Наталия Боголюбова
Ида

Есть города, которые не любят, когда их разглядывают внимательно. Мегловск именно такой. Здесь время ведёт себя неровно, память скользит, а страхи иногда обретают плоть. Здесь люди живут, не задавая лишних вопросов, потому что город заботливо стирает то, что мешает им спать. Здесь ничего не утверждается прямо. Здесь многое чувствуется. И чем внимательнее смотришь, тем тоньше становится грань между тем, что есть, и тем, что не должно было случиться. И если тебе кажется, что за спиной кто-то прошёл – возможно, город просто перелистнул страницу.

Город Кромвельск, 2089 г.

Когда последний луч света гибнет,

с хрустом ломаясь о край горизонта,

и проваливается в чёрную пасть тьмы,

город остаётся голым,

как труп без савана.

Тьма здесь не смена суток.

Она – наказание.

Для чудовищ – это музыка.

Песнь кровавого пира.

Колокольный звон, зовущий к добыче.

Они помнят запах тепла.

Помнят вкус крови,

которая ещё движется.

Ида слышит их шаги.

Медленные.

Обдуманные.

Терпеливые.

Она считает

удары сердца

до рассвета.

Каждую.

Проклятую.

Ночь.

СТЕКЛЯННИЦА

Ида проснулась раньше рассвета от ощущения, что воздух стал другим. Он уже не был пустым. Он стал внимательным. Туман подсвечивался белёсым рассветом, но света в нём не было, только молочное, бессильное равнодушие.

Внешне город был неподвижен, но под неподвижностью чувствовалась набухшая, живая внутренняя пульсация.

Как у скорлупы, внутри которой шевелится что-то нерождённое, но уже созревшее.

Девушка поднялась с пола, где спала, и застыла.

Тишина больше не была мёртвой. В ней появились крошечные всполохи – будто кто-то пальцем проводил по стёклам зданий, пробуя, насколько они хрупкие.

«Скр-р-р… скр-р-р… скр-р-р»…

Ида подошла к окну. Туман больше не стлался по земле – он закручивался, свиваясь в тугую, бешеную спираль.

Его белёсые клочья сбивались в комья, наливались плотью, темнели по краям, как старые синяки под кожей мира.

Он набухал, пульсировал, дышал – медленно, мучительно, с хриплым всасывающим звуком… А затем – сорвался с места и прильнул к стеклу.

«Скр-р-р… скр-р-р… скр-р-р»…

Трещинка на стекле.

Как начало чужой улыбки.

За окном – силуэт. Тонкий, высокий, прозрачный.

Лёгкие линии, неровные грани, болезненно вытянутое тело, словно сотканное из слёз отчаяния, застывших на морозе.

Пальцы – длинные, как стеклянные иглы.

Они постукивали по стеклу с удивительной настойчивостью.

 «Тик… тик… тик…»

– Стеклянница… – дрожащими губами выдохнула Ида.

Имя пришло, как вспышка – точное, режущее.

Тварь наклонила голову.

Границы её лица дрожали, как жидкое стекло.

Там, где должны быть глаза, было пусто,

но пустота как будто смотрела:

пытливо, тоскливо, нежно…

У чудовища не было рта, но Ида услышала приглушённый шёпот:

«Можно войти?..»

Голос не шёл снаружи.

Он вспыхнул внутри – между висками…

Бархатный, жалобный, почти человеческий шёпот.

Девушка вздрогнула, вскинула руки, прижала ладони к вискам —

но это не помогло.

Голос Стеклянницы был внутри, тревожил мягкие ткани сознания:

– Впусти… мне одиноко…

Пальцы-иглы, царапающие стекло…

«Скр-р-р… скр-р-р… скр-р-р»…

Ида отпрянула. Она могла бы закричать, но страх сковал горло.

Существо продолжало стучать – не злобно, не яростно, а умоляюще.

«Тик… тик… тик…»

«Скр-р-р… скр-р-р… скр-р-р»…

Пальцы оставляли тонкие белые царапины.

Ида чувствовала – стоит ответить —

и Стеклянница проникнет внутрь.

Не ломая стёкол.

Не распахивая створок.

Она войдёт

через трещинку в душе,

через жалость.

Девушка прижалась к стене, хватая воздух рваными глотками.

В груди холод расправил крылья.

Ида закрыла глаза.

Попыталась стать тишиной.

«Тик… тик… тик…»

– Впусти…

Но девушка не отвечала.

Она училась быть немой.

Училась выживать.

Стеклянница плаксиво вздохнула и прижалась к окну.

 Белёсый сгусток тумана, блуждающий в темноте в поисках человеческого тепла…

 Одиночество, которое вдруг обрело форму и вышло к людям…

«Впусти… Согрей меня…», – шептала она.

На этот раз – мягче, настойчивее, тоньше.

Ида закрыла уши.

Но это было бесполезно.

Голос звучал внутри, расползался по мозгу, как холодная плесень.

Тварь провела пальцами по стеклу, будто лаская его.

Потом наклонила голову – и ударилась лбом о поверхность.

Не сильно.

А затем снова.

Ида прикусила губу.

Слёзы опалили щёки.

И вдруг существо… изменилось – прозрачная фигура начала «таять», словно её стирал ветер.

Напоследок – рваная царапина на стекле —

как обещание вернуться.

Мир, уставший от себя, таял в чернильной мгле.

СЛОМАННОЕ НЕБО

Город Кромвельск, 2089

До катастрофы мир Иды Селивановой был тихим и светлым, невыносимо обычным.

Она жила в старом доме у железнодорожной насыпи. Когда проходил поезд, стёкла звенели, и Ида считала это музыкой. По утрам мать пекла хлеб – запах ржаного теста вплетался в шум ветра. Казалось, сам воздух в доме был тёплым.

Отец Иды работал в Институте метеорологических коррекций – девушка не понимала, что это значит, только знала, что там «чинят небо». Иногда он приносил домой небольшие приборы, похожие на цветы из меди, и разрешал ей крутить их шестерёнки. Когда приборы работали, в комнате пахло дождём и электричеством.

Летом город был похож на живой сад: деревья сочились соком, асфальт дышал жаром, даже тени казались плотными.

Люди смеялись громче, чем нужно, будто старались перекричать тишину, уже стоявшую за горизонтом.

Однажды небо стало странным – слишком высоким, прозрачным. Не было ни солнца, ни дождя – только ровный серый свет, будто кто-то натянул над землёй старую ткань.

Сначала все думали – временно. Что-то нарушилось, но можно починить. Люди ещё ходили по улицам, разговаривали, но голоса их звучали глухо, будто через толщу воды.

Мир рушился тихо, почти вежливо.

Ида слышала обрывки фраз: «атмосферное смещение», «нарушение слоя», «временной разлом» – и всё это звучало как что-то давно запланированное.

А за окном всё выглядело обычно: дворники скребли тротуар, дети гоняли мяч, солнце висело ровно над крышами.

Но однажды солнце не село. Оно просто осталось.

Вечером было светло, как днём, только свет казался больным – жёлто-зеленым.

Никто не комментировал это.

Девушка тогда ещё ходила в школу – серое здание с облупленными стенами, запахом мела и влажных пальто.

Учителя тоже делали вид, что всё в порядке.

