел на каждого по очереди. – Надо что-то делать.

– Скажите, что – мы сделаем, – ответила кондукторша.

– Мне откуда знать! Позвоните кому-нибудь, вы за поезд отвечаете.

– Вы понимаете, что связи нет? Телефоны не ловят.

– И что дальше? – он снова покрутился на месте. – Так и стоять теперь? У меня от жары уже в голове плохо.

– Это не от жары, – сказал Жегарин.

– Ну да, – отмахнулся толстяк.

– Это ветер шумит в пустоте.

– Доверюсь вашему опыту.

Толстяк посмотрел сердито на свою ногу в грязном носке, проковылял было к рельсам, но там земля была совсем жаркой, поэтому вернулся обратно и стал у поля.

– В общем, – сказал после некоторой паузы Гаров, – я думаю, мы с Васей сходим сейчас вдоль путей. Посмотрим, что там, как, найдем людей. Пригоним машину и воды, потому неизвестно сколько можно ждать спасателей. Только десять минут прошло, пока они очухаются и сюда доберутся – можно солнечный удар схлопотать.

– Я с вами, – заявила кондукторша. – Не могу стоять на такой жаре и ничего не делать.

– А я никуда не пойду, – заявил толстяк и махнул рукой. – Я не лошадь – ходить!

Жегарин вдруг ненормально захохотал, но тут же заткнулся, поморщился сам себе и сказал, обращаясь к Лене:

– Мы по-быстрому, туда и обратно. Бегом, вприпрыжку. Подождите здесь, вдруг спасатели успеют раньше нас.

Кондукторша хотела как-то возразить, но ей помещал матерный возглас школьника:

– Ох, б@#$ь!

Последний вагон все-таки съехал с пригорка и завалился набок в поле красной травы!

Вновь поднялось облако пыли, и старики вскочили с рельсов. Клочья травы полетели во все стороны, попадали на камни и стали разъедать их под ногами перепуганных людей. Толстяк побежал, но после десятка шагов остановился, задыхаясь от отдышки. Школьник выражал досаду матом – он не сумел снять крушение последнего вагона…

Грохот медленно рассеивался по полям, и так же медленно оседала пыль.

Жегарин переглянулся с Гаровым, потом посмотрел вокруг и прикусил нижнюю губу. После такого даже толстяк вряд ли захочет сидеть и ждать у места крушения.

– Где-то здесь, вон в той стороне, проходит трасса, – сказал Жегарин. – По полю до нее минут пять или десять нескорой ходьбы. Думаю – не больше, хотя черт знает… Там можно поймать автобус или какую-нибудь маршрутку. Хотя бы стариков посадим.

Все посмотрели куда показывал Жегарин. По полям бродил жаркий ветер и ничего не было видно, кроме цветущего рапса и сорняков.

– Вообще не узнаю, где мы, – признался Гаров.

– Остряково мы проезжали точно, – сказала кондукторша.

– Это странно.

– Вот что странно, – Жегарин кивнул на висящую в небе конструкцию, – и вот это, – теперь он показал на останки поезда. – Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас прежде сходил с поезда в этих полях, чтобы знать, как они выглядят с высоты человеческого роста.

Размышления Жегарина Гаров посчитал сомнительными, но возражать не стал.

– Пойдемте, до трассы должно быть недалеко.

Первым, опережая Гарова, зашагал по тропинке школьник. Дорога была прямой, с четкой колеей. Очевидно, здесь полагалось быть лесополосе, но деревьев поблизости не росло. Пассажиры поезда пошли вдоль поля плотной группой, разве что толстяк, проявивший необычайную прыть при побеге из электрички, теперь отстал. Он обливался потом, хромал без одной туфли, фыркал и ругался. Пыль испачкала дорогие штаны.

– Ты же не лошадь, – сказал ему Жегарин. – Ты зачем пошел?

Толстяк издал неопределенный цыкающий звук и махнул рукой.

Белла ходила за Гаровым по пятам и с интересом выглядывала из-за его спины. Особенно испуганной она не казалась. Гаров хотел думать, что это следствие его повышенной мужественности и защитных свойств его спины, но девушка, скорее, была взволнована происходящим и любопытство заглушало опасения. Больше всего ее удручало отсутствие связи в телефоне.

Минуту спустя Жегарин различил какой-то гул, который раздавался непонятно с какой стороны. Гул этот был отдаленно похож на шум подземки, можно было услышать даже перестук колес. Жегарин принял его за звук недалекой трассы и поспешил вперед.

– Кошмар, что это такое? – нарушила угрюмое молчание кондукторша.

Она силилась не смотреть на висящую далеко в небе громадину, но сделать это было непросто. В безбрежной и ослепительной степи почерневшее на севере небо и исполинская структура в облаках были похожи на болезненный ожог.

– Инопланетяне, – авторитетно заявил школьник.

После этих слов к висящей вдали конструкции повернулись все. Подземный гул становился громче, а шорох шагов по земле и сбивчивое дыхание жмущихся друг к другу людей придавали ему недобрый рваный ритм.

– Вот те раз, он не только матерные слова говорить умеет, – Жегарин усмехнулся, чтобы разогнать усиливавшееся напряжение. – Удивил.

– Хе-хе, – добавил шагавший несколько поодаль от остальных «заяц».

У него на лице вновь нарисовалась прежняя улыбка чеширского кота.

Позади с шумом промчался горячий ветер. Гаров машинально обернулся и так растерялся от увиденного, что дрогнувшим локтем стукнул шедшую следом Беллу.

Электричка, – та самая сошедшая с рельсов электричка, развалившаяся на глазах, с разрезанным вагоном, – стояла сейчас целая и невредимая, как ни в чем не бывало. На стенах вагонов не было ни разломов, ни вообще каких-нибудь царапин, и казалось, что поезд просто стоит себе на путях, что он остановился у станции и сейчас потихоньку поползет дальше!..

И когда Гаров собрался обратить внимание остальных на это поразительное явление, с рапсового поля взвилась хилая стайка мелких птиц, поднялась над головами людей – и исчезла у всех на глазах! Исчезла так, будто проскользнула в невидимую дверь, мгновенно и в то же время птица за птицей…

Все застыли на месте. В мучительной тишине жарило солнце. Жегарин медленно обернулся и в изумлении посмотрел на Гарова, у Лены нервно тряслись руки и губы, а толстяк превратился в камень. Разве что старик как-то буднично чесал затылок, да «заяц» продолжал скалиться сам себе. Но только сейчас, при виде исчезнувших птиц, несмотря на крушение поезда, несмотря на зловещие объекты в небесах, только сейчас от этого безлюдного и знойного поля повеяло таким сверхъестественным ужасом, который тем ужаснее, чем сложнее его осознать.

