# Околье

Софи Бэй

Они нарушили главный закон Околья: боль должна иметь путь.

Он – Мостник. Его ремесло – переводить страдания по Старым Дорогам в древние камни, чтобы рано или поздно они вернулись туманом печали.

Она – Тишинница. Боль, попадая в неё, растворяется в тишине, словно её никогда и не было. За это её боятся пуще чумы.

Их встреча – роковая ошибка. Когда мостник в отчаянии направляет в тихую беглянку Яру заряд чужой муки, он ждёт её неминуемой смерти, но чувствует немыслимое – пустоту там, где всегда была тяжесть.

Теперь они – ходячая угроза для мира, где страдание – основа порядка. За ними начинается охота. Чтобы спастись, им нужно бежать вместе.

Система требует кровавой жертвы для восстановления баланса. Но что, если есть третий путь? Войти в самое сердце скорби не для того, чтобы отдать себя, а чтобы навсегда изменить правила течения боли?

Мрачное славянское фэнтези о силе тишины, цене союза и бунте, который может расколоть прежний мир.

## пролог

Из летописей "Окольских"

Не было в начале ни Дорог, ни Межей. Лишь сырая ткань мира, и боль, что сеяли люди и духи, прорастала чёрными корнями, спутывая всё на своём пути. Страдал тот, кто причинял боль. Страдал тот, кто стоял рядом. И тот, кому нередко боль предназначалась. И не было конца и края этому круговороту. Мир тонул, захлёбывался в собственной ярости и скорби.

Веками страдали люди, но не выдержав взвыли зверьми. Приползли к Древнейшим – к Дубам, что помнили первые племена людей, к Камням, что видели первое падение рода людского, к Озёрам, что хранили скорбь.

– Научите, – взмолились те, – Собственная ярость выжжет всё живое. Не можем мы так более.

И ответ пришел людям. Но не голосом, а сутью.

Земля содрогнулась, выпустив из трещин тени. Холодные и тяжёлые, как пласты забытой ранее памяти. Воздух прошелестел сквозь ветви Дубов шёпотом.

– Боль – река без русла. Она точит, она губит. Дайте же ей путь. Дайте берега.

И взмолились смертные:

– но как?

– Дайте берега и русла теми, в ком уже есть трещины, – проскрипели тени. – Теми, чьи души надломлены так, что смогут вместить себя вашу скорбь, как сосуды, но не разбиться. Станут те живыми руслами, но перестанут быть живыми, аки вы. Не смогут держать своей боли – лишь чужую. И сны их будут отголосками ваших кошмаров. Покой им станет – лишь перерывом меж чужими муками. Тела же будут помнить каждый перенесённый удар, каждую пролитую слезу. Будут ходить эти русла среди вас, но принадлежать Дорогам. Не живые – но не духи. Мостники.

Так скрепили люди и духи Договор.

И начали люди приводить к духам тех, кого жизнь уже искалечила: сирот, над которыми глумилась сама Ткачиха Судеб, раненных воинов, чей дух оставался на полях брани. Коснулись первых мостников духи и выжгли в них собственную скорбь. Оставили взамен лишь пустые каналы, способные принимать чужое.

Таки и родились первые 12 мостников, заворачивающие чужую боль в узлы, носившие её по проложенным тропам – Старым Дорогам – к местам-хранилищам: старым болотам да мёртвым лесам.

Платили люди Духам за хранение горестей своих. Но не монетой, а памятью рода. Сбрасывал мостник узел страдания в черные воды Озера – стиралось из людского сознания что-то светлое: забывалась мелодия первой людской песни, расплывались черты лица давнего друга. Становился мир бледнее, безличнее, но тише. И уходила боль людская, оставляя за собой лишь чувство утраты. И приняли люди эту утрату как плату за покой свой.

Так и повелось в наших землях: за облегчение сегодняшней муки – жертва частью вчерашней радости.

Да не учли мудрецы, что ткань мира прорехи имеет.

Иной раз в узел пустота забиралась, нить рвалась, оставляя дыру. Так и рождались Тишинницы. Дети, в которых духи по ошибке выжигали всё до дна. Не каналы, а пропасти. Боль, попадая в них, как и радости, не оставалась. Проваливалась она в тишину – и не возвращалась более ни в мир нави, ни в мир яви. Не требовала платы.

И заметили духи, что нарушено равновесие. И явили людям своё решение. Не голосом, а через самих мостников. Следующему, кто приносили пустой узел боли духам, возвращали его освирепевшую боль на время до следующего узла. Видели это люди. Чувствовали, как голос духов в голове восклицал:

«Выбирайте. Иль платите за хранение вдвойне – дабы покрывать пустые узлы. Иль найдите тех, в ком пустоты, да отдайте их нам. А коль откажетесь – перестанем ваши скорби принимать. И наполниться ваша немота болью, от которой уж не будет спасения.»

И выбрали люди путь немой жертвы. Стали сами искать тех, в ком прорехи. Глазами, полными страха, высматривать детей, что не плакали от боли и недугов, не смеявшихся от радостей. И находя отрекались от тех, ссылая их за околицу. В места, где уж не текли воды договора – в Болота Отпуска да на окраины Заброшенных Станов.

Так и стали тишинницы живым долгом Околья. Не по своей воле, а по воле расчета. Неуплаченным долгом, который несёт наши земли на своих плечах по сей день.

И добавили тогда Старшие Записи в свод письменный «Дороги Памяти Околья» строки последние и неизменные:

«И да будет всем, кто ходит под солнцем и луной окольскими:

Два изъяна породил Договор наш. Первый – мостник, что боль переносит, не имея своей. Второй – тишинница, что боль стирает, оставаясь сосудом пустым.

Да не встретятся слуга и укор на одной тропе судьбы. Ибо узревший бессмысленность ноши своей, страшнее мятежника. А пустота, узнавшая цель, ужаснее боли. И встреча их – не союзом, а приговором будет. Приговор им самим, либо всему Околью. Ибо нельзя вечно платить по счетам, если среди нас живут те, кто счетов не ведёт»

С той поры и живём, заповедь блюдя. Мостников чтим, но за три версты обходим. Тишинниц изгоняем, но в глухих местах украдкой кормим – чтоб долг не иссяк, и гнев духов на всех не пал.

Записано сие не для памяти, а для предупреждения. Ибо пока стоит мир – будет стоять закон. А коли рухнет Закон – рухнет и мир.

Договор скреплен.


## Глава 1

Хлеб пах не тестом и семенами, как это бывало обычно. Он пах чем-то ещё. Я поняла это сразу, стоя на пороге мельниковой избы. Воздух в горнице был густой. Он смешивался с жаром печи и чем-то, что я ещё едва могла уловить, но с помощью чего отчётливо понимала: беда не миновала этого дома.

Меня привели к мальчику. Не мельник – тот стоял безмолвен и понур, как осеннее небо перед затяжным дождём. Его жена, Арина. Тучная женщина, чей язык был острее серпа и чьи глаза видели во всех то, что можно было вывернуть наизнанку, да пересказать потом другим. Она выволокла меня к высокой печи, на которой лежал её сын. Женщина схватила меня за край рубашки, словно боясь прикоснуться к моей коже. В её голосе не было тревоги. Лишь холодный расчёт.