На третий день птицы начали падать. Молча, без крика, прямо с неба, будто кто-то вычеркнул их из жизни. Они лежали на мокром асфальте и дёргались в судорогах. По клювам и лапкам текла тонкая, прозрачная слизь. Потом вдруг оживали, но это были не настоящие птицы – глаза пустые, клювы открытые. Ида заметила, что их перья меняли цвет, становились тускло-серыми и местами почти прозрачными. Эти птицы не улетали. Они собирались в стаи и медленно ползли по улицам.

А потом начался запах. Сначала лёгкий, как пыль после дождя. Потом всё сильнее, горьковатый, гнилой.

Этот запах разложения не уходил. Он жил в воздухе.

Ученики стали кашлять, кто-то жаловался на звон в ушах, кто-то переставал спать. Некоторые теряли сознание.

После этого Ида перестала ходить на уроки.

Отец всё чаще возвращался поздно, молчал и глядел на звёзды. Мать закрывала окна бумагой, шептала: «Скоро всё выпрямится».

На окраине города ночью жители наблюдали свечение – не огонь, не грозу, а какую-то медленную пульсацию света.

Ветер стал злым – сухим, колючим. В воздухе стал появляться странный блестящий туман, который оседал на коже липкой плёнкой.

Люди всё ещё ходили на работу, зажигали лампы, пили чай, будто свет и тепло могли вернуть порядок. Но город жил уже по другим правилам. Он как будто стал чужим, дышал в другом ритме, подчинённый странной внутренней логике – или чьей-то воле.

Небо молчало. Облака будто стёрли. На небесном полотне пошли трещины. Прямые, белые, как следы от гигантских когтей.

Утром пошёл дождь. Но не вода. Что-то другое. Прозрачное, но густое, как стекло. Капли не разбивались, они оставались висеть в воздухе – чужие, перекошенные, шепчущие.

Люди ходили по улицам под зонтами, делая вид, что всё в порядке. Только глаза у всех стали одинаковыми – равнодушными, стеклянными.

Казалось, что весь мир превращается в одно огромное тело. Камни, металл, воздух, вода – всё пульсировало в одном неестественном ритме.

Ида тогда не знала, что это мир делает последний вдох – и что скоро всё вокруг станет неподвижным, словно застывшим во сне.

Вдалеке, за домами, медленно растекалось нечто – большое, мягкое. Оно не имело формы. Расползалось, как клубы дыма, как мышцы сна.

Ида пыталась говорить с матерью. Но мать не слушала. Она сидела у окна и шептала:

– Главное – не смотри на свет. Главное – не считай дни.

Потом начались «бури». Они приходили внезапно. Без малейшего дуновения ветра воздух начинал дрожать, вибрировать, будто весь город оказался внутри гигантского органа. Стены домов становились мягкими, асфальт крошился, как сухой хлеб.

На девятый день небо стало гудеть.

Это не был гром – он живой: у него есть размах, дыхание, эхо.

А это…

Холодный, плоский, мёртвый гул.

Сигнал не тревоги, а завершения.

Он не катился по небу, не рвался, не ломался. Он висел. Давил. Расплющивал пространство. В нём не было ни ярости, ни силы – только холодная, бесстрастная точность.

Так звучит пустая больничная палата, когда аппарат показывает прямую линию. Нечто невидимое и беспристрастное будто наклонилось над городом, приложило холодные пальцы к его груди, не нащупало пульса – и без эмоций, без сомнений, включило ровный, бесстрастный сигнал смерти.

Люди зажимали уши ладонями – и всё равно слышали гул внутри головы. У некоторых кровоточили уши.

Ида стояла у окна и прижимала ладони к стеклу. За окном мир дрожал от этого звука. Тонкая кисея облаков вибрировала, словно их обдувал гигантский вентилятор. Но не было ни ветра, ни молнии, ни дождя. Лишь этот гул – равномерный, пугающе спокойный.

А потом – тишина. Абсолютная.

Ида сперва решила – оглохла.

Звук исчез полностью, без остатка, будто невидимая рука одним движением выключила весь мир.

Ни шума улицы, ни шороха листвы, ни дыхания ветра за окном.

Ничего.

Ида стояла посреди комнаты, широко раскрыв глаза.

Уши звенели пустотой, и этот звон становился всё громче, всё тяжелее, пока не превратился в вязкий, глухой ужас, расползающийся под кожей.

Ида прижала ладони к груди. В горле стоял ком.

И вдруг – ей захотелось только одного – обнять маму.

Хотела почувствовать её знакомые руки, чуть шершавые от работы в саду. Хотела прижаться щекой к её мягкому свитеру. Хотела услышать её голос – тёплый, обволакивающий, живой – который всегда умел отогнать страх, даже когда Ида была совсем маленькой.

Девушка позвала:

– Мам?..

Сначала тихо. Потом громче. Голос странно ломался, рвался, будто проходил через густой слой ваты. Она прошла в коридор, босая, настороженная. Замерла. Позвала снова.

Молчание.

Ида побежала в кухню – матери там не было.

Стул на месте. Чашка недопитого чая – тёплая. Пара крошек на столе. Всё выглядело так, будто женщина встала на секунду и должна была вернуться. Должна была – но не вернулась.

– Мам? Пап? – её голос угас. – Папочка?

Папиных ботинок у дверей не было.

Значит, он ушёл… или вышел… или…

Девушка пошла по комнатам. Голос звучал всё тоньше и тише. В какой-то момент он начал дрожать.

Она бегала по квартире, заглядывая в каждый шкаф, проверяя ванную, балкон, антресоли, как будто мать могла каким-то образом взлететь туда и раствориться между коробок.

Но мать не откликалась.

Отец тоже.

Они исчезли так же ровно и бесстрастно, как гудение неба.

Мысль мелькнула внезапно, острым, колючим всполохом.

Позвонить!

Набрать маму, услышать её знакомое «да, доченька?», услышать живой голос, который сразу бы вернул ей ощущение мира, как тёплый свет возвращает форму мёрзнущим предметам.

Ида рефлекторно потянулась к телефону на тумбочке. Пальцы дрогнули – почти облегчённо, почти с надеждой. Но тишина в доме была такой глубокой, что сама мысль о звонке звучала в ней нелепо.

Ида схватила телефон, и пальцы её дрожали, спотыкались, бились об защитное стекло экрана. Она набирала номера, отчаянно, шепча их вслух, но каждый звонок мгновенно глотала тишина.

Ни гудка, ни вибрации, ни ответа.

Казалось, сама реальность сжалась, затянула звук в свои чёрные жилы и раздавила, оставив только пустоту.

Ни единого сигнала. Как и всё вокруг, телефон был мёртв. Электричество исчезло. Интернет, сети, линии связи – всё умолкло. Мир превратился в пустой, обесточенный гроб.

Мысль позвонить…

Такая простая, такая человеческая,

и оттого – запоздалая, как слабая свеча перед бурей.

Отчаяние скреблось изнутри. Не в сердце – глубже.

Каждый вдох давался Иде с усилием, каждый выдох звучал слишком громко – как признание в том, что она ещё жива, а значит, ещё может сопротивляться.

Ида выбежала в подъезд. Тишина там была ещё плотнее.

Девушка метнулась вниз по лестнице. Открыла дверь на улицу.

Город стоял, как бы застывший в этой мёртвой паузе.

Людей почти не было. Только редкие силуэты, которые двигались слишком осторожно, будто боялись нарушить законы нового мира. Ида кинулась через двор. Она искала хотя бы кого-то знакомого, звала маму, кричала, пока не сорвала голос. Её крик не возвращался эхом. Он просто поглощался тишиной, тонул в ней.

