Артем Мартынов
1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу

Глава 1

Шекспир, конечно, гений со своим «Вся жизнь – театр, а люди в нем – актеры», но я бы сказал, это паршивый сериал, снятый на грант отчаяния, где режиссёр бухает с первого сезона, а актеры порой не тянут и на то, чтобы быть главными героями в своих жизнях, только подрабатывая статистами в чужих. Как обидно бы ни прозвучало, но невыдающиеся, маленькие и тихие люди действительно играли свои небольшие роли только в чужих историях. Я и сам никогда ничего выдающегося из себя не представлял, скромно считая себя голосом за кадром, этаким свидетелем происходящих вокруг меня перипетий и становясь иногда их частью.

Так и сейчас: я выходил из терминала прибытия в Пулково, прилетев из своего маленького провинциального городишки лишь потому, что мне купили билет и попросили прилететь. Не то чтобы я хотел там остаться, особенно после фееричного увольнения с последних двух мест работы. Я был жалкой пародией Де Нировского «Таксиста» без ирокеза, обсессивно-компульсивного расстройства и Сибилл Шепард. Из местного таксопарка меня попёрли за то, что я сжигал сцепление быстрее, чем врубал зажигание. А с последнего места, где работал выгульщиком собак, просто вышвырнули. Всему виной был доберман по кличке Дон. Я потом объяснялся перед хозяином, что слово «эпиляция» в сочетании с его южным акцентом слышится как «кастрация», когда тот объяснял мне, что нужно было сделать с псом за время выгула. Итог – хирургическое вмешательство в личную жизнь Дона и преследование меня его хозяином, по слухам, известного криминального элемента в нашем небольшом городке. Как гром среди ясного неба и спасением оказался звонок Профессуры, моего старого преподавателя из универа, который пригласил меня к себе в гости в северную столицу.

Еще не выйдя из Пулково, я уже мечтал, как зайду в подъезд дома на Сенной, где снимали «Брата», пройдусь по аллее «Иглы», посижу на скамейке из «Ассы», поброжу по Ленфильму.

Странно, что, будучи яростным фанатом кино, я дружил с самым настоящим писателем – когда он перестал преподавать, он написал книгу.

Наша история началась, когда я думал, что высшее образование каким-то образом спасёт меня от перспективы работать в МФО или грузить арбузы в «Ашане». Я поступил, как было модно, на экономический, но были и общеобразовательные курсы по философии, и их вел Степан Афанасьевич, как я потом его называл – Профессура.

Он читал философию так, будто сам пил с Кантом и дрался с Гегелем на кафедральной парковке. Заходил в аудиторию с опозданием, вечно в помятой куртке, с запахом перегара и притягательного отчаяния. Свою первую лекцию у нас он начал с фразы:

– Если вы пришли сюда за смыслом, то поздравляю: вы в жопе.

Все эти годы мы не общались, оттого и было удивительным его приглашение в Питер, тем более с перелетом за его счет. Мое удивление кратно увеличилось, когда в терминале прилета Пулково он встречал меня лично.

Лицо Профессуры постарело так, будто последние восемь лет были для него не календарём, а военной кампанией. Лицо помятое, как сценарий, которым подтирались. Но выглядел он достаточно упаковано: аккуратный пиджак, вычищенные ботинки, не хватало только шарфа а-ля педик-интеллигент. Правда, из-под воротника всё ещё тянуло тем самым «этиловым шармом», словно из него выдавливали духи «Одеколон № 777». Значит, пить не бросил – просто научился пить в одежде подороже.

Вместо того, чтобы обнять, он сразу вытащил из бокового кармана пиджака шкалик недешевого виски и протянул его мне.

– Сколько лет, сколько зим, – улыбчиво поприветствовал он меня.

– Профессура, – улыбчиво ответил я и любезно прикончил шкалик залпом.

– Мой пацан, – одобрительно кивнул он и махнул мне рукой к выходу из аэропорта, мол, нечего тут рассиживаться и надо сваливать.

На улице он вызвал такси, отчего я снова удивился выбору его транспортного средства. Прилично одет, недешевый виски, такси – неужели деньги от продажи книги на протяжении всех этих лет так и не закончились?

– Так сколько все-таки лет? – снова спросил Профессура уже в машине.

– Целых восемь.

– За это время человек с момента рождения начинает полноценно говорить, ходить, читать и писать. Чертовы восемь лет. И чем ты занимался все это время, парень?

– Ну, – хмыкнул я, – в универ я не вернулся.

Я стал ходить на его лекции даже по литературе, которые он вел для гуманитарных факультетов. Мы начали пересекаться. Я сидел после пар у него на кафедре, типа «обсуждали философию», а на деле просто пили его виски из студенческого термоса и спорили, кто больше мудак – Ницше или Шопенгауэр. Это было чем-то вроде… дружбы? Если не считать, что он мне почти в отцы годился. Он, конечно, смекнул, что я проходимец, эдакий студ-лодырь, шляющийся по универу без идей и целей, но от меня на тот момент несло сативой, и он, видимо, смекнул, что у нас будут общие темы для обсуждения. Другими словами, он взял меня под крыло, хотя наставлениями и не пахло.

Шел курс. На литературу я стал забегать даже с удовольствием, потому что на почве общей страсти к крепким алкоголям и самокруткам мы сдружились с профессором и нет-нет после занятий раскуривались у него в кабинете с виски. Он даже как-то пытался научить меня писать прозу, но порешили на том, что все-таки это не мое, поскольку я так и не умолкал о том, как люблю все же смотреть кино.

Для окружающих это выглядело как странный союз двух маргиналов: один – пьющий препод без будущего, второй – студент, подающий надежды на то, чтобы его профукать, сидящий в аудитории скорее зайцем, поскольку не знал, чем оплатить и первый курс, ведь он сбежал от родителей, точнее от матери. Отца у него не было. Сплетни о нас мы запивали пинтой виски у него на кафедре. Односолодового не водилось, Профессура деньгами был обделен, я и вовсе таковых не имел, поэтому пили по-тяжелой купленное им дешевое.

И вот, спустя восемь лет, Профессура достает из кармана еще один маленький шкалик, выпивает половину и протягивает мне. Я любезно принимаю, а опустевшую тару выкидываю в окошко.

– Эй, деревенщина, полегче. Это культурная столица как-никак, – обратился ко мне. – Тут даже собачники какашки убирают за своими питомцами.

– Ну а ты? Смотрю, у тебя все в порядке. Не стал частью литературного истеблишмента Санкт-Петербурга?

Когда деканат стал подозревать, что я не собираюсь платить за первый семестр, я решил соскочить, прежде чем меня выпрут прилюдно. Профессура в то время и написал книгу – ходили слухи, что «по реальным событиям», – и когда он получил гонорар, то тупо забил на универ, как и я. За его прогулы сначала его убрали из расписания, потом и вовсе лишили ставки. Книга была чем-то средним между «Гаврошем» Гюго и «Похороните меня за плинтусом» Санаева. По тиражу разошлась она бойко. Имя Профессуры было на слуху в литературных кругах. Его, возможно, даже бы стали ставить на одну полку с классиками, не будь он пропойцей. Он не ладил с издательством, издательство не ладило с ним. Писать он не продолжал, а потому его предали литературной анафеме – безызвестности. Книгу перестали печатать, а новых он не писал. Тема была острой, поэтому он ничего не ответил, а я не настоял.

Добрались мы до Невского проспекта где-то за час.

– Я думал, мы едем в отель.

– Шутишь? Ты в Питере, я первым делом должен был привезти тебя сюда.

Профессура был весьма одиозен в выборе первой достопримечательности для моего посещения в северной столице, и я понял, что мы совсем не собирались посетить Эрмитаж, когда увидел неоновую вывеску стриптиз-клуба.

– Это так, глаза только понапрягать да пару стопок выпить.

Профессура был ходоком еще и в университете. Если идея геронтофилии не смущала простушек-первокурсниц, прибывших из провинций, то чтение вслух русских классиков оказывалось весьма действенным афродизиаком, чтобы попасть к ним в трусы.

На входе были зазывалы, они кивнули нам, когда мы зашли внутрь. Словно бабочки, девушки порхали на сцене, а вокруг них замерли похотливые старики в дорогих костюмах, державшие наготове сотенные купюры в потных ладошках. Словно сирены, они пленяли всех зевак своей чарующей магией танца и сисек. Все были готовы на все ради них, и порой даже не только в пределах содержимого их бумажника. Удачное расположение стриптиз-клуба напротив конторки с быстрыми займами было весьма не случайностью. Они походили на богинь, которым поклонялись все эти бедняги, которые боготворили их. Странным было то, что таких богинь можно увидеть только здесь – в далеко не сакральном месте.

