# Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы

Кристина Выборнова

Сборник рассказов и коротких эпизодов из жизни главных героев детектива "Принцесса и рыцарь"(бонусы для фанатов). Для понимания контекста нужно сначала прочитать сам детектив, так как события происходят после него. Новые эпизоды будут добавляться время от времени.

Аннотация: Композитор Ксения и майор полиции Колин Розанов познакомились, когда вместе с отрядом волонтеров искали пропавших детей, и с первого дня между ними вспыхнула сильная влюбленность. Но удастся ли героям сохранить это чувство после возвращения в Москву? К родственникам Ксюши, которые считают Колина странным и грубым. К родным и друзьям Колина, которые бесцеремонно лезут в их жизнь. Ксюша, обижаясь на Колина после ссор и сомневаясь, выдержат ли ее нервы его опасную работу, избегает разговоров о будущем. И все же они продолжают притираться, а иногда спасать и лечить друг друга.

## Глава 1. Следующий день после событий "Принцессы и рыцаря"

Еду нам принесли быстро. Я набросилась на свой пирог, искоса поглядывая на то, что заказал Колин, и удивляясь. Его выбор блюд будто был иллюстрацией из какого-нибудь журнала о похудении и правильном питании: грустная паровая грудка индейки, тушеные овощи типа брокколи и фасоли, бледная овсянка в баночке с неприятной надписью «без сахара». Этого было к тому же явно маловато для его размера. Вот он почему такой худой!

– Ты что, – спросила я сквозь пирог, – на диете?

– На вынужденной. Сейчас, наверное, ты опять впадешь насчет меня в сомнения, но лучше сразу скажу. У меня очень херово работают желчные протоки, от всего едкого, сладкого и жареного начинаются боли. Пипец как мешает при работе, так что уж лучше и правда диета.

– Это после клинической смерти?

– Неа, это с детства, нас в детдоме в Перестройку слишком хреново кормили. От клинической смерти у меня низкое давление и еще вот, – он приподнял своей красный пуловер, и я впервые увидела его тело при свете. Наверное, будь я героиней романа, я бы начала пересчитывать ему «мускулы» и восхищаться прессом, но мне сразу бросился в глаза ряд стянутых выемок, который пересекал его ребра под грудью.

– Что это? – я осторожно тронула один шрам.

– Автоматная очередь. Спасибо еще, часть пуль в ребрах завязла, но и легкие зацепило. Теперь у меня там спайки… – Колин опустил пуловер обратно, посмотрел на меня и выговорил:

– В общем, Ксюш, ты все равно это скоро сама увидишь, поэтому сразу скажу. Я от любой простуды кашляю, как собака, и, если с едой не угадываю, могу блевать по нескольку раз подряд. У меня это бывает чаще всего ночью, поэтому заранее тебе говорю, чтобы ты не пугалась, если что. Зрелище так себе, но неопасно.

– При чем тут зрелище! Тебе к врачу надо! Я найду, у меня есть знакомые!

– Да я хожу, хожу, – Колин ласково пригладил мои волосы. – Врач в курсе и даже выдала лекарство, чтоб я сам его колол во время приступов. Поэтому я просто предупредил тебя.

– Ладно, – сказала я потерянно и прижалась к его боку, дожевывая свой пирог. Он обнял меня одной рукой, а другой тоже продолжил ковырять свой диетический ужин.

После еды на меня навалилась внезапная усталость и какая-то истома: встать с дивана казалось невозможным. Я совсем привалилась к Колину и сонно сопела, невольно вдыхая его запах. Если, опять же, вспомнить романы, в них мужчина-герой обычно даже после битвы пах чем-то нечеловеческим: мятой, корицей – в крайнем случае, мускусом. Либо у него всегда был какой-то потрясающий парфюм. Колин же, насколько я успела заметить, не использовал никакие косметические отдушки – даже волосы его не пахли ничем, кроме запаха самих волос, похожего на запах шерсти. А в целом от него пахло примерно как от любого человека, который три дня подряд пробегал по буеракам, толком не моясь: то есть пОтом, смешанным, правда, с какой-то горьковатой ноткой. Такую же горечь на губах я иногда ощущала после наших поцелуев – а, наверное, это от его проблем с желчными протоками или как он там сказал… Ох, а от меня-то самой наверняка пахнет не лучше, а даже хуже, потому что я больше потела!

– Чего ты там вынюхиваешь? – наконец обратил на меня внимание Колин и, видимо, подумав о том же, о чем и я, сказал со смешком: – Вообще-то, да, надо нам с тобой все-таки вымыться. Иди в душ впереди меня, если хочешь, я подожду.

– Да, вымыться надо, но я думала не совсем об этом… Ты духами вообще не пользуешься? Или вам запрещают?

– Ага, запрещают! – выговорил Колин, начиная смеяться. – Чтоб бандиты не учуяли! Ксюш, да у меня просто аллергия на все косметические отдушки. Так что, ради бога, не дари мне ничего пахучего – духов, дезодорантов, вот этого всего, – я смогу на это только посмотреть, не открывая.

– Ну вот, – шутливо огорчилась я. – А ты знаешь, что романтические герои в книгах всегда пахнут мятой, корицей или морской свежестью?

– Морской свежестью? Это типа как освежитель для туалета? – заинтересовался Колин. – Где ты такое добыла, дай тоже почитаю.

– Это глупые женские книжки, – смутилась я. – Я их читала, когда не было сил на что-то приличное.

– О, а я в таких случаях читаю словари. Или в соцсети выкладываю фотки чашек или мыльницы.

– Почему чашек и мыльницы??

– Потому что лицом нам светить нельзя даже под оперативным именем: секретность. Меня в юности это очень доставало: как это себя-то не показать? Я же сначала хотел поступать на актерский, а не иди в ментуру.

– Тебе бы подошло, – я положила голову ему на грудь.

– Неа, ничего подобного. У меня, кроме части артистической, есть очень большая часть… агрессивная, разрушительная такая. Я ее только на такой работе могу к делу пристроить, чтобы она никому не вредила. Без этого начал бы дурить по-всякому: пить, колоться, мелко и крупно хулиганить…

– Ну вот, так и знала, что ты опасный, – сонно пробормотала я.

– А, то есть, когда я у тебя на глазах пристрелил маньяка, ты еще сомневалась? – грудь Колина дрогнула от смеха. – Нет, Ксюш, для своих я не опасен, мой максимум – это поорать пять минут и тут же успокоиться. Если на меня что-то находит, я это стараюсь подкрутить через спорт, например. Как нам рассказывал какой-то лысый мужик на факультативе по психологии, главное – это хорошо себя знать. Темные части есть абсолютно у всех, надо их принимать и пускать в дело, а не давить со всей дури, чтобы потом они не вырвались одним куском.

– Здорово, – прошептала я и погладила его по щеке. – Кстати, кроме спорта, подкрутить темные части можно и по-другому…

Мало того, что намек мой был довольно откровенным, так и Колин не отличался недогадливостью. До душа мы так и не дошли, потому что, начав целоваться и гладить друг друга, снова не смогли остановиться. Первое время я с искренним смущением думала о собаке, но она куда-то деликатно самоустранилась. Потом возникло очередное препятствие: сложенный диван был безбожно узким, коротким, да еще и горбатой формы. Когда мы это поняли, Колин неизящно, буквально волоком, так, что мои ступни скребли по полу, протащил меня в другую комнату – у него две комнаты, оказывается?! Там было полутемно, свет долетал только из большой комнаты, зато стояла нормальная кровать. На нее мы и плюхнулись с разгону. Он оказался во мне мгновенно, мы даже не успели до конца раздеться. Я, судорожно лягнув ногами, сбросила-таки брюки, но платье было слишком тесным, чтобы задрать его наверх, и я бессильно стонала, пока Колин не нашел у меня на боку молнию и не дернул за нее. Сам он тоже наконец разделся: по крайней мере, я уже нигде не чувствовала прикосновения шершавой ткани, только его кожу, которая становилась все теплее.

На этот раз все было быстрее, сильнее и будто серьезнее. Стоны мы перестали сдерживать с первой же минуты, а Колин, к моей радости, не пытался замедлиться, даже если я очень громко вскрикивала. Что-то было по-другому, но я не могла уловить что, потому что из головы испарялись последние мозги. Ощущения быстро стали слишком острыми, чтобы еще тянуть. Я вцепилась в его плечи и выгнулась, судорожно поскуливая. Он так же судорожно прижал меня к себе… И тут до меня дошло, что мы просто забыли про презервативы. Удивительно, но эта мысль не вызвала во мне ни ужаса, ни желания вырваться: я просто прижалась к Колину еще сильнее и услышала, как он снова говорит «Я тебя люблю» – едва слышно, но очень нежно.

– Я тебя тоже, – шепнула я, перебирая его жесткие волосы.

Следующие несколько минут у меня из памяти исчезли – я, кажется, задремала, – а проснулась от того, что Колин резко шевельнулся. Я сонно приоткрыла глаза. Он лежал рядом, опираясь на локоть, и по его потемневшему взгляду и тревожно-виноватому выражению лица я поняла: до него только что дошло то, что я уже знала.

– Господи, Ксюш, прости меня, – он взял меня за плечо, отпустил и снова взял. Я сонно наблюдала. – Черт, прощение тут не поможет. Ты-то почему мне ничего не сказала?.. Ладно, при чем здесь ты, самому-то надо же было следить… В общем, я не собирался ничего такого делать. Я такое правильным никогда не считал. Честно – это у меня вообще первый раз в жизни.

– У меня тоже, – сказала я. Волнения по-прежнему не было: кажется, все оно досталось одному Колину. Вид его делался все более виноватым и паническим.

– Конечно, у тебя тоже… Свадьба с пузом – это очень так себе. В результате все, кто тебя видят, думают, что вы из-за этого и женитесь.

– Что, уже свадьба? – заморгала я.

– Конечно, просто я говорю, что не хотел я так, как будто вынужденно, что ли, потому что если первая свадьба была нормальной, а потом оказалась хрень, то тут должно быть лучше, а не наоборот, потому что… – он говорил настолько быстро и сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль, что я все-таки решила его остановить:

– Колин, подожди. Скорее всего, ничего не будет – ну, день цикла такой, почти последний. Но если что – я сама была согласна. Я жила с мужем десять лет, и никогда не забывала предохраняться. Раз уж так случилось, то… В общем, я все равно не смогу с тобой расстаться, как бы ни было трудно. Не вини себя, пожалуйста, я верю, что у тебя не было коварных планов охомутать меня с помощью ребенка. Давай все-таки в душ, что ли, сходим, хотя и поздно, и поспим?

Колин сделал несколько вдохов и медленных выдохов, явно стараясь успокоиться. Взгляд его стал менее диким, хотя остался виноватым. Вздохнув, он погладил меня по щеке и медленно поднялся. Я тоже встала, и мы посмотрели друг на друга, а потом на кровать.

– Ой, – сказала я. – Прости. А я даже не заметила. Как будто кабана зарезали, надо же… Я попробую застирать. Сейчас…

Я попыталась сдернуть простыню и одновременно как-то прикрыться самой, но Колин меня остановил, положив руку на талию:

– Ксюш, ты серьезно думаешь, что мне при моей профессии может быть страшно видеть кровь? Да еще учти, что я с рождения с сестрой жил. Не суетись ты, постирает машинка, сходи лучше в душ спокойно.

– Ну, одно хорошо: срочная свадьба явно отменяется, – рассмеялась я. – А дальше я постараюсь тебе напоминать… Ну и сама…

– Будем напоминать друг другу, – он серьезно кивнул. – Но дело не в том, Ксюш, что я не хочу свадьбу. Я говорю, что мне не нравится, когда…

– Да-да. Может, отложим свадебные разговоры до даты, когда нашему знакомству исполнится хотя бы неделя? – я умоляюще прижала к груди собственное платье. – Я уже поняла, что ты не обращаешь внимания на время – наверное, из-за работы, когда не знаешь, что будет завтра… Но можно, раз уж мы разобрались, просто вымыться и спокойно поспать? Пожалуйста.

– Да, – он кивнул. – Конечно.

В глазах его при этом мелькала тревога, которую он явно старался спрятать.

Я зашла в маленькую ванную с голубым кафелем и такой же голубой занавеской с рыбками, вздохнула и прежде, чем закрыть дверь, обернулась и тихо сказала Колину:

– Зря ты боишься. Никуда я от тебя не денусь.

Из душа я вылезла совсем сонная, завернувшись в одно из двух полотенец, которые там висели – я понадеялась, что оно относительно чистое – хотя не похоже было по Колиновой квартире, чтобы он уж совсем игнорировал загрязнения. Насколько я помнила, пол и мебель были без каких-либо пятен и без большого слоя пыли…

Добредя наконец по кровати, я почти сразу вырубилась – сон накрыл меня черным колпаком. Настолько была вымотана, что даже никаких снов не снилось.

Разбудило меня настойчивое повизгивание. Кто-то тыкался в руку чем-то влажным и мохнатыми, сопел и опять визжал. Я попыталась отвернуться, но кто-то принялся лизаться.

Я открыла глаза и уставилась на серую дворнягу, которая сразу обрадовалась и изо всех сил завиляла хвостом… Это же Тобик! Я у Колина дома! А вчера – ой, сколько вчера произошло, даже в голову не помещается. Сколько же сейчас времени? Ого, почти одиннадцать, ни фига себе мы поспали. А Колин где?

Он лежал рядом, как всегда, с таким видом, будто не заснул, а упал в обморок, даже дыхания почти не было слышно. Застывшее лицо его снова выглядело гораздо более суровым, чем днем – но при этом почему-то все равно не таким суровым, как было в лагере. Поразглядывав его еще, я заметила, что у него исчезла щетина – а, видимо, вчера ночью побрился. Волосы, тоже явно более чистые, стали на полтона светлее и рассыпались по подушке, сверкая красными искорками в луче солнца из окна, будто в рекламе шампуня… Мне ужасно захотелось их потрогать, что я и сделала. Волосы были все такими же жесткими, но стали более гладкими.

– У-у-у-у? – спросил у меня Тобик.

Я ответила:

– А я не знаю… Ты что-то хочешь? Гулять? Поесть?

Собака слабо тявкнула и со стуком соскочила с кровати. Я вздохнула и дотронулась до лба Колина – уже запомнила, что он быстро просыпается от любого прикосновения к лицу:

– Колин! Извини, что бужу, и по возможности не ругайся, но тут твоя собака что-то хочет. Причем почему-то от меня. Ей погулять нужно, наверное?

Колин медленно приоткрыл свои карие глаза: они сразу оживили его лицо и сделали моложе и приветливей:

– Сколько времени-то? Ни хрена себе. Ладно, надо же выспаться когда. Извини, – сказал он собаке, как человеку, – щас я тебе дверь открою…

Он медленно встал и вышел из комнаты. Послышался звук открывания замка, после чего Колин пришел обратно и уселся на кровать. Я удивилась:

– А как же Тобик?

– Он ушел, – опять как о человеке сказал Колин. – Пусть сам погуляет, я не в силах сейчас. Я ему дверь открыл, а дверь подъезда он умеет сам, до кнопки достает… Он по двору шастает, все уже привыкли.

– А обратно-то как?

– Да там бабки сидят на лавочке у подъезда – слышишь, бубнят? Они его впустят.

– У тебя даже собака на самообслуживании! – рассмеялась я. – Корм он тоже может себе брать?

– Вообще-то да, я, когда ухожу надолго, ему оставляю все в открытом доступе, он сам разбирается. Сначала он от радости слишком много съедал, потом привык и теперь как-то сам распределяет.

– Он сразу такой был умный, да?

– Да где там, дебил дебилом. На всех лаял, дома оставаться боялся, еду воровал, в помойках рылся… Я его подрессировываю периодически, потому что невоспитанная псина такого размера – это был бы вечный геморрой. В помойках он, правда, до сих пор роется при любом удобном случае, но тут я от него отстал. У каждого должно быть хобби.

– А вдруг отравится? Сейчас, бывает, отраву крысиную рассыпают, и для собак бездомных тоже что-то кидают, я читала…

Колин фаталистически развел руками:

– Ну, если он настолько плохо соображает, здесь я ему не помогу. Времени и сил бдить за ним в семь глаз у меня нету, хоть застрелись. Насколько я вижу, просто с земли он ничего не подбирает, а то, что достает из урн, не жрет, просто туда-сюда таскает – но это при мне. Может, и без меня тоже, раз до сих пор живой.

Я поняла, что лезть в устоявшуюся систему его отношений с собакой как-то преждевременно, поэтому просто кивнула:

– Понятно… А тебе на работу разве не надо? Почему ты дома?

– Потому что сегодня воскресенье, – Колин щелкнул по своим часам. – В выходные я все-таки стараюсь не работать по возможности. Иногда, конечно, все равно приходится…

– Ой, а у меня же заказ висит, кстати о работе! – вспомнила я. – Обязательно надо доделать! Слушай, извини, я…

– Давай до тебя доедем, – прервал меня он. – Мне в воскресенье пофигу, где болтаться.

Пока Тобик гулял, мы позавтракали: я доела вчерашний пирог, а Колин сварил себе мрачную овсянку на воде без сахара, на которую было тошно смотреть. Я сделала себе заметку на будущее самой приготовить ему что-то диетическое, но не такое мерзкое. Кухня вообще сильнее всего показывала, что хозяин квартиры редко сидит дома и равнодушен к уюту: две жесткие табуретки, почти пустой стол с одинокой солонкой, в сушке – буквально штуки четыре разномастных тарелки и две чашки, одна из которых была просто белой, а на второй было радостно написано «С восьмым марта!». Я фыркнула со смеху, достав ее:

– Это что, тебя коллеги поздравили с женским днем?

– С них, упырей, станется, – Колин улыбнулся, – но это сестрица свою чашку притащила, ей чай пить было не из чего.

– У тебя так мало посуды… Куда она делась?

– Было больше, просто часть разбилась постепенно, и я не стал докупать. Мне-то хватает. Если тебе нужно, я могу купить сразу набор на 12 персон, бей – не хочу.

– Да не торопись ты, надо же нормально выбрать! – замахала руками я, увидев, что он достал телефон.

– Выбрать? Чтобы к занавескам по тону подходило, что ли? – Колин кивнул на окно. Там были глухие жалюзи бежеватого цвета. Я тяжело вздохнула и похлопала его по плечу:

– Совсем ты тут одичал, товарищ майор. Ты же был женат, что я тебе объясняю! Дело не в цвете, а в форме, удобстве… Чтобы, знаешь, уютно и красиво, а не только функционально. Ну я сама посмотрю.

– Женат-то я был, но Катя в смысле уюта была даже хуже меня. Мы в основном на работе жили, а не дома. Ладно, Ксюш, хорошо, сама выберешь, – Колин сунул телефон в карман и бросил в раковину тарелку из-под мерзкой каши. По этому резковатому движению мне показалось, что настроение у него со вчерашнего вечера не исправилось: он то ли все еще тревожился, то ли даже слегка сердился. Может, опять давление упало?

– Тебе кофе не надо? – спросила я на всякий случай.

– Нет, переживу еще денек без этой мерзости. О, Тобик скребется. Поехали к тебе?

На улицу мы вышли минут через десять, поскольку оба умели быстро собираться. Я наконец-то увидела ту самую «синюю» машину Колина, которая оказалась вовсе даже серо-голубой. Она была явно повыше и пошире машины-бутерброда, хотя до внедорожника не дотягивала. Я подозревала, что Колин выбрал ее просто потому, что в нее ему легче влезать.

Внутри тоже было относительно свободно: я с комфортом расположилась на сиденье и упихала вниз свой рюкзак. Колин повернул ключ, и машина, поприветствовав нас китайским голосом, зажгла на приборной панели кучу экранов и непонятных значков.

– Господи, – изумилась я. – Это что и зачем?

– Да нахуевертили приспособ, чтоб подороже продать, – смачно выразился Колин. – Мне они лично никакие не нужны, особенно, блин, вот этот экран парковки, который не выключается. Мне и зеркал по уши хватает.

– А мне нет, – призналась я. – Я плохо вожу. В Москве просто боюсь, за город иногда друзья меня пускали за руль… Тоже так себе. Я невнимательная.

– Опять прибедняешься? – Колин, бросив в зеркало короткий взгляд, выехал с парковки и прозмеился между плотно стоящими вдоль дороги машинами. – Что у тебя за привычка такая – на себя наговаривать? У тебя, скорее всего, просто опыта мало, потому что редко ездишь, вот и все. Если хочешь, бери эту синюю и катайся по дворам, пока не полегчает, – он постучал по рулю.

– Да ты что, а если я ее разобью?!

– Починим. Главное, сама цела останешься, во дворах особо не разогнаться.

– Ну хорошо, потом, – решила не спорить с ним я, потому что он все еще был в непонятном настроении. Наверняка устал после расследования и на самом деле хотел бы спокойно посидеть дома, просто не говорит об этом, как обычно. А ему теперь еще поперек Москвы из-за меня тащиться…

– Ехать, конечно, далеко, – сказала я виновато.

– А, да ничего, сейчас же этот сделали… Московский сопливый диаметр.

– Что??

– Ну, МСД.

– Он реально так расшифровывается?

– Это я его так называю, потому что каждый раз забываю расшифровку, – Колин наконец-то убрал с лица мрачное выражение и рассмеялся, я тоже.