По лицу кондукторши потекли слезы, она обернулась быстро, в страхе, что среди шуршащих колосьев в тревожном подземном гуле что-то таится, что-то бредет за спинами выброшенных из электрички пассажиров. Ее настроение тут же передалось остальным. Помрачнел даже «заяц», хотя на губах у него и осталось какое-то корявое подобие улыбки. Гаров мимоходом оглянулся. Поезд, стоявший минуту назад на путях, пропал. Даже обломков не осталось…

Кондукторша хотела что-то спросить, но лишь смогла издать не совсем понятный звук и замолчала.

– Давайте скорее! – воскликнул Жегарин. – Там трасса, смотрите, машины!

И правда, далеко впереди, за сухими кустами, проехал грузовик, навстречу ему – пара автомобилей, и еще несколько секунды спустя.

Вдохновленные увиденным, несчастные пассажиры поспешили было к трассе, но успели прошагать всего метров двадцать, не больше, как небо прорезал изломанный росчерк черной молнии! Опускаясь к земле, линия стала быстро ветвиться, распадаться на многочисленные отростки, и мгновение спустя молния походила на бесконечный растительный орнамент персидских ковров. Еще ни одна струя этого потока не достигла горизонта, а наступила внезапная ночь и бахнул такой гром, что под ногами зашевелилась земля! В беспросветной темноте послышались крики ужаса. А когда через миг тьма рассеялась, Гаров обнаружил себя валяющимся в дурацкой позе среди травы. Белла сидела рядом и смотрела в безоблачное, тихое небо. Толстяк ругался особенно грязно, а школьник шарил по земле в поисках телефона и бешено моргал – ему в глаза налетело земли…

Жегарин, упавший в темноте на дорогу, вскочил на ноги и издал неясного смысла вопль. Гаров приподнялся и посмотрел туда же, куда и барабанщик – на трассу. Мгновение назад она была полна автомобилей, но теперь не осталось ни одного…

А где-то далеко, на самом горизонте, свалился с неба черный куб. В воздух поднялась пыль и какое-то темно-зеленое облако. Ударная волна шевельнула траву под ногами Гарова.

Глава пятая

Трасса, где какие-то несколько минут назад Жегарин видел спешащие машины, была не просто пуста – она словно бы пережила бомбардировки! Асфальт опутывали сети широких трещин, кое-где дорожное полотно было содрано. Земля в таких местах лоснилась, залитая вязкой жидкостью, похожей на нефть. Изредка вместо трещин и выбоин асфальт собирался бесформенными горками, как смятый лист бумаги.

Жегарин вышел на середину дороги, простоял с разведенными руками несколько минут, глядя при этом то в одну сторону, то в другую, и за эти несколько минут не появилось ни одной машины. Хоть солнце жарило сейчас не так нестерпимо, как прежде, от асфальта поднимался пахучий пар, и в неправдоподобной для такой широкой четырехполосной дороги тишине покачивались у обочины кусты и трава.

– Пусто, – прошептал Жегарин. – Вообще никакого движения нигде. В жизни такого не видел.

– Подожди, помолчи, – попросил Гаров.

Он остановился у края дороги и сколько ни прислушивался, сколько ни напрягал чуткий музыкальный слух – не различил никакого шума, кроме легкого шелеста сорняков на полях. Ни перестука колес с железной дороги, ни рева двигателей где-нибудь вдалеке, ни гула вертолетов… Так тихо и тревожно было на Земле много столетий назад…

Когда Жегарину надоело ждать непонятно чего, он подошел к проплешине в асфальте. В углублении пузырилась и воняла химией густая, как смола, жидкость. Над проплешиной вился горячий воздух. Жегарин протянул вперед руку, но, не донеся ее до разлома, одернул. Он смешался – сам не понял почему убрал руку. Что-то беспокоило его в этом разломе. Жегарин отступил на пару шагов и легонько пнул к темной проплешине камешек. Тот покувыркался по асфальту и, докатившись до края разлома, исчез! Просто испарился в воздухе. Жегарин испугался, что то же самое сейчас могло случиться с его рукой!

Он схватился за голову.

Что, черт возьми, творится с этим миром?! Почему все то исчезает, то появляется?! Что это за кубы над головами?! Что за ствол титанической пушки висит где-то над Евпаторией?!

И не происходит ли такая же вакханалия и в других местах? В Симферополе, например, куда они все стремятся попасть.

Жегарин подумал о Марине, своей невесте… Что если и она столкнулась сейчас с подобными странностями?! Что если и перед ней сейчас такая же проплешина, в которую ступишь – и исчезнешь без следа, а Марина не знает об этом?! Жегарин засопел и сжал кулаки. Нужно спешить! Нужно спешить домой во что бы то ни стало!

Впрочем, отчаяние пассажиров разбившегося электропоезда приобретало разные формы. Толстяк, например, последним вышедший на дорогу, ворчал себе под нос практически без остановки, как будто наводил на кого-то проклятие:

– Ищи потом эту вялую рожу в кепочке, там груза в машине на два миллиона, вот это поездочка, хорошенькая, б@#$ь, поездочка на каком-то паровозе, спасибо большое, и потом штрафов выплачивать на двести тысяч, и телефон за сто двадцать, замечательная поездочка, шикарная, обделаешься просто, туфли за пятьдесят, хорошо еще, б@#$ь, что старые одел, ох как я вас потом, с@#и, по судам затаскаю, вы мне за каждую, б@#$ь, копейку в ноги кланяться будете, а теперь еще машину три раза гонять придется, а она жрет, сволочь, как танк, п@#$%ц просто какой-то, последние штаны сдерут… – произносилось это все подряд, глотая окончания, без запятых.

Школьника больше всего заботила стремительно разряжающаяся батарея его телефона, а Беллу расстраивал тяжелый чехол с сопрано-саксофоном и тугодумный Гаров, который не мог сообразить у нее этот чехол взять!

– Самолет, – сказал старик.

Он сидел на обочине рядом с женой, рубашка потемнела от пота.

В небе и правда летел пассажирский самолет. Аэропорт был неподалеку, но самолет двигался перпендикулярно ему. Жегарин заинтересовался. Самолет мог быть признаком того, что окружавшее их в последние часы безумие не распространилось на остальной мир. Но стоило об этом подумать, как самолет вдруг исчез!

Кондукторша громко ахнула, а школьник выругался – он не снял произошедшее, приходилось экономить энергию батареи…

Но поразительнее всего было то, что пару секунд спустя самолет появился обратно, но в другом месте, у облака, и полетел себе дальше.

Жегарин сглотнул слюну. Ему было тяжело дышать от волнения, хотя он приписывал свое состояние жаре.

Он обернулся и с некоторой злостью посмотрел на остальных. Он хотел что-то сказать, но не мог сформулировать матерную мысль.

Толстяк крутился на месте, щурился и все следил за самолетом. Кондукторша, вся мокрая от пота, со слипшимися волосами, ежилась от холода.

– Куда мы попали? – шепотом произнес Жегарин, но произнести он явно хотел что-то другое, потому что мотнул головой и добавил громче: – Какого хрена?!