Профессура ткнул меня локтем в бок и указал на бар. Мы взяли траекторию на него.

– Два виски!

Бармен как завсегдатаем наливает нам быстро, а мы быстро выпиваем.

– Это, наверно, твой первый стриптиз-клуб, парень?

– Ты сам знаешь все достопримечательности нашего провинциального городка – ДК да один дрочильный массажный салон.

Профессура усмехнулся.

– Мужчинам всегда будет чего-то не хватать. Если они приходят в стрип-клуб, то жалуются, что нельзя подрочить. Если приходят в дрочильню, то жалуются, что нельзя присунуть. А если придут в бордель, то, несомненно, пожалуются, что нельзя просто поговорить по душам.

Было как-то странно, что мы не принялись рассказывать без умолку о том, что произошло с нами за столько лет. Может быть, потому, что, как и мне, Профессуре было нечем похвастаться. Мы просто начали пить не спеша, будто не виделись пару дней.

На сцену вышла новая девушка. Совсем юная, с испуганными глазами олененка и телом, которое еще не научилось включать отстраненность. Движения были достаточно точными, будто заученными.

– Дебютантка. – прокомментировал Профессура.

– Как такие вообще не передумывают этим заниматься?

– Ну знаешь, если возникают сомнения перед самым первым выходом, то с ними проводят некую беседу. Мол, милая, твои сомнения – лучшее доказательство того, что ты справишься. Ведь страх по другому это свидетельство того, что ты осознаешь всю тяжесть выбора и последствий, а это признак силы. Нужной силы, чтобы с этим справиться. И добавляет: знаешь, кому я прежде всего отказываю, чтобы они не танцевали здесь? Дурехам, которые как раз рвутся сюда без страха и сомнения. Вот такие и ломаются. А твое сомнение – это верный признак того, что ты справишься… Ведутся на это, как дети на конфетку педофила.

– Гениально.

– Ничего особенного. Прием называется «Уловка-22». Если лётчик хочет списаться с боевых заданий, которые граничат с самоубийством, он может это сделать, заявив, что он сошёл с ума. Но если он говорит, что он сошёл с ума, чтобы не полететь на верную смерть, – значит, он в здравом уме, потому что любой нормальный человек не хочет умирать. А если он в здравом уме – значит, его заявление о невменяемости всего лишь симуляция, и он обязан продолжать летать. Замкнутая логическая ловушка, в которой любое твоё действие оборачивается против тебя.

Мы выпиваем снова.

– Знаешь, бывает, просыпаешься и понимаешь, что жизнь превратилась в сюжет, который ты не писал. Куда все уходит…

Я помнил еще по универу: подвыпивший Профессор был тот еще болтун. По пьяному угару он мог даже просто без пыток выболтать чужие секреты, неосторожно доверенные ему еще час назад. Но сегодня от него веяло полупьяным экзистенциализмом, несмотря на то что мы были в стриптиз-клубе на Невском.

– Профессура, если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты самоупиваешься жалостью к себе, – усмехнулся я.

– Может, и так. Но сейчас дело не в жалости. У меня есть одна… скажем так, проблемка. Семизначная, если точнее.

– Семизначная? – поднял бровь я, заинтересованный. – У тебя долг?

– Угадал, Аристотель. Только это не просто долг, а долг тем, кто не любит, когда с ними шутят.

– Твою мать, откуда такой долг?

– Всё началось довольно безобидно, – начал Профессура, отпивая из стакана, – как у всякого, кто решил подзаработать. Сначала играл у официальных букмекеров – там вроде бы всё по правилам, ставки небольшие, азарт подкрадывался незаметно. Ну а потом, чтобы отыграться за несколько проигрышей в одну ставку, идешь за большим процентом к серым букмекерам.

«Дают кредитное плечо», – вспомнил я кое-что из первого семестра своего безвременно покинутого экономического факультета.

– Ну и?

– Я слил всё – и не просто слил, а проигрался по-крупному. В долгах теперь семизначная сумма – это не мелочь, – он с горечью усмехнулся. – И эти ребята не прощают. Поставили меня на счетчик – дали месяц, чтобы вернуть. Если не успею, они не просто разберутся с долгом.

– Да что они смогут сделать? Убить? – моя физиономия выдавала полный абсурд.

– Ах, если бы, – произнес без доли драматизма Профессура.

Я застыл, не зная, что сказать. Что могло быть хуже смерти? Но Профессура вдруг улыбнулся, и в этой улыбке читалась усталость и какая-то безумная надежда. Он допил свой стакан, а потом достал купюру в пять тысяч и засунул мне в нагрудный карман.

– Иди, возьми приват.

– Не хочешь лучше поговорить о твоей проблеме?

– Ты же сам сказал, упиваться жалостью к самому себе – это не в моем стиле.

– Я же не знал, слушай…

– Не парься. Это твоя первая ночь в северной столице, иди расслабься. И помни: приват – как первая сигарета, толку ноль, но потом с ностальгией вспоминаешь.

– Ты когда-нибудь говорил что-то трогательное, но чтобы не воняло перегаром?

– Ни разу. А теперь иди и стань мужчиной.

С загадочной и магически притягательной, как представляю себе, улыбкой, а на самом деле с гримасой озабоченного подростка я подхожу к дебютантке и сую эти пять тысяч рублей ей под резинку трусиков. После ее тяжелого вздоха и закатанных глаз, в которых так и читается «Ну вот, еще один насмотрелся банальностей из фильмов про стриптиз», моя игривость сразу же приспускается на несколько пунктов вниз. Вытащив из своего нижнего белья эти пять тысяч рублей, она сажает меня в кресло и незамедлительно садится прямо на меня. Наездница оказалась действительно робкой, но "бычок" и так не оказывал сопротивления.

Профессура что-то кричал с бара о том, что надо обмыть мой первый приват. Профессура… Автор одной книги и тысячи пьяных баек, он ходил по аудиториям как проклятый философ – в мятых джинсах, с тетрадкой, где половина страниц была исписана, а вторая – сожжена бычками. Кто-то называл его «мелким Буковски», кто-то – «мудилой, но гениальным». А теперь его хотели убить. Или чего похуже.

Глава 2

Похмелье. Что можно о нём сказать? Наглядный пример кармы после заключённой сделки с дьяволом накануне, и теперь ты маршируешь в утреннем параде в аду. Кажется, вчера с Профессурой мы расширили рамки человеческих возможностей, и я проснулся в полной амнезии о вчерашних событиях и том, где я оказался. А оказался я в совершенно неожиданном, но грандиозном месте. Это был огромный задний двор с лужайкой, огромным бассейном и шезлонгами. А позади меня располагался внушительных размеров двухэтажный, ни дать ни взять, особняк.

На шезлонге рядом со мной у бассейна сидела очень молодая девушка. На теле – наверно, наиузчайшее в Ленинградской области бикини, в ушах наушники, из которых доносился типа Сквайер, Дэф Леппард или Форенеры, а в руках было «Прощай, оружие!». На ней также были идеально круглые прозрачно-розовые очки. С её губ свисала тлеющая сигарета. А на бёдрах лежал ноутбук, как будто она делала иногда перерывы от чтения и эксплуатировала новомодный девайс с откушенным яблоком. Чтобы не словить «вертолётов», я медленно перекатился в сидячее положение. Она отняла взгляд от книги и повернулась ко мне.

– Выспался?

По моему состоянию, мне бы, наверно, диагностировали глубочайшую бихевиоральную кататонию, так что я, даже если бы и хотел, всё равно бы не смог ответить своей незнакомке что-то вразумительное.

– Я подумала, что ты наверняка не захотел бы начать своё утро со смузи, утренней пробежки и подкаста про нейропластичность, так что приготовила «Кровавую Мэри». Не переживай, вместо водки – «Алка-Зельтцер».

Амброзия стояла на столике между моим шезлонгом и шезлонгом незнакомки как раз с зелёным смузи, который был, видимо, для неё. Я покорно протянул руку за ним, а после выпил залпом. Спустя минуты полторы я поставил стакан обратно, немного пришёл в себя и взглянул на свою визави.

Сидела она вполне спокойно, обстоятельно, я бы даже сказал, по-хозяйски. Несмотря на весь свой чрезмерно молодой вид, который говорил, что она не могла быть владелицей сих апартаментов.