Она выбежала во двор.

Пусто.

Окна – тёмные, будто ослепшие. Люки – приоткрытые рты.

Она бегала по двору, цепляясь руками за пустой воздух, будто там могли оказаться её родители.

Заходила в каждый подъезд. В каждую тёмную подворотню.

Потом снова – вдруг пропустила.

Тишина давила, как ватное море.

С каждым шагом город казался мертвее. Как будто гудение неба было не предупреждением, а ударом молота, который расколол что-то важное в самой структуре пространства.

Время не текло – оно висело. Минуты казались одинаковыми. Дальний дым, будто застывший в воздухе, не шевелился. Даже шорох собственного дыхания превращался в рёв, способный разорвать голову.

Ида, наконец, остановилась, выдохнув, обхватив себя руками. Мир стал матовым и тусклым, как расфокусированная фотография. И в груди поднимался тот самый детский ужас, знакомый каждому подростку: ужас одиночества, но умноженный на двадцать, на сто, на вечность. Она была одна – не в квартире, не в подъезде, а в целом городе. И, возможно, в целом мире.

Девушка заставила себя идти дальше. В голове крутилась мысль: «Мама должна быть где-то рядом. Просто должна».

Мир вокруг был ещё не остыл, но уже начинал медленно гнить, как тело, которое только-только вспомнило: пора.

Ида всматривалась в окна домов, как в глаза слепых великанов.

Там могли быть люди. Но нет – город выглядел слишком неподвижным. Горожане исчезли мягко, тихо, без сопротивления.

Она нашла машину, брошенную на перекрёстке. Дверь была приоткрыта. Салон пуст.

На сиденье – телефон – немой и беспомощный, как весь город.

Девушка взглянула по сторонам – пустота, безмолвная, холодная, непроглядная. Отчаяние полыхало без пламени. Горело чёрным огнём, заполняло тишину, как угарный газ. Медленно и без запаха, так что сначала Ида не понимала, что уже задыхается.

Детская площадка – как кладбище игрушек, оставленное детьми, которых отозвал кто-то настойчивый и страшный.

Неподвижные качели, будто их кто-то удерживал за невидимые нити. Песочница… Ида вспомнила, как её мать смеялась где-то здесь, когда они вместе строили дурацкую крепость. Это было много лет назад, но виде́ние вспыхнуло в памяти так ярко, словно это было вчера. Воспоминание было таким тёплым и настоящим, что девушка едва не рухнула в песок.

Ида подняла взгляд на горизонт – безжизненный, угрюмый, вязкий. Ни огней, ни силуэтов – только густая тьма, как чернильная трясина, поглощающая всё, что когда-либо имело жизнь.

Ветер, холодный и липкий, шептал: «Ты одна».

Девушка упала на колени. Сердце стучало так громко, будто пыталось разорвать тишину на клочья.

Слёзы катились по щекам одновременно с дрожью – смесь отчаяния, растерянности и ужаса. Она хотела кричать, звать родителей ещё и ещё, но голос не слушался.

«Вернитесь», – шептала Ида. – «Пожалуйста…»

Ответа не было.

Только тишина – живая, тяжёлая, настороженная. Она будто ждала, когда девушка сдастся и замрёт в ней, растворится, как остальные.

Ида поднялась, дрожащими пальцами вытерла лицо и медленно пошла обратно к дому. Она не знала, что делать. К кому идти. Куда бежать. Мир стал слишком больши́м и слишком пустым – сочетание, в котором легче всего исчезнуть.

Девушка долго сидела во дворе и вернулась в квартиру к вечеру. Так ей показалось… Хотя вечер и утро теперь не отличались. Свет был одинаково болезненным. Воздух – одинаково неподвижным. Мать не появилась. Отец тоже. Ночью Ида сидела в коридоре, завернувшись в одеяло, и слушала тишину.

Ветер за окном поднимал пыль, и она слышала, как он тихо повторял: «Ты одна… ты одна…».

А хищная ночь, не моргая, изучала Иду – как новую игрушку, найденную в разрушенном мире, которую можно… либо бережно сохранить, либо беззвучно сломать.

Ида резко втянула воздух. Горло сдавило. Глаза защипало.

И впервые в жизни она почувствовала себя не просто одинокой – а покинутой. Вырванной из мира вместе с корнями.

Её тело дрожало, как маленький узелок жизни, который легко развязать одним небрежным движением.

Девушка свернулась калачиком на полу, испуганная и потерянная, а вокруг неё расползалась новая эпоха —

бесшумная, безжалостная, чуждая – похожая на огромный невидимый цветок, распускающийся только в полной тишине, поглощающий привычные очертания мира.

ГНИЛОХВАТ

Через сутки тишина отступила, и город вновь наполнился звуками.

Ида решилась выйти в город. Нужно было найти воду. Квартира уже казалась ловушкой.

Улица встретила её серебристой пустотой.

Девушка шла вдоль домов, избегая открытого пространства. Ноги дрожали, но она заставляла себя идти.

Ида не сразу поняла, что город начал дышать.

Асфальт под ногами тихо дрожал, будто у города внезапно появилось сердцебиение, злое и чужое.

Девушка вышла из переулка – осторожно, сжав в руке ржавую монтировку, найденную ещё ночью.

Прислушалась.

Звук нового мира заставил её вздрогнуть – размеренное «чав… чав… чав…», будто чья-то огромная пасть пережёвывала землю, давилась ею, выплёвывая куски сырого асфальта.

Ида остановилась.

Оглянулась – и воздух будто спрятал голову в плечи.

Шорох.

Негромкий, липкий, как если бы по асфальту волокли мокрую плоть.

Потом – стук. Нечёткий, неровный.

И ещё один.

Словно кто-то пробовал ходить, но тело ему мешало.

Слева по улице заскрипела вывеска старой мастерской – осторожно, будто боялась привлечь внимание тех, кто уже ждал за углом.

Ида застыла. Сердце било по рёбрам, высекало боль. Она медленно, почти механически обернулась.

Вспухший нарост на асфальте дрогнул… Вскрылся…

Ида сделала шаг назад.

Поздно.

Существо стояло посреди дороги.

Слово «стояло» не совсем подходило – оно колыхалось, словно дышащая гниль, пытающаяся удержать форму.

«Вшлёп… вшлёп… вшлёп…»

«Похож на разбухший жёлудь… Уродливый, рыхлый, гнилой», – выдохнула девушка.

Первая мысль – бежать…

Но она не могла. Она смотрела.

Прокля́тое человеческое любопытство…

Забившееся между рёбрами…

Грибковые наросты на макушке вздрагивали, наливались и вдруг начали раскрываться – медленно, с противным, едва слышным треском.

Из разломов вырвались золотистые облачка спор. Они не парили – они оседали, тяжело, лениво. В этом золоте не было света. Только обещание разложения.

Ида почувствовала, как щекочет в горле, как хочется кашлять, но сдержалась. Любое лишнее движение могло привлечь внимание.

– Гнилохват. Я буду звать тебя так, – прошептала девушка с той самонадеянной уверенностью, за которой всегда прячется отчаяние.

Существо дёрнулось, будто его толкнули изнутри.

От него пахнуло прелой корой, запахом сырого подвала и раздавленных грибов.