Сказал он, однако, нечто более непечатное.

– У меня знаете какое ощущение, – продолжал он. – Что поезд наш слетел с рельсов, покувыркался, покрутился, развалился на куски и взорвался. Короче говоря, померли мы все и теперь бредем какой-то дорогой смерти в ад.

– Почему сразу в ад? – расстроилась Белла.

– Ну а куда еще?

– Действительно.

– Вот и пойдем тогда, – сказал Гаров. – Не нравится мне здесь стоять.

– Лучше будет нам сходить вдвоем, – возразил Жегарин. – Быстро сбегаем туда и обратно, приведем помощь. Всей толпой мы будем плестись до завтрашнего утра.

Гаров скривился.

– Нет, нельзя же бросить стариков и ребенка на такой жаре неизвестно где, – сказал Гаров. – Вечереет в конце концов. А если мы не успеем до темноты?

– Успеем. До города всего несколько километров. Если я буду шагать быстро, то пройду туда и обратно за час максимум. Плюс минус сколько-нибудь. Ничего за это время не случится такого, чего уже…

– Вася, какие несколько километров? Ты посмотри на дорогу, – Гаров кивнул. – Ты видишь больницу?

Жегарин прищурился.

– Какую? В смысле? Нет.

– Вот и я не вижу. А трассу видишь? Большой разъезд с мостом.

– Я редко здесь ездил.

– А я никогда. То есть, я хочу сказать, что много раз проезжал по Московскому шоссе, но я вообще не помню того места, где мы сейчас стоим. Вокруг одни поля и дорога такая, будто ее танками два года перемалывали.

Жегарин озадаченно посмотрел вокруг.

– Может, мы не в ту сторону пошли… – произнес он.

– В ту самую. Но тут что-то такое творится и мутится, что я пока и придумывать ничего не хочу. У меня мысли в голове спутались и кусками отрываются. Черт его знает, что может случится, пока мы просто стоим тут без дела. Поэтому нельзя оставлять ни стариков, ни ребенка, ни женщин. Даже толстяка и этого… Как его, кстати, зовут? – Гаров кивнул на «зайца», тот расхаживал вдоль дороги и что-то искал на земле.

– Вообще не представляю, – Жегарин помолчал несколько секунд.

– Вот такое чувство, будто мы угодили в кроличью нору и сами этого не заметили… Смотри, это ведь автобус там?

Жегарин обернулся. Недалеко впереди, километрах в полутора, по дороге тащился белый автобус. От жары и поднимавшихся от проплешин в дороге испарений казалось, будто автобус этот болтает туда-сюда и еще чуть-чуть, и он растает, как мороженное.

– Таки да…

– Наконец-то, – прошептала стоявшая позади Гарова кондукторша.

Толстяк, вытиравший потный лоб рукавом, застыл с выпученными глазами, а старики поднялись на ноги. Все смотрели на автобус с радостью и надеждой, а он замедлился и свернул куда-то за тощую лесополосу. И вновь раскрашенная темными пятнами дорога стала пустынной и мертвой.

Кондукторша выдохнула, и выдох ее был похож на стон. Толстяк, разумеется, выругался, а Белла смотрела из стороны в сторону в поисках еще какого-нибудь автомобиля, вообще чего-нибудь живого в этой жгучей степи, но увидела разве что ковырявшегося в носу «зайца», которого снимал на телефон школьник.

– Пойдемте тогда, – сказал наконец Гаров, видя общее уныние. – Как видно, что-то живое здесь есть, может, все-таки встретим еще что-нибудь по пути.

– Хорошо молодым ногам, – невесело улыбнулся старик.

– Иди давай, калека старый, а то здесь оставят, – проворчала его жена.

Дорога спускалась в низину, потом снова шла чуть заметно вверх. Гаров искал вокруг что-нибудь знакомое для ориентира, но кругом были лохматые поля, местами ухоженные, местами заросшие выжжеными сорняками. Далеко впереди виднелись темные силуэты то ли деревьев, то ли домов. Там, логично предположить, начинался пригород, но, насколько помнил Гаров, начинаться он должен был вовсе не так. Справа от трассы должен быть аэропорт, но Гаров не был уверен, с какой точки его можно было разглядеть.

Жегарин снова шел первым и осторожно обходил выбоины, трещины и проплешины с содранным асфальтом и черной массой под ним. Впрочем, от этой гадости его отталкивало какое-то злое предчувствие. И ядовитое зловоние, которое эти трещины источали.

Сил на разговоры ни у кого не осталось, плелись кое-как, с усилием. Белла долго рылась в сумочке и отыскала наконец пластиковую бутылку с чаем – осталось всего на один глоток, остальное она выпила после концерта. До концертов она никогда ничего не пила и потому после ее особенно мучила жажда. Теперь же эта мука превратилась в пытку.

– Хе-хе, – решился прервать угрюмое молчание «заяц».

Он первым увидел на поле трактор. Старый, с большими задними колесами, он медленно вылез из-за кустов и покатил через заросшее бурьяном поле, покатил бесшумно, как будто его толкал вперед один ветер.

«Заяц» сошел с дороги и быстро зашагал по полю наперерез трактору. Трава, полевые цветы и колючки местами доставали до пояса, хватали за рубашку, но «заяц» шел, не замечая этого, напролом и с опущенными руками.

Остальные наблюдали за происходящим с дороги. Никто не находил в себе ни решимости сойти с асфальта, ни сил. Разве что Жегарин, самый нетерпеливый и беспокойный из всех, подошел к краю дороги.

«Заяц» остановился, не дойдя до трактора метров тридцать. Издали этого было не видно, но на лице безбилетника отразилось серьезное замешательство, он обернулся, заморгал и снова глянул на трактор, в кабине которого лежал растерзанный на части скелет…

Глава шестая

Озадаченный «заяц» почесал затылок и скорым шагом пошел обратно к трассе. Жегарин в полном недоумении развел руками.

– Что там? – крикнул он.

Но «заяц» то ли ответил что-то невнятное, то ли промолчал, заспотыкался на кочках, а когда добрался наконец до обочины, то успел сказать: «Там»… – а потом шагнул не глядя на темную проплешину на дороге и пропал! Исчез, как будто и не было…

Крик кондукторши прозвучал естественным сопровождением случившемуся. Старик схватился за сердце, толстяк и школьник выругались в унисон.

Не прошло и нескольких секунд, как «заяц» появился обратно, но метрах в десяти от прежнего места возле другой проплешины. И выглядел он тоскливо – под изорванной одеждой виднелись кровавые порезы, волосы стояли ежом, все лицо покрывала липкая пыль, а ноги вымазаны были непонятно откуда взявшейся вязкой грязью, разящей болотом!

«Заяц» вытаращился на всех круглыми глазами и сел на колени. Он тяжело вздохнул и покачал горестно головой, как униженный.

– Что за н@#$й!? – злобно воскликнул толстяк, он трясся всеми жировыми складками одновременно.