При этом на тинейджера она была совсем не похожа. Передо мной была в самом соку молодая женщина. В каждой школе каждого города всегда была своя Лолита, с раскрывшимся бутоном страсти молодой женщины. Уже тогда им приходится учиться в школе жизни на тройки, когда мы только оканчиваем общеобразовательную с, как нам кажется, нужными пятёрками. Но вместе с телом был, по всей видимости, и ум. А ещё взгляд – в нём была серьёзность. Наигранная, конечно. Чтобы взрослые и злые мира сего не заподозрили, что она была ещё малышкой, ей приходилось хмурить брови, чтобы походить на одну из них. Я это просёк сразу: наши старые режиссёры читали нюансы, и Станиславский, и Тарковский научили определённым вещам. Но даже её хоть и фальшивая игра уже говорила об определённой степени зрелости.

– Любишь музыку? – не зная, как ещё завести диалог, спросил я.

– Только не спрашивай, что именно я люблю. Наитупейший вопрос. Это то же самое, что выбирать между пломбиром и ягодным. Всё по настроению. В каждом жанре, в каждом направлении и у каждой группы и исполнителя найдётся хотя бы одна композиция, которая тебе окажется по нраву.

– Занятная теория. А если у меня аллергия на пломбир?

– Но это не значит, что ты не хочешь пломбир, сечёшь?

– Ладно, а что в целом слушаешь?

– Много чего, что современные избалованные детишки уже не слушают. Билли Сквайера, Дэф Леппард, Квинг и Скорпов уважаю. Нирвана, конечно.

Я, конечно, не был всеведущ в роке, но я понимал, что список она озвучила серьёзный. Наше поколение уже не слушало такое, а зря.

– Кстати, многие стали ненавидеть Дэйва Грола за то, что он основал Фуфайтерс после самоубийства Курта.

Я понял, что это был тест. Завалю его – и красотка станет держать меня на дистанции.

– Крист Новоселич был предан Нирване, а Грол – самому гранжу, – выдал я.

Блондинка удивлённо спустила очки с глаз. Я немного знал толк в музыке. Всё-таки музыка – неотъемлемая часть кинематографа.

– А ты сечёшь, я посмотрю. Но даже с учётом этого у тебя всё равно вид человека с билетом в один конец. Ну, в смысле, огорошенный.

– Нет, просто дикое похмелье и амнезия.

Моей дорожной сумки не было рядом. А я был в той одежде, что была на мне вчера. Я не знал места, где нахожусь, не знал эту девушку, и всем своим естеством я хотел получить ответы на эти вопросы.

– Я Кристина, – наконец-то она делает первый шаг.

– А я Никита. Я был с…

– Я знаю, ты был со Степаном. Он привёз тебя сегодня утром. Он отъехал недавно, но обещал скоро вернуться, – прервала она, избавив меня от чувства вины, будто я сюда вломился без спроса по пьяни.

– Я не всегда так напиваюсь, просто…

– Да не парься, – ответила она. – Это всё равно фигня в сравнении с тем, как развлекается Степан.

Наконец-то всё стало немного вставать на свои места. Девушка знала Профессуру.

– Ну ладно, я смотрю, ты совсем дезориентирован, малыш. Не переживай, я всё расскажу, – не по возрасту снисходительно бросила моя новая знакомая, но для меня это было сродни спасательному кругу – зацепиться, как это говорят, за экспозицию, иначе я чувствовал себя в невесомости, а на фоне похмелья это было весьма неприятное чувство.

Как оказалось, Кристина – клиентка, кто покупает у Профессуры частные курсы писательского мастерства, о которых он говорил вчера между делом. Это не объясняло, почему мы находились при таком дворце, но я решил терпеливо дослушать. Кристина была ярой любительницей литературы, и несложно уже было догадаться, именно поклонницей нашего непокорного и вечно пьяного слуги. Каково же было удивление маленькой "мисс Джейн Остин", когда она узнала, что Профессура не занят никаким проектом и всецело мог отдаться частным мастер-классам за весьма нежадную сумму. Она считала его, ни дать ни взять, «живым русским Хемингуэем» и по части алкоголя он её не разочаровывал. Но это не мешало работе. Как рассказала Кристина, подход в учёбе был весьма академическим. Он заставлял делать её разные упражнения, например, описать бассейн с водой, не используя слова «бассейн», «вода», «жидкий», «мокрый», «плавать», или пальму в тысячу знаков без слов «пальма», «дерево», «растительность», «листья» и «зелёный». Это было похоже на тренировки спортсмена перед соревнованиями. Написать роман – это как пробежать марафонскую дистанцию. Ты не сможешь это сделать, если никогда в жизни не тренировался бегать. А ещё она много читала.

– «Если у тебя нет времени на чтение книг, значит, у тебя нет инструментов для их написания», – она гнусавым голосом изобразила Профессуру. – Нет, я, конечно, люблю читать, но в таких объёмах через «не хочу» – это уже… Как будет графоманство, только не про писательство, а про чтение? Чтеманство?

– Ну, если не доверяешь профессору, то точно должна Стивену Кингу, – намекнул я на истинного автора мысли.

– А он говорил, что ты смышлёный.

Я удивлённо скривил губы. От Профессуры комплиментов никогда не дождёшься.

– А ещё, что ты бездарь и любишь одни фильмы смотреть и ни одной книги никогда не прочитал, – хихикнула моя новая знакомая. – Странно, Профессура рассказывал обо мне? Он считает, что фильмы – это пошло.

– У нынешних тинейджеров напрочь отсутствует тяга к выдержанной классике. Они перестали смотреть «Рискованный бизнес» и думают, что «Грязные танцы» – это только про стриптиз.

– Так думает старый, но не я, – Кристина немного спустила очки на переносицу.

– Смотрю, ты уже познакомился с моей протеже? – выдал неожиданно появившийся Профессура.

Если я смахивал на живого ходячего мертвеца, то на этом молодце не было, как говорится, ни царапинки… Опыт. К тому же я уже видел, как он нёс бутылку белой горькой и две рюмки, от вида которых меня чуть не вырвало, но я нашёл в себе силы сдержать позыв, чтобы не излить флюиды на коленки молоденькой нимфетки.

– Боже, я пас, – коротко выдал я, глядя на спиртное.

– Слабак… – коротко выдал Профессура, налил себе стопку и был таков.

Занюхивать и тем более закусывать ему, конечно же, было не нужно, но из чувства праздного любопытства он взял смузи Кристины, понюхал и сказал:

– Я пережил развод и рецензию от «Литрес». Но это – слишком. Это не еда. Это пенсия мозга в стакане. – Но всё равно отпил зелёную жижу как вместо рассола.

У Профессуры, по всей видимости, был период «принципиального пьянства» – пить стабильно и системно, будто ему вовсе перестало быть интересно знать, как выглядят окружающий мир и люди, когда не двоятся.

– Да, уже познакомились, – ответил я. – Только что это за книга? Дорожная карта питерских круглосуточных питейных?

– Почитай «Горе от ума» и осознай, какой ты бездарь!

– Посмотри «Апокалипсис сегодня» и отсоси.

Периодически у нас с Профессурой возникало такое столкновение поколений, но это был безобидный обмен любезностями. Даже с улыбкой… Может быть, даже таким образом мы говорили, что дороги друг другу.

– А откуда она тебя нашла? Не сказал бы, что она завсегдатай каких-нибудь рыгаловок.

– Чтоб тебе заспойлерили, какой ты никчёмный кусок бестолковщины, до твоей кончины.

– Ударься своей башкой о четвёртую стену и пообщайся с богом, мудила!

Профессура налил ещё рюмку.

– А ты не офигел с утра накатывать?

Он и Кристина переглянулись.

– Сейчас уже восемь вечера. Ты проспал весь день. Добро пожаловать в Питер с его знаменитыми белыми ночами. Но не переживай, в твоей комнате занавески блэкаут.

– Ты понял, да, парень? Ночлежка есть, в отель ехать не придётся.

– Спасибо, – коротко из-за похмелья выдал я, но, чтобы не показаться неблагодарной скотиной, продолжил: – Как я могу отблагодарить вас?

– Да будет тебе, – ответила Кристина. – Тут тысячи две квадратных метров на троих. В доме больше никого.

– Да кто ты? – недоумённо спросил я.

На что Кристина только расхохоталась, встала с шезлонга и побрела в дом. Уже уходя, из-за её спины раздалось:

– Готовьтесь, через час ужин. Ужинать будем на веранде, оденьтесь соответствующе.

– Только пусть к мясу подадут красное! – крикнул Профессура. – Белое – для зумеров и итальянцев!

– А толку? Ты всё равно будешь водку, – уже донеслось в ответ из дома.

– Какого хрена тут происходит?! – насколько можно выразительно с учётом похмелья, выдал я.