Разлагающееся тело повело в сторону, и оно зашаталось. Неуклюже, с мерзкой, унизительной неуверенностью, словно каждая попытка сохранить равновесие давалась ему ценой боли.

Ида криво усмехнулась и добавила, уже пятясь назад:

– Слишком медленный, чтобы догнать меня.

Из-под раздутого брюха потянулись «корни» – влажные, налитые, мясистые отростки.

Они шлёпались о землю с тупым, липким звуком, оставляя за собой слизистые следы, будто почва начинала гнить сразу после прикосновения.

Верхняя часть Гнилохвата заходила ходуном.

Ида увидела пустые глазницы.

Две глубокие ямки, из которых струился тяжёлый белый пар.

Он не просто поднимался. Он медленно тянулся к ней, будто пробуя её страх на вкус.

Опухшая масса живой плоти, переплетённая с мёртвыми трухлявыми тканями и грибковыми наростами.

Корни снова шлёпнулись о землю – яростнее, тяжелее.

Споры взметнулись гуще.

Гниющий жёлудь раскачивался всё сильнее, с нарастающей, болезненной амплитудой, издавая сухое «хррук… хррук… хррук…».

Этот звук был слишком телесным – как если бы рвались перепонки между чем-то живым и уже мёртвым.

Ида вдруг почувствовала: это не плод.

Это утроба.

Провисающая кожа содрогнулась, и Ида услышала тихий, тягучий всхлип рвущейся плоти…

Девушка поняла: жёлудь полон жизни.

Не той, что ей знакома.

И эта «жизнь» ищет выход.

Вспухшее брюхо Гнилохвата готово выпустить на волю то, что шевелится внутри.

Это привело Иду в чувство.

Раздувшийся жёлудь издал влажный, надломленный хруст, а затем – и раскрылся.

На асфальт с чавканьем выпал червь —

толстый, отвратительно сочный, цвета разложившегося жира. Клыкастый рот раскрывался, обнажая костяные крючья.

За ним – второй.

Третий.

Целая орда.

Воздух наполнился вонью – смесью тухлой листвы, кислоты и чего-то… приторно-сладкого.

Толстые, белёсые, мясистые нити извивались бешено, хищно.

И каждая заканчивалась крошечным зубастым ртом.

Слизь капала с их тел.

Ида завизжала…

Гнилохват резко дёрнулся —

теперь в нём не было ничего медлительного или тяжёлого.

Все корневые конечности вдруг собрались под ним, как пружины.

И рванул вперёд.

Девушка бросилась прочь, не разбирая дороги.

Свет бил в глаза. Воздух резал. Мозг пульсировал страхом.

Ида мчалась так, как никогда прежде.

Существо неслось за ней – не ревело, не скрежетало. Оно просто бежало, как бежит пустота, обрётшая форму.

Ида свернула в переулок. Её нога скользнула по влажному камню – девушка чуть не упала.

Шаги Гнилохвата уже за спиной – влажные, хлюпающие…

Дверь в подвал зияла тёмной дырой.

Девушка влетела внутрь, захлопнула дверь, задвинула засов.

Рухнула на каменный пол.

Грудь вздрагивала, дыхание кололо рёбра.

Ида затаилась в темноте. Закрыла глаза.

Вслушалась. Тишина…

И только тогда позволила себе подумать:

она выжила. Ей повезло.

Пришли слёзы – тяжёлые, солёные, горячие…

От ужаса, густого и липкого, как смола.

От одиночества, что дышало рядом.

От осознания, что мир стал чужим и хищным.

Иде казалось, что если она опять поднимется наверх,

то станет частью этой огромной, живой, голодной ткани,

которая медленно и неотвратимо поглощала всё вокруг.

СКОРО ВЕРНУСЬ

Ида стояла у развалин магазина – у того самого, где когда-то продавали свежеиспечённый хлеб и дешёвые тетради с блёклыми рисунками. Теперь от него осталась почти одна тень: перекошенная витрина, оплавленный жестяной каркас крыши, да обугленный запах, который никак не выветривался, будто сам воздух цеплялся за былое, не желая отпускать.

На выбитом стекле, прорезая собой мрак и пустоту, всё ещё держалась надпись маркером:

«СКОРО ВЕРНУСЬ».

Маркер выцвел, расплылся под дождями, но буквы – живые, злые – будто бы вплавились в стекло, стали его частью. Ида смотрела на них так, как смотрят на надгробия: долго, тихо, не мигая.

«Скоро»…

Смешное слово. Призрак. Тень языка, который принадлежал эпохе, где время ещё не умерло, не распалось на лоскуты. Тогда «скоро» значило дни, часы, минуты. Теперь – это было что-то вроде молитвы, которую никто не услышит.

Ночью лёг снег – светлый, девственный, чистый, будто не с неба упал, а просочился из другой, несломанной реальности.

Не к месту. Не ко времени.

Здесь, среди обугленных стен, такая чистота выглядела почти непристойно. Ида уже перестала верить, что мир может быть иным.

И вдруг… среди этой белизны девушка увидела следы.

Не рваные, не хаотичные, не звериные. Чёткие отпечатки подошв, уходящие вперёд ровной линией.

Кто-то шёл уверенно, не спеша. Кто-то живой.

Ида подошла ближе.

Наклонилась.

Даже дыхание задержала – снег был таким свежим, что казалось: вдохни – и смоется весь узор, разрушатся чьи-то последние шаги, последние сомнения, последнее… присутствие.

«Человек», – думала она. – «Наконец-то… человек».

Сердце забилось быстрее, но не от страха. От ожидания.

Следы вели на пустырь – туда, где из белой земли торчали обнажённые рёбра разрушенных домов.

Ида вздрогнула – то ли от холода, то ли от дурного предчувствия…

Каждый кирпич там был застывшим криком, каждое окно – пустой глазницей. Каждый провал в стене – укус, оставленный кем-то крупе времени.

Девушка шла минут пять. Может, больше. Здесь время не умело держать форму. Оно крошилось, рассыпа́лось, застревало между шагами, как ледяная крошка в швах ботинок. Ида продолжала идти по следам, позволяя себе редкую, почти преступную надежду.

И вдруг – следы оборвались.

Дальше – идеальная пелена нетронутого снега.

Белизна была не ласковой, не радостной.

Она была слепящей, стерильной, как бинты в морге.

Снег не искрился. Он молчал.

Девушка остановилась.

Сердце ударило раз, второй.

Снег лежал ровно, как аккуратно заправленная постель.

Слишком ровно. Слишком правильно.

Ида замерла.

Ужас пришёл не сразу. Сначала было недоумение.

Потом холодное, липкое подозрение.

А уже после него, медленно, как яд, начал подниматься страх.

Такой, от которого немеют пальцы, будто кровь в них превращается в стекло. Страх, который не кричит и не толкает бежать, а уговаривает остановиться, врастает в суставы, утяжеляет колени, шепчет, что следующий шаг не просто опасен – он окончателен.

Такой страх лишает будущего, оставляя только вязкое «сейчас», где даже дыхание кажется лишним, где хочется застыть, вмёрзнуть в сугроб, лишь бы не пересекать невидимую черту, за которой мир уже сделал выбор за тебя.

Но Ида всё же шагнула.

Снег не скрипнул.

Сделала второй.

Ни звука.