– Что это было? – более культурно сформулировал ту же мысль Гаров.

«Заяц» дернулся, опять покачал головой и не ответил. Он был похож на человека, который не может отдышаться после долгого бега.

– Он исчез и появился, – сообщила очевидное Белла.

– Телепортировался, – категорично заявил школьник.

Гаров быстро посмотрел на него и задумался, но от произошедшего только что по всему телу пробежал какой-то разряд, мысли смешались и не думались совершенно.

– Пойдемте давайте поскорее, – произнесла старушка, которую после увиденного начало охватывать волнение. До сих пор она держалась вполне философски. – Стоим тут как какие-то.

– Пойдемте, – согласился Гаров, потом глянул на «зайца»: – Вы встанете? Ноги держат?

– Вполне может быть, – ответил «заяц» и добавил: – Хе-хе!

Он приподнялся и побрел, покачиваясь, вдоль обочины. Остальные шли рядом так быстро, как позволяла усталость.

– Так что с вами случилось-то? – спросил Жегарин. – Вас за секунду перебросило на несколько метров.

– Хм, – ответил на это «заяц».

Из-за того, что шел он первым, никто не видел, как прищурились его глаза, как сползла с лица улыбка и странная и без того физиономия приобрела весьма озабоченный вид.

– Откуда царапины? – не отставал Жегарин. – Даже вон на затылке вижу, кровь выступила.

– Откуда-то, – сказал «заяц» медленно, как пьяный. – Что-то поцарапало.

– Что?

– Что-то царапающееся.

– Блин, ты шпион, что ли, какой-то? Из тебя слова паяльником тянуть надо? Или разрядом в одно место?

– Хе-хе.

– Ладно, а с поля-то ты чего вернулся? – Жегарин устало вздохнул. – Что с трактором? Ты до него и не дошел.

Он между делом достал телефон, быстро убедился, что связь не появилась, чертыхнулся про себя и сунул телефон в карман.

– В тракторе кости, – равнодушно произнес «заяц».

– Какие кости? – кондукторша побледнела.

– Обыкновенные, как у всех, – «заяц» сдвинул брови и кивнул сам себе.

Лена открыла рот, но не смогла ничего сказать.

– Так что это значит – в тракторе мертвец? – спросил Жегарин и сглотнул слюну.

– Мертвец, – подтвердил «заяц» и зачем-то опять добавил: – Хе-хе!

– Не понимаю, что вас веселит, – возмущенно сказала кондукторша.

Жегарин с тревогой посмотрел на Гарова, но тот напряженно глядел перед собой.

Через пять минут они снова вынуждены были остановиться. В высокой полевой траве что-то шевелилось. Гаров сперва подумал, что там возится собака, но тут над косматым кустом поднялась какая-то неясная масса, похожая на хвост скорпиона. Правда размером этот «хвост» был не меньше обычного человека. Он был грязного коричневого цвета и казался не твердым, а похожим мягкостью на тело улитки. Хвост этот передвигался, и вскоре на обочину вылез его хозяин – приземистое существо длиной с микроавтобус. Оно было темных красных и земляных оттенков и походило больше всего на многоножку. Лап и правда было немало, всех не сосчитать, но вот ни рта, ни ушей, ни глаз, да, собственно, и головы Гаров не нашел.

Кондукторша заскрипела и, чтобы не закричать, обхватила лицо ладонями, Белла спряталась за спину окаменевшего Гарова, а толстяк умудрился пригнуться почти как профессиональный бегун – того и гляди, рванет сейчас, как борзая псина! Одни старики сохраняли некоторое спокойствие, а школьник снимал происходящее на телефон.

– Точно инопланетяне, – сказал он.

Чудище отреагировало на голос. Оно дернулось, остановилось, а потом медленно перевалило заграждение между полосами, перелезло дорогу поперек и нырнуло в траву на другой стороне. Хвост его еще виден был некоторое время, а потом опустился и исчез из виду.

– Белла, – негромко сказал Гаров, – сколько стоит твой саксофон?

– Много. А что?

– Нам бы хорошую дубинку.

Белла насупилась.

– Я тебе сейчас гадость скажу, – ответила она.

– Давай.

– Не вслух.

– Ага.

– Аня, ты у нас самая умная, да? – спросил Жегарин.

– Еще один.

– Книжки читаешь.

– О таком звере я никогда не читала. И по телевизору не видела.

– Я в кино смотрел. В конце всех съели.

Гаров громко вздохнул, указывая таким образом на некоторую неуместность шутки. Белла побледнела.

– Смешно, – сказала она сухо.

Кто-то позади, кажется, толстяк, шаркнул ногой, хрустнул коленом от страха.

Жегарин неловко улыбнулся. Чтобы сбросить напряжение, он снова проверил телефон, снова убедился в отсутствии связи и угрюмо посмотрел на дорогу. Они спешили в таком возбуждении и так были заняты странными и пугающими происшествиями, что не заметили появившихся не так и далеко впереди строений. За деревьями километрах в двух угадывались очертания автозаправки, виден был знак с ценами на топливо и, что самое главное, – там были люди! Жегарин разглядел подъехавшую машину. Высокие деревья за заправкой окружали большие пригородные склады с одной стороны дороги и многоэтажное здание с другой, которое, по логике, должно было быть республиканской больницей, но выглядело оно как-то непривычно, хотя в чем эта непривычность проявлялась Жегарин понять не мог.

Еще он обратил внимание на постепенно тускнеющее небо, но с разных сторон оно тускнело по-разному. Позади, где по-прежнему видна была висящая в воздухе гигантская конструкция, небеса были непроницаемо черными, такими же, как и там, где мерцали неистовые молнии. А над складами впереди все было серым, и в тяжелых, пухлых облаках просматривались какие-то неясные темные росчерки.

Жегарин, однако, не придал всему этому большого значения. Его интересовала только заправка и люди на ней. Он поспешил вперед, позабыв про небывалое существо, пересекшее дорогу минуту назад – хвост еще болтался над сорняками. Остальные молча шли следом.

Два несчастных километра они тащились полчаса, что для быстроного барабанщика было скоростью подвернувшей ногу черепахи, а все из-за трещин и проплешин в асфальте. Их было так много, что, избегая их, периодически приходилось уходить в поле, в таинственную траву по пояс, где таилось неизвестно что. Но все помнили случившееся с легкомысленным «зайцем», хотя никто и не знал, что именно с ним случилось…

У заправки было три машины, правда, одна сразу отъехала и пошла петлять далекими улочками. Жегарин не успел ее рассмотреть. С краю стояла повидавшая жизнь Вольво. Над машиной нависали листья деревьев и казалось, она ждет здесь уже лет двадцать, пыльная, выгоревшая и всеми забытая.