– коснись его, – приказала мне Арина. Я чувствовала, как её пальцы болезненно оттягивают рукав моей рубахи, заставляя меня стиснуть зубы. – Ты ж берёшь все эти хвори на себя. Ну так бери. И вопросов никаких не задавай лишних.

Я наконец высвободила руку и подошла к печи, на которой, повернувшись к стене, лежал сын мельника, сам на себя не похожий. Многие бабы уже думали, что в него дух какой вселился, аль он увидал чего такого, что видеть живой не должен, от того и занемел. Я, прикрыв глаза, глубоко втянула воздух у мальчика в легкие, позволяя ему самому рассказать о том, что гложет мальчика.

Что-то тяжелое осело у меня на сердце. Словно скорбь от потери какого-то живого существа. Я медленно протянула руку и коснулась лба мальчика. Казалось, что на мгновение весь мир замер. Я чувствовала, как что-то серое и липкое прошло сквозь мои пальцы, растянулось до сердца, словно речная тина со стоячих заводей, истончило и наконец совсем растворилось. Будто чернила в ведре воды.

Я открыла глаза, взглянув на мальчика, который вдруг глубоко вздохнул. Его лицо, до этого напряжённое, со сведёнными к переносице бровями, разгладилось, вновь приобретая детские и беззаботные черты. Плечи его задвигались в ровном, живом ритме. Я знала, что эта скорбь где-то в глубине его сердца всё ещё осталась пятном памяти. Но по крайней мере она перестала душить мальчика. Он просто спал.

Тишина в избе стала иной. Будто после долгой болезни, когда наконец вынесли пропитанные простыни и открыли окна. Воздух словно зазвенел от внезапного облегчения.

И в этой самой тиши прозвучал резкий, сдавленный вздох.

Арина.

Я обернулась на хозяйку дома, что замерла у сундука совсем не двигаясь. Её взгляд, полный отчаянной надежды, теперь походил на взгляд напуганного ребёнка.

– Не врали бабы… Тишинница…

И тут я поняла. Она позвала меня, потому что не думала, что я просто коснусь и всё исчезнет. Думала, что я устрою пляски, прямо как здешние знахарки, с травами, шёпотом и дымом, что потом оставлю повод потешаться над собой. Она ожидала всего чего угодно, но не этого. Знай она, что я «тихая», то не подпустила бы к сыну и на версту.

Губы женщины дрогнули, но крика не последовало. Только шёпот. Сиплый и бесцветный, словно пепел с костра:

– Вон… Вон… тихАя –голос её словно в истерике на секунду дрогнул. Страха передо мной?

Я хотела было объяснить, хотела защитить себя, но зародившуюся грозу в избе прервал мельник, которой зашел в избу, сгибаясь перед низким сводом дверей. Он и при свете дня ненароком походил на медведя – тяжёлый, в щетине и вечно с красными щеками, а в приглушенном свете избы казался ещё устрашающе. Лишь голубые глаза выдавали в нём доброе, человеческое. Говорят, молчал он всегда, потому что по молодости голос в лесах после битвы на Межах оставил.

Он кинул взгляд на сына на печи, потом на перепуганную жену. Во взгляде его промелькнула что-то усталое и давно мне знакомое. Стыд. Стыд за страх Арины, а может и за собственный.

И лишь потом он взглянула на меня. Задержал взгляд дольше положенного. Мельник словно безмолвно благодарил меня за помощь, но при этом старался сделать это так, чтобы никто не понял. И вот, медленно и тяжело, как поворачиваются жернова, благодарность сменилась сухостью, какую он обычно изображал.

Мужчина выдохнул, и сжав кулаки, кивнул в сторону двери. Всего один раз. Коротко, едва заметно. Словно давал мне времени на побег, пока его жена не подняла шуму на всю избу, а вскоре и на весь наш городок.

Я всё поняла. Повернулась уже, чтобы уйти, но не успела и шагу сделать.

– стоять! – голос Арины взмыл в воздух словно птицей. Она рванула к двери дикой кошкой, загородив мне путь.

– Тихон, ты что, ослеп?! – она шипела, не сводя с меня горящих глаз. – Тишинница она! Не врут люди! И ты итак вот просто отпустишь её?! Духов гневить?! – голос Арины перешёл на истерический вопль. Она обернулась к распахнутой двери, высовываясь из неё своим заплывшим лицом. – Люди! Сюда! На помощь! Тишинница души выворачивает, а мой-то, дурак, дорогу ей кажет!

Крик стал словно ударом. Он раскатился по улице эхом, цепляясь за каждую щель в ставнях. И двери, что прежде лишь слегка приоткрывались, в моменте распахнулись настежь. На порогах показались фигуры. Сначала любопытные, потом настороженные. Но завидев рыдающую Арину на пороге и мою фигуру в полутьме сеней любопытство сменилось враждебностью.

Я в панике взглянула на мельника и его сына, который сонно потирал глаза, словно после долгого сна. Тихон бегло глядел то на меня, то на жену. Он сделал шаг ко мне, не знаю уж для защиты или для того, чтобы вышвырнуть меня из дома самому, но Арина впилась в его руку.

– не смей, окаянный! – выкрикнула она. И в голосе женщины уже был не страх, а победа. Зеваки на улице и в соседних домах уж точно теперь были на её стороне, не оставляя мне шансов. Сам закон Околья был на её стороне. – всё видят! Всё слышат! Гони пустую, пока она всех нас не обездушила!

И тут толпа словно ожила. Я слышала, как в ответ Арине, которой я по глупости своей помогла, вторят с улицы, окружая дом мельника. Времени оставалось всё меньше. В голове крутились воспоминания как при мне одну из тишинниц толпа и вовсе затоптала на рынке. На том самом, куда выходили окна моего дома. Мать меня тогда схватила за плечо с такой силой, что синяки не проходили ещё долгое время. «Не смотри. И чтобы никто не догадался. Никогда. А если уж и догадаются, то беги. Со всех ног».

И теперь этот напуганный гул несся не на какую-то старушку на рынке, а на меня. Мне захотелось первым делом убежать домой. Запереть двери и просто представить, что всё это страшный сон. Но мысль огрела меня словно обухом: домой нельзя. Ни сейчас, ни после. Никогда. Если я поведу их к дому, то народ растопчет не только меня, но и мать. Сначала позором и клеймом, мол: «скрывала тихую», а потом и ногами, коли уж не успокоятся. В Околье к укрывателям закон ещё строже, чем к тихим.

Арина победила. И победа её была не просто изгнанеием. Она стала смертным приговором всему, что было моей жизнью. Отныне Яра из Городков, дочь вдовы-портнихи, должна была умереть. И прямо сейчас.