По «сопливому диаметру» удалось доехать и правда довольно быстро. Пока мы поднимались на мой пятый этаж, я волновалась и безуспешно пыталась припомнить, не раскиданы ли у меня по кровати трусы и не оставила ли я мусор, который теперь наверняка завонял. На всякий случай я сразу предупредила Колина:

– По сравнению с тобой у меня беспорядок и куча вещей, так что не пугайся. Проходи.

В моей квартире, к счастью, ничем не воняло. На кровати валялась одежда, но хотя бы не нижнее белье, а сама кровать была, конечно, не застелена. Я беспокойно повела головой, пытаясь увидеть свою маленькую квартирку с единственной комнатой, заставленной музыкальным оборудованием и заваленной мелкими безделушками, как единое целое, и понять, насколько ужасно это смотрится для нового человека.

Колин, встав у порога, как я вчера, быстро пробегал взглядом по всей комнате: мебели, стенам, потолку – будто сканировал глазами и ставил какие-то ему одному понятные пометы. Я могла бы поклясться, что он запоминает расположение предметов и, если надо, мог бы описать его в каком-нибудь полицейском протоколе. Наконец он сказал с оттенком то ли уважения, то ли даже восхищения в голосе:

– Ни фига себе сколько всего! Уют так уют – еще немного, и через край посыпется.

Я слегка обиделась и хотела сообщить, что просто, в отличие от некоторых, работаю дома и мне нужно много условий, но он вдруг сорвался с места и начал все осматривать. Осмотр этот сильно походил на обыск, потому что он заглядывал под кровать и стол, открывал шкафы и выдвигал все ящики, но те предметы, которые брал, потом аккуратно клал в точности на то же место, даже если это был яблочный огрызок, который завалялся на краю стола. Я, решив ему не мешать, – в конце концов, то, что он странный, мне и до этого было известно, – попятилась на кухню и попыталась там с усилием закрыть сушку, из которой вываливалась посуда.

Сушка угрожающе загремела. В кухне сразу же возник Колин и уставился на полностью заставленный стол и тумбочку, заваленную пакетами с продуктами, которые я не убрала в холодильник, после чего перевел взгляд на сушку и, протянув свою длинную руку, достал оттуда пару тарелок.

– Это надо вынуть, иначе не закроется. Офигеть сколько посуды. Тебя тут как будто двадцать человек живет!

– Тебе не нравится?

– Да нет, ну почему же, я люблю, когда много чего можно изучить, – он достал из сушки огромную серую квадратную чашку, которую мне когда-то дарили заказчики, и заглянул в нее, как в колодец. – Просто не могу представить, как ты тут живешь и это не падает тебе на голову.

– Падает, – призналась я. – Знаю, всего слишком много. Часть вещей тут из квартиры родителей и бабушки. Этой квартиры уже нет, пришлось продавать из-за долгов на лечение и потом купить вот эту, маленькую. Вроде надо выкинуть, но рука не поднимается…

Колин кивнул и, ловко протиснувшись мимо заминированной пакетами тумбочки и звенящего ложками и чашками стола, обнял меня сзади.

– Милая, да не обращай ты на меня внимания, – сказал он. – У тебя из нас двоих как раз более нормальное человеческое жилье, а не перевалочный пункт. Если жалко лишнюю посуду выкидывать, как раз можешь мне отдать.

– Ой, и правда, хорошая мысль, – ободренная тем, что он не счел мою квартиру помойкой, я воспрянула и похвасталась: – А еще у меня много еды! Давай я сейчас приготовлю что-то диетическое, но не мерзкое! А ты лучше из кухни выйди, тут очень мало места. Вон, в комнате можно на кровать сесть… Ну, или за синтезаторы.

Подумав, что можно приготовить нейтрального, но не противно-диетического, я в конце концов сделала курицу с овощами. Из-за шума воды и треска сковородки я некоторое время не знала, что там делает Колин, а когда вышла из кухни, аж чуть не попятилась обратно.

Моя комната никогда не выглядела такой прибранной. Исчез мелкий мусор и огрызки, вещи не изменили основного положения, но легли ровно, рядами и стопками. Помимо этого, из шкафа больше не торчала одежда – теперь он был нормально закрыт – и навал забитых коробок на верху второго шкафа будто уменьшился и ушел вглубь, перестав нависать над головой.

Колин сидел на кровати – конечно же, заправленной и застеленной покрывалом.

– Я тут тебе все упорядочил немного, – сказал он деловито. – Кардинально ничего не смещал, просто реально чтобы на бошку тебе ничего не свалилось. Ну и мусор выкинул. Ничего?

– Конечно! – я подбежала к нему и обняла. – Я просто под впечатлением! Никогда не видела, чтобы у меня было так убрано. Спасибо тебе большое! Вот, держи, поешь нормально, а то я вижу, что у тебя настроение с утра не очень – ты, наверное, хотел у себя спокойно посидеть? Ты меня вовсе не обязан возить, я бы доехала сама…

– Ксюш, да ты чего, при чем тут обязанности, – поразился Колин. – И у настроения совсем другие причины. Мне просто не хочется жить с тобой в разных местах, – вдруг сказал он откровенно. – Понятно, что ты не можешь мгновенно перетащить свое оборудование, а я не могу надолго оставить собаку, поэтому пока уж как есть. Но на ночь придется уехать.

– Не хочется? – шепнула я.

– Неа. С тобой я хоть сплю.

– Эмм… в каком смысле?

– Да у меня просто бессонница очень часто. А с тобой удается нормально поспать. Я еще когда мы в палатке ночевали, заметил.

– Разберемся, – заключила я и сунула ему тарелку с обедом. Не все сразу же. Давай для начала поедим и отдохнем. Пойду чайник поставлю.

## Глава 2. Притирка


Чего я на самом деле боялась больше всего – так это того, что наши с Колином чувства не выдержат одну из самых простых и скучных проверок: проверку временем. Встречаться пару недель – это совершенно не то, что встречаться 3-4 месяца, и тем более полгода. Поэтому я изо всех сил оттормаживала Колиновы огромные планы, которые он имел на меня: поспешные переезды друг к другу, свадьбу через месяц, попытку с размаху переписать на меня долю его квартиры (зачем??) и отдать свою машину чуть ли не навсегда (машину я жалела, потому что, в отличие от Колина, не питала иллюзий насчет своего умения водить). Как ни странно, он не дарил мне цветов, украшений и прочего милого хлама, какой обычно люди тащат друг другу в начале отношений – я думаю, это просто не приходило ему в голову – но всегда платил за продукты и кафешки, а если находил по моей просьбе какое-то дорогое музыкальное оборудование, мог просто купить его, ничего не спрашивая. Благодарность охотно принимал, но, когда я начинала говорить, что мне неудобно, что он так тратится, всегда с искренним удивлением спрашивал: «Почему?». Вообще его отношения с деньгами отличались какой-то хаотичностью, в которой я никак не могла разобраться. Как-то я спросила его, какая у него зарплата. Он некоторое время молчал, после чего неуверенно сказал:

– Точно не помню, но сейчас нормальная. Тысяч двести с чем-то. Это когда я начинал работать, приходилось хрен без соли доедать, а сейчас у меня звание, выслуга лет, награды и вот это все.

– Наверное, сейчас лучше все-таки аккуратнее считать расходы, – предложила я. – Ты последние восемь лет жил один, вот и привык, что деньги никуда не идут. А сейчас на меня тратишься. Так еще и в долги можно влезть. По себе знаю, я, когда мама и бабушка умерли, не подбивала некоторое время, сколько трачу, и потом пришлось взять два кредита и нервничать с ними… Как вспомню – кошмар. С тех пор всегда считаю, сколько у меня денег.

Колин, который в начале моего монолога смотрел на меня с чем-то вроде недовольного изумления, все выше поднимая брови, под конец, наоборот, расслабился и кивнул:

– А-а, все, я понял, ты просто беспокоишься. В кредиты я не влезу, потому что у меня есть запасы, в которые регулярно докидываются деньги автоплатежами. И эти же автоплатежи у меня стоят на постоянных тратах типа квартплаты и налогов. Я ж юрист по образованию, и хотя по мне, наверное, не скажешь, но мне нетрудно разбираться в бумажках и циферках. Мне не надо для этого каждый рубль подбивать.

– А-а-а, – тоже сказала я и успокоилась.

Со времени нашего знакомства прошло уже два месяца, чувства вроде были на месте, но всяких приколов и странностей я узнавала о Колине все больше и больше – наверное, и он обо мне. Где-то через месяц проявилась странность сексуальная. Нет, с сексом у нас все было прекрасно, и о предохранении мы больше старались не забывать, но, когда спала первая совсем уж судорожная страсть, когда было все равно, где и как, главное – побыстрее, я наткнулась на необъяснимые вещи. Например, Колин почему-то никогда в отдельности не трогал меня ни за грудь, ни за ягодицы – в общем, не делал ничего, что вроде естественно для любого мужчины. Он мог ласково или даже страстно гладить меня вдоль всего тела, но удивительно умудрялся не задерживаться ни на какой части больше секунды. И, всегда обычно эмпатичный и прекрасно считывающий скрытые смыслы, намеков в эту сторону совсем не понимал, будто там стояла глухая стенка. В конце концов я проглотила стеснение – мы все-таки взрослые люди – и прямо спросила, чем ему так не угодила моя грудь, что он не может на ней задержаться ни на минуту.

Колина этот вопрос не смутил, а встревожил: хотя мы в это время лежали в постели, он сразу же сел, обняв колени, что, как я уже заметила, означало, что ему либо надо сильно подумать над чем-то, либо он испытывает дискомфорт. Некоторое время он занимался тем, что любят делать все люди с хорошей растяжкой – а именно, по-всякому щелкал суставами, рассеянно оттягивая пальцы от ладони, – а потом наконец сказал:

– Ксюш, я просто думал, что тебе такое будет неприятно.

Мои глаза полезли на лоб – я аж тоже села:

– С чего ты такое взял?! Какой женщине это может не понравиться?!

– Не знаю какой, женщины разные, как и мужчины… Я имею в виду, что лишнее внимание к одной части тела – это как будто… объективация, так, что ли?

Я промолчала, не желая его поправлять: из нас двоих, несмотря на профессию, он читал намного больше и часто заворачивал такие конструкции, что мне оставалось только завидовать. Колин вздохнул и пояснил:

– Как будто ты мне нужна не целиком, а какими-то частями, типа как эти детальки бывают из секс-шопа.

– И давно ты был в секс-шопе? – осведомилась я скептически, будучи уже в курсе его так называемой «развратности».

– Где-то полгода назад, с обыском. А что?

Я закрыла лицо руками и расхохоталась, не в силах сдержаться и надеясь, что он не очень обиделся. Но когда я наконец отняла руки, он смотрел на меня внимательно, с какой-то растерянной улыбкой.

– Ох, господи! – всхлипнула я. – Ну ты даешь! Я даже не знаю, что сказать! Как ты вообще смог такую простую вещь так вывернуть и целую теорию под это подвести!

– Так у меня профессия такая – строить теории на основе крупиц данных… – Колин оборвал себя и спросил серьезно и грустно: – Это очень странно звучит, да?

Что-то удержало меня от согласия. Я уже неплохо знала Колина и знала, что его всю жизнь тыкали тем, что он какой-то не такой и не от мира сего. Слишком умный, но при этом чересчур агрессивный и активный физически, талантливый, но без творческого честолюбия, очень много читающий, но не рафинированный, он толком никуда не вписывался, кроме своего полицейского братства. Он мог подумать, что я отношусь к нему снисходительно или даже издеваюсь, поэтому я потрясла головой и, придвинувшись, прижалась к его плечу.

– Милый, дело не в этом, а в том, что мне бы хотелось, чтобы ты так делал, а ты почему-то не делал, и я решила, что тебе не нравлюсь… Тоже частями.

– Ну что ты, Ксюш, – шепнул он в ответ и поцеловал меня. И секс, который у нас случился после этого поцелуя, наконец-то был не странным, а для меня по-хорошему нормальным.

Другой удивительный момент произошел с оральным сексом. Мне иногда хотелось доставить ему удовольствие таким образом, и я, хоть убей, не видела в этом ничего особенного, ведь нас нельзя было назвать стеснительными подростками. Но Колин отбивался от моих поползновений с такой энергией (кажется, с примесью ужаса), будто я собиралась его четвертовать. Хотя про четвертовать – это неудачное сравнение, к физической боли он относился более чем спокойно… В общем, реакция снова была странной и опять необъяснимой. Я бы, может, и отстала от него, если бы видела, что сама идея у него вызывает отвращение – в конце концов, у каждого свои предпочтения – но ему явно нравилось! И он будто бы сразу этого пугался и начинал меня отстранять так резко, что это было больше похоже на отпихивание. На какой-то раз это активное отбивание меня так возмутило, что я решила поговорить об этом прямо посреди секса.

– Ты что меня все время толкаешь? – сердито спросила я, снова придвигаясь и для верности ставя локти ему на колени. – Ты все-таки не на работе с преступниками. Больно или неприятно – так скажи словами, что мне поменять.

– Не неприятно, – Колин прерывисто вздохнул, – наоборот, чересчур…

– Чересчур приятно? – неверяще переспросила я, опять падая в знакомую бездну удивления его логикой. – Ради бога, объясни, что в ЭТОМ-ТО плохого?!

– Ну, поговорка есть – «слишком хорошо – тоже нехорошо». У меня это нехорошо в том, что совсем начинает отрубаться контроль.

– И что ты сделаешь, если он отрубится в такой момент?

– Не знаю. Вот это мне и не нравится. Ты же видишь, меня силушкой бог не обидел – сожму еще тебя как-нибудь… Ну, не знаю, правда. Но лучше не надо.

Я подумала, честно прикидывая варианты и прокручивая в голове все, что о нем знала, и в конце концов сказала:

– По-моему, ты зря боишься. У нас ведь уже были эти потери контроля пару раз. Ты мне один раз руки больновато сжал, я ойкнула – и ты сразу включился. Ты всегда реагируешь. Знаешь что? Давай все-таки попробуем, просто помедленнее. Если что, я тебе сразу знак подам, ладно? Ну, громкий звук издам или постучу тебе три раза по ноге.

– Да просто зачем тебе-то это…

– Меня это радует, и я хочу, чтобы ты тоже понимал, что в сексе, если расслабиться, ничего ужасного не случится.

– Ну хорошо, в следующий раз могу попробовать, – он попытался снова меня отодвинуть, но я вцепилась ему в руки, как клещ, и заявила с шутливой серьезностью:

– Убегать нельзя! Сиди и терпи, это ты умеешь!

Колина моя напускная строгость то ли рассмешила, то ли немного расслабила – по крайней мере, он разрешил мне продолжить. И, конечно же, как я и предсказывала, ничего не случилось, кроме того, что он не мог удержаться от стонов и пару раз неосознанно попытался придвинуть меня к себе, запуская руку в волосы. Но жесткостью и срывом это никак нельзя было назвать, даже по сравнению с бывшим мужем, который в этом смысле был куда неаккуратнее. Правда, такой вид секса для него и правда был то ли настолько непривычен, то ли обострял чувствительность – на все хватило буквально пяти минут. Потом я аккуратно заползла на него сверху, стараясь придавить собой, чтобы опять не попытался сбежать, и прошептала с улыбкой:

– Ну вот и все, а ты боялся.

Колин, все еще тяжело дыша, рассмеялся:

– Слова не женщины, но медсестры. Будто укол сделала, – и, разом меняя тон на серьезный, сказал: – Ты вроде не подавала никаких сигналов или я пропустил?

– Не подавала, потому что не было нужно, – я провела пальцами по его высокой скуле, потом спустилась вниз, к губам. – Я же говорила, что все будет хорошо.

Третий момент уже был не таким приятным и совсем не веселым. Когда Колин в первый раз описал мне особенности своего здоровья, они для меня звучали как абстрактная информация, тем более, что говорил он о своих болезнях спокойно. Но когда я в первый раз с этим столкнулась вживую, чуть не поседела.

Было уже холодно, но Колин, который предпочитал стиль одежды «зимой и летом – одним цветом», все еще ходил примерно в том же, в чем мы познакомились, то есть в каких-то пуловерах и кожаной куртке, без шарфов и шапок. Зонты он терпеть не мог и никогда их не брал, какой бы ни был прогноз, так что неудивительно, что на каком-то своем рабочем выезде промок под ноябрьским дождем и простыл. Сначала это выглядело как банальное ОРВИ: насморк, чихание – ничего особенного. Но на второй день я проснулась от такого жуткого кашля, что подскочила над кроватью чуть ли не на метр, потому что подумала, что он просто задыхается.

Коротко отмахнувшись от моих панических вопросов, Колин наклонился вперед, почти сложившись пополам – благо, растяжка ему это позволяла, и постепенно жуткие звуки утихли.

– Что с тобой? – спросила я со слезами. – Тебе скорую вызвать?

– Чего?? – изумился он. – Нафига? Я сейчас на работу пойду.

– Ты что, с этим жутким кашлем?

– Ксюш, я же тебе про это вроде уже говорил, – он встал и принялся одеваться, – у меня спайки в легких, любая простуда вниз идет, получается хронический бронхит. Утром просто мокрота скапливается за всю ночь, вот и начинается. Пройдет через пару дней, не беспокойся, какие таблетки пить, я знаю… Ну ладно, если совсем прижмет, вколю себе эуфиллин или тот же преднизолон.

Как я его ни уговаривала посидеть пару дней дома, он только пожал плечами, сообщил, что на работе у него это не приветствуется, потому что это госслужба, где даже отпуска надо согласовывать за полгода, и, накинув эту же холодную куртку, ушел на работу. Несколько дней после этого я жила в напряжении, забросив все свои проекты и не заезжая домой, чтобы, если что, успеть как-то помочь упрямому, как баран, своему любимому. На этот раз все обошлось, кашель постепенно прошел – но сильно спокойнее мне не стало, потому что я получила еще одну наглядную иллюстрацию того, как он относится к своему здоровью.

Другие приступы – многократной рвоты – с ним случились почти на ровном месте. Я не совсем поняла: то ли его кто-то чем-то угостил, то ли он выпил чересчур много кофе, спасаясь от своего низкого давления, – но, как он и предупреждал, ночью я проснулась от того, что где-то что-то звякает, кто-то ходит, в ванной горит свет, а Тобик подвывает.

Колин сидел на коврике возле унитаза, опершись на него локтем, и, к моему изумлению, читал какую-то книжку. Рядом на полу лежало что-то вроде лотка, где валялась пара одноразовых шприцев и несколько ампул: одна из них уже пустая. Выглядело это все одновременно смешно и страшно, потому что, несмотря на спокойное и даже сонное выражение, лицо Колина было бледным чуть ли не до зелени, а глаза покраснели.

– Ксюш, я тебя разбудил? – услышав мои шаги, Колин поднял глаза. – Извини.

– Да за что… Тебя тошнит, да?

– Ну да, как обычно: режущие боли в правом боку, от боли рвота… – он неожиданно зевнул, будто речь шла вообще не про его организм, и докончил: – Иди досыпай, я укол уже сделал, все нормально будет.

– Я с тобой посижу, – решила я, подумав. – Может, тебе будет полегче.

– Зрелище… не из приятных, честно говорю, – он попытался закрыться от меня ладонью. Я не стала настаивать, подумав, что мне бы самой не понравились зрители, которые смотрят, как меня рвет, будь они три раза любимые и родные, поэтому просто зашла ему за спину и села позади, обхватив его, как коала.

– Давай я побуду так. И ничего видеть не буду, и рядом.

Колин не возразил – может быть, потому, что длинные разговоры вызывали у него рвотные позывы, а может, моя поза ему все же понравилась. Так мы провели в ванной еще час с переменным успехом: он то с трудом дышал от боли и не мог оторваться от унитаза, то, как его отпускало, сразу начинал болтать со мной – но наконец, после еще одного укола, на его лицо стал возвращаться нормальный смуглый цвет.

– Тебе полегче?! – обрадовалась я.

– Ага. В этот раз даже быстро, обычно я так полночи могу сидеть.

– В следующий раз сразу меня зови.

– Да ну, Ксюш, чего я тебя буду будить.

– Вместе болеть легче, у меня так мама говорила. Когда мне было сильно плохо, она сидела со мной. А потом, когда ей было плохо после инсульта, – я с ней. И тоже помогало… насколько могло. А твоя приемная мама так не делала?

– Ну не совсем так, но да, заботилась, если Оксанка сильно болела.

– А если ты?

– Я ей не особо давался. Понимаешь, нас когда усыновили, нам было уже десять лет. Так что мне как-то уже стремно было, когда надо мной клохтали во время болезней. Ну ладно еще Оксанка, она хоть девчонка, да и вообще послабее и поглупее, а мне-то чего к родителям было приставать? Я им и так в других сферах проблем доставлял выше крыши. Нет, ну если бы у меня еще чего-то страшное было, то ладно, а так – всякие ОРВИ и что-то типа этих приступов: все привычное…

– Отвыкай, – сказала я мрачно. – Ты мне нужен как можно дольше. Не только живым, но и относительно здоровым.