Возле колонки стоял белый кроссовер с распахнутыми дверьми. Дерганный мужчина с не влезающим под скользкую рубашку животом пытался сунуть под заднее сиденье небольшой мешок риса и ворчал на перепуганных детей, мешающихся ногами. На детей ругалась и мать, ругалась истерично, желчно. Длинная каланча с острыми углами локтей, скул и подбородка, она махала телефоном на вытянутой руке и с ненавистью смотрела вокруг, особенно на шелестящие листья. Недалеко от колонки стоял в фирменной синей рубашке работник заправки с большой рацией. Его звали Мурза. Он уныло наблюдал за попытками пузатого семьянина согнуться еще большей дугой, чтобы пропихнуть мешок дальше, и не то, что не спешил помогать, а всем своим видом демонстрировал, что помогать не станет, даже если потребуют. Вместо этого он временами почесывал щетину на подбородке…

– Ну подожми ноги, не видишь, не лезет! Что ты… – рычал мужчина на детей. – Обувь сними! Не дети, а чушь какая-то!..

– Вадик, быстро снял обувь, сейчас получишь! – мать посмотрела на детей взглядом палача, искривила волной большой рот и отвернулась, глянула на какой-то склад вдали, потом на деревья, потом в поле, и все так мимоходом, будто шея у нее крутилась сама по себе, а она ничего не могла с этим поделать.

– Дальше отодвинься! – рявкнул мужчина. – Растопырили копыта, больше пяти мешков не всунешь.

Он посмотрел на Мурзу и прищурился – тот стоял в тени навеса у магазина.

– Сколько у вас есть?

– Вам больше не продам, – произнес Мурза.

– Вот здрасьте! Это еще почему?!

– С сегодняшнего дня по одному мешку в одни руки.

– Здравствуйте, ничего себе! – возмутился мужчина. – Это что у вас теперь Союз этот, как его… Советский? Дожились, коммунизм теперь.

– Приехали! – женщина развела руками. – Этого еще не хватало.

– Сейчас еще люди подъедут, – сказал Мурза. – Вы в городе не единственные.

– Да плевал я кто куда подъедет! – мужчина поднял руки и растопырил пальцы, показывая этим куда полетят слюни его плевка. – Я вам деньги плачу, обслуживайте меня! Что вы тут выдумываете?!

– Мужчина, посмотрите в небо, – Мурза поднял палец. – Вам бы сейчас богу молиться, а не деньги считать.

Все, в том числе и подошедшие как раз к этой сцене Жегарин с Гаровым, подняли головы к небу. Отсюда, с заправки, в просветы между облаками видна была немыслимых размеров структура, накрывшая и пригород Симферополя, с его складами и предприятиями, и вообще весь город насколько хватало глаз. Движущиеся размеренно безучастные облака заволокли нависшее над городом тело туманными струями, за которыми можно было разглядеть лишь угловатые геометрические формы, темные каналы, резкие углубления и некие торчащие вниз механизмы, похожие то ли на ножки от табуретки, то ли на колонны неясных с такого расстояния размеров. Тело было матового темно-серого цвета, оно отбрасывало на землю холодную тень и не шевелилось…

Глава седьмая

– Что это? – вопрос Гарова прозвучал еле слышно, на ответ он не надеялся. Но подумал, что, возможно, так же смотрится снизу и громадина, висящая где-то далеко у Евпатории.

С полей конструкция в небе казалась скопищем туч, но сейчас можно было различить резкие углы, линии и круги, объемные цилиндрические фигуры, прямоугольники. Как будто над городом нависла огромных размеров печатная плата.

– Вопрос на засыпку, – сказал Мурза, искоса посматривая на пришельцев. – Я выбираю помощь зала.

Старики устало сели на скамейку в тени, а школьник побежал в магазин заряжать телефон. В это время на дорогу у складов выкатил УАЗ, совсем старая и потрепанная «буханка», и поехал изгибами дороги к колонкам. Мурза отвлекся и сказал в рацию:

– Вижу, объезжайте слева, – потом, не поворачиваясь, добавил: – Мы тут люди недалекие, но вчера в новостях весь день о космосе писали.

– Что писали? – спросил Гаров, посматривая то на небо, то на подъезжающую «буханку», то на мужчину с вывалившимся животом, который теребил дверь своей машины и смотрел на всех враждебно и нетерпеливо.

Его жена сверлила Гарова взглядом, говорившим: «Какое вам дело?»

– Я не читал, – признался Мурза. – У нас в новостях хорошего не напишут.

– Хотя бы в общих чертах. Я уже три дня ничего не листал.

– Если в самих общих – что-то там такое.

– Хм. В космосе что-то случилось?

– Вам какая разница? – озвучил взгляд жены мужчина с животом. – Вы астролог, что ли?! Зачем вы спрашиваете? Вам легче станет?

Белла посмотрела на дурака соответствующе и выразительно, одним глазом. Гаров задумался и повернулся к ней.

– Белла, – сказал он, – у тебя можно посмотреть офлайн вчерашние новости? Может быть, там что-то сохраняется.

– Вы мне можете сказать… – начал было толстяк, выступая вперед, но Жегарин отодвинул его плечом и перебил:

– На заправке есть рабочий телефон? Мне надо позвонить!

– Телефоны не работают, – Мурза говорил как-то между делом, все смотрел на «уазик», который аккуратно огибал проплешины на дороге.

– Вы знаете, что вообще случилось? – а вот Жегарин было заведен, как, впрочем, и другие. – У нас только что поезд сошел с рельсов.

– Никто ничего не знает.

– Ну как ничего не знает?! Что в городе-то происходит? Люди ведь что-то говорят. Мы когда по полю шли – что-то свалилось.

– Что там в городе с заправки не видно, а связь отключилась часа три назад. Вы, может, больше моего знаете. Иногда тут проезжают какие-то машины, останавливаются, но каждый рассказывает свое. Перед вами один божился, что в городе темно, как ночью. Другой видел людей с оружием. Третий вообще бомбардировку слышал.

– Бомбардировку? – толстяк отступил в страхе.

– Ну то есть вы понимаете, отсюда до центра несколько километров и у нас тишина, а у них там якобы бомбит со всех сторон. Вот такие у нас интересные и достоверные сведения.

– А что за люди с оружием? – Жегарин помрачнел.

– Не имею представления.

– У меня в городе семья, – сказал Жегарин после паузы

– Не только у вас, – произнес Мурза негромко.

– «Европейские астрономы подтвердили множественные гравитационные искажения в галактике», – прочитала Белла в телефоне.

Гаров пристроился рядом и вытаращился в экран.