Я сделала шаг назад, вглубь мельниковой избы. Мои глаза упёрлись в дверь, что вела к огородам. Вонючим и уродливым, совсем маленьким по сравнению с теми, что были в деревнях. Я знала все эти улочки наизусть. Знала от какого огорода к каким домам и улочкам ведут тропинки да заборы. Раньше мы с соседскими детьми так в жмурки играли, но теперь это знание нужно было, чтобы навсегда сбежать не от жмура, а от неминуемой гибели.

– Уходит мерзавка! Держите её, люди! – визг Арины вновь пронзил воздух, ноя уже не слышала смысла. Только призыв бежать.

Я рванулась к двери, толкнула скрипучую створку плечом и выплеснулась в серый свет задворков. Вонь улиц ударила мне в лицо – густая, пропитанная запахом кислой земли, навоза и влажных камней. Моей земли. Моих камней.

Ноги сами уносили меня вдоль кривой стены соседского хлева. Здесь, в трех шагах от мельникова порога, был пролом в заборе, прикрытый старенькой лодкой.

За спиной грохот, топот, приглушенные крики: «куда?» «В переулке ловите!». Я нырнула в пролом, цепляясь подолом за сухую щепу. Оказавшись в чужом, заросшем лебедой огороде, я снова прислушалась к звукам. Сердце мое колотилось не от страха, а от неестественной тишины внутри. Но сейчас, пока во мне тихо – я невидима для боли, а значит смогу трезво думать.

Я ползла, прижимаясь к сырой земле, используя каждую тень, как укрытие от глаз. Крики доносились ото всюду и их становилось всё больше. Они метались вокруг дома мельника словно слепые лисы в курятнике. Чей-то голос совсем близко рявкнул: «сараи осмотрели. Нету её там!»

Я даже дышать перестала, вцепившись ногтями в сырую землю, моля мысленно у неё укрытия. Во рту и в носу стоял запах этой самой земли – горькой и родной. И вот сейчас я должна была проститься. С этим запахом, который так ненавидела. С этим мерзким звуком калитки, которую мать обещала смазать, но так и не смазала.

Шаги за забором удалились. Не теряя ни минуты, я кинулась бежать и уже во весь свой рост. Отдаваясь на волю скорости и знакомства с каждым камнем. Каждый пролетающий мимо взгляда ориентир был вехой моей старой жизни. И теперь я неслась мимо них, будто мимо надгробий.

Западная стена. Она выросла передо мной, серая и обветшалая. Частокол тут действительно сгнил, а несколько кольев было и вовсе вывернуто. Через пролом видно не поле и дорогу, а край. Темная полоса Леса Межей. Та, за которую даже самые смелые не отважились ходить.

Сзади, со стороны улиц, донёсся новый, организованный рёв. Собрались. Решили искать по-настоящему. Времени у меня было всё меньше.

Я в последний раз обернулась. Мне почудилось, что где-то там, из трубы нашего дома шел дымок. Прямой, тонкий, как жизнь, которую теперь мне надо оставить. Прости, мама.

Я перелезла через стену.

Ноги встретили уде не каменные дорожки, а сырую подошву болотистого края. Лес начинался не сразу, а вот этой каймой топей и чахлых ольх. Словно природа сама не решалась шагнуть в Околье окончательно.

Я не пошла вглубь. У меня не оставалось сил, да и чаща сулила гибель от голода или тварей. Я поползла вдоль стены. На запад. Туда, куда всегда показывала мать, сплевывая через левое плечо три раза: «там Нелги. Туда ходить – только правду у кромки озера говорить. Тебе оно надо? Узнает кто – бед не оберешься».

А мне было надо.Я уже была в беде. А мне нужно было найти место, где законы Городков не действовали. Где я могла перевести дух и понять, как не умереть в первую же ночь от голода. Озеро хоть воду дать могло. И, как шептались в городе, хоть какую-то защиту – духи таких мест давно в озере не жили (с тех пор, как люди стены возвели. Говорят, что они тогда в городские озера и пруды переселились, чтобы там за водами приглядывать).

Спустя какое-то время, я уже шла во весь рост, спотыкаясь об корни, обжигая лицо и руки ветками. Платье цеплялось за всё подряд, рвалось и впитывало болотную сырость. Во мне, на удивление, стояла всё та же тишина, но теперь она начала казаться хрупкой, как тонкий лёд. Её грозила навсегда прервать животная усталость.

я шла и шла, глядя лишь себе под ноги, пока не увидела перед собой чистую воду. То самое озеро. Нелги лежала передо мной, словно потускневшее зеркало, в которое смотрелось ночное небо. Вода казалась почти черной и неподвижной, лишь у самого берега слегка вздыхая.

Я, затаив дыхание, упала на колени у самой кромки, жадно зачерпывая холодную воду двумя ладонями. Она казалась горькой – словно память о том, что в неё сбрасывали.

И тут ветер донёс до меня какие-то отзвуки. Резкие и человеческие. Запах пота, крови и той самой боли,что пахнет как раскрасневшийся металл в кузницах.

Я на мгновение замерла. Неужто кто-то шёл за мной по пятам?!

Из-за огромного валуна, лежащего у воды, словно надгробия какому-то исполину, послышался стон. Не человеческий. Походивший на звук израненного зверя, когда у него сил даже на рык не остаётся. После выглянула и тенью она выползла из-за камня медленно, опираясь на него. Мгновение и тень упала у камня на песок в десятке шагов от меня.

Это был мужчина. Одежда его была простая, но вся казалась изодранной, в пыли темных пятнах. Кажется бедняга не видел меняю я видела, как губы его безмолвно шевелились. Он сжимал руку на груди, заставляя одежду натягиваться до предела. Я подползла поближе, разглядев на шее у него пульсирующую синеву. Страшную выпуклость, о которой нам только рассказывали те, кто мостников своими глазами видел. Узел боли. Переполненный, готовый лопнуть и убить носителя.

Мостник.

Он был кончен. Боль выжимала из него всё, а до мест сброса, должно быть, было ещё далеко (обычно у городов таких мест никогда и не бывало: болото по ту сторону Леса Межей, в самом лесу, где-то в глубине да в Северных пустошах, куда не так уж и просто добраться). Или он сбился с Дорог. И теперь эта боль разрывала его изнутри, не находя выхода.

Как только я подползла к нему ближе, парень вдруг резко поднял голову. Его взгляд. мутный от агонии, наткнулся на меня. В нём не было вопроса. Не было даже осознания, что за существо перед ним сидит. Был только животный инстинкт цели. Он увидел возможность, в которую можно было излить этот яд.

Парень зарычал хрипло, глухо. Рванулся ко мне, не вставая, почти ползком. Его рука, сведённая судорогой, протянулась, чтобы впиться в меня.

Я не успела отпрыгнуть. Его пальцы схватили меня за запястье. И мир исчез.

Не стало озера, неба, камней. Остался только вопль. Немой и чёрный. Всесокрушающий поток чужих мыслей, обид, страхов и мук. Он хлынул в меня через это прикосновение, как вода в бездонный колодец. Это была не одна боль – десятки чужих терзаний, который он нёс в себе, как проклятый сосуд.

Я вскрикнула от резкой волны холода, который прокатилась по всему моему телу. И… всё.Поток, наткнувшись на тишину, растворился во мне, оставляя лишь большую усталость и теперь ещё легкое помутнение.