## Глава 3. Оксана

Когда мы с Колином начали встречаться, почти сразу в нашу жизнь стали заползать родственники и знакомые. От собственных тети, дяди, двоюродных сестер и брата, с которыми мы общались хоть и близко, но не настолько часто, я первое время скрывала наши отношения, не желая вопросов, оханий и аханий – да и, честно говоря, мне самой нужно было понять, в каком мы статусе и куда идем. Зато уж Колинова родня и друзья начали пытаться прорваться к нам чуть ли не с первого дня. Наверное, это было связано с тем, что Колин им все время что-то про меня рассказывал, вот их и заедало любопытство и желание посмотреть на такое чудо чудное и диво дивное, которое, будучи гражданским человеком неполицейской профессии, связалось, по сути, со спецназовцем. Я несколько раз просила Колина не упоминать про меня хотя бы первые несколько недель, пока мы только привыкаем друг к другу, но тут выяснилось еще одно его свойство: он полностью игнорировал даже прямые просьбы, в выполнении которых не видел смысла или думал, что я просто чего-то не понимаю. В первый раз он объяснил, что не говорит обо мне ничего плохого, а окружение его не сплетники, поэтому я не должна волноваться, – и дальше это просто повторял. Объяснить ему, что мне просто не нравится, когда меня где-то так активно обсуждают, оказалось не в моих и даже, кажется, вообще не в человеческих силах.

Поэтому не прошло и месяца, как я увидела его сестру (так-то она рвалась к нам и раньше, но я уворачивалась от нее до последнего). Эта самая сестра Оксана была, несмотря на другой пол и более низкий рост (около метра восьмидесяти) очень даже близнец: у нее оказались очень похожие на Колина больше глаза и крупные выступающие зубы, да и кожа была такой же смуглой. Нос был покороче, а волосы – чуть потемнее, без красноватого оттенка, но зато ровно такой же длины, будто они специально отмеряли. В отличие от Колина, Оксана была не худой, а немного полненькой, но только в теле: лицо ее все равно сохраняло знакомую мне скуластость. Изумительно, но даже одежда у нее была плюс-минус как у брата: тоже какая-то куртка, толстовка и джинсы.

Места она занимала так много, что по приходе не уместилась в коридоре, а с громким возгласом «привет, братец, тебя я видела уже, отходи» ввалилась в комнату, где на диване нервничала я. Ее темные брови, чуть более тонкие, чем у брата, знакомо поднялись, и она разулыбалась во все зубы:

– Привет-е-т! Ксюша? Я Оксана, Колинова сестра – ну, братец же про меня тебе рассказывал? – она плюхнулась на диван почти вплотную и решительно меня обняла. От нее пахло какими-то сладкими духами. «Энергия» от нее исходила не такая, как от Колина: как мне показалось, она гораздо более простая, но зато менее замороченная и агрессивная. И, возможно, действительно поглупее. Правильно он сам сказал, что «Оксанка безобидная, как муха».

– Ты про меня что-нибудь знаешь? – продолжила трещать Оксана, на ходу раздеваясь и ловко бросая куртку прямо в руки Колину, который появился из коридора. – Я, если что, химик-технолог, на производстве работаю. Живу не очень далеко, на Каширской, мужика у меня сейчас нет, зато есть дочка, Лиза… Братец, ты говорил, что у тебя есть племянница?

Колин кивнул с улыбкой.

– Я про всех говорил, но, может, Ксюшка не всех запомнила.

– Ничего, познакомится – так запомнит! – пообещала Оксана. – Лизку ни один знакомый больше не забывал! Хулиганка такая, – объяснила она, опять надвигаясь на меня. – Восемь лет, все крушит.

– А… – вставила я одинокую реплику. Оксана вдруг гаркнула:

– Братец, чего ты встал, сделай девушкам чаю! – и, дождавшись, пока Колин скроется на кухне, зашептала мне в лицо: – Ой, я так рада, что у Колина кто-то появился! Он такой, блин, замороченный: я уже после развода сто мужиков сменила, хоть у меня и ребенок, а он чего-то все сидел переживал… Он вообще у нас переживательный, ну, ты заметила, наверное. И истеричка та еще. Я ему всегда говорю, что это не ему, а мне надо в полиции работать…

– У тебя ума не хватит, – послышался нежный комментарий упомянутого Колина. Он сунул нам кружки с чаем и чихнул: – Блин, что это за удушливые духи у тебя? Где ты берешь такой дихлофос?

– Сам дурак, – отмахнулась от него сестра. – Я не душилась, это со вчера осталось. Я же помню, что ты у нас нежный аллергичный цветочек.

– Оксан, вот честное слово, иди в жопу.

– Ты первый начал!

– Чего я начал? Туда идти?

Оба захихикали одинаковыми голосами.

– Чего там с начальницей-то твоей, выяснили? – спросил Колин без перехода, будто и не было того, что мне показалось очень похожим на ссору.

– Ой, да не знаю. Разосралась я с ней, а толку-то. Отношения испортила, а все равно то же самое: переработки, зарплату задерживают… Что она сделает-то?

– Если она ничего не сделает, надо выше идти, к дирекции. Я же тебе текст жалобы составлял, куда ты его девала?

– Блин, братец, мне неудобно. Я такого не выговорю, чего ты там понаписал, еще со ссылками на стопятьсот законов. Это ты у нас любитель поскандалить, вот приезжай и скандаль.

– И приеду и поскандалю, если надо, – тут же согласился он. – Чего я, зря гражданский кодекс из-за тебя рыл? Я его терпеть не могу.

– Ага, уголовный-то веселее! – заржала Оксана, откинув голову. – То удушат, то зарежут!

Колин тоже рассмеялся и уселся рядом со мной, но с другой стороны. Зажав меня, как в тиски, следующие полчаса брат и сестра энергично разговаривали, обсуждая какие-то дела, работу Оксаны и даже ее многочисленных мужиков (Колин сказал, что она выбирает одних придурков, а сестра в ответ послала его матом и парировала, что я – первая нормальная баба, которую она у него видит, и нашлась явно случайно). Их родственный стиль общения, видимо, включал оскорбления, подначки и мелкие ссоры как обязательную программу – это я поняла довольно быстро, поэтому дергаться перестала, но от их звонких голосов с двух сторон у меня звенело в ушах.

Наконец Оксана наговорилась с братом и, обратив хищный взгляд на меня, потребовала деталей моей биографии, потому что она ничего не знает, кроме профессии. Я удивилась, что Колин этого обо мне не выболтал, но послушно рассказала, где училась, сколько была замужем, как у меня потом умирали родственники… Оксана занималась, что называется, активным слушаньем: про мужа сказала «Ну и козел гребаный, у меня Лизкин отец ровно такой же упырь был, ни дня не работал», слушая про болезни родственников, крепко, как Колин, стиснула меня в объятиях и прослезилась, узнав про то, как я из-за долгов продавала квартиру, покачала головой и озабоченно полезла в карман, откуда, к моему ужасу, извлекла кошелек – убрала только после моего поспешного комментария, что с деньгами у меня сейчас все нормально. Детали нашего с Колином знакомства она, конечно, в общих чертах знала, но потребовала повторить, и потом слушала меня, точнее, смотрела, как остросюжетный фильм, громко прихлебывая чай, восклицая «Ой, да ты что!» и делая большущие глаза на самых эмоциональных местах. Когда я сказала «Ну вот» и с облегчением захлопнула рот, Оксана оглядела меня с головы до ног и задумчиво покачала головой, снова напомнив этим Колина:

– Ох, елки-палки. Как здорово, что ты братца встретила. Ты такая спокойная нежная девочка, а он нихера не боится и без мыла в жопу влезет.

– Вообще-то, я не беспомощная, – заметила я сухо. – Я же рассказывала, что годами работала, пока муж ничего не делал, да и потом Колин меня не на паперти подобрал!

Ой, не обижайся! – испугалась Оксана и снова меня стиснула в объятиях. – Я не про то! Я говорю, вы друг другу подходите. Братец даже гораздо спокойнее с тобой стал.

– Оксан, ты во сколько свалишь-то? – раздался в это время голос «спокойного» братца, который вынырнул из кухни с какой-то энной порцией чая. – Уже почти двенадцать, нам всем работать, между прочим… Тебя до дома довезти?

– Ой, точно-точно, валю… Довези. Пока, Ксюш! Еще увидимся! – она, взяв за голову, расцеловала меня в обе щеки, пригладила мне обратно взъерошенные волосы и вылетела из квартиры так же шумно, как вошла.

Когда Колин вернулся, я зевала, но еще не спала.

– Как тебе моя сестрица? – спросил он с легкой тревогой. – Я тебе говорил, она безобидная…

– Хорошая, – я потерла ухо. – Правда, чуть громковатая, но хорошая. На тебя похожа. Только почему вы все время ругаетесь?

– Мы? – спросил Колин с искренним изумлением. – Ты чего, мы вообще не ругались! Вот в детстве – это да, могли каждый день драться, – проговорил он почему-то с ностальгией, и мне вдруг почудилось, что я чего-то упустила в жизни, если у меня в детстве не было близнеца, которого я могла бы по-всякому обзывать и тузить…

## Глава 4. Ссоры

Конечно, ссоры у нас с Колином тоже случались, несмотря ни на какую любовь. С его стороны это чаще всего были, как он и предупреждал, короткие, но мощные и иногда очень разрушительные взрывы: он мог сказать что-то очень резкое и обидное, точно попадая в самое больное, а то и наорать, не слишком выбирая выражения. После этого буквально через минут пять он успокаивался, извинялся и был готов общаться как ни в чем не бывало, в отличие от меня. Мне после такого «перформанса» нужно было самое меньшее несколько часов, а то и несколько дней, чтобы прийти в себя и перестать разговаривать с ним сквозь зубы. Его это очень нервировало – наверное, он начинал думать, что я того гляди его брошу, поэтому он чаще всего в таких случаях начинал бомбардировать меня хаотичными знаками внимания – наверное, руководствуясь логикой «а вдруг хоть что-нибудь в цель попадет». Слава богу, что дарить цветы и конфеты, как проштрафившийся герой бульварного романа, ему в голову не приходило, но все, кроме этого, включая попытку купить дорогое и ненужное оборудование или судорожно починить мне текущий кран (из-за чего он начал течь еще сильнее) было. Кстати о кране: удивительно, но Колин оказался совсем не «рукастым». Он плохо разбирался в собственной машине, сантехнике, строительстве и всем прочем, что положено считать «мужскими занятиями». По необходимости он мог что-то сделать, но примерно с тем же успехом, что и я: то есть методом проб и ошибок, перед этим прочитав кучу инструкций в интернете. Единственное, что могло заставить его быть по-настоящему изобретательным, – это смертельная опасность. По рассказу его сестры, он как-то умудрился надеть машине слетевший ремень ГРМ, используя только собственную силу и монтировку, которая у него завалялась в багажнике, – но все это потому, что опаздывал на встречу с очень важным свидетелем. Но создать ему смертельную опасность рядом с краном я не догадалась, поэтому потом пришлось вызывать сантехника.

Ужасно неприятный случай произошел у нас, когда я поехала помогать коллеге с оркестровкой на целый день. Колину я ничего не сказала, потому что это был день, когда я не ночевала у него, а заранее предупредила, что у меня будет море работы и я вылезу из него только к следующему утру. Он рассеянно покивал, потому что тоже в это время занимался каким-то головоломным делом, требующим постоянных разъездов. Телефон я с собой, естественно, взяла, но, поскольку мы работали в студии и пытались вживую записывать и монтировать некоторые фрагменты музыки, поставив его один раз на беззвучный режим, попросту забыла потом включить обратно.

Оркестровка – дело замороченное, так что сидели мы с коллегой безвылазно часов пять, и наверняка просидели бы еще дольше, если бы к нам неожиданно не залез пожилой мужчина в форме, кажется, охранник, который обычно сидел в студии на входе.

– Извините! – заорал он хрипло, пытаясь перекрыть грохот музыки. Я стукнула по пробелу, остановив проигрывание, и мы вопросительно на него уставились.

– Извините, – повторил охранник с облегчением уже нормальным голосом. – Кто тут из вас Ксения Ивановна?

– Я, – сказала я испуганно: мне со времени смерти родных не нравились такие зачины.

– Вас там на входе муж ждет.

– Муж?? – не поняла я. – Какой еще муж, я не замужем.

– Ошибся, может, кто-то? – предположила коллега.

– Высокий такой молодой человек, волосы длинные, – пояснил охранник.

– А-а-а… Ой, – я в это же время подняла телефон и увидела беззвучный режим и кучу сообщений и пропущенных звонков.

– Вы подойдите к нему тогда, – сказал охранник, перетаптываясь. – Он что-то вроде нервничает. Может, случилось чего.

Колин ждал меня возле выхода (чтобы пробраться на студию, нужно было выписывать пропуск), расхаживая туда-сюда широкими шагами. Увидев меня, он резко встал и так же резко поинтересовался:

– Ты чего, блин, выделываешь? Специально, что ли? Дома тебя нет, на телефон не отвечаешь, где ты, непонятно. И так до девяти вечера!

– Как же ты меня вообще нашел, я же правда не говорила ничего! – удивилась я.

Колин уставился на меня в упор, буквально с яростью:

– Так и нашел! Я полицейский, если ты подзабыла! Только нахера ты мне вообще задаешь такую работу?! Мне заняться нечем больше, как тебя по всей Москве с фонарями искать?!

– Да что я, нарочно, что ли? – принялась оправдываться я, отступив на шаг. – Просто музыка грохотала, а телефон на беззвучном стоял. Я думала, что ты тоже занят… И не думала, что ты будешь так беспокоиться: ты же и сам можешь пропадать.

– Я могу, потому что работа такая! А какие причины резко пропадать у музыканта, который обычно всегда на связи? Ничего хорошего в голову не идет, правда же?

Вопрос, наверное, был риторическим. Колин по-прежнему пялился на меня в упор и буквально излучал злость и раздражение. Я ощутила одновременно желание извиниться и возмущение от его нападок, что и выразила:

– Ну извини меня, что мне теперь, умереть, что ли? Так получилось, я не специально пряталась! Не настолько долго меня не было, чтобы так орать, выражаться и напугать даже охранника. И зачем ты ему сказал, что я твоя жена? Я чуть не решила, что это не меня…

– А как мне было тебя назвать?! – перебил меня Колин на такой громкости, что нас наверняка расслышала моя оставленная коллега даже через музыку. – Сожительница?! Или «женщина, которая вроде как со мной встречается, но жить вместе ей что-то стрёмно, и на брак не соглашается, потому что хочет подождать еще лет сто и проверить, не сбудутся ли насчет меня все ее идиотские страхи?!»

Слова его были не только громкими, но и какими-то хлесткими, как настоящие удары, и так же попадали точно в цель. В груди стало тяжело, голову сжало.

– Да пошел ты! – тоже крикнула я. – Если ты меня нашел, только чтобы сказать эту дрянь, в следующий раз не ищи вообще! Я все равно с тобой разговаривать не буду! Потому что ты… – докончить я, к сожалению, не смогла, потому что полились слезы. Закрыв лицо руками, я бросилась назад от пункта охраны – вверх по лестнице и направо, где, я знала, был туалет. Удовольствия наблюдать мои слезы я Колину доставлять не хотела, зато хотела с какой-то неизвестно откуда взявшейся кровожадностью его придушить своими руками. Хамло проклятое! Пошел он к черту с такой «заботой»! Подумаешь, на звонки не ответила, он сам отвечает раз в день! Но «у него же работа», блин! А я должна всегда отчитываться!!

Включив кран, я долго умывалась и сморкалась. Слезы постепенно прошли, но легче не стало: я сама знала, что это надолго. Обида сидела во мне – такая огромная, что перекрыла все, что было хорошего между нами. Сейчас я абсолютно не хотела ни видеть Колина, ни говорить с ним. Да и надобности не было, раз он уже знает, где я. Поэтому, выйдя из туалета, я быстро проскочила по коридору, надеясь, что Колин меня не сторожит (не сторожил) и просто вернулась обратно в студию, заявив коллеге с порога:

– Все, я пришла! Давай продолжим!

Она посмотрела на меня сочувственно:

– Поругались?

– Да пошел он! Ненормальный. Ну не слышала я телефон, что мне теперь, умереть?

– Да-а, мой тоже так орал, когда меня потерял. Все мужики одинаковые. Нет бы сказать: «дорогая, я так беспокоился, что с тобой что-то ужасное случилось, места себе не находил» – а они орут, – она махнула рукой. А у меня в груди кольнуло, будто я действительно услышала эти слова, произнесенные голосом Колина. Ведь он имел в виду именно это… Но это, блин, не значит, что можно так отвратительно себя вести!

Я снова разозлилась и следующие два часа только работала, хотя телефон на всякий случай все же перевела в нормальный режим. Но теперь на него, слава богу, никто не звонил.

Наконец, часов в одиннадцать, мы доработали. Злости у меня к тому времени не осталось – только ужасное опустошение и такая обида, что при любой мысли о Колине невольно наворачивались слезы. Из здания я выходить опасалась, подозревая, что он может меня подстеречь, поэтому, сжав зубы, открыла мессенджер и, стараясь не глядеть на предыдущие послания, где все более панически спрашивалось, куда я делась, написала ему сообщение:

«Если ты еще у студии, не нужно меня встречать. Я не могу сейчас нормально говорить, и у меня нет сил ничего обсуждать. Мне нужно успокоиться», – еще подумав, я добавила, чтобы сразу предупредить предложение меня подвезти, а заодно и не вызвать у него очередную нервную беготню: «До дома я вызову такси».

Сообщение мгновенно прочли: оно засветилось синими галочками. Появилось оповещение, что Колин что-то печатает, и горело так долго, что я даже вспотела от жуткого ожидания, какой сейчас получу огромный опус – я знала, что печатает он очень быстро. Но в конце концов пришло только два слова: «Ладно, Ксюш.» – именно так: с большой буквы, с запятой после обращения и точкой в конце. Колин, конечно, был в смысле сообщений довольно старомодным человеком: не любил сокращений и смайликов, всегда писал очень грамотно, да еще норовил поисправлять ошибки у окружающих, если они ему попадались, но большие буквы не всегда соблюдал, особенно если писал на ходу, не говоря уже о точках. То, что он так все оформил, говорило о том, что он то ли сто раз сообщение переписал, то ли раздумывал буквально над каждым из этих двух слов… Господи, а я-то зачем о нем столько раздумываю! Лучше бы он слова подбирал не в сообщении, а когда сюда ввалился, как бешеный! Я снова ощутила толчок злости в груди, на этой злости закрыла приложение и вызвала такси.

Дома я, приехав, постаралась сразу лечь спать. Сначала хотела немного убраться, но на глаза стали попадаться предметы, уже связанные с Колином – чашка, из которой он обычно пил, перчатки, которые я ему подарила, чтобы меньше простужался, и которые он все время забывал носить, мой портрет, который он нарисовал ручкой на листочке, как фоторобот… Получилось, кстати, похоже, правда, не сказать, чтобы очень красиво: Колин был не из тех художников, что приукрашивают модель, он скорее стремился к тому, чтобы точно передать характерные черты любым способом. Но все равно портрет мне нравился – приятно было посмотреть на себя его глазами. То есть нравился до этого. Сейчас все, связанное с ним, вызывало внутри какую-то мутную волну, так что я предпочла вырубить свет и лечь, надеясь, что утро вечера мудренее.

Удивительно, но как только я легла, на меня впервые за очень долгое время навалилось ощущение одиночества. Оказывается, я так к Колину привыкла за эти два с небольшим месяца! Когда мы ночевали в разных квартирах, то обязательно созванивались, чаще всего как раз на ночь. А кроме того, Колин неожиданно оказался из тех людей, кто любит потоком слать мемы, смешные или интересные видео и даже просто фото с собственного телефона. Первое время меня это смущало и немного ошарашивало, разрушая его образ «супермена», но потом мне пришлось смириться, что человек, приславший сто видео про кошек и собак, а также про то, как неизвестный китаец в китайской деревне готовит свою китайскую еду, и грозный «следователь по особо опасным преступлениям, майор Розанов К. А.» – это одно и то же лицо.

Сейчас мне, как ни странно, не хватало этой его «мусорной» активности, причем настолько, что я чуть сама не послала ему какой-то идиотской смайлик, но вовремя отдернула руку от экрана. Зеленый кружочек в мессенджере показывал, что Колин тоже онлайн, поэтому лучше не будить лихо, чтоб это не вылилось в еще большую ругань.

Я нажала на его иконку пользователя и мрачно полистала туда-сюда фотографии. Своих фото Колин обычно никуда не ставил из-за секретности – либо ставил такие размытые, где реально нельзя было отличить лицо от затылка. Так что и здесь на фото красовалась его любимая мыльница, потом – Тобиков нос, а третья… Это же была я! Точнее, не вся я, а тоже какая-то близко снятая деталь – типа волосы с куском уха. Была ли эта фотка у него всегда или он ее только что поставил? Если да, то зачем? Я не нашла ответа, но все же сумела заснуть, так и держа телефон с фото, будто Колин, как раньше, пожелал мне спокойной ночи.