Тишина вокруг была плотной, как ватный тампон, вдавленный в ухо. Снег вокруг оставался безупречным, нетронутым… поддельным.

Ида почувствовала – тем древним, животным инстинктом, который появляется раньше мысли – внезапную пустоту под ногами.

Существо не спешило. Оно дало ей время – ровно столько, чтобы надежда успела расправить плечи и тут же сломаться.

Ида поняла: следы были приманкой. Существо знало.

Знало, как выглядит надежда. Знало, что следы значат для неё.

Эти следы обрывались не случайно – они заканчивались там, где девушка должна была остановиться и поднять глаза.

И она подняла.

Земля под снегом стала мягкой, податливой, живой.

Белая гладь вздулась, вспучилась, и из неё медленно, с ленивой уверенностью, начали подниматься формы.

Сначала что-то похожее на спину, горбатую, бугристую, усыпанную ледяными наростами.

Затем – конечности, похожие на обломки перил, обросшие инеем и сухожилиями. Они несли на себе следы чужих попыток бегства: лоскуты ткани, волос, тёмные пятна, вмёрзшие в лёд навсегда.

Существо поднималось без спешки, как если бы знало, что убегать здесь некуда. Туловище твари медленно вытягивалось из снега, словно город сам выдавливал её наружу. Нижняя часть была рыхлой, слоистой, будто состояла из смёрзшихся тел.

От него пахло старыми сгнившими простынями, тем особым холодом, который бывает у мёртвых тел.

А потом поднялась голова.

Последней. С нарочитой медлительностью. Вместо лица – вогнутая пустота, заполненная мутным, молочным льдом.

Под этой коркой что-то жило – скользили тени. Медленно. Осмысленно. Они плавали, сталкивались, слипались.

Снег вокруг вдруг начал вести себя неправильно – задрожал, потом закружился – не хаотично, не по ветру.

С неестественной покорностью, будто его кто-то звал.

Беззвучно, настойчиво.

Белые хлопья тянулись к чудищу, липли к его телу, намертво приставали к ледяной плоти, как если бы находили наконец-то, ради чего падали с неба.

Слой за слоем.

Снег становился кожей.

Он нарастал тяжело, с торжественной неизбежностью обряда. Существо увеличивалось, как памятник смерти, который воздвигают не из камня, а из забытых зим, несбывшихся дорог и замёрзших надежд.

Ида хотела бежать, но ноги не слушались. Страх сковал её так плотно, будто позвоночник залили холодным свинцом. Воздух стал густым. Каждый вдох резал горло.

Ледяные конечности потянулись к девушке, медленно, уверенно. Чудовище не боялось. Оно знало, что Ида никуда не денется.

И тогда снег вспыхнул движением.

Силуэт. Высокий. Прямой.

Движущийся не вопреки этому кошмару, а в согласии с ним. Шаги его не тонули в снегу, не вязли, не оставляли следов, будто земля сама подставляла ему опору. В нём не было паники, не было суеты беглеца. Он шёл так, будто здесь уже был.

Юноша. Светлые волосы. Лицо спокойное, но не холодное. Скорее сосредоточенное, как у человека, который держит в голове слишком много, а времени – слишком мало. Тёмно-синие глаза – острые, холодные осколки льда.

Незнакомец шагнул к чудовищу.

Снежная тварь отреагировала сразу. Её торжественность дала трещину. Снег на её теле начал осыпаться мелкими лавинами.

Матовое ледяное лицо покрылось рябью – тени внутри заколыхались, сбились в стаи, почуяв хищника опаснее себя.

Мгновение, и юноша оказался рядом с Идой, без рывка, без звука.

Рука сомкнулась на её запястье.

Тепло было настоящим.

Живым, плотным, резким, почти болезненным.

Оно ударило в ладонь, поднялось по венам, отозвалось в груди.

Ида судорожно вдохнула.

Мир, до этого плоский и ледяной, вдруг обрёл глубину.

Ужас не исчез, но стал отступать, как тьма от огня, нехотя, с обидой. Пальцы её дрожали, но не от холода. От узнавания.

Она знала это тепло.

Не разумом.

Не памятью.

Кровью.

Он наклонился к ней, и в этом движении не было защиты, но была уверенность. Такая, от которой хочется подчиниться не потому, что слаб, а потому что больше не нужно бороться одному.

Его голос прозвучал тихо, почти буднично, но в этой тишине он оказался громче любого крика.

– Не смотри на него. И не отпускай руку.

Снежное чудище дёрнулось. Его корни ударили по земле, снег взвился, воздух застонал, словно город попытался вмешаться. Но мужчина уже тянул Иду за собой, не бегом, не рывком, а тем быстрым, точным шагом, которым уходят из обречённых мест те, кто знает дорогу. Девушка оглянулась всего на миг.

Тварь уменьшалась. Она ещё оставалась страшной, огромной, смертоносной, но вдруг стала размытой. Как кошмар, который ещё продолжается, но ты уже понимаешь, что скоро проснёшься.

Туман снова сомкнулся за их спинами.

Когда они бежали, Ида попыталась выговорить вопрос, но слова застряли, рассы́пались, не выдержав скорости.

Она знала, что должна спросить: «Кто ты? Откуда?»

Мужчина сам ответил не оборачиваясь.

– Милан.

Имя пронзило сознание, отозвалось фантомной болью.

А потом библиотека.

Лестница вниз.

Чёрный провал входа.

Скрип дверей.

Подвал, пахнущий пылью, старой бумагой.

Стальные двери, холодные, надёжные, исцарапанные временем.

Здесь тьма была иной.

Не хищной.

Спасительной.

Ида опустилась на пол. Руки дрожали.

Она подняла на него взгляд.

Милан стоял рядом, высокий, светловолосый, слишком спокойный для этого места.

В его глазах было что-то древнее и усталое, как у того, кто слишком долго идёт за одной и той же тенью.

– Почему ты спас меня? – спросила она.

Юноша промолчал, будто решил, этому миру не стоит этого знать.

И сделал шаг назад.

Туман уже тянулся внутрь, сочился в проёмы, как живая пыль.

Милан отступил в него. На мгновение Иде показалось, что он улыбается, но это могла быть игра света.

Когда туман рассеялся, Милана уже не было.

Остались книги. Сталь. Тишина.

И медленно остывающее тепло в ладони.

НЕ ВЫДУМЫВАЙ

Мир ломается не в момент катастрофы.

Он ломается задолго до неё.

Тихо. Почти извиняясь.

И всегда – на глазах у детей, которым взрослые не верят.

В шесть лет Ида заметила, что тени иногда запаздывают.

Мяч уже катится по двору, а его тень всё ещё лежит под ногами.

Мать, взглянув мельком, сказала: «Не выдумывай», —

и тень тут же послушно вернулась на место,

словно испугалась, что её заметили.

– Тебе показалось, – усмехнулся отец.

А Иде так хотелось, чтобы хоть кто-то поверил, подтвердил:

«Да, мир ломается».

С годами это ощущение только усиливалось.

Ида чувствовала это телом.

Кожей.

Затылком.

Она научилась не паниковать.

Слушать тишину.

Смотреть на края.

Запоминать странности,

не давая им раствориться в привычке.

Она ещё не знала слов «разлом», «аномалия».

Но знала главное:

мир скоро перестанет притворяться.

К тринадцати Ида поняла: взросление – это не про тело.

Оно про способность смотреть в бездну…

и не отводить взгляд.