Рука мостника разжалась. Она отпрянул, упав на песок, словно кто-то ударил его в лоб. Парень смотрел на меня, широко раскрыв глаза от удивления. Он всё ещё жадно и прерывисто глотал воздух. От узла боли на его шее лишь остался багровый след.

Тишина между нами становилась всё тяжелее. Парень вдруг зашептал. Голос его был полон неподдельным ужасом и чем-то ещё – невероятным, почти запретным облегчением.

– тишинница… – шёпот прозвучал громче раската грома в этой тишине.

Я отползла назад, натыкаясь на камень за своей спиной. Мое сердце, что только что замерло, вновь заколотилось птицей в клетке. Он знает, что я такое.И теперь я для него не человек. Я вопрос и живой укор всего его ремеслу.

– не подходи, – сорвалось у меня с губ. Голос был хриплым. Почти чужим. Я сжала ладони в кулаки, готовая в любой момент кинуться даже в саму чащу, лишь бы пережить эту злосчастную ночь.

Он же не сдвинулся с места. Так и сидел на песке, сгорбившись, глядя на свои руки, словно впервые их видел. Потом поднял взгляд на меня. Я видела, как за его темными глазами бушевал пожар: шок, паника, а затем лишь холодная рассудительность.

– что ты сделала?! Я умереть должен был! – сказал мостник тихо. Будто и не мне вовсе. – или ты. Или мы оба! Боль в пустоту… она должна была… – парень не договорил, схватившись за сердце, проверяя бьется ли оно ещё.

– а тебе жалко что-ли?! Что не окочурился тут?! – перебила я его. Злость, копившаяся с момента изгнания, наконец нашла выход. – или жалко, что героем не стал? Юродивую не прикончил? Иди в Городках до своих докричись! Они о тебе песни запоют! – кричала я на грани истерики, пытаясь заглушить собственный страх, который теперь почему-то не пропал сразу же. Возможно я и сама провоцировала его сделать это – чтобы всё закончилось быстро и без мучений.

Он вздрогнул от моих возгласов, словно я его ударила. Взгляд мостника резко прояснился.

– замолчи. – его голос стал низким, резким. В нём внезапно появилась власть человека, привыкшего к тишине и опасности. – ты думаешь, если они придут, то разберутся? Тогда мы оба на тот свет отправимся. Меня за нарушение законов отправят, а тебя – за то, что ты вообще жива. Не понимаешь – так рот не открывай.

Парень медленно, с трудом поднялся на ноги. Он был выше, чем казалось, и теперь, без искажённой гримасы боли, его лицо казалось совсем молодым, но изнемождённым, с резкими чертами лица и тёмными кругами под глазами.

– уже ищут тебя? – спросил он, глядя поверх моей головы, в сторону Городков.

Я лишь коротко кивнула, не в силах вымолвить и слова. Если скажу хоть ещё что-то, то точно разрыдаюсь.

– плохо… – словно подводя черту, ответил мостник. Потом вздохнул, да так, будто вся усталость мира вышла из его горла. – значит у нас с тобой общий враг. И общая… прореха.

Он продолжал смотреть на меня. Рот его исказился в подобии ухмылки. Словно он искал, то, в чём очень сильно нуждался.

– и на кой тебе сдалось искать изъян? – недовольно буркнула я, всё ещё дрожащим голосом. – чтобы выправиться? Вернуться к кому бы там у вас моснтиков ни было и сказать: «Вот, нашёл слабину в Договоре, можете меня снова в ярмо впрячь»?

Парень закатил глаза, недовольно проведя рукой по темным волосам.

– Вернуться? – он проскрипел. – четыре зимы я таскаю их скорби по Старым Дорогам, как пёс какой-то. Четыре зимы мне каждую ночь сняться те, чьи муки я вбиваю в камень. Четыре зимы я жду, когда накопленное эхо переломит мне хребет, и я стану ещё одним Местом Перевода – сдохну у дороги, и на моих костях чертополох прорастёт. Ты хоть представляешь в каком вечном кругу я нахожусь?

Он сделал шаг ко мне, и теперь я видела не просто недовольство в его глазах. Я видела всю ту боль, которую парень скрывал за ухмылкой.

– а сегодня… Сегодня я в тебя излил всё то, что за пазухой носил. И ты не треснула. И я не умер. Это всё просто ушло. Просто перестало быть. Слышишь? На моём веку это первый и единственный конец, что я видел.

Он снова сделал шаг назад, давая мне перевести дух.

– так что нет, тихая. Я не «выправиться» хочу. Я хочу «докопаться». Докопаться, можно ли из этого круга выйти. И ты – ты первые живое доказательство, что можно. Что Договор, который нас с тобой изжить пытается, не цельный. И если в нём есть одна прореха, то наверняка есть и другие. Может есть тропа… – он запнулся, не решаясь высказать самое сокровенное – в сторону… просто в сторону. Где ничего из этого не существует.

Слова мостника повисли в воздухе. Они были страшнее любой угрозы. Полнейшая ересь. Но ересь, рождённая не злобой, а отчаяньем вьючного зверя, который впервые понял, что ярмо – не часть его тела.

Я глядела на него, и мой собственный страх теперь смешивался с узнаванием. Он такой же. Тоже лишь узник порядка, как и я.

– и что ты будешь делать, если всё-таки докопаешься?… – неуверенно спросила я.

– не ведаю, – честно ответил парень. И в этой честности было больше силы, чем в любой клятве. – Но это всяко лучше, чем знать, что моя смерть станет лишь подкормкой для очередного Болота Отпуска. Идешь?

Он протянул мне руку. И мне оставалось выбрать. Остаться – погибунть в одиночку. Или пойти – стать соучастником в самом страшном грехе против всего устройства Околья, но получить шанс. Шанс для нас обоих.

## Глава 2

Солнце ещё не поднялось в небе, а я уже успела совершить три преступления.

Первое – позволила узнать о себе городским. Второе – не умерла от прикосновения переполненного мостника, чем поставила под сомнение целостность законов Околья. Ну а третье – теперь шла за ним, вглубь ничейной земли, и каждым шагом всё больше подтверждала свою вину.

Мы шли уже несколько часов: он передо мной, а я еле плетясь позади. Подлесье у Межей сменилось на сухую землю и тёплый воздух. Мы с мостником будто чувствовали друг друга. Он не оглядывался, но точно знал, что я отстаю. Мне же казалось, что я слышала, как в нём поскрипывают остатки той боли, что не ушли в меня. Эхо.

Наконец тишина стала совсем невыносимой. Она давила громче любых криков и упрёков.

– Куда? – мой голос прозвучал хрипло, будто я промолчала целые сутки. – куда ты меня ведёшь?

Парень не остановился. Ответ пришёл через плечо, ровный, лишённый каких-либо эмоций:

– в Южные Пределы. Там есть одно место.

– Какое место? – что-то внутри меня словно забило тревогу, почуяв ловушку. Южные пределы были краем Околья, но не концом Договора.