– Круто, да? – ухмыльнулся старый.

– Ага… круто. Особенно если не знать, что происходит.

– Ну, начнём с того, что эта малолетка – мажорка. Папаша у неё – мультимиллионер, инвестор или воротила, фиг его разберёшь, деньги делает быстрее, чем ты отходишь от похмелья. После смерти матери девочка осталась одна, ну как одна… в золотой клетке. Отец потакает каждому капризу. Вот она и решила, что хочет написать книгу. Я же не дурак – согласился её учить. За халявные бакинские, разумеется. Ну а пока батя в отъезде, я договорился, что буду жить тут. Прислуга всё делает, жрать подают, бухло в шкафу – идеальные условия.

– А как вы вообще познакомились?

Профессура помялся.

– Она прочитала книгу. – Профессура имел в виду ту, что написал он. – Вот она и нашла меня.

Я вздохнул и задумался.

– А про вчерашнее? Про тех, кто тебя убить хочет. Это был бред пьяного или ты серьёзно?

– Ты мне что, мать Терезу включил? Забудь, что я это сказал. Бывает, нажрусь – и несу всякую дичь, но я не дитя сопливое. Если бы было что-то серьёзное, ты бы уже проснулся в чемодане. А так, видишь, сидим, солнышко светит, авокадо растёт. Так что давай без допросов. Не твоя это война.

– Ты вчера чуть не рыдал.

– Отвали, придурок, – грубо отрезал Профессура.

– От писателя я ожидал чего-то менее банального. С таким переменным успехом вряд ли она чему-то научится у тебя.

– Эта избалованная кукла никогда не напишет настоящую книгу. Чтобы творить, нужен голод и страдание. И если уж рождаешься с серебряной ложкой во рту, как она, то должно случиться что-то действительно чудовищное, чтобы разбудить внутри творца. Великое, Никита, рождается из великого ужаса… А в её жизни, – он на секунду замолчал, обводя взглядом стерильную роскошь вокруг, – в её жизни нет даже материала для приличного некролога. Но это же не значит, что нельзя поиметь халяву.

После душа, который, к моему восторгу или ужасу, находился прямо в моей отдельной комнате, я нацепил на себя всё самое приличное, что было в дорожной сумке: рубашку с выпускного, пуговицы которой ещё держались, но уже скоро надо было подшивать, тёмные брюки и кроссовки без дырок. Я прошёл через холл и ступил на веранду.

Там был накрыт стол – нет, не просто стол, а какой-то чёртов банкет на три персоны. Белая скатерть, свечи в серебряных подсвечниках, столовое серебро, хрустальные бокалы, блюда, названия которых я бы даже не выговорил. Ужин явно был из разряда тех, что заканчиваются обсуждением цен на нефть или трактовкой Бродского через призму Фрейда.

Я присел на краешек стула, не зная, куда деть руки. Всё это выглядело как сцена из фильма, и сейчас появится дворецкий с фразой: «Месье не туда зашёл».

Скоро присоединился Профессура – при параде, но всё равно с флягой в кармане – и Кристина в лёгком платье, которое вызывало лёгкую тахикардию.

– В доме, где люди страдали, не бывает авокадо. У нас тут или борщ, или ты идёшь читать свои стихи в метро, – буркнул Профессура.

Он хоть и кайфовал от комфорта, но привычно плевался в сторону роскоши. По-своему он напоминал своей протеже, что настоящие писатели росли на боли и холодной похлёбке, а не на лобстерах с лаймом.

Мы сели за стол. Я моментально потерялся в многообразии приборов: какие-то вилки были тонкие, какие-то широкие, ложки – одна больше другой. Я выглядел как закоренелый холостяк в «Икее».

– Главное – не промахнись с рюмкой, – прошептал Профессура, ухмыляясь.

– Ну так а ты чем планируешь заняться, Никита? – завела светскую беседу Кристина.

Как я говорил ранее, по части найти стабильную работу я был безнадёжен, а сейчас и вовсе не знал свой статус. У меня не было денег, чтобы остаться, но и на обратный билет тоже. Вчера Профессура сказал, что надо спасать его задницу от злых букмекеров, а сегодня я будто сдох после вчерашней попойки и воскрес в ситкоме, где богатые тоже плачут. И хотя мне вроде как дали приют, всё это казалось временным.

– Мы пока присматриваемся, – вставил за меня Профессура, будто знал, что я задержусь в Питере дольше, чем просто приезд «в гости».

– Я уверена, ты найдёшь чем заняться, – вдруг сказала Кристина и улыбнулась, глядя в бокал. – Ты производишь впечатление того, кто всегда найдёт, как не потеряться.

– Спасибо, конечно, но мой диплом и резюме скорее вызывают судороги у эйчаров, чем интерес, – ответил я.

– А я, между прочим, мечтаю стать писателем, – Кристина с тактом не стала ковырять больную рану. – Не блогером или инстаграм-поэтессой, а настоящим писателем. Чтобы с книжным запахом страниц и предисловием от критика, который меня терпеть не может, но будет вынужден признавать.

– Амбициозно, – я не скрывал удивления. – И откуда это в тебе?

– Наверно, с того дня, как поняла, что хорошие книги лечат, а плохие – всё равно лучше таблеток. Литература – это не хобби. Это что-то между психотерапией, археологией и древней магией. Иногда я чувствую, как строчка Сэлинджера спасает меня от желания всё бросить и уехать в Монголию пасти яков.

– А ты прямо серьёзно, да?

– До тошноты. Я читаю, пишу, учусь. Проф гоняет меня как дьявол. У него всё по-взрослому: задания, дедлайны, редактуры. Если бы не он, я бы до сих пор писала фанфики про Фицджеральда.

– И правда серьёзно, – кивнул я. Её слова были не просто словами. Они были каким-то её внутренним манифестом.

– Кстати, многие фильмы снимались по книгам, – хитро уколола меня Кристина. – К тому же я считаю, что все в душе писатели. Люди пишут любовные письма, рассказывают тосты на свадьбах, произносят похоронные речи. Это неотъемлемая часть нас. Писательство – это не излишняя роскошь, это потребность. Миру нужны красивые слова, они скрашивают его уродство. А ты что думаешь, Проф?

Тот умолк на секунду, будто задумался, и в следующую секунду пёрнул. Я сразу же взглянул на Кристину, подумав, что новое поколение аристократии от этого атавизма могло бы впасть в летаргический сон, но та прямо-таки взорвалась от звонкого хохота. Благо, что стол был огромный и расстояние между нами троими было по метра три-четыре.

– Проблема в том, что ты слишком рано хочешь писать роман, – подал голос Профессура, лениво крутя бокал в пальцах. – У тебя мозги ещё мягкие. Надо сначала набить руку. Писать о том, что знаешь. Или – если совсем уже отважная – писать о том, чего не знает никто.

– Стругацкие? – уточнил я.

– Вот именно. Смотри-ка, не до конца бездарен. Значит, семестр литературы не прошёл мимо, – усмехнулся он. – А вообще, чтобы писать, надо иметь либо опыт, либо жопу железную, чтобы сидеть и переписывать до седьмого пота. А лучше – и то и другое.

– А ведь почти все известные писатели воруют. Ну, вдохновляются. Или подслушивают чужие жизни, делают их своими, – сказал я.

– У тебя руки не дошли до правды, зато язык – до морали, – с укоризной бросил Профессура.

– «Если ты ленивый, чтобы выстрадать текст сам, сиди и не п***и. У писателя два пути – или страдать самому, или воровать талантливо», – Кристина изобразила голос Профессуры, мы с ней засмеялись.

– Слушай, девочка, мир несправедлив. Всегда был. И если ты ждёшь разрешения, чтобы сказать правду, – ты не писатель, а нотариус.

Они оба резко замолчали. Степан резко потяжелел взглядом, а Кристина отвела глаза, чуть сжав губы. Казалось, обсуждение перешло грань, где кончается теория и начинается что-то опасно близкое.

Профессура налил себе ещё. Он пил быстро, залпом, будто виски было бензином, который нужен, чтобы сжечь что-то внутри. Лицо у него покраснело, глаза налились стеклянным блеском. Он уже был пьян – не слегка, а как следует.

– А если бы кто-то взял твою жизнь – и сделал из неё роман? Без твоего разрешения. Ты бы что сделал? – вдруг спросил он не глядя.

Он задал этот вопрос нарочито спокойно, без нажима, почти в лоб – так, будто проверял не ответ, а реакцию. Я уже было хотел ответить, но Кристина меня опередила.