На следующий день мне было так же нехорошо или даже хуже, потому что за окном лил мерзейший ноябрьский дождь, а из работы осталась только пара несрочных заказов. Уже с утра, едва я открыла глаза, меня атаковал собственный предательский мозг. Сначала он подкидывал мне все наши самые хорошие моменты, а потом, когда я тянулась к телефону, чтобы мы с Колином прекратили мучиться, напоминал, что мучаемся мы не по настоящим серьезным причинам, и исключительно из-за Колинового хамства и из-за того, что он вообще не выбирает выражения, когда нервничает, а потом пребывает в уверенности, что его, такого отходчивого, надо сразу же простить. После этого я начинала страшно злиться, будто лично Колин вынуждал меня страдать… Хотя да, именно вынуждал. Сначала приучает к трепетному отношению и к мысли, что мы друг другу чуть ли не судьбой предназначены, а потом, стоит мне почувствовать себя по-настоящему ценной и важной, выдает такую вот гадость. И «страдает», навязчиво выпрашивая прощение, как назойливая кошка пытается добиться куска со стола непрерывным мяуканьем…

Ругательные эпитеты у меня наконец истощились. Я попыталась поработать, но работа шла через пень-колоду, попыталась поесть – не было аппетита. Конечно, он уже сто раз отошел и, если я ему напишу, с радостью со мной помирится. Но в том-то была и беда, что чем сильнее я страдала, тем сильнее злилась на Колина за эти страдания и тем меньше хотела мириться. Выход из этого замкнутого круга был не виден. Удивительно, что сам-то он до сих пор не написывает, как обычно, – неужели мне удалось вчера ему донести, что меня реально трогать не надо? Или… его величество обиделось на меня само? Если да, то это ни в какие ворота не лезет! Я уж точно писать ему не буду! А если у него что-то опять со здоровьем? Простыл вчера и словил приступ астмы? Или, не дай бог, упал в обморок? А я не знаю об этом, сижу тут и обижаюсь!

Я снова схватила телефон, но опять сумела его отложить, потому что в голову постучалась трезвая мысль, что Колин до меня прекрасно справлялся со своими обмороками и болезнями. И вероятность, что его скрутит до смерти прямо сегодня, равна практически нулю. И все равно теперь, кроме обиды и злости, я испытывала постоянное беспокойство. В мессенджер я все-таки зашла несколько раз. Колин был то онлайн, то офлайн, и от этого мне чуть полегчало: это значило, что он ходит по своим рабочим делам – ведь расследование-то его никто не отменял. А в иконку пользователя добавилось еще одно фото: клавиш пианино. Значит, жив, слава богу… Зараза, наделал такого, из-за чего ему теперь нельзя позвонить, не чувствуя себя слюнтяйкой, которая готова все простить, лишь бы не остаться одной! А я привыкла каждый день слышать его голос: высокий, но с низким обертоном, иногда слишком громкий и резкий – большинство людей от него вздрагивало и морщилось, а мне искренне нравилось. Нет, все, надо отвлечься. Надо поесть, даже если не хочется. Я уже давно не подросток, чтоб страдать по парням, дела тоже должны идти.

Я усилием воли заставила себя выбрать из холодильника самое простое – сосиски, поставила их вариться и, взяв огурец, принялась строгать салат, рассеянно поглядывая на телефон.

– Ай, черт! – вырвалось у меня. Указательный палец возле ногтя быстро заплывал кровью, тупая боль разливалась вместе с ней. Я подскочила к раковине и сунула палец под холодную воду, пристально вглядываясь в рану. Не дай бог, сильная, и мне понадобится помощь того же Колина! Это будет выглядеть как кретинский предлог с ним пообщаться!

Нет, слава богу, порез был не сильный, хотя и очень обидный. Слезы вдруг подступили плотным горячим комом, забившим нос и глаза. Зажав кулак, чтобы не закапать постельное белье кровью, я повалилась на кровать и зарыдала, задыхаясь.

Нежно брякнул телефон. Пришло сообщение от Колина! Мазнув по экрану пальцем, я испачкала его кровью, отчего перестала видеть присланный текст – а текста на этот раз было много, действительно целая простыня! Со всеми запятыми, выделяющими причастные и деепричастные обороты, с большими буквами и прочей своей несовременной грамотностью Колин писал мне следующее:

«Ксюш, если честно, я толком не знаю, что сказать, чтобы ты меня простила, но и так долго молчать не могу. Если не захочешь, просто не отвечай на сообщение, а если не очень сильно злишься, лайкни, чтобы я видел, что ты нормально себя чувствуешь. Ты права, звучало это все отвратно, а сказать я хотел вообще не это. Сейчас тебе покажется, что я ударяюсь в оправдания, но я не знаю, как по-другому объяснить, что на меня нашло. Так вот, если пчелы везде видят мед, а мухи – говно, то наш брат, работник ментуры, видит сплошной криминал. Я не знаю, можно ли вообще достоверно передать, как я воспринимаю все, что вокруг, но вот тебе пример».

«Про свою улицу ты знаешь, что она называется Дальняя и на ней есть почта и «Пятерочка». А во дворе ты видишь старушек, детишек и какую-то молодежь. Так вот, у меня при названии «улица Дальняя» всплывает прежде всего громкое дело, когда в седьмом доме мужик напился и выкинул всю семью из окна, а мы со скорой потом все это отскребали. Про старушек и детишек во дворе ничего не скажу, а вот молодежь обсуждает наркоту и периодически дружно ищет закладки. А еще через дом от тебя живет мелкий криминальный авторитет, и к нему регулярно захаживают дружеские бандиты. Это вроде бы для меня привычно и не пугает, но и из головы не выкинешь. И получается, что средний гражданин, если не может дозвониться, представляет разряженный телефон или то, что человек заснул. Ну и в совсем плохом случае, что человеку стало плохо. А я начинаю даже не представлять, а вспоминать то, что я уже видел, и то, что уже случилось с женщинами, когда они куда-то пошли в одиночку, никому не сказав. Да, и среди бела дня тоже. И в твоем районе. Пересказывать не буду, там реально жесть. Это вроде мое профессиональное, и обычно я не очень вдумываюсь. Но только до тех пор, пока оно не начинает касаться кого-то из близких: мамы, сестры, тебя… Тут я догадываюсь, что ты бы спросила: «А на маму и сестру ты тоже орал?» И на них орал, да. Было пипец как страшно».

«Честно, я даже не знаю, могу ли тебе что-то обещать так, чтобы потом точно выполнить. Мне надо научиться как-то полегче выражаться в стрессе, а мгновенно это не получится. Я буду стараться, правда, но у меня есть дебильное свойство: чем мне что-то или кто-то ценнее, тем сильнее я все порчу. Если бы я всегда мог быть таким рассудительным и склонным к рефлексии, как сейчас, когда это пишу, то и проблем бы не было. Но ведь ни фига. И ты тоже это знаешь. Поэтому больше не знаю, что сказать, милая, прости меня еще раз».

Огромная простыня текста не влезла, конечно же, в одно сообщение: их получилось штуки три. Дочитав последнее и напрочь измазав кровью весь экран, я всхлипнула и, почти не думая, написала:

«Ты можешь сейчас ко мне приехать?»

Мое сообщение тут же прочитали.

И раздался громкий звонок в дверь.

Я подскочила чуть ли не до потолка. Что за идиотские совпадения? Соседка, что ли? Или те самые наркоманы, которые искали во дворе закладки? Может, лучше вообще не подходить?

Звонок дверь повторился, а в мессенджер упало сообщение: «Ксюш, да открой ты, это я».

Что было делать, я открыла. На пороге стоял Колин с влажными волосами и моросью на куртке. Вид у него был, даже несмотря на худобу, осунувшийся, глаза болезненно блестели. Я подумала, что у меня-то вид еще хуже, и отступила назад:

– Проходи.

Колин сделал шаг внутрь и вдруг схватил меня за порезанную руку, крепко сжав запястье:

– Что с тобой? Откуда кровь?

– Просто порезалась, пока салат делала. Вроде неглубоко, но почему-то все время капает…

– Потому что возле ногтя, там капилляров много, – Колин метнулся на кухню, вернулся оттуда с салфеткой и прижал ее к моему пальцу: – Подержи так, зажимая, и руку подними на пару минут. Сейчас остановится.

Я вяло кивнула и, горбясь, уселась на кровать. Руку вверх держать было тяжело, и Колин, быстро это поняв, подпер ее в районе локтя своей вытянутой вперед рукой. Лица наши очутились почти напротив. Он смотрел на меня тревожно и пытливо, а я тоже пыталась посмотреть как-то, но глаза закрывались сами собой. День страданий меня вымотал так, что я могла только спать. Не оставалось сил ни на какие выяснения, и это очень плохо: я по бывшему мужу помню, к чему приводит такое размякание в ответ на оскорбительное поведение…

– Ты, наверное, думаешь, что если я тебя впустила, то не сержусь и не обижаюсь, – наконец с трудом выдавила я.

– Нет, я думаю, не упадешь ли ты сейчас в обморок, – Колин опустил руку и осторожно надавил мне на плечо: – Ложись, милая. Руку просто вытяни на подушку, вот так.

Я послушно откинулась и замерла с закрытыми глазами. Не спала, а просто наслаждалась наступившим в голове покоем и отсутствием мыслей. Очнулась я от того, что Колин аккуратно потеребил меня за здоровую руку и подсунул кружку с горячим чаем. Привстав, я отпила немного, и на глаза снова навернулись слезы. Скрывать их не получалось, так что я решила быть с ним честной, как он был честен со мной в своем сообщении.

– Послу… слушай. Ты думаешь, когда я не хочу с тобой говорить после ссор, это я просто занимаюсь своими делами? Мне тоже очень плохо! От того, что не получается ни сразу простить, ни нормально жить! И да, я злюсь на тебя, потому что ты заставляешь меня так мучиться, хотя мог просто сказать, что очень испугался, когда я пропала, и попросить в следующий раз проверять телефон! Обязательно было обзывать меня сожительницей и говорить про «идиотские страхи»? Еще скажи, что они у меня совсем беспочвенные! Ты мне говоришь не прибедняться, а сам-то не прибедняешься? Неужели ты серьезно считаешь, что тебя так легко забыть и разлюбить? И что у меня это быстро получится? Вот именно, что у меня не получается, а держаться все труднее и труднее… Мой бывший муж этим здорово пользовался. Делал что-то мерзкое и просто исчезал на несколько дней. А когда появлялся, даже не извинялся, потому что я за эти несколько дней доходила так, что уже готова была за ним на край света бежать! Я не буду рассказывать, что он делал к концу брака: это уже настолько было все унизительно, что родственники меня буквально уговорили развестись. А теперь ты снова заставляешь меня делать то же самое, это страшно обидно! Ты мне нормальное сообщение написал. Но оно могло быть любым. Понимаешь?! Любым вообще! – и я окончательно расплакалась, сунув ему кружку с чаем обратно.

Колин отставил чай на стол рядом с синтезатором и крепко обнял меня, положив подбородок мне на макушку. Я чувствовала, как он судорожно сглатывает несколько раз, а потом услышала всхлип. Ох, господи, он что, тоже плачет? С той памятной ночи, когда мы говорили про «сущности», я не видела у него слез… точнее, и тогда не видела, он плакал в темноте. А сейчас на свету, но не буду смотреть: страшно…

Так мы и ревели вдвоем, почти хором всхлипывая. Колин еще придерживал мою порезанную руку, сжав ее так, чтобы салфетка прижималась к ране, а я другой рукой судорожно сжимала прядь его волос.

Минут через пять нам стало полегче. Мы разомкнули объятия и посмотрели друг на друга. Колин почему-то после плача стал бледнее, а я про себя знала, что сейчас похожа на свеклу.

– Я тебя люблю, – сказал он, вглядываясь в мои глаза своими покрасневшими глазами, в которых еще стояли слезы. – Я понимаю, о чем ты. Страшно, когда ты перед кем-то беззащитный, а этим пользуются. У меня никогда не было цели творить мерзости и чтобы за них ничего не было. Можешь меня даже не прощать. Только можно я все-таки тут побуду? Мне твое состояние не нравится.

– Нормальное, – вяло возразила я, опять укладываясь. – А ты и без того тут был. Надо же додуматься – стоять прямо под дверью!

– Сидеть, – поправил Колин улыбаясь. – В ногах правды нет. Я не собирался к тебе лезть, я же знал, что ты дома. Просто мне сильно тревожно было, когда ты ничего не писала, хотелось быть поближе, если вдруг что. Пригодилось, – докончил он со вздохом и снова осмотрел мой палец. – Все, остановилась кровь. Попей все-таки чаю.

– Да что ты пристаешь со своим чаем, мне нормально, – сказала я вяло и прикрыла глаза. По моему лбу скользнула холодная шершавая ладонь Колина.

– У тебя температура, Ксюш. Я сначала думал, что показалось, но нет. Так что придется тебе еще и анальгин дать, кроме чая…

## Глава 5. Быт и странности

Как у всех пар, у нас с Колином тоже были свои забавные или слегка раздражающие мелочи в отношениях. Например он, как большинство мужчин, совсем не умел меня фотографировать. Если я просила себя снять, то вечно получала что-то либо в стиле «их разыскивает полиция» (фронтальный портрет с ужасным пустым взглядом), либо просто страшилу с тремя подбородками, свинячьими глазками и огромным носом.

– Неужели я так для тебя выгляжу? – обижалась я. – Нельзя нормально снять?

– Ксюш, для меня ты, как и большинство людей, выглядишь как гном в тапочках. Подробнее всего я помню твою макушку: у меня рост-то какой. А тут чего тебе не угодило: ракурс прямой, ничего не искажено…

– Но вот тут, например, я страшная!

– Да почему? Черты лица те же, что и всегда, просто вид снизу, чего такого-то.

Объяснять было бесполезно: то ли я для Колина была всегда красивая, то ли всегда страшная, но, в общем, с фотографированием у нас не срослось.

Еще один раздражающий момент появился, когда я стала пытаться проводить с ним досуг: например, смотреть фильмы. В этом случае все шло по одному из двух путей. Либо Колин, посмотрев первые несколько минут, засыпал на весь остаток фильма таким сном, что его невозможно было разбудить даже после окончания, либо, что еще ужаснее, начинал заниматься предсказаниями сюжета и чаще всего попадал в точку, но смотреть от этого становилось с каждой минутой все неинтереснее. Если же я просила его посмотреть понравившийся мне фильм отдельно, он поступал совсем ужасно: садился перед ноутбуком чуть ли не засучив рукава и, посмотрев пару минут, остальное начинал проматывать огромными кусками, приговаривая «Так… ага… понятно». Потратив на такой, с позволения сказать, «просмотр» минут пятнадцать, он выбирался из-за стола и изрекал свой вердикт: понравился ему фильм или нет. Я пыталась несколько раз подловить его на незнании сюжетных поворотов или характеров героев, но он умудрялся все это зафиксировать и не подлавливался. Пару раз от обиды я чуть не заплакала, и Колин, пожалев меня, согласился посмотреть какое-то понравившееся мне место в фильме подряд без перемотки, включил это место и через минуту намертво заснул.

– У тебя, может, СДВГ? – спросила я его после этого.

– Ой, да ладно, и ты, что ли, втюхалась в современную моду на психические болезни? – Колин пренебрежительно махнул рукой с крайне высокомерным видом, который у него иногда случался от излишка знаний. – Ну какой у меня синдром дефицита внимания, скажи мне, пожалуйста, если мне нужно замечать любые мелочи при расследовании. Гиперактивность, может, и есть, но она не очень-то разбросанная, мне легко собраться и делать одно дело. А с фильмами происходит такая грустная штука, что я за свою жизнь успел выучить большинство сюжетных ходов, какие бывают в популярном кино. Их, собственно, не так и много. Меня бы наверняка сумел удивить какой-нибудь артхаус, но его я просто терпеть не могу, увы.

– Но в кино важен не только сюжет, но и его подача, и красивые кадры, – грустно заметила я. – И, кстати, музыка. Для кого мы, композиторы фильмов, стараемся?

Колин рассмеялся:

– Надеюсь, не для меня, из меня суперхреновый зритель кино. А музыку ты мне можешь отдельно показать, я послушаю.

Кстати, с музыкой было все гораздо лучше, там мы могли даже сотрудничать. Колин любил петь и, оказывается, часто что-то напевал в обычной жизни, иногда очень громко. Голос у него был, сколько я могла судить, очень даже неплохо поставлен – ну конечно, если он солировал в хоре – при пении скрадывались резкие пронзительные ноты, которые так пугали людей в разговорах. Основной диапазон его распространялся примерно от Си большой октавы до Си первой, что действительно соответствовало баритональному тенору, но фальцетом он мог легко забраться чуть ли не до Ми второй октавы, поэтому, если надо, легко имитировал женские и даже детские голоса. С низами у него было похуже – даже не от отсутствия данных, а потому, что его, видимо, особо не учили петь в этом районе. Пару раз я слышала, что он доставал аж до Соль Большой октавы, но сам он открещивался:

– Ксюш, да это фокус. Через штробас я и ниже могу зайти, но это же не пение, а так, кряхтение на пределе возможностей. Слышно же, что у меня основной диапазон не там, а ближе к первой октаве, там хоть обертона есть, а тут глухо все.

Кстати, музыка – это было как раз то место, где мы не только интуитивно друг друга понимали, но и говорили на одном языке. Колин знал основные термины – тот самый штробас и фальцет, что такое грудной и головной регистры и так далее. Именно поэтому говорить с ним о музыке было не только интересно, но и приятно.

Техника игры на пианино у него была средняя: играть очень уж быстро он не мог из-за того, что тренировки и обращение с тяжелым оружием закрепощали пальцы. С листа он читал медленно и вообще не очень любил играть по нотам, а если и играл, то добавлял что-то свое, если ему казалось, что так лучше звучит. Зато прекрасно умел подбирать любые мотивы – и песенные, и даже какие-то отрывки симфоний, и, виртуозно используя все свои не очень богатые технические возможности, дополняя их прекрасным слухом и чувством ритма, достигал очень похожего на оригинал звучания.

Петь с ним было тоже одно удовольствие: сразу чувствовалась то самое необходимое для хора умение четко держать ноту, что бы ни пел другой человек. Правда, хор же, видимо, привил ему любовь к ровному четкому звуку и органическое отвращение к запаздываниям и всякого рода украшениям и мелизмам.

– Современная певческая манера – это, блин, пытка для ушей, – сварливо сообщал мне он, с раздражением вырубая какую-нибудь популярную певицу. – Пять минут козлиного блеянья слушать было бы приятнее. Слов не слышно, смысл голосом не подчеркивается, только вот это вот взблеиванье и утробные звуки, будто она хреном подавилась. Какая необходимость петь «В горнице моей светло» таким проститутошным голосом? Еще и извивается, вот же капец.

Певица и правда странновато для смысла песни повиливала бедрами и томно закатывала глаза. Я хихикнула, но заметила:

– А я думала, что это только нас, женщин, раздражает, а мужскому полу нормально…

– Пол полу рознь. Женьке нашему покажи, тот, конечно, порадуется. Ему много не надо. У меня от такого поведения вообще рвотный рефлекс. Мы со шлюхами по работе много имеем дело, еще не хватает в жизни их наблюдать. С этим я согласилась, потому что и сама не видела в такой манере ничего красивого…


Так, почти незаметно, с нашего знакомства прошло три месяца. Колин все больше входил в мою жизнь, и, хотя прекратил наседать на меня с предложениями немедленно пожениться при любом удобном случае, конечно, не отказывался от этой мысли, просто занял тактику осады. Мы теперь не расставались почти никогда, живя друг у друга по нескольку дней. «Основным» нашим местом как-то незаметно стала квартира именно Колина – может быть, потому что там просто было больше места. Я натаскала туда своих вещей, накупила безделушек, и квартира постепенно теряла функционально-строгий вид, правда, немного захламлялась. Колин от этого ворчал – он не любил лишнего визуального шума, но безделушки не выкидывал, просто в какой-то момент сказал:

– Ксюш, давай ты со всем своим добром поселишься в маленькой комнате. Она будет полностью твоя, там и наваливай, а в большой комнате все-таки не надо столько мелочевки. Мне трудно расслабиться, если отовсюду что-то сыплется, только уворачивайся.

Я со вздохом признала его правоту и утащила большинство мелочей в «свою» комнату. Кухня благодаря мне тоже перестала быть пустой: в нее переехала часть моей посуды, а в холодильнике теперь всегда водилась нормальная еда. Колин же поучаствовал в обустройстве функционально: купил несколько полезных штук типа миксера и небольшого кухонного комбайна.

На третий же месяц у нас по хозяйству начались небольшие бодания. Оказалось, что Колин страдает периодическим синдромом уборщицы: пару раз в месяц, чаще всего в самое неудобное время – например, в два часа ночи, – на него находило желание срочно вычистить окружающее пространство. Размах у него был королевский: ему требовалось вымыть полы по всей квартире, разобрать полки и шкафы, вытереть всю пыль – в общем, спасибо еще всю мебель не переставить (хотя и такое я видела). Носясь вокруг, как вихрь, он стучал, гремел, плескался, мешал мне отдыхать или спать, да еще неприятно-пронзительным голосом требовал, чтобы и я принимала в этом действе участие и немедленно разобрала Авгиевы конюшни в «своей» комнате. Если я отказывалась, ссылаясь на позднее время или усталость, и предлагала продолжить вместе завтра, он даже мог согласиться, но на следующий день обычно забывал про уборку напрочь и плотно лежал, вбившись в диван, с очередной книгой наперевес. Я же в это время могла хоть убираться, хоть замусорить всю квартиру, хоть лопнуть – он не реагировал никак.