В шестнадцать Ида больше не задавала вопросов вслух.

Ответы приходили сами, тяжёлые, неприятные, но точные.

Когда в доме умерла соседка, Ида стояла у окна и видела, как из подъезда вынесли тело.

Всё было правильно: люди, носилки, простыня.

Только тень под простынёй была слишком длинной, растекалась по асфальту, цеплялась за бордюр и не хотела возвращаться.

Тогда Ида впервые подумала, что смерть – это не точка. Это дверь, которую иногда забывают закрыть.

На следующий день, небо провисло, как плохо натянутое полотно, но мир ещё дышал ровно, без хрипов.

Улицы были наполнены обычным шумом, не несущим угрозы: шуршание шин по мокрому асфальту, разговоры, смех, кофейные машины, плюющиеся паром.

Ида зашла в кофейню, спасаясь от ветра. Колокольчик над дверью звякнул негромко, без тревоги. Внутри было тесно, уютно. Люди говорили о пустяках. Смех не резал слух. Стаканы не дрожали.

Она встала в очередь, разглядывая своё отражение в стекле витрины.

Он сидел у окна.

Бажен.

Имя она узнает позже, но вздрогнет сразу.

Не от страха – от узнавания, которому не находилось объяснений.

Ида поймала его взгляд случайно – и тут же отвела глаза, ощутив, как сердце отозвалось глухим толчком.

Он улыбнулся, вежливо, сдержанно.

– Простите, – сказал он, когда она уже взяла стакан и повернулась, – не вы уронили?

На полу лежала её перчатка. Ида не помнила, как она выскользнула из кармана.

– Спасибо, – сказала она и вдруг поймала себя на том, что внимательно рассматривает его лицо.

Они разговорились легко.

О кофе. О погоде. О том, что в этом городе слишком часто меняют вывески.

Он говорил спокойно, чуть иронично, и в его словах не было ни нажима, ни пустоты.

Они стали встречаться.

Прогулки.

Короткие разговоры.

Редкие касания рук, от которых не бросало в жар, но становилось чуть тише внутри.

Ида замечала странное: рядом с Баженом мир казался устойчивым. Как будто рядом с ним всё возвращалось на места.

Часы снова шли ровно. Небо не меняло цвет без причины.

Она ловила себя на мысли, что рядом с ним

можно было бы прожить жизнь.

Спокойную. Правильную.

Такую, о которой потом говорят:

«Ничего особенного, но неплохо».

И именно это её пугало.

Любви не было.

Той, от которой подкашиваются ноги.

Было уважение.

Тепло.

Симпатия.

Удобство.

Рядом с Баженом Ида верила: мир, возможно, не сломается.

«Может, любовь – это не всегда пожар?

Может, это просто тёплый свет?» – думала девушка.

Иногда ей снились сны.

В них был снег,

которого не было в прогнозах.

Музыка, доносящаяся издалека, будто

кто-то репетировал вальс в пустом доме.

И мужчина с синими глазами,

в которых утонуло время.

Просыпаясь, Ида долго смотрела в потолок,

чувствуя смутную вину —

не перед Баженом, а перед тем,

чего ещё не случилось.

А потом мир рухнул…

ЛЮБАВА

Город Мегловск, 1893

Зима ползла по земле, медленно вытягивая свои ледяные лапы.

Снег не падал – он стекал с крыш, как густая замёрзшая слюна.

Иногда хлопья падали с веток – медленно, лениво, бесшумно, словно чьи-то давно застывшие воспоминания сползали на землю.

Вечер растекался по саду, как чернильное пятно. Холод – рваными, ледяными лоскутами – вплетал тишину в каждый куст.

Дом, в котором жила Любава Беловская, дремал. Толстые стены выдыхали холод; стёкла были матовыми, как глаза слепого; балки постанывали – так, что временами казалось, будто дом рассказывает свои старческие, бесконечные сны. Снег был не белым – а серым, пепельным, будто пропитался пылью времени.

Любава смотрела на эту серость и чувствовала, как в груди разрастается странное чувство: смесь тревоги и мучительного предвкушения.

На столе лежало письмо. Плотный лист бумаги, чуть пожелтевший, с сургучом цвета засохшей крови. И было ещё что-то… Едва уловимый, сладковатый аромат пчелиного воска – будто письмо держали над свечой слишком долго.

 Любава знала: письмо не приглашает, а зовёт. В город Мегловск – тот самый, что описывали в толстых журналах.

Город, где улицы, запутанные, как паутина, шумят днём и шепчут ночью. Дома, высокие и холодные, тянутся ввысь, как скелеты. На площади пахнет горячими каштанами и сладкой ватой, но под этим медовым слоем притаились тьма, стужа и гниль.

Девушка вздрогнула от этой мысли и с тревогой посмотрела на спящую мать.

Её дыхание – тяжёлое, размеренное…

Мать болела уже давно – и, казалось, болезнь делала её слабее, прозрачнее с каждым днём.

Снаружи что-то щёлкнуло.

Калитка. Скрип – лёгкий, тонкий, будто чужая рука коснулась ржавого железа. Девушка дёрнулась, сердце остановилось на миг. Но никто не вошёл. Она видела только, как ветер, будто единственный хозяин этого сада, пробегает между яблонями, трогает ветви, пробует снег на прочность.

Сад был её детством. Её шаги жили в земле, её голос – в листве. Но сегодня в саду что-то изменилось. Любаве показалось: сад глядит на неё как на чужую. И это чувство – странное, липкое – заставило её отступить от окна.

Издали донёсся звук – глухой, мерный: колёса.

Кто-то проезжал мимо усадьбы, не желая останавливаться.

Затем – глухой треск – оглобля рухнула на лёд. Звук разрезал зимнюю тишину и на мгновение повис в воздухе, холодный и голодный, будто всматриваясь в пустоту в поисках слушателя. В этом звуке было что-то окончательное, как удар земли по крышке гроба.

Любава поняла: этот звук – прощание.

Её детство уходит таким же скрипом.

Она вернулась в комнату. Пальцы легли на письмо, и в тот же миг – будто вспышка – холод прошёл по спине. Письмо было тяжёлым, будто в него вложили чью-то судьбу, а не приглашение.

«Ольга Андреевна Куницына желает видеть вас в Мегловске…»

Имя баронессы звучало для Любавы, как шёпот забытого ветра в пустом замке – холодное, зыбкое, почти нереальное. Она казалась призраком, скользящим по залам в старинных платьях, пропитанных запахом старой парчи, сгоревших свечей и увядающих роз. Любава слышала о ней только то, что в свете Ольга Андреевна появляется редко, но… когда появляется – люди говорят о ней долго.

Вечером мать позвала её. Комната была похожа на медленно угасающий костёр: запахи лекарств, розового масла и старости смешивались с темнотой.

– Ты уедешь, – сказала мать. Не спросила; просто произнесла, как приговор.

– Да, мама.

– Правильно. Здесь тебе больше нечего ждать. Здесь всё кончилось.

Девушка почувствовала, как слова ударили её в самое сердце. Мать подняла глаза – тусклые, уставшие, но не слабые.

– И главное – не возвращайся.

– Я буду писать…

Мать замолчала, будто слушает что-то, что слышит только она.

– Не буди меня утром, – попросила она. – Считай, сейчас мы попрощались.

Ночью Любава не пыталась уснуть.