– А может, это не воровство, а оммаж? – вдруг вставила Кристина, элегантно отпивая вино. – Ну, знаете, как дань уважения. Когда один художник настолько восхищён другим, что подражает ему. Правда, если говорить о тебе, Проф… – она сделала паузу, окинув его ироничным взглядом, – …не думаю, что кто-то в здравом уме захочет отдать дань уважения твоим недельным запоям и дружбе с белой горячкой.

Мы засмеялись, а Профессура недовольно поднялся, шатко, но с достоинством, как пьяный монарх. Покачнулся и вышел на задний двор, оставив нас вдвоём в мерцающем полумраке и тишине с девочкой из солнечных бликов, книжных цитат и розовых очков.

– И вот остались только мы, свечи и моя врождённая неспособность молчать, когда рядом красивая девушка.

Кристина засмеялась.

– Ты пугающе хорошо разбираешься в плохом флирте.

– Ну не я же тут писатель, чтобы быть оригинальным. Хотя я однажды чуть не начал роман с кассиршей из «Пятёрочки». Там тоже были свечи. Правда, в отделе с хозяйственными товарами.

Кристина снова захохотала. «Кажется, нащупывается, наклёвывается», – подумал я. Я воспользовался моментом и пересел поближе, на соседний стул, стараясь не выглядеть чересчур нарочито. Просто вроде бы поудобнее – но мы оба знали, к чему всё идёт.

– Слушай, у меня важный вопрос, – сказал я, глядя на неё серьёзно. – Ты веришь в любовь с первого взгляда, или мне стоит ещё раз пройти мимо?

Кристина закатила глаза, но улыбнулась:

– Классика жанра. Ты ещё спроси: вашей маме зять не нужен?

– Для меня торопить события – моветон. Хотя, если бы ты была книгой, я бы точно не сдал её в библиотеку.

– Господи, Никита, ты невозможен.

– Возможен. Особенно после третьего бокала. Но пока держусь. – Кажется, красное взыграло на моих «вчерашних дрожжах».

Мы оба улыбались. И, кажется, впервые – по-настоящему. Я смотрел на неё и вдруг подумал: может, стоит рискнуть. Медленно потянулся вперёд, ближе к её лицу, чтобы поцеловать.

Кристина резко отстранилась и захохотала так громко, что моя попытка поцелуя была гораздо смешнее, чем шутки.

– Боже, нет, ты не так понял, Никита! – смеётся она. – Ты, конечно, милый, но я не по этой части.

– В каком смысле?

– Я так скажем в данный период своей жизни сейчас нахожусь в переосмыслении своей сексуальности.

– Ты больше по девочкам?

– Что ты?! Нет! – вскинулась Кристина.

– Сейчас я пытаюсь переосмыслить влияние общественных стериотипов на женщин как эксплуатацию деторождением и материнством.

– Ты из этих что-ли?

– Феминисток?

– Я хотел сказать…– я покрутил пальцем у виска.

– Ты милый, Никита. Такой… безнадёжный. Но милый. Это новый вектор женской философии. У меня даже есть наставница.

Я пожал плечами, скрывая неловкость под лёгкой ухмылкой:

– Вот это да.

– Так что давай будем друзьями.

Она сделала глоток вина, чуть успокоилась и добавила, уже спокойнее:

– Ну ладно, что-то мы засиделись. Пока ты не нашёл работу – побудь немного с нами. Завтра мы идём на закрытый предпоказ одного артхаусного фильма. Будет ещё и афтепати. Ты с нами. Можешь считать это твоим вступлением в клуб бесполезных, но обаятельных людей.

Она рассмеялась и быстро, чуть театрально, чмокнула меня в щёку. А потом, не оборачиваясь, убежала на второй этаж, оставив после себя запах духов и эхо смеха. А моя эрекция опала так же стремительно, как курс рубля.

Глава 3

– С каких это пор ты стала увлекаться мужским полом? – смеётся менеджер, видимо зная о социально-биологической "избрачности" Кристины.

– Я не собираюсь его затаскивать в постель, – смеётся Кристина, – это просто друг. Никита, познакомься. Это Наташа. Никто лучше неё не подскажет, что лучше сегодня надеть тебе на вечеринку.

Мы находились в одном из моднейших бутиков, в ТЦ, куда обычно забегают невзначай потратить пару миллионов питерские мажорики, и в который меня привезла буквально силком Кристина. Целью было обернуть в соответствующую этикетку друга-натурала как стильный аксессуар на грядущий закрытый показ некоего артхаусного кино, что намечался этим вечером в Сейнт‑Пи, как говорит золотая молодёжь. Как бы я тактично ни отнекивался, она меня заверила, что совершенно никаких денег тратить мне не потребуется, всё за счёт бонусной карты постоянного клиента её отца.

– Думаю, Армани подойдёт, – как бы оценивая меня взглядом, который бегает то вверх, то вниз, говорит Наташа.

– Значит, Армани! – восклицает Сисиль.

Кто бы мог подумать, что в примерочную мог зайти обычный и ничем не примечательный на вид парень, а выйти человек, который смахивает на миллиардера или какого-нибудь воротилу с Уолл‑стрит, этакого Бада Фокса, с пятью сотнями тысяч бакинских в год. Армани творит чудеса, подумал я, когда ощутил на себе пожирающий взгляд Наташи.

Честно, я чувствовал себя Золушкой – только вместо тыквы был каршеринг, а вместо феи – девочка с бонусной картой на несколько сотен тысяч. Этот костюм, гладкий, дорогой, стоил, наверное, больше, чем я за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь даже на горизонте мог бы намечтать. Буквально позавчера я был хроником с пакетиком из «Пятёрочки», а сегодня на мне Армани, такой сказочный, будто сшит в аду и одобрен самим Сатаной. В Питере меня приютили, накормили, напоили – осталось только спросить: а во сколько подадут мои яйца к завтраку?

– Предлагаю перед тем, как ехать домой, посидеть, выпить кофе. Без кофе в Петербурге как без Медного всадника. Я возьму карамельный макиато. А ты можешь сгонять в «Перекрёсток для богатых» и взять свою блестящую баночку пива, – сказала Кристина.

Она взяла кофе с собой, я сгонял за пивом, и мы сели в павильоне.

– И как ты выследила этого старого поэта на пенсии?

– Написала в издательство, поговорила с редактором. Он дал номер Профессора.

– И всё? Просто так?

– Ага.

– Я забыл, прости. Для вас же с отцом нет ничего невозможного, есть только ещё неопределённая цена. Надеюсь, вы с утра не пьёте адренохром и не закусываете девственницами?

Кристина усмехнулась, а потом резко остановилась, даже немного побледнев.

– Тебе нужно знать обо мне одну вещь. Скрывать не буду, просто скажу один раз и всё. Всё равно узнаешь. Моя мама погибла меньше года назад.

Я поперхнулся. Чтобы не выглядеть как быдло, когда тебе рассказывают такое, я сразу отложил жбшку.

– Авиакатастрофа, разбилась на вертолёте в Ленинградской области. С тех пор я бросила учёбу в Англии, вернулась сюда. Для отца любое чувство – это фора, а форы в его мире не дают. Поэтому он настаивал на том, чтобы я вернулась в Англию. Я ведь подрастающая наследница его империи, и как мне без образования принимать бразды правления? А я не могла. Моя мама была единственной, кто мог поспорить с ним, а теперь её нет. Как будто во мне ампутировали какой-то жизненно важный орган. Душу. И с тех пор я хожу одним большим сгустком фантомной боли. После смерти мамы я вообще задумалась, что во мне настоящее, а что навязанное, поэтому, несмотря на настояния отца, взяла академический отпуск. И вдруг, как знак свыше, полгода назад мне попалась книжка Степана. Я прочитала её и впервые с момента похорон почувствовала, что кто-то меня понимает…

– Кто? Профессура? Кристина, не хочу тебя разочаровывать, но этот старый пройдоха…

– Не он. Главный герой книги. Мальчик. У нас хоть и разные биографии, но я почувствовала, что он испытывал то же самое.

– А что там с этим мальчуганом? – спросил я, почесав затылок.

Кристина сначала недоуменно уставилась на меня, потом резюмировала:

– Книжки надо читать, а не ждать экранизаций, Никита.

Я пожал плечами. Конечно, я бы хотел сказать, что насмотренность ничем не хуже начитанности, но не стал озвучивать колкости в такой момент откровения.

– Он не был сиротой, его родители не погибали.

Кристина до этого момента смотрела вдаль павильона, а сейчас строго взглянула на меня.

– Родители бросили его. Он стал беспризорным.

– Понятно.

– И я почувствовала, что он чувствовал то же самое, что и я. Отец пропал в деловых встречах и командировках, и я стала будто бесприютной, как будто даже круглой сиротой.