Кстати об «очередной книге»: читал он так много, что даже меня это вгоняло в комплекс неполноценности, не то что некоторых его коллег и знакомых. Мне казалось, что книги были чем-то вроде жвачки, которой он занимал свой деятельный мозг, потому что читал он буквально все без разбору: книги бумажные и электронные, научные и поп-психологические типа «100 советов как стать счастливым», энциклопедии и словари, детские сказки и Достоевского. И более того, иногда он вообще читал все это одновременно, потому что в каждом углу квартиры лежало по книге, и он в них периодически втыкался. Я сразу при знакомстве заметила, что у него широкая эрудиция, но раньше не представляла себе насколько. Он легко и даже иногда сам того не замечая, сажал в лужу людей, которые пытались при нем сверкнуть какими-то познаниями. Однажды он встретил меня у студии, откуда я выходила с артистом, кудрявым парнем младше меня лет на пять, которого мы записывали, и мы дружно пошли в ближайшее кафе, потому что я устала, Колин был с утра на ногах, а артист замерз. Он же (артист), получив свой апельсиновый раф, громким, хорошо поставленным голосом, завел разговор о мелодекламации, потом о том, как сложно творческому человеку среди косной людской толпы и в доказательство процитировал:

– «Но ходить по земле, среди свиста и брани, Исполинские крылья мешают тебе!» – так замечательно сказал о трагедии поэтов и творцов знаменитый Теофиль Готье в своем стихотворении «Лебедь»! Не прибавить ни слова, филигранно!

Колин отпил свой чай (кофе он добровольно, то есть без проблем с давлением, не употреблял), прокашлялся и сказал почти таким же громким и хорошо поставленным голосом:

– Насчет филигранности – это да. А насчет «не прибавить» – не совсем согласен. Я бы прибавил.

– Что, например? – удивился артист.

– Что это стихотворение «Альбатрос», и его написал не Теофиль Готье, а Шарль Бодлер.

Я от неожиданности чуть не утопла в своем какао и тревожно посмотрела на артиста, а потом на Колина. Артист мне был еще надолго нужен по работе, Колин – нужен вообще в жизни, и мне не хотелось, чтобы они поссорились.

К счастью, артист оказался хоть и менее грамотным, чем мой любимый, зато куда более покладистым. Он картинно приложил руку ко лбу, обезоруживающе улыбнулся, повинился «Как я мог так перепутать!» – и даже отвесил комплимент широкой Колиновой эрудиции. Колин кивнул, как мне кажется, немного смутившись. Из-за своей работы он всегда был готов скорее к драке, чем к признанию. Минут через пять артист, расшаркавшись с нами, убежал по делам, а мы остались в кафешке. Я отпила какао и осторожно спросила:

– Этот «Альбатрос» – хорошее стихотворение?

Колин передернул плечами.

– Мне нравится, я его помню почти наизусть. И потом, оно очень известное. Странно, что твой паренек его не знает, он же вроде как раз из подходящей сферы.

– Какой еще «твой паренек»? Слуцкий? – я не выдержала и прыснула: Колинову ревность, которая у него периодически вспыхивала к каждому столбу, очень трудно было воспринимать всерьез. – По твоему, я такая неразборчивая, что мне нравятся любые люди мужского пола? Я же тебе говорила, мы работаем над одним проектом. И нам работать еще минимум две недели, а ты его чуть не прибил своей тяжелой начитанностью.

– Я не понимаю, почему меня вечно этим шпыняют! – огрызнулся Колин. – Кто вам мешает читать еще больше и поражать начитанностью меня? Только и слышу, что я больно умный нашелся, нет бы быть тупым, чтоб никого не раздражать.

Я глубоко вздохнула:

– Колин, да дело ведь не в том, что ты много знаешь, а в том, как ты это подаешь. Ты знаниями пользуешься как оружием, чтобы победить. А зачем тебе, ради бога, побеждать Слуцкого? Он же тебе ничего не сделал. Мне он ничуть не нравится, но даже если бы и нравился, это было бы мое дело, а не его!

– Я понимаю, Ксюш, – он улыбнулся и накрыл прохладой жесткой рукой мою руку. – Не собрался я его трогать, просто когда так путают простые вещи, дико хочется поправить.

Потом я еще несколько раз мягко пыталась обратить Колиново внимание на то, что он часто начинает лезть в бутылку, когда его никто не трогает (особенного это почему-то проявлялось с моими коллегами и знакомыми любого возраста и пола), и он, кажется, пытался как мог ко мне прислушиваться, но в результате откалывал номера один страннее другого. Например, как-то он попал на мини-встречу, которые периодически мы устраивали в кафе с бывшими однокурсниками. Увидев новое, да еще такое яркое лицо, наши, конечно, принялись его расспрашивать, но он вдруг начать держаться с ними как «настоящий полицейский». На вопрос, где он работает, сказал сухим официальным тоном: «В силовых структурах», а когда наша Илария, эффектная женщина из семьи актеров, которая теперь писала музыку для поп-певцов, кокетливо спросила: «Это что получается, нам к вам можно обращаться, если у нас мошенники деньги выманят?», ответил еще суше и формальнее: «Нет, это вам к участковому».

Илария удивленно хлопнула накладными ресницами и поинтересовалась:

– А когда же все-таки к вам?

– Когда вас убьют, – ответил Колин с непроницаемым лицом. – Правда, не просто так, а с особой жестокостью. Вот это вот ко мне. Милости прошу.

После этого весь остаток вечера к нему никто не обращался. Когда мы пришли домой, я даже не стала выяснять, что это такое было, потому что давно убедилась, что странности – это сама суть Колина, и бесполезно заставлять его каждый раз их объяснять.

Впрочем, когда его перекидывало на другой «полюс», это часто бывало не лучше. Как-то я решилась повести его на чаепитие к родственникам – тете, дяде и двоюродным сестрам. Они были людьми для меня хотя и не очень близкими, но адекватными, и время от времени поболтать мы любили. На нашу беду, к ним в этот вечер пришли не только мы, но и какая-то то ли соседка, то ли очень дальняя родственница дяди, женщина лет пятидесяти с глазами навыкате и возбужденными жестами. Она села как раз напротив нас и почти сразу начала говорить – такое, что у меня просто уши вяли. Она рассказала нам, что Земля на самом деле плоская, что пирамиды построили инопланетяне, что динозавров не было, а их кости подделали ученые. После этой экскурсии в древний мир она переключилась на действительность и принялась убеждать нас, что вышки 5g – это излучатели дьявольской силы, насылающие на нас болезни.

Я на этот словесный поток вежливо улыбалась одной стороной рта и пыталась переключиться на разговор с тетей. А Колина переклинило. Он даже ничего не ел, просто сидел, подперев подбородок кулаками, безотрывно, не моргая, смотрел на женщину с каким-то обожанием во взгляде и периодически подкидывал в ее костер дровишек мягкими, почти нежными репликами: «Надо же! Ничего себе! Да что вы говорите! Потрясающе!» – и так далее.

Наконец красноречие нашей соседки истощилось. Она устало отпила вина и сказала:

– Ну вот так… А вы что об этом думаете?

Колин несколько раз тихо похлопал ей, будто и правда посмотрел спектакль, и сказал негромко, но с глубоким чувством:

– Я думаю, что это поразительно! Редко услышишь такой структурированный, глобальный, с прекрасной внутренней логикой бред! Тут, к сожалению, я не вижу фольги, но, если бы была, я бы вам сразу сложил шапочку, будьте уверены. Она прекрасно защитит вас от 5G, а в качестве приятного бонуса примет сигналы с Нибиру.

На миг стало тихо. А потом женщина, стеснительно моргая, ответила:

– Вы знаете, учеными давно доказано, что фольга, к сожалению, не помогает. В таких случаях надо покупать специальную защиту на все тело, заряженную воду и…

В общем, она поехала дальше, совершенно не поняв, что Колин напрямую ее оскорбил. Тетя шепнула мне на ухо: «Парень у тебя интересный, Ксюша, но убери-ка его от Марии Павловны. Иначе не представляю, чем это кончится».

«Убранный» Колин (я утащила его на кухню мыть посуду) искренне огорчился, что его оторвали от сумасшедшей Марии Павловны.

– Ну ты чего, Ксюш, – это же как фонтан! – объяснил он мне. – Почти произведение искусства! Можно вечно слушать!

– Тогда не оскорбляй ее.

– Ха, ты думаешь, она что-то понимает? Такие граждане слышат исключительно себя и иногда слова-маркеры в речи собеседника. Поэтому «бред» она не уловила, а на «шапочку из фольги» среагировала. Ну пусти меня к ней, пожалуйста, я буду молчать. Это настолько плохо, что даже хорошо!

– Понимаю, – призналась я, начиная смеяться от энтузиазма на его лице. – Но тетя уже, кажется, не хочет видеть нас у себя. Так что домываем посуду и сматываемся.

Колин быстро согласился. Потерю Марии Павловны он переживал недолго, потому что на кухне никого не было, и нам никто не мешал несколько раз поцеловаться.

Вот после этой встречи, когда мы пришли домой (на Колинову квартиру), я все же решила немного поговорить:

– Послушай-ка. Это все очень забавно, конечно, но я ни за что не поверю, что ты не можешь вести себя как обычный человек. Ты даже при мне великолепно не раз это показывал.

– Ну да, притвориться я могу кем угодно, – подтвердил Колин и почесал прыгающего вокруг нас Тобика. – Но если мне с твоим окружением придется беспрерывно притворяться, это уже слишком. Я запутаюсь, кого изображать.

– Господи, да не надо никого! Ты можешь быть таким, какой ты со мной!

Он, улыбаясь, помотал головой:

– Нет, Ксюш, не получится. Я с тобой такой, потому что ты хорошо меня понимаешь, а с другими так расслабляться глупо. Ты знаешь, я редко живу этой самой социально-бытовой жизнью – только вот благодаря тебе немного вспомнил, что это такое.

– И что же это такое? – я положила руки ему на плечи (он сидел на диване, а я стояла). И Колин неожиданно ответил четко, как на экзамене:

– Это чего-то вроде смеси интересных логических сбоев и ритуальной скучищи, причем второго намного больше. Поэтому я иногда и могу выдать номер, чтобы не скучать.

– А о других людях ты в это время думаешь? Как они переносят твои номера?

– Конечно, думаю. Я стараюсь, если хочется поиздеваться, говорить так, чтобы они меня просто не понимали, – ответил он радостно. – Или даже считали дураком, ничего страшного.

– Ничего, если речь идет не о моих родственниках.

– А чего в них такого? Твои тетя с дядей вроде обычные ребята, со средним умом и слегонца хитроватые. Я таких свидетелей навидался кучу. Вид на публике делают благообразный, но при случае своего не упустят. Так что если они тебе будут предлагать какие-то сделки с большими деньгами, проконсультируйся со мной, а то сто процентов хоть по мелочи, но наебут.

Я вздрогнула. Снова на месте странного, слегка асоциального «парня», как назвала его тетя, возник проницательный следователь. Колин попал в самую точку: мои прохладные отношения с тетей и дядей были прохладными в частности из-за того, что, помогая мне продать квартиру бабушки и родителей и купить эту, они присвоили себе часть денег. Якобы, они пошли на благодарность риэлтору, взятки каким-то ремонтникам и прочее, – но я потом выяснила, что никакой «благодарности» не было.

– Чего, угадал, да? – спросил Колин сочувственно и погладил меня по щеке. – Они тебя уже нагрели? Потому и говорю: в следующий раз обращайся сразу…

– Послушай, – я плюхнулась на диван рядом с ним и прислонилась к его боку, прикрыв глаза. – Да, ты прав. Но, понимаешь… То, что ты делаешь, это нечестно.

– Почему?! – искренне возмутился Колин, аж дернувшись. Я взяла его под руку и прижалась сильнее:

– Погоди… Вот у тебя есть мама и сестра. А у меня – совсем никого из самых близких родных! Кроме тети и дяди. Я согласна, люди они не самые, ну… кристальные. Не без недостатков. Но они мне все равно помогали как могли в свое время. А ты будто специально хочешь меня от всех отделить и оставить только себя! Ты прекрасный человек и я тебя очень люблю – но нечестно это.

– Ну да, – согласился Колин, кажется, с неким внутренним усилием. – Все яйца в одну корзину – это не очень хорошо, тем более, у меня работа опасная. Но и твоим родственникам доверять не стоит… – он на миг задумался и радостно повернулся ко мне: – Слушай, а давай я с тобой своими поделюсь! Оксанка тебя любит, мама тоже. И свинью они тебе не подложат. С Оксанкой я уже говорил на эту тему на всякий случай.

– Не надо, милый, – я обняла его. – Не хочу я на ночь про это говорить. Оксанка хорошая, твоя мама тоже. Но и свою родню я хочу оставить себе. Поэтому попробуй все же при них изобразить среднюю вежливость.


## Глава 6. Досье

Колин еще в те дни, когда мы только познакомились и вместе искали маньяка, пообещал мне показать информацию о себе, какая была в полицейских базах данных. Но потом случилось столько всего, что это отъехало на какой-то пятидесятый план. Сначала-то я хотела получить информацию, чтобы получше его узнать, а сейчас, когда узнавание происходило само по себе, стало не так важно, какие там у него особенности биографии.

Но все же я вспомнила о его обещании: не по какому-то поводу, а в Новогодние каникулы, когда делать было особо нечего, а с Колином – в особенности. Я уже выяснила, что официальные государственные праздники он терпеть не может, как и свой собственный день рождения, и добровольно никогда их не отмечает. У него даже елки и игрушек дома не было, я притащила свои. Сам Новый год стал для Колина поводом хорошенько отоспаться. Ближе к полуночи мне удалось кое-как его растолкать, но пить алкоголь он категорически отказался – не из идейных соображений, а из-за своих проблем с печенью – сделал себе чай и предложил открыть мне бутылку шампанского, если я не против квасить только в компании Тобика. Я к этому времени настолько привыкла к его чудачествам, что даже согласилась.

Новый год мы встретили в крайне странном виде: я, наряженная в блестящее платье и пушистые тапочки, с бокалом шампанского в руке, Колин, отчаянно зевающий и не одетый вообще ни во что, кроме одеяла, – с чашкой почти допитого чая, и Тобик, радостно машущий хвостом, потому что стянул со стола, куда я поставила несколько праздничных блюд, два бутерброда с колбасой. Куранты мы послушали, гимн Колин, скривившись, попросил меня выключить (я так и не поняла пока его отношения к политике, но, мне кажется, он ненавидел все партии до единой и всегда прерывал «политические» разговоры), после чего лег обратно и уснул, не допив чай. А мы с Тобиком остались пить шампанское, есть салаты и смотреть телевизор, периодически позванивая друзьям и родным. Несколько подруг спросили меня «А где твой-то?» и, услышав от меня краткое «Спит», посочувствовали. Но я не ощущала себя особенно несчастной, хотя, конечно, было немного завидно семьям, кто отмечал «нормально». В конце концов, я знала, с кем связываюсь…

Где-то к третьему дню каникул Колин наконец-то вышел из своей летаргии, и тут-то на него набросилась дошедшая до ручки от скуки я. За один день мы сходили в два музея, какое-то кафе с кроликами и погуляли в парке, а вечером я вспомнила про Колиново обещание показать мне информацию о себе и начала ее выпрашивать.

Колин, который успел уже устроиться в кресле с очередной книжкой, тяжело вздохнул и поинтересовался, не влияют ли на меня магнитные бури, раз я хочу все на свете впихать в один день. Я уверила его, что просто накопила бодрости, и принялась выпрашивать дальше. Колин опять вздохнул, неохотно отложил книжку (русско-китайский словарь), подошел к столу и некоторое время, неудобно согнувшись в три погибели, ковырялся в своем ноутбуке. Минут через пять он распрямился и сделал приглашающий жест:

– Вот тебе. Читай, это тебя займет по крайней мере на полчаса. Информация секретная, перед прочтением сжечь, после прочтения застрелиться, поэтому не трепли ее потом никому и ничего не фотографируй.

– А, конечно, – проникнувшись ответственностью, я закивала и даже на всякий случай задернула шторы, после чего наконец уселась и посмотрела в экран.

С экрана на меня смотрел Колин – не такой, каким я его знала, а намного моложе – лет, кажется, на двадцать. Он не так уж изменился, но в юности черты его лица, как у всех молодых людей, были немного не такими резкими, помягче. Впрочем, смотрел он в объектив неизвестного фотографа как солдат на вошь, неподвижным злобным взглядом, даже слегка выпучив глаза. Интересно, чем это его так достали?.. Забавно, что одет он был, кажется, в тот самый красный пуловер, который на нем был, когда мы познакомились. Какая, однако, поношенная вещь…

«Розанов Колин Александрович, дата рождения 29 июля 1975 г, город Москва, – пробежала я глазами строчки информации. – Имеется сестра-близнец Оксана Розанова. Отказники. Родители: Розанова Наталья Ивановна, Степанов Александр Григорьевич. С родителями фактически не проживал, место жительства до 10 лет – детский дома номер 3 по г. Москве. С 10 лет проживал с усыновителями, Мюриэл и Стивеном Харрис. Занятия и кружки в детстве: художественная школа, музыкальная школа, бальные танцы, цирковая студия «Алле». Школьный аттестат за 11 классов см. в приложении».

Я посмотрела этот самый аттестат и с большой завистью увидела, что Колин учился намного лучше меня. Кроме неожиданной тройки по физике, остальные оценки у него вообще были пятерки. Ну, этого следовало ожидать, конечно. Про тройку надо спросить, но наверняка она от того, что они что-то не поделили с учителем, как это часто у Колина бывает. Так, что дальше?

«После выпускного вечера в школе на Розанова и на его сестру было совершено нападение с целью ограбления, с избиением, в том числе кастетом. Результата: у Оксаны Розановой тяжелое сотрясение мозга с частичной потерей памяти, у Колина Розанова – повреждение кастетом левой стороны лица, шеи, кисти левой руки и мышцы, вращающей левой глаз. После восстановления от травм в возрасте 18 лет Розанов был принят на работу в отделение полиции номер 4, подразделение «Прикрытие», начальник – подполковник Бензинова Вера Николаевна. Изначально был секретарем и работал в архиве, потом, после окончания школы милиции, получил звание рядового и начал заниматься помощью старшим коллегам в раскрытии дел.

С 20 до 25 лет получал высшее образование в Московском государственном университете МВД России (заочная форма) без отрыва от службы. После окончания вуза присвоено звание младший лейтенант».

Вот у Колина откуда эти его шрамы на щеке! Он никогда не рассказывал, а я и не спрашивала. Наверное, именно после этого он и решил стать полицейским… Надо Оксанку расспросить, она в этом смысле разговорчивее.

Задумавшись, я прокрутила страницу вниз и вдруг уткнулась в огромный, ошарашивающий список государственных наград.

Орден за заслуги перед Отечеством 2 степени… Еще один за заслуги перед Отечеством, но уже первой степени! За доблесть в службе. За отличие в службе – почему-то второй степени. За вклад в укрепление правопорядка… какой еще вклад?? Медаль МВД России «За заслуги в службе в особых условиях»… То есть две медали с одинаковыми названиями. Еще орден…

Я оглянулась на Колина, вылупив глаза. Колин читал книжку и потихоньку подгрызал себе ноготь указательного пальца.

– Эй! – позвала я его. – А где у тебя медали? Я не видела.

– В ящике стола, по-моему, – пробормотал он, не отрываясь от словаря (и ногтя). – И еще часть вроде бы в тумбочке в маленькой комнате. И, мне кажется, какую-то медальку я бросал в сейф, вместе с пистолетом.

Я уставилась на него пуще прежнего:

– У нас есть сейф?! Где?!

– Ну конечно, это же положено – оружие в сейфе хранить… В шкафу. Ты его лично завесила своей кучей шмоток, вот и не видишь теперь.

– А-а-а, – сказала я озадаченно, силясь припомнить, как выглядит внутренность шкафа, но потом махнула на это рукой и продолжила изучать информацию.

Теперь мой взгляд попал на раздел «Компетенции и боевые навыки». Там тоже красовался огромный список: от акробатики до, как ни странно, умения рисовать – а, ну да, фотороботы преступников же… Также я неожиданно узнала, что Колин не только "полицейский снайпер", но и «тяжелый снайпер». А что, бывает и легкий? Переадресовав этот вопрос ему, я получила исчерпывающий, как от компьютера, ответ:

– Тяжелый – это дистанция от километра, винтовки либо около семи, либо двенадцати миллиметров. Задача – занять эффективную позицию и сделать высокоточный дальнобойный выстрел.

– Э…

– Короче, никуда не бежишь – пришел, стрельнул – и ушел, – объяснил Колин сразу во много раз проще. – А легких не бывает, бывают пехотные. Ну и полицейские.

– Спасибо, – вздохнула я.

После стрельбы и метания разных видов ножей были написаны виды борьбы, в которых Колин разбирается. Видов было много, но из знакомого мне – только самбо. Ну уж что драться он умеет, я не сомневалась никогда.

Следующий раздел был с раскрытыми делами – и вот их-то оказалась просто куча, но, к сожалению, большинство ссылок были некликабельными. Я снова обратилась к Колину за пояснениями.

– Допуск нужен более высокого уровня, – объяснил он и принялся грызть вместо ногтя ручку, неприятно ею хрустя.