– пристанище. – он слегка повернул голову, и я поймала взгляд его профиля. – Где такие как я можем перевести дух… в прямом смысле.

В голосе мостника прозвучала горькая ирония. «Перевести дух». Их, мостничья шутка. Место, где они сбрасывают не боль, а напряжение.

– ты из ума выжил?! – взъелась я. – Хочешь тишинницу в становище мостников заманить?! Да они же… они…

– Они ничего не сделают, если сама первая себя не выдашь – вдруг резко отрезал парень, вновь глядя вперёд. – только рот не раскрывай по напрасну. И глаза в пол.

Он продолжал идти вперёд, словно вёл какую-то немую клячу на привязи, а не живого человека.

– ну а если почуют? – не унималась я от собственного волнения. – У вас-то наверняка нюх на страдания наточен.

– на страдания – да – бросил мостник через плечо. – а на тишь – нет. Для меня ты как пустой туман над болотом. Видно, что есть, а потрогать – ничего нету. Только глаза мозолишь.

Он продолжал идти в том же быстром темпе, а мои ноги с каждым шагом становились всё ватнее. В висках стучало. То ли от побега, то ли от того узла чужих мук, что растворился во мне час назад. Узел оставил после себя не боль, а тяжесть. Как если бы выпить ведро ледяной воды – желудок полон, а внутри пусто и зябко.

Я споткнулась о корень, едва не полетев кубарем. Рука сама уцепилась за ствол дерева рядом, спасая меня от очередного унижения перед мостником.

Парень передо мной остановился. Не сразу, будто почувствовав разрыв в ритме. Он обернулся с явным раздражением.

– что ещё? – взгляд его проскользнул по мне несколько раз, быстрый и цепкий, как у лесного зверя.

– ничего – пробормотала я, отряхивая ладони от грязи с коры. – идём.

Я сделала пару шагов, но мой спутник не сдвинулся с места. Стоял и смотрел. Потом лишь щелкнул языком недовольно и огляделся по сторонам.

– Ладно. Тут заночуем. Дальше до Пределов без отдыха идти не выйдет. Ты едва-то на ногах стоишь. Я тащить тебя на себе я не намерен.

Не договорив, мостник отошёл в сторону, к небольшой прогалине меж двух стволов сосен. Постелив на землю сумку, он спустился на неё, сползая по стволу дерева спиной, скрестив руки, будто давая мне время.

Я не стала церемониться. Спустилась на колени у другого дерева, поодаль от парня, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Мир сразу же поплыл. Тишина внутри меня, обычно абсолютная, сейчас гудела слабым, надоедливым звоном. След от того, что не должно было оставаться.

– что с тобой? – голос парня донёсся сквозь этот звон. Не заботливый, а словно наблюдающий.

– ничего. – моментально ответила я, желая избежать дальнейших расспросов.

– врёшь. После узла всегда что-то да остается.

Я открыла глаза. От усталости я совсем потеряла хватку, потому не услышала, как мостник подошёл ко мне почти вплотную, изучая меня словно какого-то зверя.

– это не боль, верно? – словно считав меня, произнёс он. – Это… дырка от боли. Пустота, которая помнит форму того, что в ней было. Пройдёт. – он сказал это так, будто говорил о погоде.

Но на протесты сил у меня не осталось. Я лишь молча наблюдала за тем, как парень ловко сгребает в кучу сухие ветки и огнивом высекает искры. Костерок разгорелся маленький и жадный, отгоняя ползучую тьму вокруг.

Молчание между нами снова растягивалось, наполненное треском веток да уханьем филинов. Я сидела, сгорбившись, грея замёрзшие пальцы. Парень же сидел напротив, неподвижный словно идол, глядя в самое сердце костра.

– Идан, – вдруг сказал он в тишину, не отрывая взгляда от пламени.

Я вздрогнула. Он назвал своё имя так, будто подбросил щепку в огонь. Совсем без церемоний и просто, чтобы было.

– что? – сбивчиво спросила я.

– меня зовут Идан. Чтобы ты знала, кого предавать, если решат пытать, – в его голосе прозвучала всё та же горькая ирония.

– никого я не предам… – совсем глухо ответила я, сама будучи в этом не уверена.

– все предают. – парировал парень с лёгкостью. – Когда больно. Когда страшно. Я видел это сотни раз. – на мгновение Идан замолчал, словно проматывая чужие воспоминания, которые теперь стали его личными. – так что знай. Если что говори: «Идан из Стана Юга меня увёл». Может, хоть прикончат быстро.

–а зачем тогда меня тащишь, если знаешь, что я тебя предать могу? – не удержалась я от какой-то внутренней обиды.

– потому что ты – доказательство.– Он наконец взглянул на меня.

Оранжевые блики танцевали в его тёмных зрачках. – Доказательство того, что не всё в этом мире устроено так, как они говорят. Что можно коснуться пустоты и не сойти с ума. Что может, и мне необязательно сгнить у дорог. Пока ты жива и при мне – эта мысль жива. И сейчас эта мысль мне дороже безопасности.

Это была далеко не надежда, как он думал. Я видела этот взгляд у некоторых людей раньше. Одержимость. Холодная, расчётливая, отчаянная. Он цеплялся за меня не как за человека, а как за ключ к собственной свободе. И в этом была его жуткая честность.

–а тебя как кличут? – спросил парень после недолгого молчания. – или «тишинница» – это всё?

– Яра, – выдохнула я. И Это имя, сказанное вслух в чужом подлесье, прозвучало эхом из другой, спокойной и обыкновенной жизни.

– Яра… – повторил он, смакуя моё имя словно мёд. – Ярила… "огненная". Вот так ведь ирония.

Я лишь фыркнула в ответ. Не про иронию говорить мостнику с именем, значащим «путь», подумала я, но вслух не сказала.

– А тебя-то? – спросила я вместо этого. – «Идан» – это что? Прямо по сути: идущий? Так тебя родители при рождении и назвали?

Парень замер на мгновение, и в выражении его лица мелькнуло что-то острое, почти болезненное.

– не «назвали». Дали мне эту… кличку, – поправил он, и в голосе прозвучала почти сталь. – Это не имя. Это прозвища мостников. Когда берут ученика, старое имя у него забирают, как и боль. В узел завязывают, вместе с воспоминаниями, и в камень закладывают. А новое – дают по первой дороге. Я… я никуда не свернул. Шёл прямо. Вот и стал Идан. – он снова словно огонь в щепку кинул мне это откровение. – у некоторых, позже, свои имена появляются, клички. А у меня так и осталось. Идущий. Потому что я и есть дорога.

Я прикусила себе язык, поняв, что ненароком задела в нём что-то живое (если в мостниках оно вообще есть).

– А может, оно тебе под стать. – вырвалось у меня уже без ехидцы. – водишь ты меня сейчас, как идущий – неизвестно куда. То ли спасаешь, то ли к краю подводишь. Одной Ткачихе известно.

Идан снова взглянул на меня. Не по-злому. Скорее с усталой признательностью.

– может и так, – согласился он. – но я хоть знаю путь. И пределы эти, куда веду, тоже знаю. А ты одна бы куда делась? Вперёд в неизвестность? Или назад на верную смерть?