– Поэтому Профессура? Хочешь научиться так же?

Кристина замолкла. Её исповедь для меня содержала столько боли, а Профессура говорил о ней как о бесперспективной пустышке. Я решил отплатить девочке должной монетой.

Кристина вслух ничего не ответила, едва кивнула, так что это даже был не кивок, а просто её хрупкое тело шевелилось от кондиционеров.

– Только не строй иллюзий по поводу старика. Он – кидала, алкоголик и срать хотел на всё, кроме своего похмелья.

– Боже, ну ты и говнюк, – протянула Кристина. – Вы же вроде друзья.

– Он просто тот ещё старый ублюдок, – посмеялся я. – Я его знаю как знатного алкоголика и совратителя студенток. Так что ты сама будь по‑аккуратнее.

– И речи быть не может, – сразу же отмахнулась Кристина. – Я ему как дочь.

– Вы вроде бы друзья, пьёте и пишете вместе, но по большому счёту этому сукину сыну важна только его собственная шкура. Думаешь, вы с ним друзья? Чёрт, да ты ему платишь. Поэтому он с тобой и нянчится. Ты в курсе, что у него финансовые проблемы?

– Нет.

– Он за зелёную бумажку может всё что угодно кинуть.

– Но он же пригласил тебя в Петербург, как ты можешь такое говорить?

– Я даже не знаю, зачем он меня пригласил, жду очередной фортель…

Мы вышли из ТЦ и двинулись на парковку. Кристина бросила мне ключи от «Порше» из отцовского гаража. Таким образом она дала понять, что пребывала в добром духе, несмотря на неприятный диалог о Профессуре.

– Ну ладно, – подумав, сказал я, – я буду твоим «таксистом Джо».

Совру, если скажу, что мне не нравилась четырнадцатилетняя Ванесса Паради, исполняющая одноимённую песню. Что-то было в её щербинке в зубах, что вызывало из спячки гумбертовский ген. Хоть Кристине и было восемнадцать, своей юностью и своенравностью она походила на набоковскую нимфетку. К тому же мало кто знает тот факт, внимание – спойлер, что первый опыт интимной близости Лолита, согласно роману Набокова, испытала именно с девочкой, как и Кристина, ну а я, как Гумберт, получается, был не совратителем, а пленником молодой красоты.

Когда мы подъехали к особняку, я первым заметил её: незнакомку в коротком платье, с парой чемоданов. Упругая, уверенная, красивая. Слишком красивая, чтобы быть случайной.

– Мария! – воскликнула Кристина и, тут же бросив пакеты с покупками, помчалась к ней.

Девушка была действительно как амазонка – под два метра высотой, крепкие плечи, короткое платье демонстрировало весьма крупные, накаченные, но без фанатизма бёдра. Она смахивала на какого-то суперуспешного фитнес‑тренера, но все её мышцы лишь подчёркивали женскую красоту, а не делали её мужеподобной.

Кристина была ниже меня, а на фоне почти двухметровой амазонки и вовсе походила на девочку‑подростка. Стало очевидно, что это девушка Кристины, а я думал увидеть «бучиху» в широких джинсах и свисающей цепи с пояса, клетчатой рубашке, грушеобразной фигуры и угрями на носу. Но нет, та была обворожительна под стать Кристине, но, видимо, в выданной Кристиной ей связке ключей от сердца – ключа от дома не висело.

– Но мы тебя не ждали сегодня!

– Появился рейс пораньше, и я поменяла билеты. Ты рада? – улыбнулась амазонка.

– Никита, знакомься: это моё сердечко Мария. Моя наставница по курсу переосмысления женщин как членов общества. Мария, это Никита, друг Профа. Он поживёт у меня немного.

«Поживёт немного», – повторил про себя я. Меня всё‑таки временно прописали.

– Ты всех бродяжек, что ли, решила приютить?

– Не стоит беспокоиться, вшей не наблюдается, – скромно кивнул я, но руку не подал.

Мария не разделила энтузиазма. Мы зашли в дом.

– Господи, я так устала, – простонала Мария.

– Прими ванну. Прямо сейчас. Чувствуй себя как дома.

– Заманчиво. Но я заехала только проведать тебя и сразу домой. А твой отец вернулся?

– Нет. Говорят, прибудет только в следующем месяце. Какой-то безумный проект.

– А где твой учитель? В очередной нирване под вискарь?

Кристина смутилась. Видимо, уже поделилась чем-то лишним про нашего общего кумира. Профессуры дома не было. Он днём исчезал, возвращался под вечер – и под градусом. Стёб за спиной Профессуры – роскошь, которую можно позволить только тем, кто его любит, поэтому я решил выступить «адвокатом дьявола»:

– Нагуливает мудрость, – сказал я.

– Чувак когда-то написал книгу, а потом ушёл в алкоголь.Есть много другиз современных писательниц-женщин, у которых можно научиться куда большему чем у алкоголика— не унималась Мария.

– Тут соглашусь, – усмехнулся я.

– Вы ничего не понимаете, – уже всерьёз сказала Кристина и поднялась удалилась наверх.

Битва взглядов и прелюдии продолжались недолго. Мария подошла ко мне и резко схватила своей рукой мои яйца.

– Она мне немного рассказала о вас с этим Степаном. Прожигатели жизни. Выпьете всё, что горит, трахаете всё, что раздвигает ноги. Типичные мужланы. Так что не стоит тут корчить невинность. И знай, если подкатишь яйца к Кристине – тут же их и лишишься.

От хлынувшей боли мои перепонки заложило, и я уже едва что-то слышал, но смысл был и так понятен.

– Брооо, – простонал я, – да какие проблемы? Всё путём.

Ещё пара секунд в тисках – и мои тестикулы были освобождены. Я выдохнул.

– Ну вот и славненько, – добавила Мария. – Теперь мы точно уяснили, что бычок должен оставаться в стойле.

– Вот и славненько, теперь познакомились по‑настоящему, – ещё сквозь боль ответил я.

Кристина была идеальной женщиной: восемнадцать по паспорту, шестнадцать на вид, и я было уже начал прикидывать в своей голове план по её половому воспитанию – так сказать, вернуть в изначальные лона природы здоровой гетеросексуальности без всех этих разговорах про матриархат и патриархат. Но теперь появилась фроляйн наставница по правильному позиционированию ненависти к мужскому полу, а третьего лишнего я всегда считал этаким парнокопытным, которое слишком тупо, чтобы перестать мешать двоим, таким образом наставляя рога самому же себе.

Чтобы пережить остатки боли, я закурил сигарету. Спустя минуты полторы, погасив окурок в горшке с монстерой, я двинулся в дом и взял пива. Устроившись на диване, я стал его неспешно потягивать.

Мария задержалась ненадолго – выпила чай и мельком глянув на телефон, вдруг сказала, что у неё там уже целый парад из сообщений от заказчиков. «Консалтинг – как подлянка: всегда всплывает в самый неподходящий момент». Она сказала, что перед вечерним кинопоказом и тусовкой нужно срочно разгрести завалы и уехала к себе домой. Минут через сорок дверь хлопнула – ввалился Профессура. Конечно, поддатый. На вопросы, где он был, он ответил фирменно: «в поисках истины». Дальше объяснять не стал и удалился в свою комнату.

Наступал вечер, и нам всем пора было собираться на показ. Профессура клятвенно пообещал «держаться в рамках» – пообещал так, как это делают мужики, которые дают обещания только для того, чтобы потом их красиво нарушить.

– Продался? – кивнул Профессура на мой смокинг.

– Сделай одолжение, напиши себе эпитафию и сдохни.

– А ты сделай себе одолжение, научись вообще читать.

Профессура же был в белых помятых брюках и яркой зелёно‑оранжевой гавайской рубашке, которая подходила больше для пляжа, чем для закрытого кинопоказа. Так он бунтовал против элиты, против успешных и публикующихся. Его извечный алкогольный марш был протестом против глянцевых обложек и «пидаров‑кутюрье», против клубники со сливками или икры с шампанским, против недостойной литературы и любых экранизаций.

Охренительно красивая, хоть и безнадёжно феминистическая Кристина спустилась к нам. На ней было золотое длинное платье, которое от чего-то блестело. Видимо, был такой материал. Лиф, вопреки всем канонам сопромата, удерживался на молодых торчащих сосках, а глубокое декольте сзади намеревалось вот‑вот и показать ямочки над ягодицами. Я был просто ошеломлён и смотрел на неё как «Человек дождя» на дифференциальное уравнение, а Профессура, к моему счастью ревнивца, даже и глазом не повёл.