– А у тебя нету??

– Есть, но там коды, я их хрен найду навскидку. Это во-первых. А во-вторых, под этим грифом нежелательно материалы показывать даже домашним. На словах я тебе могу потом рассказать то, что можно.

– Хорошо… С ума сойти все-таки, сколько у тебя заслуг. Секунду… У тебя айкью 160??

– Ну, по тем тестам, что нам давали, вроде да.

– Так это же почти максимум!

– Верно. Так я же вундеркинд. В смысле, был им – в детстве, конечно.

– Это потрясающе!

– Не сказал бы, – Колин поморщился. – Ты пробовала жить в мире, где примерно каждый второй намного тупее тебя? Особенно если ты при этом ребенок и от решений этих тупых людей зависишь?

– Не пробовала. Я подозреваю, что я и есть тот самый «каждый второй», – ответила я честно. – А в детстве чувствовала себя дурочкой регулярно.

– Ты не глупая, можешь мне поверить, – Колин сказал это спокойным тоном, не как комплимент, а как констатацию факта. – Я с дураками не могу долго общаться, даже если они мне внешне нравятся. Так что интеллектуальный разрыв у нас небольшой. Просто ты почему-то не уверена в своем уме, это я со дня знакомства заметил. Интересно было бы посмотреть на твоих родителей, если бы они были живы.

– Родители у меня хорошие! – возразила я быстро: в груди от Колиновых слов толкнулась непонятная тревога. – Не без недостатков, конечно, но у всех людей они есть! Мама вообще всегда была такая старательная, терпеливая, бывшая отличница – не то что я. Мне свой аттестат тебе было бы стыдно показать. А папа тоже очень умный, он физик-теоретик, все время что-то такое сложное делал, я понять не могла… Да никто не мог. Мне сейчас жалко, что я с ним при жизни не так много общалась – просто он хотя меня, конечно, любил, но с детьми не очень умел общаться, как многие ученые. Да и музыка его не интересовала совсем, а у меня, кроме музыки, нет таких уж талантов. Особенно к точным наукам. Со мной по концертам обычно моталась бабушка, потому что про папу я уже сказала, а мама много занималась хозяйством и папу кормила-поила, он в быту как ребенок был.

Колин, пока я все это рассказывала, слушал очень внимательно, не отрывая от меня взгляда: будто я докладывала сведения по какому-нибудь убийству. На лице его в такт моим словам мелькали непонятные микровыражения – то одна бровь чуть приподнималась, то обе, то глаза немного прищуривались, то, наоборот, открывались шире. Под конец я увидела в его взгляде уже откровенное сожаление и от неожиданности перестала говорить.

– Ну да, вот теперь понятно, откуда чего берется, – он отложил книгу и, наклонившись вперед, взял меня за руку. – Ты, Ксюш, дочь бытового инвалида, который возомнил себя светилом науки и свалил все семейные обязанности на окружающих баб. Твоя мама занялась его обслуживанием, подзабив на тебя, а бабушке, думаю, при таком раскладе было не до того, чтобы разговаривать с тобой о том, насколько ты умная, – тут бы успеть тебя покормить и встретить из всех школ. Но, видимо, крепкая была старушка, раз самой последней померла.

– Что?! – я выдернула руку. – Откуда ты взял это?!

– Из твоих же слов.

– Я такого не говорила!

– В смысле не говорила? Это прямо вытекает из твоего рассказа.

– Л-ладно, – я поспешно встала. Провод ноутбука попал мне под коленку, я дернулась – зарядка вылетели из гнезда, ноутбук протестующе пискнул. – Ох, прости… Пойду я душ приму, и стирку хотела загрузить…

С этими словами я попросту сбежала. За мной сразу понесся Тобик, который всегда чувствовал, когда кому-то из нас становилось плохо. Я его погладила, но в ванную не пустила и, поспешно заперев дверь, включила воду. Но и в душ не полезла: просто сунула под кран похолодевшие руки. К глазам подступали невольные слезы. Не от того, что Колин высказал резюме о моей жизни в семье в резкой и грубоватой форме – он, в общем-то, часто так выражался. А от того, что он опять был прав! И я-то это прекрасно знала, но почему-то – может быть, боясь испортить образы родителей, какими они были в моей памяти, – никогда так четко и прямо себе не проговаривала. Но если пытаться объяснить это Колину, он меня совсем не поймет: он не из тех людей, кто предпочитает красивую иллюзию неприглядной правде.

В дверь ванной тихо стукнули.

– Ксюш, – позвал Колин.

– Да, – отозвалась я.

– Впусти меня. Ну, или выпусти себя. Я не хотел тебя обижать или расстраивать, честное слово. Просто я не мог представить, что для тебя выводы из твоего же рассказа могут быть не очевидными.

– Это, видимо, и есть проблемы вундеркиндных мозгов? – сказала я сумрачно, ковыряя облупленную надпись “Indezit” на стиральной машинке. – Да выйду я, выйду, не волнуйся. Лично на тебя я не обиделась, просто мне… ну, надо переварить. Действительно душ приму сейчас.

Договорив, я залезла под теплые струи, и вода меня успокоила. Уже через пятнадцать минут я вылезла, завернутая в полотенце, уже спокойно и обстоятельно загрузила стирку, запустила ее и, отряхивая руки от порошка, вылезла из ванной.

И чуть не вделала дверью по Колину, который, оказывается, все еще стоял в коридоре. Он увернулся от двери в лоб с профессиональной ловкостью, но сразу же тревожно посмотрел на меня. Я успокаивающе улыбнулась:

– Все нормально, я же говорила. Пойдем в комнату.

## Глава 7. Страх

Я потихоньку знакомилась с Колиновым кругом. Оксана, однажды «разблокировавшись», теперь забегала к Колину раз-два в неделю – как я поняла, для них это был привычный режим общения. Когда же ее не было, они еще и перезванивались (и я снова слушала «А он чего? А ты? А она?»). Впрочем, на телефоне Колин, оказывается, висел лишь чуть реже, чем читал. Причем в большинстве этих звонков инициатором был не он, а другие люди: родственники, коллеги и даже какие-то бывшие клиенты. Некоторые могли позвонить в час ночи или в пять утра, но Колин почти всегда подходил и старался коротко, но поговорить с каждым. Ему звонили даже наши спасенные мальчишки, Витя с Димой, – хоть и не ночью, но совершенно непонятно зачем. Кажется, они хотели просто поболтать, и Колин им эту возможность предоставил, параллельно выясняя важные для себя вопросы: сходили ли они к психологу, как у родителей Вити с алкоголем и т. д., и только минут через двадцать распрощался.

Удивительно, конечно, как вся эту публика вообще решалась Колину названивать, потому что к телефону он обычно подходил, очень сухо выговаривая «слушаю» или «да», таким тоном, будто собеседник его заранее достал. Из-за этого я первое время старалась не звонить ему, а писать, потому что он не всегда смотрел, чей номер определяется. Один раз я даже попала на развернуто-официальное приветствие: когда он не подходил к мобильному, и я набрала номер кабинета, в котором он сидел. Тогда же стало понятно, что к мобильному он до этого подходил вполне приветливо. Сейчас же в трубке раздалась скороговорка, произнесенная мрачным голосом, скрипучим, как наждак:

– Четвертое-отделение-старший-следователь-по-особо-тяжким-майор-Розанов-слушаю… А, это ты, Ксюш! – последние слова он уже произнес нормально и даже радостно, но я все равно впечатлилась надолго.

В общем, несмотря ни на какую мрачность, люди продолжали названивать Колину каждый день, а он продолжал каждый раз подходить, хотя часто и ругался, если ему трезвонили под руку или будили.

– Почему ты дома телефон-то не отключишь? – спросила я как-то. Он удивленно посмотрел на меня и сказал:

– Ну а вдруг что. Срочная помощь нужна, например. Как я иначе узнаю?

Я хотела ему сказать, что он слишком добрый, но на полпути передумала, потому что слишком добрым Колин точно не был. По сравнению со мной он он железобетонно умел отстаивать свои границы. Ему ничего не стоило налаять на человека, которому он только что помогал, если тот начинал наглеть, выпрашивать лишнее или лезть не в свое дело. Сесть на Колинову шею, апеллируя к совести или жалости, было совершенно невозможно, а тех, кто все-таки пытался, он не стеснялся блокировать и заносить в черные списки во всех мессенджерах. Я вообще заметила, что попытки прибедняться его раздражают даже больше, чем откровенное хамство в лицо – он и у меня этого очень не любил. Стоило мне начать ныть, что у меня ничего не получается, что я неталантливая, глупая или слабая, он прерывал меня на полуслове и начинал раздраженно оспаривать каждое предложение, доказывая, что я занимаюсь ерундой и от жалости к себе никогда ничего еще к лучшему не менялось.

– Ну хорошо, тогда ты меня пожалей, – предложила я как-то с надеждой.

– За что? За то, что ты глупая и неталантливая? Это объективно неправда, так что такой ерундой я заниматься не буду и тебе не советую.

На этом я обычно понимала, что, если буду настаивать, ничего, кроме ссоры, не получу, поэтому отставала. Грустно было, конечно, но я утешала себя тем, что в большинстве вопросов Колин меня все-таки понимает и поддерживает, а пунктики и заскоки есть у всех. Моим пунктиком, например, была острая тревога за него. Я боялась, что опять будет какое-то расследование, где ему придется подвергать себя сильной опасности, а я буду ждать и нервничать, нервничать… Очень странно, но первые два месяца, пока мы встречались, ничего такого как будто не было. Да, Колин иногда предупреждал, что будет сильно занят, поэтому мне лучше побыть у себя пару дней, но, когда я спрашивала, что у него там, отвечал, спокойно отмахиваясь: «Да просто много беготни, у нас вечно так на работе: все еще вчера надо было сделать». Я кивала и успокаивалась, тем более, он даже в такие дни мне хоть коротко, но что-то писал.

Открыла глаза на реальность мне Оксана, причем нечаянно. Как-то, когда я сидела дома, снова предупрежденная Колином, что у него там какая-то «беготня», она позвонила мне и спросила, можно ли отдать мне какие-то химические реактивы, которые она у нас брала.

– Можно, но лучше Колина дождись, я сейчас не у него, – отозвалась я.

– Ой, блин, точно! – раздался глухой звук: видимо, Оксана хлопнула себя по лбу. – Братец меня ведь предупреждал, что у них там какой-то очередной захват с перестрелками, а я забыла… То-то я до него не дозваниваюсь. Ладно, Ксюш, спасибо, занесу через пару дней!

Она повесила трубку, а я осталась трястись в звенящей тишине. Первым моим порывом было написать Колину, но я вспомнила, что это бесполезно. Во мне боролись крайнее возмущение и дикий страх за него, побеждая по очереди. И я то грызла ногти, то била собственную подушку и ругалась на него по-всякому.

К двенадцати ночи я дошла до ручки, и вот тогда-то он наконец позвонил.

– Тебе не стыдно?! – закричала я на него прежде, чем он успел сказать «привет». – Ты чего мне врешь?! И небось не в первый раз, да? Почему честно было не сказать, что ты на каком-то захвате?

– Оксанка ляпнула, да? – неожиданно отреагировал Колин. В голосе его было ноль раскаяния, скорее, деловитая озабоченность. – Вот дура болтливая. Ксюш, я не говорю про такие вещи, потому что это бессмысленно. Чем это кому поможет? Даже наоборот. Ты сразу сказала, что знания о том, что я где-то на задании, испортят тебе все нервы, если ты будешь каждый раз ждать и трястись, вот я и делаю так, чтобы ты не нервничала.

– Ох, – сказала я беспомощно. – Но ты так умудряешься врать, что я не отличаю это от правды!

– Конечно, гладкое убедительное вранье – мой профессиональный навык, ты и не должна была отличить.

– А как мне тогда понять, где ты мне еще соврал?!

– Думаю, что никак. Но можешь поверить мне на слово, что больше я и не врал нигде. Если ты имеешь в виду, что я так от тебя могу скрывать семь баб и десять детей, то нет, не могу, потому что это другое: там не локально надо соврать, а целый мир создавать. А это настолько геморройно, что легче просто рассказать все как есть.

– Я не думаю, что у тебя семь баб, – я грустно усмехнулась. – Но вот так узнавать тоже ужасно неприятно. Сразу мысли приходят…

– Это понятно, только чего мне делать-то, скажи, пожалуйста? Если для тебя отсутствие постоянных страхов за меня было чуть ли не условием наших отношений, а расследования у нас идут регулярно?

Говорил Колин вовсе не мягко: без виноватости, резким тоном, с каким-то сердитым напором. Но несмотря на то, что я не видела его лица, мне вдруг показалось, что он расстроен или боится. Чего?.. Да, он же сказал: «это было условием для наших отношений». Неужели он решил, что мои тогдашние слова, сказанные на эмоциях, – это действительно условие, без которого он мне не нужен? Как он себя сейчас чувствует-то, кстати? Если только пришел домой после такой же перестрелки, как та, которой я была свидетелем в лесу, наверняка не очень. А тут еще я выпрыгнула с претензиями. Нет, конечно, надо будет это все обсудить, но не так.

– Колин, – сказала я, сбавив тон, – действительно, я волновалась. Но, во-первых, из-за этого я сейчас точно не готова с тобой расставаться. А во-вторых, вранье – это еще хуже, потому что и доверия никакого не будет, и подготовиться не удастся морально, если и правда случится что-то серьезное. В общем, не нужно разбираться с моими проблемами без меня. Давай лучше вместе подумаем, как мне меньше волноваться в следующие разы – может, у тебя какие-то примеры есть или психологи знакомые, в конце концов… Но это завтра, конечно. Ты же наверняка устал?

– Немного, – признался он неохотно и как-то настороженно, будто его усталость могла значить для меня что-то плохое.

– Ну и отдыхай…

– Ксюш, можно я к тебе приеду? У тебя и отдохну.

– А тебе не тяжело после такого через весь город…

– Нет.

Когда он так говорил, я предпочитала разрешить ему поступать, как хочет, вот и сейчас уступила, тем более, что сама была не против повидаться. Только бы не врезался никуда от усталости со своим вождением как на «Формуле-1»…

Колин приехал минут через сорок. Открыв ему дверь, я сразу поняла, что не ошиблась в оценке его состояния: вид у него было гораздо более взволнованный, чем это казалось по телефону. Сейчас, по зимнему времени, он перешел с кожаной куртки на шерстяное пальто черного цвета длиной где-то до колен – не уверена, что более теплое, тем более, что он вечно носил его расстегнутым. Иногда к пальто прилагался еще и длиннющий вязаный шарф его собственного производства, но чаще – ничего. Сейчас вот шарфа тоже не было, а на пальто таяли маленькие колкие снежинки. Колин посмотрел на меня беспокойно, и я поспешила его обнять, чтобы не надумывал лишнего. Он и правда немного расслабился и положил руки мне на плечи. Я заметила, что на правой руке появились свежие царапины, а на левой и вовсе разбита пара костяшек. Я и раньше такое у него видела, но не реагировала, поскольку он же мне сказал, что они всем отделом регулярно тренируются и отрабатывают приемы борьбы. Выходит, и здесь врал?

Не выдержав, я задала этот вопрос и получила ответ:

– Частично. То есть насчет того, что у нас есть такая отработка, я правду сказал, а насчет того, что с руками, когда врал, когда нет. Бывает ведь, что и правда на тренировке хуже все разбиваешь. Это что, я как-то просто пистолет себе на ногу уронил, потом хромал неделю. И это даже была не такая лошадь, как РШ-12, а обычный «глок».

Мы оба рассмеялись, напряжения стало меньше. Потом я сунула Колину разогретый ужин, игнорируя его нервные попытки что-то обсудить.

– Я же говорю, давай лучше завтра. Это все равно мне самой разбираться, и быстро не получится… Ну не собираюсь я тебя из-за этого бросать, правда! Просто разозлилась.

Колин кивнул:

– Я понял. Прости, Ксюш.

Я кивнула тоже, отвернулась на минуту, а повернувшись, обнаружила, что он спит, откинув голову на спинку кресла. С трудом растолкав, я заставила его перелечь на кровать, а ужин со вздохом съела сама. Что ж, Колин и так довольно долго поддерживал для меня приятную иллюзию того, что я могу жить с полицейским, вообще не волнуясь за него. Теперь надо возвращаться в реальность.

Я несколько дней думала, как мне уменьшить тревогу, чтобы и я меньше нервничала, и Колин мог спокойно работать. Начать решила с того, что обратилась к психологу, которую нашла в интернете. Однако наша встреча не задалась с первых тактов.

Психолог была трепетной девушкой лет тридцати с огромными серыми глазами и растрепанными русыми волосами. Она с самого начала показалась мне такой милой, что ее захотелось покачать на руках, как ребенка.

– О чем бы вы хотели поговорить? – спросила она мягким и тоже очень приятным голосом.

– У меня ужасная тревожность, – начала я с места в карьер. – Такие приступы тревоги, что не нахожу себе места, грызу ногти, не могу есть и спать. Таблетки я уже пробовала пить, но в остром состоянии они почти не помогают.

– Я слышу, как вам тяжело, – понимающе кивнула психолог. – Наверное, это очень утомляет – жить с такими приступами. Скажите, есть ли у вас какие-то реальные причины тревожиться?

– Ну, в каком-то смысле да… Понимаете, мой парень… – я подавилась не подходящим для Колина словом и попыталась переформулировать: – То есть мой жених… – здесь я подавилась еще раз. – В общем, у моего мужчины опасная профессия. Он ну… кто-то вроде спецназовца. И у них регулярно бывают такие операции, где захват преступников, перестрелки, вот это все… Ну и вот каждый раз, когда он идет на такую операцию, у меня приступ тревоги.

Я замолчала и выжидательно уставилась на психолога. Психолог тоже смотрела на меня своими огромными глазами и жалобно моргала.

– Но ваша тревога абсолютно нормальна! – воскликнула она.

– Но я должна от нее избавиться! – тоже закричала я так громко, что дверь маленькой комнаты, где я сидела, приоткрылась, и внутрь заглянул Колин со словами: «Ты чего, Ксюш?»

– Ой, – сказала я. – Я же говорила тебе не заходить и не подслушивать… Это психолог, как я и говорила тебе. Я с ней консультируюсь насчет моей тревоги из-за твоей работы.

– Меня зовут Ира, – представилась психолог, моргая глазищами.

– Здрасьте, – отозвался Колин, тоже моргая, и, подойдя, встал позади меня, наклонившись и обняв меня за плечи. – Слушайте, раз речь все равно обо мне и моей работе, может, мне тоже имеет смысл поучаствовать?

– Если Ксения не возражает, – стушевалась психолог под его напором, – то, наверное, можно, но это будет тогда скорее парная терапия…

– Я вам доплачу, – Колин сделал царский жест – мах рукой в сторону. – Просто я тоже заинтересован в том, чтобы что-нибудь сделать с этой ситуацией.

– Ну хорошо… Как вас зовут?

– Сергей, – представился Колин своим «оперативным» именем.

– Очень приятно. Ксюша рассказывает, что у вас очень опасная профессия. Вы из спецназа?

– Ну примерно да. Со всеми вытекающими. Перестрелки, бандитье.

– Ксюша, а чего именно вы боитесь?

– Что его ранят или убьют.

– А вас действительно могут убить или ранить?

– Конечно.

– И как часто возникают такие ситуации?

– Ну, пару-тройку раз в месяц в среднем.

– Да, и когда у него в последний раз была такая вот операция, – подхватила я, – я места себе не находила. Я весь вечер ходила из угла в угол, потом грызла ногти, потом плакала, потом сердилась на него за то, что он мне про эту операцию сразу не сказал, потом представляла, что с ним может случитья, и снова плакала… Потому что я просто не знаю, что буду делать, если однажды он уйдет, и я буду думать, что все нормально, а потом мне позвонят и скажут, что с ним… что его…

Я всхлипнула. Психолог на экране всхлипнула тоже. Я расплакалась. Психолог на экране тоже: ее огромные глаза мгновенно покраснели и стали как две розовых лампочки.

– Мне так жаль! Это такие сложные чувства! – всхлипывала она.

– Я не знаю, что дела-а-ть! – подхватывала я.

– Ну, ну, девочки, успокойтесь вы, – Колин обнял меня крепче и, вытирая мне ладонью зареванное лицо, обратился к психологу:

– Эк вас растащило-то. Слушайте, подышите по квадрату, что ли. На счет «четыре». Ну, давайте, давайте. Раз, два, три, четыре – вдох, раз, два, три, четыре – задержка дыхания…

Психолог, еще всхлипывая, длинно засопела носом. Колин сходил на кухню и подсунул мне стакан воды, потому что я начала икать, а потом посадил меня к себе на колени и продолжил через экран давать успокоительные указания психологу.

Через минуту мне стало легче – то ли от воды, то ли от обнимашек – а вот психолога обнять было некому: она продолжала всхлипывать, параллельно гнусаво выговаривая:

– Я всегда так сильно присоединяюсь к клиентам… Ваша ситуация выглядит очень сложной и вызывает у меня столько грусти-и-и!

– Тише-тише, – сказали мы хором с Колином. – Все будет хорошо.

– Думаете? – спросила психолог с надеждой.

– Ага, – отозвался Колин уже сольно. – Ну мы, наверное, пойдем. Высморкаемся, поплачем над своей судьбой, все такое. Вы тоже сходите чайку попейте, дневник эмоций попишите… До свиданьица.