Ответа у меня не нашлось.

– вот и думай, Яра, что лучше: идти за тем, кто все пути в Околье ведает или стать костями на тропинках. – закончил он, и в его тоне снова зазвучала привычная, леденящая практичность выживания.

Но теперь я слышала что-то иное. Не просто расчёт, а отчаяние того, кто знает – он лишь точный инструмент в руках незримого ремесленника. И как только его он перестанет быть нужным, то он перестанет быть вообще.

Так мы и сидели в тишине по разные стороны костра. Никто из нас не решался вообще говорить после такого.

– спи уже… – вдруг произнёс Идан, словно разрешая мне это действие. – завтра дорога. А я… посижу. «со своей дорогой».

Парень вновь уставился на пламя костра, будто в углях плавились все его воспоминания до избрания его мостником. Вопреки усталости, меня пронзило острое любопытство.

– а ты? Спать не собираешься?

Он ответил не сразу. Лишь беззвучно, одними губами, усмехнулся.

– мне не стоит спать.

– почему это? Всяко живому существу полагается спать… – не отставала я, уже чувствуя, что снова лезу не в своё дело, но не в силах обуздать своё любопытство.

Идан тяжело вздохнул, и вздох этот был похож на стон изнурённого тяжким трудом зверя.

– потому что когда мостник спит, спят и его стены. А стены мои – это то, чем я боль запираю. И тогда она… выходит. Находит меня. В снах. Не моих снах. – Он снова взглянул на меня глазами, в которых не было страха. Лишь усталое предвкушение ужаса. – я вижу лица тех, кому помогал. Слышу их крики. И чувствую все их раны. Как свои.

Мостник снова замолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри.

– Потому на «путях» мы не спим. Пьём всякую байду… по типу «бессоника». Честно говоря, гадость редкостная. Аж глаза выедает. Но эффект от него – что надо. – парень пошарил рукой у пояса, достав небольшой пузырёк. – Запаса как раз до Пределов хватит. Так что спи спокойно, Яра. Мои ужасы до тебя не доберутся. У нас с ними… свой Договор.

Идан сказал это с такой ледяной, привычной к этим мукам простотой, что у меня по спине пробежалась волна мурашек. «Он договорился со своими кошмарами»… как договариваются с неизлечимыми хворями – не надеясь их победить, лишь отодвигая на время.

И я смотрела на него – этого «Идущего», который не мог остановиться, потому что даже малейшая остановка значила для него встречу со всем тем, что он носил в себе. И впервые во мне зародилась крупица понимая, что его одержимость живой тишинницой – это не спасительный бред, а попытка найти хотя бы проблеск минутной свободы. Попытка найти место, где его стены наконец рухнут, и не станет боли, а будет просто… ничего.

Я не нашла слов, а может больше даже и не пыталась их найти. Всякий раз, открывая рот, я ранила его словами. Лишь сильнее обняла свои озябшие плечи руками и прикрыла глаза. Но несмотря на всю усталость сон никак не шёл. Я слышала, как мой спутник через какое-то время встал, плеснул воды из фляги в маленькую походную чашу, а после вылил содержимое пузырька, шёпотом выругавшись. Один быстрый звук глотка, сдавленный кашель в рукав и снова ругань. Но теперь на вкус той дряни, что ему пришлось выпить.

А затем наступило абсолютное спокойствие. Он больше не шевелился. Просто сидел, бодрствуя, охраняя тонкую границу между миром и тем, что в себя пустил.

А я лежала и думала, что моя пустота, мой «дар» внезапно показался мне чем-то благим. У меня не было стен, которые в любой момент могли рухнуть. Не было призраков прошлого, с которыми нужно было договариваться.

И тут, словно укор, в памяти всплыло лицо матери.Не яркое, не сжимающее сердце, а совсем тусклое, будто увиденное сквозь толщу десятков лет. Я знала, что я должна тосковать по ней. Что где-то под слоем этого ледяного спокойствия, должна быть растёрзанная, кричащая рана разлуки. Но всего этого не было. Были лишь тихая, плоская печаль, как по умершему родственнику, о котором уже и мало что помнишь.

Мой «дар» забрал и это. Не только боль от изгнания, но и остроту любви. Оставив лишь тень от чувства, воспоминания о том, что когда-то было мне очень дорого. Я не выбирала, что растворять. Моя прореха просто поглощала все чувства. И сейчас, чувствуя рядом присутствие Идана, который нёс в себе всю полноту чужих страданий,я с ужасом понимала, что несу в себе абсолютную пустоту своих собственных.

Мы были двумя сторонами одной монеты. И оба мы теперь уж мало походили на настоящих людей.

Я закрыла глаза крепче, пытаясь протолкнуть сквозь толщу своей тишины хоть одну острую мысль о матери. Проронить хотя бы одну слезинку. Но ничего не приходило. Только тихий звон пустоты внутри, всё тот же, что и после узла Идана. Дыра от любви или дыра от боли. Одно и то же

И в этом жутком сравнении родилось новое страшное прозрение. Мы с Иданом, словно два калеки, лишённые ног и глаз, которые вдруг поняли, что вместе они могут идти и смотреть в одну сторону. Ужасная, нелепая, но единственная возможность двигаться дальше.

## Глава 3

Под утро сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, словно разум мой всплывал со дна глубокого, илистого озера. Я открыла глаза. К сожалению, всё произошедшее не было дурным сном, и тяжёлое, свинцовое небо над головой стало тому доказательством.

Голод проснулся следом за мной. Живот предательски запел, стоило мне открыть глаза. Я приподнялась на локте, прикрывая урчащий живот другой рукой. Напротив, у почерневшего круга костра, всё так же сидел Идан. Всё та же поза – спина плотно прижата к дереву, колени подтянуты к себе, а взгляд прикован к остывшей золе. Впервые в утреннем свете я разглядела его лицо достаточно чётко, чтобы уловить каждую новую деталь. Тёмные волосы, доходившие до плеч, лёгкая щетина и невероятно выразительные глаза, от взгляда в которые любая девушка в Городках точно бы ушла, раскрасневшись.

Но сейчас в этих глазах не было ничего, что могло бы вызвать румянец. В них читалось выжженное пространство. Он и правда не спал всю ночь. «Бессонник» наложил на его черты отпечаток не усталости, а изношенности как на старый, туго натянутый ремень. Казалось, стоит ему моргнуть – и он развалится на части от напряжения.

Я пошевелилась, и скрип веток подо мной заставил мостника слегка вздрогнуть. Голова его повернулась на меня с такой скоростью, словно кто-то дёрнул тряпичную куклу. На мгновение на лице парня вспыхнула чистая, неодушевлённая опасность – реакция зверя, застигнутого врасплох. Затем сознание вернулось, затопив зрачки знакомой мне холодной ясностью.

– Проснулась, – голос Идана прозвучал хрипло, будто ржавый механизм, который тронули с места. – и уже песни запеваешь. – Он кивнул в сторону моего живота, и в уголке рта дрогнуло что-то, слишком усталое, чтобы быть усмешкой.