Мы сели в Кристинин «Порше», обусловившись, что туда поведу я, а уже обратно сядет она, ведь я не намеревался не пить, и поехали на показ. Закрытый и чопорный до скрипа зубов. Даже я, будучи большим знатоком кино, считал, что артхаус – это когда сюжет считается излишеством. Ты выходишь из зала и чувствуешь себя тупым. А если вдруг что-то понял – значит, идиот вдвойне. Актёры смотрят в камеру, как будто ты им должен денег за их гений, что ты лицезреешь. Музыка звучит, как будто пианино столкнули в шахту. И всё это ради сцены, где убивают собаку главного героя – в знак утраты человечности. Если бы не заранее припасённые шкалики, то традиция киношников досматривать титры до конца точно спровоцировала бы Профессуру и меня на суицид.

Не успели мы сделать и двух шагов из проектного зала, как к нам подошёл мужик лет сорока с хвостиком, в чёрной рубашке и с лицом, будто делает вид, что не пьёт на тусовках.

– Степан? Вот уж кого не ожидал увидеть. Живой, почти трезвый и при бабах – тебя точно не подменили? – сказал он, хлопнув Профессуру по плечу.

– Я просто сегодня репетирую образ приличного человека, Ромчик, – хмыкнул тот, не улыбаясь.

– Серьёзно? Исторический момент!

– Кристина! – поприветствовал мужчина.

– Роман! Поздравляю с премьерой картины! Ну и как вам работалось с режиссёром?

Мужчина, как оказалось, знал и её.

– Сущий кошмар, он думал, что мы наняли его как художника, а нам был нужен просто работяга, который сделает всё как надо студии. Ведь видение картины уже было, и что-то привносить уже не нужно, а он… В общем, наконец отмучились – и вот премьера…

– А что сам не снял этот псевдоинтеллектуальный стон под камерой? – спросил Профессура.

– Как пошло, – сказал мужчина. – Стёпа, я знал, что ты не удержишься.

– Я выдержал полтора часа, это уже подвиг.

– Я уже давно не снимал. Решил не обманывать себя и заниматься тем, что умею. Продюсированием.

В этот момент, когда ещё никто не разошёлся, откуда-то из-за закулисья прямо на сцену выбегает молодая девушка с большой табличкой «Мы против убийства животных в кино!». Примечательным, конечно, ещё было и то, что она выбежала с абсолютно голым торсом.

– Хватит убивать животных в кино! Живодёры! Это жестокое обращение с животными! Это преступление против человечности!

– Охрана! Немедленно выведите её! – завопил Роман.

Но было уже поздно, девушка спрыгнула со сцены и понеслась между рядами зрителей.

– Схватите её!

И наконец нашлась охрана, которая поймала эту активистку, завершив её интересный перформанс.

– Даже если бы я написал в конце, что во время съёмок ни одно животное не пострадало, эти активисты всё равно бы не успокоились, – начал оправдываться Роман.

– А меня кольнул момент, когда отказали тормоза, и главный герой не догадался тормозить машину ручником или понижением передач, – вставил я, продемонстрировав небольшие знания, что остались у меня после таксопарка. – Но это клише достаточно часто встречается в кино.

– А кто это у нас? – спросил мужчина, глядя на меня.

– Никита. Друг Профессуры. Просто Никита, – сказал я сам за себя.

– Очень приятно, Никита. Роман. Добро пожаловать в сумасшедший дом.

– Я надеюсь, вы смогли «отмыть» столько, сколько потребовалось, на этом фильме? – усмехнулся Профессура.

– Да, конечно. Эту фигню забудут к понедельнику, и она даже на «Кинопоиске» не появится. Но вот зато следующий проект – просто пожарище. Там будет всё: плоть, сатира, паника, идеальный саунд. Настоящая буря.

Он похлопал по плечу Профессуру. Быстро, по‑деловому, как будто заверял сделку.

– Как и договаривались, после сеанса – в «Грибоедов». Там будет кто надо. Только не тащите критиков, эта моль нам там не нужна, посидим по‑свойски.

Профессура закатил глаза, что ему придётся терпеть и дальше весь этот кинематографичный бред. А мои глаза, наверное, заблестели, что я смогу попасть на вечеринку киношной богемы.

– Проф, не надирайся только, хорошо? – попросила Кристина.

– Дожили, мной руководит восемнадцатилетка. Тогда я накладываю вето на обещание не надираться. Вселенная требует баланса.

«Грибоедов» с его типичными питерскими интеллигентами встретил нас как приют – ламповый и полупьяный. Санкт‑Петербург… Кто-то противопоставлял его Москве, но это было вовсе не нужно. Зачем сравнивать Пушкина и Ахматову или Джека Николсона и Джо Пеши. Это были два разных мира, каждый со своей уникальной энергией и обаянием. И у Питера был свой неповторимый шарм – с его неоном на петровской архитектуре, вечно занятыми проститутками во время международного экономического форума и, конечно же его парадными, поребриками и шавермой. Жители города редко видели солнце, зато всё лето не могли уснуть от белых ночей, Невский всегда бурлил туристами, а Обводный убивал своей депрессией. Он был как старый джазмен, который давно сорвал голос, но всё ещё держал ритм.

Я стоял посреди тусовки, как чувак, который проснулся в чьей-то ванной после вечеринки и не помнит, как туда попал. Все свои, все, как говорится, знают сценарий. Это были продюсеры, режиссёры, критики – те, кто решал, что завтра будет модным, а кто отправится обратно в театральный кружок.

А ведь я – тот, кто в детстве нажимал «паузу» на DVD, чтобы разглядеть, как у Де Ниро сжимались пальцы в «Таксисте». Я мог отличить Брессона от Бергмана или в каком году Тарковский перестал верить в государство, и в каком – самому себе.

На одном из столов двое нюхали белый порошок, скрутив пятитысячные купюры. Все знали, что кино и кокаин – это уже клише, но немногие понимали, что слизистая могла повредиться из-за сальных отпечатков пальцев на купюре.

Нетрудно было предугадать мою и Профессуры траектории движения – естественно, мы сразу двинулись к бару. Кристина же нас покинула, чтобы отыскать Марию, которая не смогла приехать в кино, но точно обещала приехать на афтер‑пати.

– Боже, какие люди в Голливуде! – раздалось за спиной.

Я обернулся. К нам подошла ухоженная дама лет пятидесяти. Стрижка в духе французской богемы, запах дорогого парфюма и трёх похороненных мужей.

– Господи, Катенька! Какая встреча! – восторженно выдал Профессура, а потом добавил: – Ты всё ещё жива?

– Жива. И всё ещё помню, кто мне должен. Ты получил аванс на вторую книгу лет десять назад и с тех пор только пишешь себе оправдания, – улыбнулась она.

– Никита, знакомься, это Екатерина Борисовна, мой главред. Производная от слова «вред», – буркнул он.

– А это у нас кто? – обратилась она ко мне, как будто увидела потерянного щенка.

– Никита. Просто… Никита.

– Какой приятный милый мальчик, – нежно произнесла она так, будто дальше хотела потрепать по щеке. – Надеюсь, ты не пьёшь, как твой друг.

– Стараюсь не брать дурной пример.

– Молодец! А ещё у него дурной пример – не писать. Тоже его не бери, а то окажешься в больших долгах перед редакцией, которая опубликовала твою первую книгу и была нагло обманута по поводу второй, – всё это она произнесла, пристально глядя на Профессуру.

Тот молча отвернулся к бару и осушил до конца остатки стакана.

– Я думала, у тебя нет времени на то, чтобы писать, но оказалось, что нашлось для того, чтобы учить… Как там говорится: «Тот, кто не умеет, – тот учит»?

– Не совсем. Тот, кто не умеет, – тот издаёт, – Профессура отхлебнул от новоначисленного барменом стакана.

– Ну да ладно. Кто старое помянет, как говорится… Слышала, что ты сможешь расплатиться с нами, раз появился новый стабильный заработок. Как смотришь на то, чтобы сесть за один столик, поностальгировать?

– Что-то не хочется.

– А я думаю, тебе нужно присоединиться. С нами, кстати, и Ромчик сидит. У вас с ним разве не дела? Вы же с кинопоказа приехали.

Судя по выражению лица Профессуры, нас ожидало нечто не более приятное, чем процедура колоноскопии, я же украдкой немного обрадовался, ведь смогу влиться в эту тусовку поближе.

– Хрен с ним, – вздохнул тот.

– Расслабься. Речь пойдёт только про те книги, которые точно будут изданы, – сказала Екатерина.