Не спрашивая меня, он нажал на сброс связи. Я неуверенно сказала:

– А может, это такой способ…

– Ксюш, под такой вопрос эта девчонка не подходит, она сама куда беспомощнее тебя, – сказал он, снова зафиксировав меня в объятиях. – Я ей заплачу, все-таки время она потратила, но ты бы у меня спросила вообще, какого направления психолога брать. У нее, вон, в данных написано, что она гештальтист.

– Ты и в этом разбираешься?

– Конечно, у нас часто бывают факультативы по психологии плюс я и сам много всякого читаю: психологов, профайлеров… Это для моей профессии вполне прикладные знания. Так вот, гештальт-терапия – вещь неплохая, но только для несложных мирных вопросов. Гештальтисты тебе будут рассказывать, чего они сами чувствуют по поводу твоей трагедии. По их мнению, это дает какую-то честность, исцеляющее пространство и так далее. Но по сути тебе бы больше когнитивно-поведенческий терапевт подошел. Он дает конкретные упражнения и не обязан плакать, когда плачешь ты.

– То есть выбрать психолога самой ты мне не дашь? – спросила я сумрачно, безуспешно пытаясь вывинтиться из его железных объятий.

– Да выбирай, боже ж ты мой, я тебе просто направление говорю. Тебе вообще подойдет любой психолог, кроме гештальтиста, арт-терапевта и этих, которые психологи-астрологи-нумерологи…

– Выпусти, пожалуйста, – я постучала ему по руке. – Хорошо, я подумаю. С психологами у меня опыта маловато, я после смерти мамы и бабушки только на горячую линию звонила, бесплатную. Но я сама могу ей заплатить.

– Можешь, – Колин неохотно разжал свою железную хватку. – Но поскольку тут во всей ситуации косвенно моя вина, я и участвую.

Я поцеловала его в щеку:

– Спасибо, но лучше закажи мне роллов. Всегда, как наревусь, жутко голодная.


Роллы Колин заказал охотно, даром что сам их никогда не ел, но мои попытки подобрать психолога все равно пытался контролировать. Я даже не понимала, делает он это осознанно или просто потому что тревожится о том, что мне может сказать очередной непроверенный специалист, но в конце концов решила не спорить, а просто созваниваться с кем надо, когда я буду одна и у себя дома. Вот этот спорадический тревожный деспотизм под видом заботы мне в Колине не нравился почти так же, как ему не нравилась моя манера «прибедняться». Меры он не знал, лез всюду и везде, где ему казалось нужным, даже если до того клятвенно обещал не вмешиваться. В какой-то момент я поняла, что у него просто другие представления о том, что такое быть честным. Все его обещания мгновенно обнулялись, как только он видел что-то, что выглядело для него как угроза нашим отношениям, моему здоровью и уж тем более жизни. Иногда я прямо уставала отбиваться от «сущностей», буянящих не столько в реальности, сколько в его чересчур предусмотрительной голове. А уж от попыток контролировать меня через деньги я вообще отбивалась с возмущением. Знала я, чем это может закончиться: разговорами о том, что «Раз я плачу, ты должна делать то, что я сказал» – был у меня такой кавалер после мужа, слава богу, хватило ума быстро с ним расстаться. Но Колин слишком подходил мне по другим параметрам, поэтому приступы его дури приходилось просто терпеть или обходить. Но вообще это симптоматично. Кажется, я нравлюсь одному типажу мужчин, которых можно назвать «спасателями»…

В общем, где-то неделю после странного визита к большеглазой психологу я старалась побольше бывать у себя и с Колином общалась сдержаннее. Он, это было видно, тревожился, но старался меня не донимать – может, наконец-то поверил, что мне в такие моменты надо просто отойти, а бросать я его не собираюсь. За это время я встретилась еще с парочкой психологов разных направлений. Они не плакали, но и помочь особо не могли, разве что дали упражнения для успокоения (включающие то же самое дыхание по квадрату).

– Ваша тревога вполне обоснована, – снова сказал мне один из психологов, строгий седой мужчина. – Думать, что можно найти способ не волноваться из-за того, что должно вас волновать, – это путь только к еще большему неврозу. Для вас единственный выход – это смириться с тем, что вы будете каждый раз нервничать, и просто стараться помогать себе упражнениями.

Выключив связь, я впала в тяжелое уныние. Психолог был прав, как и первая эмпатичная девушка. Кто-то из них рыдал, кто-то нет, но говорили они по сути одно и то же. И теперь, поняв, что вариантов нет, я чуть ли не впервые задумалась, насколько же тяжелая жизнь меня ждет. И сразу пришла другая мысль: а может, Колин тоже был прав, что старался скрывать от меня все до последнего. Сейчас под гнетом осознания, как я проведу следующие годы, если соглашусь на брак, мне стало совсем грустно. Кажется, я все-таки поторопилась. Слава богу, до свадьбы не дошла, но тем не менее завязла крепко-накрепко. Может быть, хоть немного снизить интенсивность общения? Или сделать что-то, что вызовет у Колина отвращение или разочарование, чтобы ему было легче меня отпустить? Но что, например? Ограбить ларек с мороженым? Обокрасть собственную тетю? Побить Тобика на его глазах?… ой, нет, это я уж совсем не до того додумалась. Просто начать капризничать, активно прибедняться и тянуть из него деньги со словами, что иначе не буду заниматься с ним сексом? Такого ни один мужчина долго не выдержит, но вряд ли мне удастся такое изобразить. Тогда, может…

Брякнул телефон. Это, конечно, Колин прислал очередное дурацкое видео про китайца, готовящего китайскую еду в китайской деревне. За ним последовало живописное фото заснеженной ветки, снятое, кажется, из окна маленькой комнаты. Я, улыбнувшись, лайкнула и то, и другое.

И вдруг меня продрало холодом от жуткого осознания. Тот Колин, которого я гипотетически могла бы бросить, и тот, с кем я сейчас перекидывалась сообщениями в реальности, были будто бы двумя разными людьми. Если с гипотетическим Колином можно было легко делать что угодно, то с реальным – невозможно решительно ничего, он существовал в жизни по умолчанию, как родители или солнце в небе. Более того, глядя на видео и беззаботную фотку, я чувствовала себя такой виноватой, что чуть не написала Колину, чтобы он меня простил, но вовремя удержалась.

Зато в мою повинную голову вдруг пришла очень интересная мысль. Да, психологи правы – нормально волноваться в таких обстоятельствах. Но есть целая огромная категория людей, тоже с семьями, которая так же живет в этом страхе и даже не сходит с ума – это коллеги Колина и их супруги. Как они это делают?? Я догадывалась, что у них просто другой подход к жизни, но это нужно было увидеть, и тогда, может, удастся понять.

Я подтянула к себе телефон, где уже успели накопиться еще несколько видео про китайца, фотка зевающего Тобика и парочка мемов, и напечатала:

«Слушай, а мне можно прийти к тебе на работу? Типа как в гости. Я бы с твоими коллегами познакомилась и вообще».

«Можно, конечно, – тут же напечатал Колин со скоростью света. – Сейчас у нас как раз простой, в основном баклуши бьем. Приходи хоть завтра. Забрать тебя сейчас ко мне?»

«Не, мне еще заказ доделывать, – не соврала я. – Ты мне напиши адрес, я сама доберусь».

«Ереванская, 4, четвертое отделение полиции, легко запомнить, – написал он и ни с того ни с сего добавил: – Я тебя люблю, милая».

«Я тебя тоже, – отозвалась я с удивлением. – А почему любовь у нас встала рядом с отделением полиции? Что-то случилось?»

«Просто стараюсь это говорить, пока могу. А с полицией – может, проассоциировалось просто. Я пару раз пытался после развода встречаться с кем-то не из коллег, а из гражданских. Так вот, абсолютно все они шарахались от моей работы, как черти от ладана. Я поэтому и тебя туда, наверное, не звал».

Я отправила ему смайлик-сердечко, с умилением глядя на слово «наверное», аккуратно выделенное запятыми с двух сторон. Граммар-наци ты мой…


## Глава 8. Больница

Я давно заметила, что самые страшные несчастья случаются тогда, когда ты их совсем не ждешь. Когда папу разбил инсульт, я была на прекрасном дне рождения у подруги, немножко пьяная и очень веселая. Когда попала в больницу мама – спокойно сидела на даче и дописывала большой музыкальный трек для фильма. Музыка получилась такая выразительная, что я от радости сама переслушивала ее много раз. Очередное прослушивание и прервал телефонный звонок… Что касается бабушки, то про нее я, конечно, знала, что она болеет, старая и дышит на ладан. Но почему-то это знание никак не мешало мне считать ее почти вечной. Я привыкла к ее оханью, жалобам «на сердце» и постоянно тяжелому дыханию. Мне казалось, если она живет так уже много лет, то будет жить дальше – столько, сколько мне захочется. И в день, когда я расхаживала по комнате в ожидании звонка врача из больницы, я думала о чем угодно: о том, что снова придется тратиться на лекарства и обследования, о том, как бы успеть доделать большой заказ, о том, что на улице мерзкая погода и неохота в очередной раз тащиться в больницу – но не о том, что бабушка может взять и просто умереть.

И жизнь меня ничему не научила. Хотя я очень нервничала из-за Колиновой работы, хотя видела его шрамы, слышала рассказы про клиническую смерть, но где-то очень глубоко в душе не верила, что с ним может случиться что-то серьезное. Мы были вместе уже полгода, и с каждым удачным его возвращением с очередного «дела» я укреплялась в мысли, что он потрясающий профессионал, а значит, почти в безопасности. Ну и потом, мы же так друг друга любили, наши отношения становились все более глубокими с каждым днем – казалось, нас даже судьба должна была ограждать от любых несчастий. Чем мы это не заслужили, в конце концов? Единственным вопросом, который вызывал у нас серьезное напряжение, был вопрос о женитьбе. Вроде бы предполагалось, что она будет, раз никто из нас не хочет расставаться, но, когда Колин начинал наседать на меня с вопросами о конкретной дате, я терялась и бормотала, что не хочу жениться зимой, в снежище и холодрыгу, поэтому, может, отложить это все на пару месяцев, ведь мы все равно живем вместе. Не то чтобы я не доверяла Колину или питала насчет него какие-то иллюзии: его недостатки были такими же явными и яркими, как и достоинства – и все-таки сделать этот самый последний шаг и сказать окончательное «да» было очень страшно. Я боялась многого: и что после свадьбы все вдруг испортится, как испортилось с бывшим мужем, и что неожиданно откроется какой-то ужасающий факт о Колине, который я не смогу принять, а будет уже поздно, и даже что у меня самой вдруг что-то случится с чувствами к нему и они исчезнут – уж очень все казалось сейчас прекрасным, но хрупким, и мне хотелось навеки застыть в таком легком состоянии.

Колин конечно, хотел противоположного. К моему неимоверному счастью, он из-за своей некоторой оторванности от мира обычных людей не приносил мне колец с брильянтами и не вставал на колено при сотне людей, чтобы выбить из меня заветное «да», но в тему брака вцепился с упорством клеща. Аргументы он, увы, приводил не романтичные, а либо прагматичные, либо мрачные. Дескать, он хочет, чтобы я точно унаследовала часть его имущества, если с ним что-то случится; чтобы мы беспрепятственно могли навещать друг друга в больнице; что он хотя и выглядит молодо, но все же ему не двадцать и не тридцать лет, чтобы ждать не пойми чего веками, и так далее. Я уворачивалась от него, как змея, пытаясь одновременно и ничего не обещать, и доказать, что все равно его люблю и не собираюсь бросать. Колин отвечал мне мрачным взглядом, где смешивались боль, тревога и какое-то грустное понимание, и потом некоторое время держался со мной отстраненно. Но пробить это отстранение было очень легко – помогали самые простые вещи: поцелуи, ласковые слова, секс. Как, наверное, большинству мужчин, Колину больше любых цветистых фраз нравился физический контакт, и, несмотря на всю его образованность и интеллектуальность, многое до него можно было донести именно через постель, чем я бессовестно и пользовалась.

Этот зимний день был как раз таким, когда утром мы немного не выспались, потому что ночью мне нужно было в очередной раз убедить Колина, что между нами все хорошо, а со свадьбой я торможу из-за своих страхов и реальной нелюбви к праздникам в холодное время года. Старалась я вовсю, и, когда он (с некоторым трудом) проснулся и принялся собираться на работу, сумрачная отстраненность уже не сидела в его взгляде, а глаза сделались, как всегда в хорошем настроении, теплыми, чайного цвета с темным ободком.

– Сегодня раньше двенадцати ночи меня не жди, – предупредил он, со звоном перебирая какое-то свое оборудование – обоймы, непонятные чехлы, стилеты, – а то и позже буду. Будем брать наконец этих красавцев на химзаводе.

– Ага, – я рассеянно кивнула: мне писал очередной заказчик песни. – Напиши тогда, как связь появится. Я тут пока что-нибудь приготовлю, чтобы ты как раз пришел и нормально поел.

– Спасибо, милая, – Колин подошел ко мне, наклонился и обнял, как обычно, крепко прижимая к себе, я ткнулась носом ему в грудь, в жесткую ткань пуловера. На меня пахнуло запахом старой кожи и чего-то вроде велосипедной смазки: пистолет, кобура… Потом Колин на прощанье со слабой улыбкой показал мне раскрытую ладонь и скрылся в коридоре. Щелкнул замок. Зевнув, я вытянулась на кровати и подгребла к себе Тобика, который сразу же примчался ко мне досыпать: при хозяине это умное животное к нам в постель не лезло. Сквозь прикрытые веки пробивался нежный утренний свет, белый и мягкий. Я вспоминала ночь, потом – наше прощание и Колинову улыбку. Оказывается, при своих он улыбался совсем по-другому, чем на работе или при незнакомых людях. Там-то он обычно показывал все зубы, как хорошая фотомодель, – некоторые даже немного пугались этого, поскольку зубов было как-то многовато и все очень крупные, включая клыки. Дома же он улыбался совсем по-другому: сдержанно, чуть выдвигая нижнюю губу, как делали те мои знакомые, у кого так же слишком выступали передние зубы. В отличие от того оскала, который он выдавал при всем честном народе, это выглядело очень мило и у меня вызывало приступы любви.

В общем, часов до двенадцати я провалялась на кровати в обнимку с псом, в сладкой полудреме, потом медленно встала, нога за ногу сходила в магазин, купила продуктов на ужин, поставила тушиться мясо с овощами, поработала… У меня не было никаких предчувствий, даже тревога не доставала. Как сказал бы Колин с его манерой умничать, «дофамин повысился».

Постепенно темнело. Колин все еще был не в сети: ну да, он же сказал, что не раньше двенадцати… Я еще поработала и поставила ужин остывать. Что ж, всего десять вечера, еще как минимум два часа… Фильм, что ли, посмотреть какой-нибудь.

Телефон зазвонил, когда я копалась в интернете, выбирая кино. Я радостно дернулась, но тут же удивленно моргнула: на определителе высветилось «Капитан Соколов» – так я уважительно записала себе Колинового закадычного друга и коллегу, Женька. Лично мне он звонил редко, но все же такое бывало, поэтому я подняла трубку по-прежнему без тревоги, но с любопытством:

– Да, привет, Жень.

– Привет, Ксюх, – поздоровался он каким-то далеким хриплым голосом то ли сквозь шум, то ли сквозь помехи. – Слушай, тут такое дело… Ты приедь.

– Куда? – не поняла я.

– Ну в эту, как она там называется… Склифософского, вроде. Я тебе адрес щас скину. Токсикология тебе нужна.

– Не нужна мне токсикология! – я непонимающе рассмеялась.

Женек терпеливо вздохнул и объяснил четко и серьезно:

– Ксюх, там Колин лежит. Сложный захват был, химзавод этот, блин. Какой-то газ они пустили или хер знает, врачи тебе расскажут.

– Он жив? – очень тупо спросила я, неверяще глядя то в темное окно, то на вскочившего с места Тобика, который почуял, что дело плохо.

– Живой, ага, – подтвердил Женек, и внутри меня что-то немного оттаяло. – Только он в этом… небольшом сознании. Там в большом и нельзя, потому что ИВЛ. Короче, без сознания вообще. Так что с ним пока не поговоришь. Наши еще говорят, чего ей звонить – это тебе. Так я думаю, а че, врать, что ли? Может, ты приедешь, потыкаешь его там как-то, он быстрее в себя придет. Если бы вот у меня баба постоянная была, я бы тоже…

– Куда ехать? – прервала я его звенящим голосом.

– А, да, это… Я те адрес щас вышлю в сообщения. Ты такси возьми, на метро не едь.

Дальше выпал большой кусок времени: как-то без перехода я, уже одетая, очутилась в такси, которое ехало по заснеженным улицам, и черноволосый водитель громко крутил бодрый и неприятный рэп. Хоть убей меня, я не могла вспомнить, что на мне под пуховиком, да и думать не получалось толком: то ли рэп отвлекал, то ли это состояние. Мне было одновременно душно и очень холодно, так что я сняла шапку, но не сняла перчаток. Сквозь серьезные взрослые мысли: у какой проходной сказать таксисту остановиться, как найти токсикологию, встретит ли меня Женек – пробивалась странная детская надежда, что я доеду до больницы, там меня встретит такой же как обычно Колин, мы обнимемся, поговорим, и все будет хорошо. Ну, раз он жив, может же он за это время прийти в себя? Или я смогу его разбудить. Как он может не отозваться, ведь он никогда, со дня нашей встречи, не молчал, если я сама его звала!

Женек встречал меня у проходной. Вид у него был усталый, нос как будто еще сильнее свернулся набок, темно-серые глаза, такие же сканирующие, как у Колина, смотрели прямо и серьезно. Молча взяв за локоть, он втащил меня в будочку, где скомандовал достать паспорт, сам сунул его тетке в окошке проходной, потом забрал и сунул мне вместе с непонятной бумажкой.

– Вот, эт пропуск. Пшли давай, эта токсикология у черта на рогах.

Мы пошли по темноте и каким-то скользким буеракам. Нас окружали мрачные корпуса с холодными синими окнами, мимо плыли маленькие здания-будочки с путаной нумерацией – как обычно бывает на территориях больниц. Женек молча тащил меня вперед под руку, а другой рукой курил, выдыхая огромные дымные облака.

– Жень, – решилась я спросить. – А он как? В себя еще не пришел?

– Да не, ну ты чего, куда… Это подождать надо. Но я этого, врача его, уговорил, чтобы нас в реанимацию пустили.

– Какую реанимацию?

– Ну, где шеф лежит.

– Он в реанимации?!

– Ясен пень, где люди на ИВЛ бывают, в реанимации, – забормотал Женя, кажется испуганный моей реакцией. Я постаралась взять себя в руки и замолчала, только вдыхала холодный воздух.

Больница была похожа на все другие больницы, которых я много повидала, пока лечила родных: белые сумрачные коридоры с холодным светом, неприветливые медсестры, какие-то бумажки на стенах, больные в заношенных халатах…

Реанимация была на пятом этаже. Женек быстро добыл врача и сбивчиво, но настойчиво объяснил, что «вот привел, о ком я говорил, это его, считай, жена, хотя они не женились еще, но собирались, он ее очень любит, ей туда надо, может, поможет». Врач, молодой но уже усталый человек в синем костюме и громко чавкающих кроксах, поглядел на меня и сказал:

– Минут на пять пройдите, только халат, маску и бахилы наденьте.

– А он… как себя чувствует?

– Состояние тяжелое, – безжалостно отрезал врач, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд. – Отравление нервно-паралитическим газом. Таким образом, дыхательная мускулатура не работает, пациент находится на ИВЛ. Проводим интенсивную терапию, чтобы вывести токсины. Поступил без сознания, и мы сейчас в любом случае держим его под седацией, поскольку он интубирован.

– Трубка в горле, – шепотом объяснил мне Женек и скорчил гримасу. – Пипец она здоровенная.

– Я знаю, что такое интубация.

– Одевайтесь и проходите, – сказал врач. – Оборудование не трогать, больного не пытаться разбудить, других пациентов не беспокоить. Тихо зашли, тихо вышли. Понятно?

Я кивнула. Мелькнула вялая мысль, что Колин, если бы врач так разговаривал со мной при нем, сразу сказал бы ему пару ласковых. Обычно меня раздражала его привычка усиленно защищать меня, вступая в спор с людьми на ровном месте, но теперь ее очень не хватало. И его не хватало. Как он может со мной не поговорить, мы же говорили только утром?

В реанимации я была не в первый раз, и она тоже не отличалась от других: тусклый свет, ряды кроватей с людьми, похожими на покойников, матерчатые ширмы… Когда врач указал на одного из «покойников», я даже сразу не поверила.

Но пришлось. Желтовато-бледное неподвижное лицо, резко контрастирующие с ним темные брови и волосы, закрытые глаза… Никакого выражения, хуже, чем в глубоком сне. Капельницы, толстый «пылесосный» шланг, идущий ко рту и закрепленный каким-то фиксатором, похожим на намордник. Непрерывный писк мониторов. Температура 37, давление 110 на 70 – даже не низкое! Пульс 100, высоковатый, наверное… Но ничего ведь такого?