– «О смещении видимых спектров звезд и аномальном отклонении гравитационных волн первыми сообщили на этой неделе астрономы из Китая, исследования которых позже подтвердили научные институты Японии, США и России. Согласно распространенному китайскими учеными документу, в результате сильнейшего гравитационного сдвига, наблюдаемого в галактике Млечный Путь, орбиты некоторых звезд сместились по меньше мере на полпроцента. Волна искажения продолжает распространяться и ожидается, что к субботе она может достигнуть Солнечной системы. О последствиях возможного сдвига орбиты нашей звезды и ближайших планет астрономы говорят с осторожностью. Специалисты НАСА уверяют, что изменение гравитационных волн всеобщи, что значит, что смещения всех орбит одновременно будут значить отсутствие изменений как таковых. Предполагается, что подобные микросмещения случаются в галактике с определенной периодичностью, а теперь впервые были зафиксированы приборами. Академик РАН профессор В. И. Суслов, однако, считает нынешнее гравитационное искажение явлением исключительным по размаху и полагает, что предсказывать развитие событий рано. Даже незначительное изменение земной орбиты относительно Солнца может привести к тяжелым атмосферным катаклизмам. Ученые пока затрудняются говорить о причинах происходящих в космосе событий. Тем не менее, китайские астрономы напомнили, что в прошлом году в центре галактики были замечены вспышки в несколько миллионов раз ярче обычного».

Грохот пожилого мотора УАЗа заглушил последние слова Гарова.

Белла открыла комментарии под статьей:

«Василий кукиц (19:34):

Как-то пох ваще … Ниче не понял

Алина Алина (19:36):

Зачем вы это пишете? У нас что в стране своих проблем нет??

Eorew2943s (19:36):

ЗДЕСЬ САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДЕВОЧКИ: http [адрес удален] …

Lipkiy99 (19:37):

Бред!!! Вместо этого лучше бы написали как отремонтирвали дорогу у нас в Челябинске!!! Два месяца весь город перикрывали, а теперь опять все в ямах, до детского садика идти – утонуть можно! А вы пишете непонятно что!!!!!

Курец Саша 2 (19:38):

Не позорились бы! Ваш Суслов – дарвинист. Нашли кого слушать. Лучше бы БОГУ молились!

Ireoepo33432 (19:40):

ЛУЧШИЕ ДЕВОЧКИ В ГОРОДЕ ЗДЕСЬ! http [адрес удален] …

И т. д.

И т. п.»

Машина выбралась наконец из лабиринта ухабов и с угрожающим шумом подъехала к заправке, и, когда мотор прекратился ругаться, послышался голос толстяка:

– Вы можете мне сказать, что, в конце концов, здесь происходит!? Как мне добраться до центра?

Едва головы начали поворачиваться к нему, как из остановившейся «буханки» вылез мужчина с автоматом и привлек к себе все внимание.

– Видал? – сказал он Мурзе. – Один калаш и коробка патронов, но с такой упаковкой им лет под пятьдесят, не меньше. Иваныч нашел еще пару гранат, но нас так трясло в ямах, что мы их вышвырнули от греха подальше.

– Куда? – спросил Мурза. Его обеспокоенность выдал лишь несколько недовольный голос, лицо же оставалось непроницаемым и неспособным на какие-либо гримасы. – Они что, теперь где-то на тротуаре валяются?

– Вы с ума сошли?! – вскрикнула длинная женщина. – Уберите оружие, вы что – бандиты?!

– Жанна, Жанна, – трусливо зашептал и замахал руками ее муж, любитель маленьких рубашек, – замолчи, дура!

– Сам дура, сам молчи! У вас что здесь – притон? Я не могу понять, мы куда приехали?

– Послушайте… – опять полез в разговор толстяк, но его снова прервали:

– Вы почему вмешиваетесь?! – закричала на него женщина, острая, как копье. – Уберитесь вон! – затем она повернулась к опешившим людям возле УАЗа (из машины вылезло еще двое: Иваныч, похожий на старого алкоголика с опухшим лицом, и водитель). – Прекратите махать пистолетом у меня перед носом! А если он выстрелит?

Между женщиной и УАЗом было метров пятнадцать, и оружие уже передали Мурзе.

– Вы ведь сейчас из города? – спросил Жегарин. – Что там творится? Зачем вам автомат?

Женщина посмотрела на него угрожающе, Жегарин ответил презрением.

– Почему меня все перебивают?! – Женщина сопела и размахивала руками. – Мы приехали сюда раньше вас! Станьте в очередь! – она посмотрела на пошатывающегося Мурзу. – Вы обязаны продать нам еще две упаковки гречки, раз риса вы не даете, два пака туалетной бумаги и пак минеральной воды.

– Вода теперь не влезет, – проворчал муж.

– Ты не влезешь! – огрызнулась жена. – В ноги поставишь!

– На педали, что ли? Может, мне еще в руках их везти?

– Вы уже взяли и гречку, и туалетную бумагу, и воду, – произнес Мурза. – Больше не дам. Вы здесь не одни.

– Какое право вы имеете? Вы – наемный работник! – возмутился мужчина с животом. – У нас здесь что?.. Это самое?..

– Я – человек. В первую очередь.

– Вы у меня пойдете под суд, я на вас такую жалобу напишу…

– Кому напишите?

– Что значит – «кому»? Вот кому надо.

– А кому теперь это надо?

– Там и узнаете.

Мурза вздохнул устало.

– Бог с вами, – сдался он. – Еще пять килограммов гречки и упаковку туалетной бумаги. Возьмите сами на полке, с вас шестьсот рублей.

– «Кому»! – победоносно усмехнулся мужчина и достал банковскую карту. – Столько нервов из-за шестисот рублей!

– Терминалы не работают, берем только наличными, – холодно сказал Мурза.

Мужчина застыл. Он посмотрел сосредоточенно в бумажник, потом на жену.

– У тебя есть пятьсот рублей? У меня наличными только сотня.

– У меня нет денег! – истерично взвилась женщина.

В сумочке у нее был кошелек с картами.

– Слушайте, я уже отдал вам последние наличные. Кому они нужны в наше время? Никто не платит наличными!

– Терминалы не работают, я вам повторяю, карты принять мы не можем.

Мужчина развел руками, снова тупо посмотрел в кошелек, потом на Мурзу.

– Вы надо мной издеваетесь?! – промямлил он.

– Послушайте меня, в конце концов…

Это начинал закипать игнорируемый всеми толстяк. Однако и в этот раз договорить ему не дали. Его голос заглушил режущий свист такой силы, что затряслись стекла магазина у заправки, а на деревьях затрепетали листья. В небе мелькнул неясный росчерк, прошел через пышные облака и устремился к земле, а мгновение спустя шарахнуло и заходила земля. На город грохнулось что-то огромное, и слева от заправки в небо поднялся плотный столб пыли красноватого цвета, полетели обломки и камни. Что странно, пыль распространялась не хаотично, а образуя точные геометрические формы с острыми углами.

Толстяк вскинул руки и застыл в такой позе, кондукторша вскрикнула, а Гаров машинально загородил Беллу. Девушка покраснела и опустила глаза, хотя чрезмерной скромностью она не отличалась. Жегарин сжал кулаки, а из магазина выскочил прозевавший взрыв школьник и стал сквернословить, как искушенный арестант.