Ветер бил в ставни, как чужое сердце – равномерно, настойчиво, невыносимо живо.

Дом отвечал редкими вздохами, треском, скрипом.

Утром снег стал мягким, словно подтаял не от тепла, а от времени, от старости. Набухшее небо висело низко, давя лошадям на спины, деревьям на плечи.

Любава собрала вещи – мало, слишком мало, чтобы называться багажом, но достаточно, чтобы называться бегством.

Письмо, книги, несколько платьев, серебряный крест – то, что нельзя оставить.

Дом выдохнул холодом ей в спину, когда она подошла к двери.

Деревянные доски под ладонью были ледяными.

За дверью стояла зима – бесцветная, тягучая, та, что приходит только в годы, когда мир устаёт слишком сильно.

Девушка закрыла за собой дверь – дом будто сжался.

Казалось, он дышит ей вслед – болезненно, грустно, тяжело.

Земля под ботинками пружинила, скрипела.

Снег лежал на дороге плотными серыми кляксами.

Любава оглянулась.

Печаль застыла серым комком в горле – безвкусным, тягучим.

Дымно-молочная мгла тянулась между стволами яблонь, цепляясь за ветви, как забытый на ветру бинт.

Возница стоял у дороги, закутанный в такой старый тулуп, будто он достался ему по наследству.

Лошадь дремала, опустив голову, из её ноздрей валил пар – густой, тёплый.

В санях лежала шаль, – серо-зелёная, истлевшая по краям, с едва заметным запахом влажной шерсти. Такая, какой укрывают людей в больницах, когда они уже наполовину не здесь.

– Далеко, барышня? – спросил возница, не поднимая глаз.

– В Мегловск.

Он лишь едва заметно поморщился, как человек, который давно знает плохие новости, и принимает их, потому что больше ничего не осталось.

– Там нынче неспокойно, – пробормотал извозчик глухо.

Любава не стала спрашивать почему. Села в сани.

Снег под полозьями застонал.

Ветер ударил в лицо – ледяной, терпкий. Вкус железа – на языке.

Лошадь тихо фыркнула. Сани тронулись.

Дом – каменный истукан, замерший на вздохе, – казалось, смотрит девушке вслед.

Дорога вдаль тянулась белой лентой, уходящей в чужие судьбы.

Они ехали долго. Поля по обе стороны дороги казались бескрайними плато из мёртвых простыней. Никакого движения – только редкие птицы, тёмные, отчаянные, будто вырвавшиеся из сна. Лошадь шла мерно; стук копыт был единственным звуком, который уверенно доказывал, что мир не умер окончательно.

Любава всматривалась в горизонт, и ей казалось, что каждый холм – это кто-то огромный, скрючившийся, сгорбившийся от вековой усталости, прислушивающийся к их приближению.

Иногда снег казался ей телами – уложенными в аккуратные ряды невидимыми пальцами. Слишком ровными. Слишком тихими.

Временами Любаве казалось, что кто-то касается её плеча – легко, почти дружелюбно. Она оборачивалась – никого. Только редкие вороны, чёрные, как дыры в ткани дня, клевали воздух.

– Видал я одну барышню, похожую на вас, – вдруг сказал возница. – Тоже ехала в Мегловск. Тихая такая. Красивая. Глаза большие. Сидела молча, будто на похоронах собственных мечтаний.

Любава зябко передёрнула плечами.

– И что с ней?

– Говорят… – он затянулся трубкой, выпустил дым, и дым потянулся за санями длинной слепой змеёй. – Говорят, в реке нашли. Только без лица.

Он сказал это так ровно, будто рассказывал о вчерашнем снеге.

Любава медленно повернула к нему голову.

– Что значит – без…?

– То и значит, барышня. – Он пожал плечами. – Вода с неё лицо сняла.

Он говорил без зловещих интонаций – просто факт. Просто ещё одна история, которую дорога выдыхает путникам, чтоб не скучали.

К вечеру они добрались до трактира – скособоченный дом с покатой крышей, облезлой вывеской и ковшом дыма, который вырывался из трубы. Воздух здесь пах хлебом, потом и давней тоской, разъедающей стены, как оспины.

Внутри было людно. Посетители – люди с красными лицами, тяжёлыми плечами – смотрели на Любаву так, будто она принесла с собой сквозняк. Никто не улыбался. Сидели молча, и их молчание было не покоем – напротив, густым напряжением, как перед дракой.

Когда Любава села за стол, все взгляды сосредоточились на ней – долгие, мокрые, внимательные.

Хозяйка – женщина широкая, тяжёлая, словно вырубленная топором, – принесла девушке глиняную миску супа.

– К баронессе, значит? Что ж. Доехали бы.

– Вы её знаете? – спросила Любава.

Женщина рассмеялась – коротко, сухо.

– Её знают все. Она как колокол над городом – видна отовсюду. Глядите ей в глаза поменьше, целее будете.

Ночь спустилась быстро – как занавес, который кто-то роняет на сцену, не дав актёрам договорить.

Снег потемнел, стал грязно-серым.

Деревья по бокам дороги сомкнули ветви, превращая путь в узкий коридор. Казалось, они не давали небу упасть – но и не позволяли выйти назад.

Воздух скрипел холодом.

Любава задремала, и в полусне видела: город, стоя́щий на воде, а под водой – зеркала, в каждом – отражение неба без солнца.

Она проснулась от внезапной остановки. Лошадь дёрнула головой, нервно фыркнула.

– Что случилось? – спросила Любава.

Возница не повернулся, лишь буркнул:

– Вы слышите?

Девушка прислушалась.

Ветер. Да. Но что-то ещё.

Мягкие шаги вдоль дороги.

Тихие.

Настойчивые.

Фигура в темноте – неясная, будто вырезанная из ночного воздуха – шла рядом, не приближаясь и не отставая. Просто следовала.

– Кто это?.. – прошептала Любава.

– Не оборачивайтесь, барышня. Она идёт за всеми, кто едет в Мегловск. Только те, кто смотрит ей в глаза… – извозчик выдохнул. – Ну, их больше никто не видел.

Он щёлкнул вожжами – лошадь рванула, сани дёрнулись.

Фигура осталась. Или растворилась в воздухе.

Иногда лучше не знать, не видеть.

Любава заметила: следы от колёс исчезают слишком быстро. Снег не запоминал их путь.

Лес по краям дороги менялся незаметно, но настойчиво – деревья становились старше, кора темнее, ветви ниже.

Иногда казалось, что они едут по кругу, хотя возница клялся, что дорога прямая.

К утру Мегловск поднялся перед ними, как зверь из логова.

Небо стало блёкло-жёлтым, как старый пергамент, впереди появилась тёмная гряда домов.

Окна смотрели тускло, без света, но со вниманием.

Снег исчез. Земля стала влажной, чёрной, неприятной, как раскопанный могильный холм.

Из переулков тянуло дымом, углём и чем-то сладким, похожим на истлевшие яблоки.

– Приехали, – сказал возница.

Любава вышла.

Земля под ногами показалась живой.

Каждая лужа будто моргала отражённым светом фонарей.

Сани уехали, оставив девушку посреди незнакомых улиц.

Город молчал. Тишина касалась висков, проникала под воротник.

Пошёл снег – мелкий, острый, будто пепел сожжённой книги.

Город смотрел на девушку.

Она смотрела на город.

Вдруг где-то далеко раздался протяжный удар колокола.