Они уже сидели: Роман, Кристина и прибывшая Мария. Говорили, смеялись, в бокалах переливалось белое, будто никто из них не подозревал, что где-то за стеной мир всё ещё работает, бегает, дерётся за скидки и пытается выжить на одних макаронах. Мы подошли к столику. Роман обернулся первым, смерил взглядом, будто собирался запустить кастинг на роль статиста в своём следующем блокбастере.

– А вот и они, – сказала Екатерина, виляя голосом, как хвостом. – Смотрите, кого я привела. Это же наш ворчливый писатель, который не пишет.

– Екатерина, моя дорогая, – начал Роман, протягивая бокал и не моргая, – по‑моему, в пору уже посадить за печатную машинку мартышку. Даже она, рандомно нажимая клавиши, с учётом теории вероятности рано или поздно выдаст что‑нибудь, хоть немного тянущее на фабулу с саспенсом.

– Мне хватило уже одного несносного орангутана, – усмехнулась она и обратилась к Кристине, мягко коснулась плеча; оказалось, она знакома и с ней. – Детка, как я рада тебя видеть… Дорогая, после ухода твоей мамы в мире литературы стало так пусто. Будто умер сам слог. Прими мои глубочайшие соболезнования… ох, голубка… на кого же тебя оставила она…

– Спасибо, Екатерина, – тепло обняла ту Кристина.

Так вот почему она решила писать. Не потому, что «понравился Профессура», и это была не прихоть богатой девочки, играющей в «воскресную Ахматову». Её мама была писательницей. Писать для неё – не просто «пойти по стопам», а способ удержать её в сердце. Я посмотрел на Кристину, она поймала мой взгляд и поняла, что я хотел ей что‑то сказать, но так по‑взрослому кивнула, что, мол, «всё хорошо, давай потом».

Екатерина перевела взгляд на Профессуру – тот медленно поднёс рюмку, втянул воздух и сделал вид, что ничего не слышит.

– Не переживайте, – спокойно сказала Мария, не отрываясь от экрана. – Она в надёжных руках.

Я прочитал вторую часть фразы в её глазах: «и я не дам нахлебникам сесть ей на шею». Она всё ещё помечала территорию, как альфа‑самец, только без рыка – одной построенной бровью.

– А он, – Екатерина кивнула в сторону Профессуры, не меняя тембра, – троглодит, тебя научит только не писать. Ой, бросай этого пьющего забулдыгу.

– Вот и я о том же ей твержу, – снова подхватывает Мария. Она повернула голову ко мне, оценивающе. – А то моя Кристина скоро дом превратит в приют для безработных.

Профессура не повёл бровью. Я отпил виски, повернул голову и увидел девушку. Она стояла в толпе, общалась с прочими гостями, пила и была абсолютно беззаботной. Обычная на вид девушка, если не учитывать тот факт, что примерно полчаса назад я видел её полуголой с табличкой о жестоком обращении с животными. Это была та самая протестующая. Я с удивлёнными глазами повернулся к Роману предупредить о надвигающейся опасности.

– Не стоит переживать, это одна из моих актрис.

– Как это?

– Надо же как‑то пиарить слабоватые фильмы, – улыбнулся Роман, – а чёрный пиар тут тем более пиар.

– Душка, – обратилась Екатерина к Роману, – твой артхаус – что‑то с чем‑то. Чувствую, уже завтра в кулуарах соцсетей будут воспеваться оды! Уверяю, вовсе не нужно было придумывать такой подставной перформанс.

Оба принялись обмениваться воздушными поцелуями. Хвалить – норма. Лизать жопу – уже индустрия. Никто не скажет «дерьмо». Максимум – «не для всех». Я смотрел на них и думал: тут правду не говорят. Тут делают комплименты – потому что за каждым бокалом стоит чей‑то бюджет.

– Из этого артхауса мы выжали всё, что могли, но я всё равно больше не буду связываться с режиссёрами‑визионерами, – сказал Роман, разглядывая свой бокал, как будто там плавала его прошлая ошибка.

– А я слышала, что все режиссёры – извращенцы, – Мария выплюнула это как диагноз. – Вуди Аллен домогался до своей дочери!

– Фактически инцеста не было, – сказал я. – Она была приёмной. И вообще, позже он женился на Сун‑и Превин.

– А может, ты чешешь языком не только по ушам, но и по другим местам? – не унималась со своим подозрением Мария.

Я промолчал. Даже не повернулся к ней. Бросать перчатку тому, кто ищет повод, – всё равно что спорить с шизофренией.

– А что вы думаете об экранизациях? – спросила Екатерина.

– «Сияние», «Спартак», «Пролетая над гнездом кукушки», «Завтрак у Тиффани», «Крёстный отец», «Список Шиндлера», – выдала Кристина на одном дыхании, будто сдаёт экзамен по очевидностям.

– Кен Кизи, кстати, отрёкся от «Гнезда», – сказала Екатерина.

– Но Джек Николсон всё равно получил «Оскар», – добавил я. – Если предательство и было, то как минимум – успешное.

Профессура снова выпил.

– Это очень интересно, – сказала Екатерина. – Тогда, по‑вашему, что именно является предательством в кизианском смысле: плохая, по его мнению, адаптация или сама по себе экранизация?

– Смена главного героя его просто доконала. Сюжетный фокус был сосредоточен на МакМёрфи, герое Джека Николсона, а не на голосе рассказчика книги – Вождя Бромдена. – Мне нравилось проявлять эрудицию там, где эти знания ценились.

– Я слышала, фильм основан на реальных событиях, – добавила Мария, почувствовав себя не у дел и попытавшись обратить на себя внимание.

Кристина и Роман посмотрели на неё как на профана: экранизированный по книге роман не обязательно основывался на том, что реально происходило. По сути, она сморозила чушь, но, как бы мне ни хотелось поддержать Марию, мой внутренний киноэрудит всё же вылез наружу на её удачу, хоть одолжений я не планировал ей делать.

– На самом деле Кизи не просто так всё выдумал: кажется, была такая настоящая больница – называлась «Кукушкино гнездо».

– Вообще больница занимает особое место в книге. Это не просто учреждение с персоналом, а среда, где любая попытка свободы встречает дисциплинарную машину, – пристально глядя на меня, продолжала Екатерина.

Я это заметил, но не мог понять, почему главред издательства заигрывает со мной? С Профессурой всё понятно – безнадёжный случай, но и я был «зять – нехер взять». Ей скорее впору было продолжить флиртовать с Романом. И молодое дарование феминизма не смогло продолжить мысль Екатерины, отчего мне пришлось перехватить инициативу и вызвать нарастающую профессиональную ревность у Кристины.

– И мало кто понимает, что она чётко архетипируется в виде конкретного человека. И в книге, и в фильме – это сестра Рэтчед.

– В каждой истории, даже с неочевидным противоборством, должен быть антагонист, – лукаво улыбнулась Екатерина. – По‑вашему, в экранизации нужно превращать живые прототипы в архетипы и приписывать им все грехи мира?

– Не знаю, надо или нет, но Луиза Флетчер тоже получила «Оскар».

– Эффектно сыграть «суку» – большая ответственность, – улыбнулся Роман. – У нас в России не каждая актриса так сможет. Но я работаю с одной гениальной как раз в своей следующей картине.

– Правда? Вы уже определились с ролью? – наконец‑то отвернулась от меня Екатерина.

– Валерия Старкова, – с гордостью произносит Роман. – Если она возьмёт темп дыхания – зрителям придётся дышать вместе с ней.

Кто не знал Валерию Старкову? Я, как прогнивший киноман, знал её очень хорошо. Гордость всего русского синематографа. Её визитной карточкой стала роль проститутки и сцена, где её изнасиловали. Она получилась настолько правдоподобной благодаря игре Валерии, что, казалось, «Необратимость» была лёгкой прогулкой для Моники Беллуччи. Это и стало проходным билетом на кинофестиваль в Берлине. А уже после – большие роли и народная слава.

– Ого, – Екатерина искренне улыбнулась. – Она будет играть антагониста?

– Да, – Роман кивнул. – Долго думали, кто подойдёт по уровню. Решили, что Старкова сможет показать на камеру ту самую мать.

– И как она? Готовится? – спросила Екатерина.

– Старкова готовится по методу. Реальные артефакты. Поэтому ей нужно больше данных, чтобы вжиться в роль.

Роман посмотрел на Екатерину, Екатерина посмотрела на Профессуру.

– А что, книги ей не хватило? – спросила Екатерина.

– В том‑то и суть: она хочет вжиться в роль по‑настоящему, ей нужны первоисточники, а не сценарий. Она – гений.