Длинная истеричная женщина так перепугалась грохота, что забегала пальцами по двери машины и в конце концов упала на колени. Ее муж застыл с надутыми от ужаса губами, и только ноздри его то поднимались, то опускались – быстро-быстро.

Мужчина возле уазика, тот, что показывал автомат, громко присвистнул. Родители дали ему имя Ефим, но все знакомые почему-то звали его Самсоновичем. Он убеждал, что это совершенно нормально, и сами родители называли его то Егоркой, то Ефремкой…

– По объездной врезало, – сказал он. – Мощно долбануло, такого еще не било.

– По Свободе, думаю, – задумчиво протянул Мурза. Он вообще никак не отреагировал на удар. Лицо – как у змеи.

Жегарин обхватил ладонями голову и мученически посмотрел на Гарова. Гаров молчал.

– Полный п@#$ц! – сокрушенно проговорил толстяк. – Это просто полный и окончательный п@#$ц!

Мурза вышел из-под навеса над колонками и посмотрел в небо, потом на колючий дым.

– Ох, ехать надо, – сказал он после паузы. – Скоро поздно будет.

– Вы думаете, оно упадет на город? – костлявая женщина указала на фигуры в облаках.

– Похоже на то. По частям.

– Категорический п@#$ц, – прокомментировал толстяк и быстро провел рукой по потным волосам.

– Послушайте, но где все люди? – спросил Гаров. – Ни одной машины на дороге? Это ведь Московское шоссе? Тут же постоянное движение, дорогу перейти невозможно, а сейчас я и звуков-то никаких не слышу.

– Там такие дороги, что так просто и не проедешь, – сказал Самсонович.

– В смысле? Что с ними?

– Я вам не объясню. Пока не увидите – не поймете. Вот едешь, например, по дороге, думаешь, что ты там-то и там-то, знаешь как будто улицу, много лет здесь был, а потом смотришь – черта с два. Ты вообще где-то в другом месте, в каком-то переулке незнакомом, или на дороге за три улицы от той, на которую выезжал… Как это? Почему? Да хрен его знает почему – вот такой у меня логический ответ.

– А сейчас мы на шоссе выехали, – вмешался в разговор Иваныч. – Ну едем и едем, ну шоссе и шоссе, я тут каждый день туда и обратно. А мы едем и что-то не то. Какие-то дома пошли, какие-то улицы, магазины. Смотрим внимательно – а это КИМ. Откуда он тут? Мы по Московской трассе ехали. Поворачиваем, ладно, дальше, думаем на Евпаторийскую сейчас выберемся, к мосту. И опять что-то не то. Голову высунул, гляжу – Кечкеметская. Да едрить твою налево и шиворот тебя навыворот, думаю. Минут двадцать мучались, пока куда надо выехали.

– Вот у Кечкеметской машин больше всего было. К объездной, я так думаю, ехали.

– Да тоже одна-две, не больше, – махнул рукой Иваныч. – По городу идешь – ну где все? Человека не встретишь. Как вымерли все, ни души поганой человеческой. За час езды машин пять видели, ну, пусть, шесть… Кругом – как после чумы! Аж в сердце как-то ненормально. Как по кладбищу едешь.

– Тогда что вы нам тут рассказываете про каких-то людей?! Почему не отдаете продукты? – протиснулась в разговор женщина. – Никто больше не приедет, а я видела, что у вас там под стеллажами еще куча гречки. Хамите только женщинам на уши!

Но тут как раз послышался звук, похожий на шум мотора. Грохот чего-то большого – грузовика или автобуса – быстро нарастал. В окружавшей заправку тишине этот шум производил обескураживающее впечатление. Разговоры прервались, и даже хладнокровный Мурза уставился на трассу у заправки. В молчании они простояли, вероятно, целую минуту, прежде чем на дорогу вместо ожидаемой всеми фуры в буквальном смысле выскользнул черный, как таблетка активированного угля, куб! Куском мыла он проехался по изрытой ямами трассе, сорвался на обочину и унесся в поле. Еще некоторое время слышен был его металлический звук, теперь казавшийся совсем не похожим на шум автомобильного двигателя, и за это время никто не сказал ни слова.

– Как мне надоела эту х@#$я, – процедил толстяк.

– Инопланетяне, – сказала Лена и посмотрела на всех жалобно, – это точно инопланетяне какие-то.

– Инопланетяне вонючие, – согласился школьник.

– А что Москва? – произнес мужчина с вывалившимся пузом. – Что в Кремле-то думают?

У Жегарина вырвался нездоровый смешок. Его мнение о Кремле нарушало закон.

– А есть ли они еще – Москва и Кремль? – спросил Самсонович.

– Как?! – мужчина осунулся и побледнел.

– А что вы думаете… – Самсонович хотел продолжить, но не стал. – Ехать надо, нечего ждать.

– Нет, скоро ночь, – сказал Мурза. – Переждем на заправке. Пока соберем вещи, а поедем ближе к рассвету.

Самсонович посмотрел на темнеющее небо. Было лето и до темноты оставалось часа два, может быть, больше.

– Тогда мы сгоняем еще разок, – предложил Самсонович. – Заглянем там в охотничий, возьмем пару дробовичков. Может, кого встретим.

– Если успеете до темноты.

– Успеем.

– А куда вы поедете? – Жегарин подошел к машине.

Он воинственно смотрел исподлобья на всех по очереди.

– Попробуем добраться до куйбышатника, а там поглядим, – ответил Самсонович и не слишком вежливо осмотрел Жегарина с ног до головы.

– По Киевской?

– Уж как повезет – сказать сложно. Где дорога будет, там и поедем.

– Подвезите меня докуда сможете, мне нужно найти семью.

– Куда тебе надо?

– На Севастопольскую.

Самсонович скривился, посмотрел на Мурзу, но не прочитал в его лице ничего интересного, тогда перевел взгляд на Иваныча. Тот сплюнул. Час назад они пытались проехать к центру города, но, к удивлению всех троих, – не нашли дороги.

– Может быть, твои уже уехали, – неуверенно предположил Самсонович.

– А может быть – нет, – сердито сказал Жегарин. – Если не хотите меня брать – пойду пешком!

– Да мы то возьмем, но ты не видел города, парень. Там сейчас не найти того, что хочешь, но что не хочешь – найдет тебя само.

– Пусть так.

Самсонович пожал плечами.

– Я тоже поеду, – сказал Гаров. – Хочу посмотреть – что там, в городе, и, если придется, заскочу домой за вещами.

Сам он, конечно, думал в первую очередь о том, чтобы помочь Жегарину.

– За какими вещами? – произнес насмешливо Мурза. – Тяжело без телевизора с утюгом? Оставались бы здесь, неизвестно что сейчас в городе.

– И долго нам тут сидеть?

– Как получится.

– В одной рубашке, без еды, без воды, без вещей? Вы когда-нибудь за город выезжали? В горы ходили?

– Ох, не стыдите мне лысину бедного клерка, делайте что хотите, – Мурза отвернулся.