Я не стала оправдываться. Голод был самым честным из того, что во мне оставалось. Я лишь глядела на него. На этого мостника, который теперь был не ночным исповедником с горящими глазами, а кем-то другим – закрытым, стёртым как монета, которой слишком долго пользовались. Он словно старался избегать моего взгляда по утру: поправлял рукава рубахи, делал вид, что проверяет содержимое полупустой сумки – любое движение, лишь бы не поймать мой взгляд. Это был стыд? Не своих слов, а той хрупкой веры, что прорвалась сквозь привычную броню цинизма.

Он порылся в сумке глубже, его лицо оставалось непроницаемым. Потом рука вынырнула, сжимая в кулаке что-то маленькое и тёмное. Не глядя, он протянул это мне через пепелище.

– На. Пожуй. – это был сухарь. Грубый, почти каменный. Совсем не такой, какой пёк Тихон по утрам у мельницы.

Я взяла сухарь. Мои пальцы сомкнулись на его шершавой поверхности. И жест этот был одновременно прост и невероятен. По всем законам Околья, рука мостника должна была быть пустой или сжимать нож. Но она сжимала хлеб. Передавала его мне.

– Благодарю… – выдохнула я, и слово это прозвучало совсем неестественно.

– Не благодари. Мне тебя на себе тащить не хочется. Ешь и вставай. К закату гляди уже на месте будем.

Он повернулся, давая мне закончить с этим актом милосердия наедине. Хлеб казался настолько твёрдым, что порой мне приходилось откалывать его краем зуба, и я чувствовала, как крошки его оседают в пустоте под рёбрами, ничуть не утоляя голод. Лишь подчёркивая его ещё сильнее.

Мы двинулись в путь. Теперь это не походило на вчерашнее бегство. Не было паники, не было криков за спиной. Только методичная работа двух пар ног. Парень шёл впереди, выбирая путь не тропами, а по каким-то ему одному ведомым путям. Он то смотрел на сломанные ветви деревьев, то прислушивался к тому, с какой стороны щебетали птицы. Я же послушно плелась позади, стараясь не отставать от спутника.

В какой-то момент воздух вокруг будто стал гуще. Запах сырой земли сменился на что-то металлическое и холодное. Свет, пробивавшийся через кроны, казался серым, лишённым теней. Даже звуки вокруг стали тише, будто их накрыли чем-то тяжелым.

Идан внезапно остановился, подняв руку. Я едва успела остановиться, чуть не уткнувшись носом в локоть парня. Он стоял неподвижно, будто слушая то, что моему уху было не суждено никогда услышать. Потом медленно, почти не поворачивая головы, кивнул левее нашей тропки.

– видишь просеку? – шёпот парня едва был слышен, но даже так прорезал глухую тишину острым ножом. Я присмотрелась. Между стволами елей угадывалась прямая, неестественно ровная полоса, проросшая чахлой травой. Ни один живой куст не смел перешагнуть её черту. Полоса уходила в самое сердце тумана Старых Дорог.

– Одна из них? Старая Дорога? – чуть поежившись от внезапной волны холода, поинтересовалась я.

– Одна из малых, – подтвердил мои догадки парень. – По таким Духи когда-то тени гнали, прежде чем люди берега им выстроили. Не сходи с моего следа. Даже на шаг не смей. Здесь земля помнит. Привяжет ещё…

Он произнёс это без лишней бравады. «Привяжет ещё». Слова эхом повторялись в моей голове, заставляя волну какого-то животного страха пробежаться по моему телу. Мы обогнули место широкой дугой, и я чувствовала, как по спине у меня, словно от чьих-то прикосновений, пробегал холод. Мне чудилось, что с того места на нас смотрело что-то древнее и равнодушное, как сама боль.

Спустя час дороги я уже начала привыкать к этой гнетущей тишине и беспросветному туману, как Идан снова замер. На этот раз прямо перед нами, пересекая дорогу, лежала настоящая Дорога. Широкая, мощённая не камнем, а чем-то слипшимся, будто стоптанной вековой грязью. По краям, как немые стражи, стояли серые, обезображенные временем камни с выщербленными символами.

– Главная артерия, – пробормотал мостник, словно говоря о дороге, как о чем-то живом. С уважением и таким же открытым отвращением. – по ней я и шёл к Озеру. И по этой же… – парень в моменте замолчал. Оборвал себя, словно не желал больше делиться со мной ничем, что могло бы потом отозваться у него новой волной стыда. – не важно. Просто молчи. И не дыши громко.

Он сделал шаг на тёмное полотно, двинулся быстро и ловко, всем телом подавшись вперёд. Я последовала за ним. И в тот миг, когда моя нога коснулась слипшейся поверхности…

Весь мир взревел.

Не осязаемым звуком. Беззвучным рёвом. Моя тишина, та самая бездонная пустота, вдруг завопила. Будто кто-то со всего маху, ударив гигантский колокол из льда и забвения. И этот удар прошёл через всё моё тело, выворачивая меня наизнанку. Это было не ощущение. Это – отсутствие, которое внезапно обрело ярость и голос.

Я вскрикнула, но не смогла услышать собственного голоса. Только этот неумолимый звон. Он давил на уши, выжигал изнутри. Заставлял каждую частичку дёргаться в унисон с этим беззвучным ужасом. Я вцепилась в голову, царапая собственную голову, но это не помогало. Звенел не мир. Звенела я.

Тело моё рухнуло на липкую поверхность «Артерии». Серое небо над головой плыло и двоилось.

– Яра!

Тень наклонилась передо мной, перекрывая свет. Две руки, сильные и жёсткие как корни, впились мне под мышки. Я почувствовала рывок – не попытку поднять, а попытку оторвать, оттащить. Идан не кричал. Он хрипел от напряжения, а его пальцы впивались мне в бока сквозь ткань потрёпанного сарафана.

Моё тело, тяжёлое, словно мешок с песком, сопротивлялось. Парень снова сделал рывок, и ноги мои прочертили две борозды липкой грязи Дороги. Ощущение было отвратительным. Будто сама тропа не хотела меня отпускать.

Только когда я оказалась на краю, там, где начинался обычный лесной покров, звон начал меняться. Он не исчез полностью. Из пронзительного визга превратился в низкий, почти утробный гул. Затем и вовсе стал похожим на назойливый писк где-то в глубине моей головы.

Мостник не отпускал меня я чувствовала, как он прижимал мою голову к своему плечу, грубой ладонью зажав мне ухо. Словно пытаясь телесно заблокировать то, что било меня изнутри. Вторая его рука продолжала соскребать меня с Дороги, пока мы оба не оказались в колючем подлеске.

– Дыши, – его голос прозвучал прямо у моего уха. Коротко и приказно. – просто дыши. Не спеши.

Я пыталась. Но воздух входил и выходил из рта рваными глотками. Звон постепенно отступал, оставляя после себя оглушительную, сладкую тишину и дрожь. Такую сильную, что зубы мои выбивали дробь.