Один.

Будто кто-то огромный сделал вдох.

– Ну… здравствуй, – сказала Любава едва слышно.

Я УЙДУ КОГДА ЗАХОЧУ

Мегловск был из тех городов, что не любят прямых путей.

Он скручивает, поворачивает, переставляет свои каменные кишки,

чтобы чужак забыл, зачем пришёл.

Любаву город встретил не просто холодом —

он встретил её подозрением.

Дилижанс уехал. Лошадь фыркнула напоследок: «Беги же, дурочка. Пока не поздно».

Любава поправила воротник старого пальто и оглянулась – заметила, что улица, по которой она собиралась идти, вдруг стала уже.

Ещё минуту назад она помнила её широкой, просторной, с торговыми лавками.

А теперь – узкий каменный коридор, по которому могла бы пройти разве что кошка.

Любава достала письмо баронессы: чёткие строки, адрес, который казался надёжной ниточкой в этом лабиринте.

– Заблудилась… – прошептала она, и слова упали на землю с глухим стуком.

Город наблюдал за барышней с высоты чердаков, из щелей ставен, из косых, худых окон.

Каждая стена – как ребро огромного зверя, который притворился спящим только ради того, чтобы она подошла ближе.

Но, сверив в третий раз, поняла: улица исчезла.

Не заканчивалась. Не поворачивала.

Исчезла, как если бы её стёрли ластиком.

По коже пробежали мурашки.

Любава ускорила шаг – можно даже сказать, что побежала,

не желая признать это бегством.

Дома вокруг прижимались всё ближе —

тесно, давя плечами друг к другу.

Как люди в очереди за последним хлебом.

Их крыши вздымались к небу острыми осколками.

И казалось – они разговаривают между собой, скрипя и шурша:

– Новая. Свежее дыхание. Сердце горячее…

– Сколько проживёт? День? Неделю?

– Её запах не отсюда.

– Чужая. Чужая. Чужая…

Любава сжала кулаки. Страх в ней всегда был – но тихий, воспитанный, который прячется за манжетами кружев.

Девушка остановилась только тогда, когда впереди появилась площадь. Она раскрылась внезапно, без предупреждения, как разорванная грудная клетка города.

Вокруг – дома, повёрнутые к площади глухими боками. Ни вывесок, ни лавок, ни огней. Окна – высоко, под самыми крышами.

Слева – рыночный ряд.

Пустой.

Прилавки накрыты рваными мешковинами,

будто тела – саванами.

 Камни мостовой – грубые, тёмные.

Будто впитали слишком много шагов, слишком много ожиданий.

 Площадь казалась опустевшей, но пустота была обманчивой.

В ней чувствовалось присутствие – не людей, нет, а взглядов.

Множества взглядов, прячущихся в щелях, под навесами, в чёрных провалах дверей.

– Я по делу… – сказала Любава вслух, и сразу же поняла, как жалко это звучит. – У меня письмо…

Город не интересовали дела.

Его интересовали люди.

Страх, прежде воспитанный и аккуратный, вышел из-под манжет, расправил плечи, встал рядом. Он был уже не тихим.

Он был внимательным. Холодным.

Посреди площади стоял колодец. Старый, низкий, сложенный из серого камня, покрытого лишайником, похожим на засохшую плесень.

Его круглая пасть была раскрыта, и оттуда тянуло холодом, не подземным – кладбищенским. Тем самым холодом, который щиплет кожу, медленно отнимая будущее.

Любава не собиралась подходить. Ноги сами сделали шаг.

Потом ещё один.

Каждый звук здесь отдавался слишком громко: шорох юбки, стук каблука, собственное дыхание.

Она поймала себя на том, что дышит поверхностно, будто боится вдохнуть слишком много воздуха – вдруг он окажется не для неё.

Когда девушка подошла ближе, ей показалось, что из колодца доносится шёпот. Не слова – нет, скорее, воспоминания.

Чужие. Скомканные.

Как если бы кто-то внизу перебирал старые письма и плакал, не понимая, чьи они.

– Не смотри… – прошептал внутри неё тот самый воспитанный страх, который обычно сидел тихо.

Она посмотрела.

Внизу была не вода.

Там была тьма, густая, как масло. И в этой тьме что-то медленно двигалось, словно город переваривал то, что когда-то проглотил.

Любава отшатнулась, сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело.

Площадь не отпускала. Она сжималась незаметно, не меняя размеров – просто делая шаги тяжелее, дыхание короче, мысли гуще.

И вдруг Любава поняла: площадь – это не место.

Это пауза.

Здесь город останавливал чужих, чтобы рассмотреть их получше.

Снять мерки. Взвесить. Решить, сколько можно взять.

Девушка опять ощутила взгляд. Не один – множество.

Они не жгли, не сверлили. Они ждали.

И тогда Любава сделала единственное, что умела по-настоящему.

Она выпрямилась.

Подняла подбородок.

Вспомнила лицо матери, запах тёплого хлеба, строчки из письма баронессы – как заклинание против пустоты.

Страх не ушёл, но стал острым, ясным, как лезвие.

Не парализующим – а защищающим.

– Я здесь по приглашению, – сказала девушка громко, и голос её не дрогнул. – И уйду когда захочу.

Город ответил тишиной.

Долгой. Тягучей.

И где-то на краю площади скрипнула дверь. Из темноты выступила фигура – высокая, в длинном пальто. Она остановилась, наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к биению сердца Любавы.

– Посмотрим.

И в этот миг Любава поняла: Мегловск её принял.

Не как гостью.

Как добычу…

А потом безлюдная площадь ожила.

Разом заскрипели, захлопали ставни, приоткрылись двери – ровно настолько, чтобы можно было наблюдать не показываясь.

На краю площади появились люди. Слишком неподвижные, слишком внимательные. Их лица были серыми, как зола, а глаза – блестели влажно, голодно.

– Потерялась, – сказал кто-то.

Голос был мягким, почти ласковым.

– Письмо у неё, – прошелестел другой.

– Не наша, – заключил третий. – Но город решит.

– Эта – живая. Тёплая. Она – задержится, – прошептали в затылок.

И вдруг она заметила движение —

тонкая фигура женщины стояла под навесом.

Лицо закрыто вуалью, а на руках – перчатки. Слишком длинные.

– Барышня… – её голос тянулся, как мокрая ткань. – Потерялись?

Любава сглотнула:

– Да. Я ищу дом баронессы Куницыной.

Женщина не двинулась.

Но голова её, словно кукольная, повернулась набок.

– Баронесса… Она любит собирать бродяжек.

Любава моргнула:

– Простите… кого?

– Тех, кто пришёл не тогда и не туда. Как вы…

Холод ударил под рёбра.

Любава отшатнулась.

– Вам… туда, – женщина махнула в сторону узкой улочки. – Но будьте осторожны. Город любит играть.

– Играть? – почти выдох.

– Да, – вуаль чуть дрогнула. – Он иногда выигрывает.

Любава ушла поспешно, заставляя себя не оборачиваться.

Но всё же она не выдержала и бросила взгляд назад —

и увидела пустоту.

Ни женщины.

Ни чёрной вуали.

Ни прилавка, к которому та прислонялась.

Торговый ряд стоял ровный, аккуратный, будто его только что выстроили заново…

Любава остановилась.

Сердце ударило неровно, как если бы споткнулось.

– Это… невозможно, – прошептала она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.