– Я с вами, – заявила подошедшая сзади Белла.

Гаров быстро повернулся к ней.

– Нет, оставайся с людьми, – сказал он. – Найдем Марину и, если повезет, ее машину, а потом заберем тебя с остальными. Вдвоем с Васей мы справимся быстрее.

– Я буду здесь одна сидеть?

– Мы туда и назад. Час в одну сторону, полчаса в другую.

Белла посмотрела Гарову в глаза, что случалось весьма нечасто, и прикусила губу.

– Смотрите, опоздаете хоть на десять минут – и всё, – сказала она.

– Что – «всё»?

– И считайте, что мы с вами незнакомы.

– Так мы опять познакомимся. Получше, чем в прошлый раз.

– А что было в прошлый раз?

– «Вот, это Орлова, саксофонистка». И потом целый год только – «здрасьте – здрасьте». Я твое имя узнал года через полтора после знакомства.

– Я с тех пор лучше не стала.

Гаров вдруг заметил, что у нее зеленые глаза, и они блестят под солнечными лучами, как капли дождя. Он заметил это впервые, хоть они были знакомы почти семь лет.

Толстяк в это время договаривался с Самсоновичем по-своему – вручил несколько купюр и заговорщически кивнул.

– Что это? – не понял намеков Самсонович.

– До Набережной, – произнес толстяк с недовольным видом и кивнул опять.

– У нас не автобус, еперный театр, машина не резиновая!

Толстяк покачал головой, впрочем, с некоторым удовлетворением, отмечая про себя деловую хватку Самсоновича, и протянул еще несколько купюр не самого, однако, крупного номинала.

– Да на что вы мне их суете! – отмахнулся Самсонович. – Оставьте себе, смотрите и радуйтесь.

Мурза ушел в магазин, а толстяк стал пихать рубли Иванычу. Тот, в отличие от своего товарища, принялся распихивать заработанное по карманам, заулыбался.

– Буду я тут сидеть и ждать не пойми чего! – говорил толстяк сумрачно. – У меня в городе дом, машина. Меня люди ждут…

Последним, без лишних уговоров, в «буханку» влез «заяц», влез, как водится, безбилетником, и все так устали от долгих сборов, что никто не обратил на него внимания. «Заяц» улыбался и посмеивался. Пока не захлопнули двери, вернулся Мурза и сунул Самсоновичу несколько фонарей – на всякий случай.

– У вас в городе кто-то есть? – спросил Гаров сидевших на скамейке стариков, не принимавших участия в разговоре. – Может быть, мы сможем зайти…

Женщина начала было какой-то долгий рассказ с предисловием из событий сорокалетней давности, но мужчина тут же прервал ее и сообщил, что дети и внуки давно уехали и живут далеко. Мужчина махнул рукой, мол, нечего за них переживать, без нас справятся, бестолочи, но лицо его было хмурым и страдальческим.

Кондукторша сидела отдельно от всех, перепуганная и тихая.

Наконец Гаров кивнул на прощание Белле, и машина покатила зигзагами между дорожными выбоинами. Мотор стучал глухо и гневно, но скоро затих вдали, и, когда машина зарылась в кусты, обрамлявшие узкую улочку, поднялся скрипучий ветер. Он нахально трепал плохо прицепленный щиток над навесом заправки, и быстро похолодало. Старики и кондукторша ушли в магазин, где возился Мурза. Анна Изабелла задержалась, поежилась от неожиданного холода и в монотонной песне ветра услышала какой-то костлявый треск в рощице неподалеку.

Глава восьмая

Тяжелые угловатые прямоугольники и темные цилиндры, окутанные плотными тучами, заслонили небо и падающее к горизонту солнце. Темнело стремительно, и, когда УАЗ выехал на дорогу между складами, пришлось включить фары. Над крышей нависали деревья, царапались когтями ветвей.

Хищную тишину разгонял шум мотора. За двадцать минут на дороге не попалось ни одной машины, ни одного живого существа не ходило по тротуарам и не видно было птиц. Лишь сумрачные тени ускользали от робко дрожащего света фар.

Водитель прижался носом к лобовому стеклу и пучил глаза, чтоб ни в коем случае не въехать на черную проплешину на дороге. Еще в свою первую поездку пару часов назад он видел разорванные на части машины, влетевшие опрометчиво в трещины и разломы асфальта. Тормоза УАЗа хрипели и крякали, и машина медленно выписывала орнаменты на дороге.

– Что было в новостях? – негромко спросил Жегарин.

Гаров задумался.

– Гравитационное смещение, – произнес он. – Или искажение… Или искривление…

– Что это значит?

– По-моему, журналисты сами не разобрались.

– Им не привыкать.

Склады сменились одноэтажными базами. За заборами стояли фуры. Жегарин, сидевший у двери и напряженный, как бомба перед взрывом, увидел свисающие с деревьев нитки, похожие то ли на гирлянды, то ли на лианы. Ему показалось, что нитки эти шевелятся, словно змеи. Жегарин засуетился у окна, ему захотелось посмотреть поближе, но Самсонович покосился на него и произнес недовольно:

– Не суйся никуда, парень, сиди спокойно.

Повисшие на деревьях нитки как раз задвигались у окна. Вблизи было видно, что они склеены из каких-то слизистых овалов, похожих на большую фасоль.

– Что это такое? – спросил Жегарин.

– Кто знает? Здесь все меняется каждые полчаса. Прошлый раз, когда возвращались к стоянке, мы здесь не смогли проехать, потому что дорога была перекрыта какими-то… – Самсонович задумался. – Чем она была перекрыта, Иваныч?

– Какой-то х@#$%й, – сидевший впереди Иваныч повернулся и очень серьезно кивнул.

– Какой-то х@#$%й, – согласился Самсонович. – И если дорога, по которой мы добирались к заправке, еще свободна, то и так мы сможем довезти вас в лучше случае до Детского парка, не дальше.

– Потому что там тоже все перекрыто какой-то х@#$%й, – пояснил Иваныч.

– Самой что ни на есть.

– Что за х@#$я? Как она выглядит? – спросил Жегарин.

– По-всякому. Когда увидите ее, сразу скажите: «Что за х@#$я!» – вот это она и будет.

Когда подъехали к первым многоэтажкам – стемнело окончательно. Ночь пришла густая и вязкая. Гаров посмотрел на часы – немногим больше восьми. Обычно в это время еще светло. А сейчас лишь мерцающие где-то далеко молнии, видимые между домами, бросали злые отсветы в шипастое небо.

В некоторых окнах горел свет. Этот свет в темноте был похож на глаза затаившегося хищника. Свет казался холодным и одиноким. Гаров втянул голову в плечи.

– В домах еще остались люди, – сказал он.

Водитель посмотрел на свет в окне, потом опять на дорогу, потом опять на свет, и Гаров все ждал, что он что-то скажет, но водитель промолчал, и молчание это было ответом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.