Парень отстранился, держа моё тело только за плечи. Он окинул меня беглым взглядом, каким обычно осматривают искалеченных на полях брани. В глазах у мостника не было ничего кроме холодного, неестественного спокойствия. Он вдруг резко обернулся к Дороге. Туман по её краям заколыхался, и в нём, казалось, что-то шевельнулось.

– Идти можешь? – промолвил парень после того, как пробубнил что-то невнятное себе под нос.

Я попыталась кивнуть, но голова продолжала гудеть пчелиным ульем. Не дожидаясь внятного ответа, Идан положил мою руку себе на шею, почти отрывая от земли, и рванул прочь от этого проклятого полотна. Он не пытался объяснить мне всё, что произошло. Объяснение, горькое и ясное, повисло в воздухе само: Мир меня отторгал.

Идан волочил меня как узел с тряпьём, через поле. Он не выбирал троп. Просто шёл ровно до тех пор, пока одышка не начала хрипеть у него в горле, а звук наших шагов окончательно не заглушил любой возможный шорох с Дороги. Мостник остановился, сполз по стволу мшистой ели и опустил меня на землю.

Я осела на мох рядом, всё ещё не в силах побороть остаточную дрожь. Она шла откуда-то изнутри. Словно дыра узла внутри меня теперь стала взбаламученным болотом. Парень же стоял рядом в скрученном состоянии. Прислонился к дереву и смотрел в ту сторону, откуда мы сбежали, словно ожидая чего-то, что могло идти за нами по пятам.

– Это был звон… – попыталась оправдаться я, с трудом разжимая челюсти. – Как будто… я колокол…

– Не звон. – поправил меня Идан резко. – в твоих Городках разве не было старых мест? Тебе разве не говорили, что бывает, когда такие как ты соприкасаются с предметами Договора? Твою пустоту попытаются заполнить. Вот и выходит… что выходит.

– И что теперь? – спросила робко я, обхватывая свои колени подобно маленькому ребёнку. Дрожь постепенно исчезала, но на смену её пришло что-то новое. Ощущение тонкости. Будто моя кожа, мои кости стали прозрачнее.

– Теперь они знают, – всё также резко ответил Идан. Уточнений кем были «они» мне было уже не нужно. Я чётко знала – Духи. Хранители Договора. – Почему вот только я сразу не догадался, что тащить тебя по дорогам было глупостью? Так мало того, что ты… «зазвенела», так я ведь и себя подставил, вытащив тебя оттуда!

В словах парня я услышала не произнесённый вслух приговор. Он был не просто еретиком в мыслях. Он стал преступником и на деле. Его грех теперь был отмечен в самой тонкой ткани мира.

– Извини… мог бы и оставить меня, раз уж я нас в большее худо завела… – выдавила я, виновато опуская глаза в пол, закусывая губу словно вот-вот расплачусь.

– Большее худо?! – с горькой усмешкой повторил мои слова Идан. – Яра, с той минуты, как я тебя оставил в живых у Озера, НАМ не могло стать хуже! Тебе и мне уже был предрешён конец. Только теперь мы его приблизили. Раньше только тебя искали бы люди с вилами, пока ты где-нибудь в Заброшенных Станах не растворилась! А теперь, возможно, и Они будут искать и меня в придачу. Или их тени. Или что угодно, что они за нами пошлют!

Парень резко оборвал себя, сглотнув ком ярости. Затем провёл ладонью по лицу, а когда убрал руку, то на его лице не осталось и тени от усмешки и злости. Только пустая, безжалостная решимость.

– Сидеть и выть – бесполезно. Уже поздно для сожалений. – Он встал, отряхиваясь. – Вставай. Пока мы на земле, настоящей, твёрдой, мы можем двигаться. А двигаться, в нашем случае, означает искать выход. Любой.

Мостник протянул мне руку не для помощи. Скорее очередным приказом. Взгляд его упёрся куда-то за мою спину. В сторону, противоположной Старым Дорогам.

Я потянулась к его руке, и в тот миг, когда мои пальцы едва коснулись его кожи, сквозь дремную пустоту внутри ударила острая, чужая тоска. Не единым потоком, как это бывало, а быстрой, яркой вспышкой.

…Перед глазами появилось туманное марево прошлого. Девушка. Льняные волосы, некогда заплетённые в длинную косу, теперь были растрёпаны. Глаза, полные слёз, которые она яростно сгоняла прочь. Её губы шепчут что-то, что я не могу расслышать, но по дрожи подбородка понимаю: «прости». Она стоит на краю тропы, у старого иссохшего дерева. Это, должно быть, Место Перевода. В её руках была сжата самодельная лунница. Подарок, который она так и не успела отдать суженному. А перед ней стою я… нет, не я. Идан?Только совсем юношей. Я чувствую, как лицо его затвердело, но в уголках глаз, словно в моих собственных, стоят слёзы. Он кивает коротко, один раз. Разворачивается, делая уверенные шаги по Дорогам. Его плечи уже несут невидимую тяжесть, которая навсегда положит между ними сотни вёрст и закон Договора. А она остаётся там, сжимая амулет. И её громкий последний вздох врезается уже в мою память глубже, чем любой крик.

Вспышка гаснет также резко, оставляя после себя вкус медной монеты на языке и жгучую, до этого момента неизвестную мне боль. Ту, что гложет людей годами. Боль невысказанного прощания.

Я отдернула руку назад, словно обжигаясь. На внутренней стороне запястья, там, где пульсировала жилка, проступило маленькое пятно. Больше похожее на тень, чем на синяк или ожоги.

Идан пялился на меня. Вряд ли он видел то же, что и я, но, кажется, почувствовал какой-то отголосок – ту болезненную трещину, которую когда-то запечатал. Его лицо вдруг стало чужим, окаменевшим. Словно от давно забытого шрама, который вновь начал кровоточить. Парень резко моргнул, и привычное выражение лица вернулось.

– Что? – голос прозвучал резче, чем предполагалось. Всё-таки он знал, что что-то да утекло.

– Ничего, пойдём… – прошептала я, пряча запястье глубже в рукав платья. Но это была ложь. Всё вдруг изменилось. Теперь боль оставляла след. Она не уходила в узлы, как у мостников, но и не растворялась, как это бывало раньше. Моя пустота вдруг перестала быть бездонной ямой. Она стала страницей, на которой Дороги и само Околье стали проступать чернилами из чужих сожалений и утрат.

Парень ещё пару секунд смотрел на меня. Словно я была непредсказуемой стихией, с которой он невольно поделился чем-то важным, связал своё прошлое. Потом, ни сказав ни слова, резко развернулся и зашагал на юг. Его спина была прямая и жёсткая, будто вытесанная из того самого иссохшего дерева на Месте Перевода из его прошлого.

Я поспешила за ним, сжимая в кулаке запястье с тёплой, ещё пульсирующей тенью. Мы шли, приближаясь к Южным Пределам. И каждый мой шаг теперь отдавался не в земле, а в той тонкой, израненной ткани Мира, что начал медленно, неумолимо прилипать ко мне, стремясь поглотить обратно то, что когда-то сумело сбежать.

## Глава 4

Воздух