Я подошла поближе. Грудь Колина, прикрытая тонким одеялом, поднималась и опускалась – очень равномерно, как-то механически. Сам он так не дышал никогда. Аппарат ИВЛ тихо шипел, накачивая воздух. Над ключицей торчал прилепленный пластырем огромный разветвленный на несколько входов периферический катетер, тоже знакомый мне по папе и маме. В него была подключена какая-то капельница.

Врач еще раз предупредил меня, чтобы я не шумела, поэтому я позвала шепотом:

– Колин! Это я. Ты меня слышишь?

Ни пульс, ни давление не изменились, ничего не дрогнуло в бледном застывшем лице. ИВЛ шипел. Как будто я тщетно пыталась достучаться в квартиру, где никого не было.

Я наклонилась над Колином в отчаянной попытке уловить то, что я называла аурой: сильную энергию, которая распространялась от него почти осязаемо. Потом осторожно взяла его за кисть руки, которая свешивалась с кровати. Рука была прохладная и жесткая, как у манекена. А вместо ауры что-то очень слабое – какое-то эхо… Но все-таки оно было, и это не дало мне впасть в полное отчаянье. Но именно здесь, рядом с ним, я первый раз почувствовала страшное, тянущее одиночество. Колин вроде бы есть, но его в то же время нет. Он не поговорит со мной, даже слабым голосом, не успокоит, не скажет, что любит… Может быть, он сейчас не помнит про меня вовсе – бродит где-то в сумрачном, почти загробном мире, и туда не докричишься. Но ведь утром мы обнимались!

Я еле подавила порыв схватить его за плечи и как следует тряхнуть, как я делала, когда он никак не хотел просыпаться. Только сильно стиснула ему руку, его жесткие безответные пальцы. Пальцы не шевельнулись, но один из мониторов что-то пискнул. Тут же подошел врач и выгнал меня со словами: «О состоянии узнавайте по телефону, завтра навестите». Уходя, я краем глаза зацепила мониторы. Давление – 130-75. Пульс 140. Это что-то значит или ему просто стало хуже?

Дальше потянулась неизвестность, длинная, как коридор больницы. Женек ходил со мной, что-то объяснял довольно спокойным тоном, откуда-то принес и сунул мне чай. Потом сказал, что позвонил Оксанке, но ей сейчас не с кем оставить дочку, и она приедет завтра днем.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Ладно, – и села на скользкую банкетку.

Женек вдруг с силой потрепал меня по плечу и сказал грубовато, но по-доброму:

– Ксюх, ты давай не раскисай. Ты чего, Колина не знаешь? Он упрямый, как козел, – хрен он так просто помрет. После комы же не помер, хотя мы уже все считали, что каюк. Ты прикинь, у него сердце остановилось, пятнадцать минут не могли завести. Врачи эти плюнули уже, а оно само завелось! Видала? А сейчас у него вообще ты есть.

– А что я сделаю? Он меня не видит и не слышит. Его как будто нет…

– Это вид такой, я те отвечаю, – Женек шмыгнул носом. – Я сам в бессознанке валялся. Че-то там помнится. И даже кого-то узнать можно. Я вот мать узнавал. Как она появлялась, мне каша начинала сниться. Ну там же сны такие все время, бред всякий. Так вот, как мать – так каша. Это она меня в детстве на завтрак кормила. Прикольно, да?

– Да, – я всхлипнула и отпила чай, чуть не подавившись.

– Ксюх, – Женек раздельно похлопал по моей спине теплой широкой ладонью. – Ты давай не давай. Я те отвечаю, шеф сделает, чего может, даже в бессознанке. А ты ему ток помоги. Тебе, знаешь че, собраться надо. Колин с тобой, конечно, носился, как с этой, на себя все брал, все эмоции, все проблемы – ну, у него такая привычка, если он кого любит. Даж мне без него непривычно, а тебе, наверное, ваще. Но ты же это… взрослая баба. Ну, хошь, я тебя домой довезу, чтоб на такси одна не шлялась?

– Не хочу я домой.

– А че тебе тут делать? Все равно не пустят. Завтра приедешь.

Рассудительные Женины слова кое-как пробивались через толщу отчаяния. Теперь я лучше понимала, почему Колин дружит с этим таким неотесанным на вид парнем. У него тоже была «аура»: менее яркая, чем у моего любимого, но теплая и какая-то спокойная. Я позволила снять себя с банкетки и увести из больницы. Пока мы с Женьком ехали в его машине-бутерброде, позвонила Оксанка.

– Я не знаю, как дома одна буду, – призналась ей я. – Но Тобика бросить не могу.

– А я сейчас приеду. С Лизкой. Ничего?

– Ничего.

Так было действительно терпимо. Тобик очень обрадовался мне и начал лизаться и скулить, я принялась его поспешно кормить. Потом как-то быстро приехала Оксана со своей сонной дочкой, которая сразу легла спать в маленькой комнате, а мы до четырех утра сидели в обнимку и пили чай. Впрочем, от Оксаны веяло скорее беспокойством, чем отчаянием. Она тоже утверждала, что «братец и не такое переживал, обязательно выкарабкается», так же, как Женя, рассказала мне про остановку сердца и кому.

– Не пора ему туда, – заключила она уверенно. – Если ему совсем плохо, я всегда почувствую.

– А я вот нет. У меня даже никаких предчувствий не было…

– Ну и ладно! А ты спроси у меня. Я отвечу. Хочешь еще чаю?

– Не знаю… Может, поспим немного?

Оксана охотно согласилась. Мы с трудом разложили диван, улеглись на него, толком не раздевшись, и почти сразу уснули.

Утро, когда что-то страшное в жизни происходит, – это самое тяжелое время. Во сне ты забываешь о том, что случилось, и память, возвращаясь, наносит по тебе почти ощутимый удар, от которого сбивается дыхание. Сколько раз у меня так бывало – и теперь случилось то же. Еще в полудреме я услышала, как брякнул телефон, и подумала привычно: «Наверное, Колин пишет» – и сразу же меня ударило.

Нет, он не может писать.

А если не он, то кто? Вдруг что-то случилось еще худшее??

Это была реклама. Кое-как успокоив дрожь в руках и сердце в горле, я написала Женьку вопросом, не знает ли он Колинового состояния: мы с Оксанкой, оказывается, доспали до двенадцати. Женек минут через пятнадцать ответил, что состояние «то же на то», не хуже и не лучше. Это меня не ободрило, но по крайней мере можно было как-то жить. Я растолкала Оксану, потом обе мы пошли будить Лизу, и оказалось, что она не спит, а, пользуясь случаем, играет в планшет. Была она тоже непривычно тихая и подавленная – Колин отца ей, конечно, не заменял, но общались они довольно много. Тобик скулил, вертелся под ногами и все вопросительно на меня поглядывал. Перевести с собачьего языка вопрос «где?» не составляло труда.

– В больнице, – сказала я, почесав ему уши. – Болеет, понимаешь? Его там лечат, потому что он не может дышать сам. Такой газ, парализует все… – я замолчала от очередного внутреннего удара. Как Колин позволил себя так подловить, с газом? Наверняка же там у них респираторы были и все такое, они же знали, куда шли. А если он отвлекся потому, что все-таки опять думал про наш вечный конфликт? Про то, почему я никак не соглашаюсь выйти за него замуж?! Может, я виновата в том, что он теперь на грани жизни и смерти?

Мысль эта была наверное, идиотская, – по крайней мере Колин точно бы ее так назвал. Он всегда, когда я ему высказывала что-то такое, с подвыванием, закатывал глаза и снисходительно сообщал, что сейчас я ему явила типичный пример логического искажения под названием «катастрофизация+всемогущество», потому что считаю, что события и люди в мире очень сильно зависят от меня, но на деле это совершенно не так… Я почти наяву услышала его высокий резкий голос и вздрогнула, поняв, что его здесь нет.

Надо было ехать в больницу, так или иначе. Приехали мы с Оксаной туда часам к трем дня, и тут появилась та самая проблема, о которой и предупреждал когда-то Колин: меня, как не родственницу и вообще неизвестно кого, отказывались впускать в реанимацию. Новым дежурным врачом была какая-то грымза средних лет с седыми патлами, торчащими из-под шапочки.

– В реанимацию можно только родственникам и супругам! – прогавкала она. – А то будут тут ходить: одна невеста, другая подруга, третья еще непонятно кто. Здесь вам не парк развлечений! Вы сестра? Ну и идите на пять минут. А вы подождите.

Наверное, надо было заспорить с ней, тоже заорать, или даже попытаться дать ей денег, но я не успели ничего сообразить из-за подступивших снова слез. У меня как будто выбили из-под ног последнюю почву. А когда я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, врачиха уже ушла. Оксана, увесисто и сердито топая, двинулась за ней, кинув мне через плечо: «Ксюш, я тебе потом все расскажу, ага?». Я кивнула в пустоту и опять села на знакомую банкетку. Плохая из меня спутница полицейского, милый. Такая бессильная мямля, которая только и может, что плакать и представлять, что бы ты сказал этой хамской врачихе… Мне казалось, в последние месяцы я несколько оперилась и обрела бОльшую твердость, но, видимо, это было из-за того, что рядом был Колин, и я чувствовала его поддержку и веру в мои силы. А теперь будто ничего и не осталось. Я чертила мыском сапога по полу линии, обрисовывая квадраты линолеума, и горячо ненавидела себя за бесхребетность.

Оксана пришла быстро. Вид у нее был невеселый, но и не сильно огорченный, скорее, собранный.

– Ну так себе, конечно, но зато стабильно, – сказала она откровенно и показала мне небольшое видео с телефона, из которого я поняла, что действительно со вчерашнего дня ничего не изменилось: Колин так же лежал неподвижно, ИВЛ шипел, мониторы попискивали. Только температура была не 37, а 37,3, но это, наверное, не так уж страшно…

– Врачи говорят, что кровь они ему почистили, чтобы вывести токсины. Плазмоферез, что ли, называется. Вчера были очень высокие эти… показатели печени, а сегодня уже получше. Но с ИВЛ, говорят, никак пока не снять, чего-то там само не хочет работать.

– Ты пыталась с ним говорить?

– Конечно, поболтала немножко ему над ухом, – Оксана улыбнулась. – Ну он никак не ответил – это понятно, он и не может. Все равно пусть знает, что мы все рядом. Он мне рассказывал, что даже в коме сны снятся и людей видишь… – она шмыгнула носом и, достав огромный платок, смачно высморкалась. – А с тобой прямо плохо получилось. Врачи эти, блин. Чего им бумажка дороже человека?! Вы же все равно собирались пожениться! Щас, соберусь немного и попробую поговорить, чтоб тебя пустили…

– Спасибо, – сказала я сдавленно, погладив ее по рукаву толстой кофты. – Оксан… Это я что-то со свадьбой тянула. Не потому, что Колина не любила, а потому что мне тревожно, когда так быстро все.

– Ой, кому ты рассказываешь! Братец у нас суперторопыжка! – Оксана рассмеялась. – Я ему тоже всегда говорила: чего ты давишь, с девушками так нельзя, это не твои бандиты на допросе. Действительно, надо познакомиться, пожить вместе. А то женишься – и что потом, бежать разводиться через неделю? Но этого же разве чем-то перешибешь? Чего, говорит, тянуть, я про нее все знаю, про себя тоже ничего не скрываю… Представляешь, он меня все доставал вопросами: Оксан, говорит, может, я ей все-таки недостаточно нравлюсь? Или с кем-то она меня сравнивает не в мою пользу? Она, говорит, явно время тянет, и не поймешь почему, если только просто не особо меня любит. Нет, ну ты понимаешь, да? Ты просто хочешь разумно подойти к браку, а он уже надумал! – она сделала большие глаза. – И вот братец вечно так. Ему просто надо трагедию устроить из ничего. Ты не поверишь, он в детстве специально со стула падал, чтобы поплакать.

– Что?! Зачем?

– Так я же сказала, поплакать чтобы. Нас когда из детдома забрали, нам было лет десять. И там нас плакать немножко отучили – ну, воспитатели могли за это накричать, другие дети даже били… Потом так и осталось, а нервы, понимаешь, копятся. Я постепенно сама научилась плакать, а Колин сначала только так, со стулом. Придет весь на взводе, на стуле раскачается, ка-а-ак грохнется назад, шишку набьет – и давай реветь. Концерт! – она хихикнула.

Мне смеяться не хотелось. Оксанины слова высыпались, как соль на рану. Хотя это же не сюрприз для меня, если честно… Разве я не видела этих же мыслей по его выразительному лицу, которое застывало и темнело каждый раз, когда я пыталась увернуться от свадебной темы?

– Я подумала… – сказала я шепотом. – Вдруг он снова насчет этого переживал, поэтому и… попался?

– Ой, да ты что, даже не думай! – Оксана широко махнула рукой – на меня повеяло ветром от ее рукава. – У братца всю жизнь было хоть что-то, насчет чего он страдал и морочился! Если бы это так влияло, он бы никогда работать не мог! Он умеет переключаться, ты тут ни при чем! Не переживай, просто на его работе такое случается. Что делать, будем держаться, – заключила она. – Пойду еще с врачом поговорю, чтоб тебя пустили.

В этот день к Колину я так и не попала: возможно, Оксана была не ас в разговорах, а может, врачиха оказалась совсем не сговорчивой, но, в общем, пришлось ехать домой.

Вечером я снова написала Женьку с вопросом, не сможет ли он завтра съездить со мной в больницу, потому что с ним меня пускали. Женек, что удивительно, не сказал, чтобы я сама разбиралась, а тут же согласился и деловито написал, что сможет только после восьми. На этом мы и договорились.

Следующий день тянулся как резина. Оксана с Лизой уехали, потому что им надо было на работу и в школу, я тоже пыталась заниматься заказами. По утренним сведениям, состояние Колина было «средней тяжести, на ИВЛ» – то же самое, значит. Хотя сначала говорили «тяжелое» – может, стало лучше?

Вечером мы с Женей снова встретились у проходной Склифа. Я уже самостоятельно сунула в окошко свой паспорт для получения пропуска и не так судорожно цеплялась за него, пока мы шли вдоль огромных корпусов. Ко всему начинаешь привыкать…

Нас встретил опять какой-то незнакомый врач: он оказался пожилым и добрым, так что мне стало досадно, что я зря дернула Женю: этот бы меня и так пропустил.

– Ну пройдите, пройдите, можно даже вдвоем, только тихонько, – разрешил он нам, вздыхая. – Я вам сейчас все расскажу.

Мы зашли в реанимацию. Колин выглядел так же – может быть, чуть более осунувшимся, зато лицо, вроде, стало менее бледным. ИВЛ шипел. Мониторы… Давление 100 на 60, его обычное. Пульс 120 – многовато ведь, почему так? И температура… 38,9. Сколько?!

– Тут у нас сложилась какая, значит, ситуация, – мягким, сочувственным шепотом принялся объяснять врач, встав у Колинового изголовья. – Кровь мы почистили, показатели печени восстановили насколько возможно. Почки тоже немного у нас страдали, но это понятно, сколько им тоже гадости пришлось выводить, креатинин подскочил. Но сейчас все неплохо. Только вот такая задачка появилась у нас, что у него легкие-то поврежденные по анамнезу, спаечки там. А здесь у нас, к сожалению, имеются местные больничные инфекции, которые ничем не вытравить, особенно когда место это слабое, и на ИВЛ человек… В общем, у него, к сожалению, так называемая больничная пневмония. Воспаление легких, – объяснил он мне, увидев, что я приоткрыла рот. – Отсюда, как можно видеть, повышение температуры, высокий С-реактивный белок и прочие маркеры воспаления. Сам он не дышит, проблемка такая, что и мокрота не отходит, конечно, все это застаивается и усугубляется. Мы сейчас проводим терапию сильными антибиотиками и противовоспалительными, опять же, насколько нам позволяют печень и почки. Такая… – он показал рукой волнистую черту, – лавировочка.

– А в отключке он почему? Из-за ИВЛ или сам? – грубовато спросил Женек.

– Ну, мозг не пострадал, то есть, возможно, потенциально он мог бы прийти в сознание, просто мы держим его во сне пока, из-за трубочки интубационной. Вот так. Будем надеяться на улучшения. Можете с ним поговорить чуть-чуть – и идите.

Я быстро подошла к Колину и снова нащупала его руку. Рука была теплая, почти горячая из-за температуры, но такая же неподвижная. И это отрешенное лицо… При виде него слова застревали в горле. Но Женя же говорил, что даже без сознания человек что-то слышит и чувствует – надо попытаться.

– Это я, милый, – сказала я Колину на ухо и добавила: – Я, Ксюша. Пожалуйста, приходи в себя! Я тебя люблю, и я в тебе не сомневаюсь! Ты вообще лучший мужчина, которого я встречала в жизни. Это мои глупые опасения от прошлого брака и мой дурацкий характер. Честное слово, я выйду за тебя замуж! Если нужно, хоть в следующем месяце! Только выздоравливай. Мне без тебя плохо…

– Ну все-все, – ласково, но безапелляционно сказал надо мной пожилой врач. – Идите-идите. Сейчас будет вечерний обход, санация трубок, промывка центрального катетера – в общем, приходите завтра.

С тем нас и выгнали. Единственным хорошим моментом было то, что Женек договорился с пожилым врачом, чтобы тот, в свою очередь, поговорил со своим сменщиком и меня завтра пустили.

Но на следующий день это уже показалось не проблемой, а мелочью.

Поскольку был выходной, мы приехали в больницу с тем же Женьком, Оксаной и даже Лизой. Встретил нас тот самый молодой усталый врач, которого мы видели в первый день. Мрачно вздохнув, он сообщил:

– Состояние пациента тяжелое в связи с присоединившейся больничной пневмонией. Были очень высокие цитокины ночью, но потом температуру удалось снизить до 38. Однако сатурация постепенно падает из-за того, что легкие забиваются продуктами воспаления. Если бы он мог дышать сам, то лучшим выходом было бы снять его с ИВЛ и лечить дальше просто с кислородной поддержкой. Но снять мы не можем, и, таким образом, это усугубляет…

«Лавировка» – вспомнила я слова старого врача.

– А почему он сам-то не дышит? – озабоченно-деловито задал вопрос Женек. – Ваши же сказали, что всю эту дрянь вывели, которая отрава.

– Дело в том, что после таких параличей нужно раздышиваться, иногда сознательным усилием. Мускулатура быстро слабеет, и, чем дольше человек не использует дыхательные мышцы, тем ему тяжелее начать их использовать снова. Но тут у нас, как я сказал, имеется проблема, что для раздышивания нужно снимать с ИВЛ, а без ИВЛ он не дышит…

– Не дышит без сознания, – сказала я. – А если его разбудить?

– Девушка, вы представьте, что вы неожиданно проснетесь с трубкой в горле. Это очень неприятно и даже больно. Будет паника, от этого резкое снижение сатурации – множество последствий. И чем это нам поможет?

– Нет-нет, Ксюха права! – Женек стиснул мое плечо. – Давайте-ка вы его разбудите! Он же мент, даже если ему больно, он паниковать не станет!

– Не знаю, если вы настаиваете, можно рассмотреть вопрос о трахеостоме. Но будить человека «на трубе»…

– Трахеостома – это трахею резать? – перевел Женек и затряс головой. – Не, давайте так попробуем. Он те не обычный больной, который с истерикой. Если ты ему ситуацию объяснишь, он те сам поможет, отвечаю!

– Мне не ваши обещания нужны, а подписанное родственником согласие на процедуру.

– Я подпишу! – решительно сказала Оксанка. – Думаю, Женька прав. Надо попробовать так.

Все вместе мы вошли в палату. Молодой усталый врач сумрачно повторил «Под вашу ответственность» и отключил одну из капельниц со словами «Убираю пропофол, оставляю седативные на всякий случай».

От этого действа ничего не изменилось, зато вдруг прибежала медсестра с каким-то подобием мягких наручников, которыми ловко прикрепила запястья и лодыжки Колина к кровати.

– Чтоб не дернулся с испугу, когда только проснется, – прошептал мне Женек. – Это они прально. Сил у него немеряно.

– Знаю, – шепнула я, тревожно вглядываясь в Колиново лицо. Меняется оно или нет?

Но первым изменилось не лицо, а параметры на мониторах. Давление вдруг подскочило аж до 140-90, а пульс против логики упал до 80. Потом давление тоже немного понизилось, до 125, а пульс, наоборот, повысился до ста. Таких перемен туда-сюда случилось несколько, а потом Колин, сохраняя на лице то же отсутствующее выражение, просто на полсантиметра приоткрыл глаза. И вдруг действительно дернул сразу всем телом, так, что кровать застучала и зазвенела.

Мы бросились к нему всей толпой, вызвав неодобрительное шипение у врача. Он отстранил нас и, склонившись к Колину, четко сказал:

– Вы на ИВЛ! Не дергаемся, не пугаемся! Не сопротивляемся аппарату, пусть качает! Неприятно, больно, все знаю. Потерпите чуть-чуть, мы вас потом усыпим опять. Сейчас нам нужно до вас донести информацию, ваши родные настаивали. Если вы меня понимаете, моргните два раза.

Говорил он четко, но Колин вместо того, чтобы моргнуть, вдруг широко открыл глаза и обвел взглядом всех нас, будто пересчитывая. После этого ему, кажется, стало чуть легче, потому что он снова прикрыл глаза.

– Не реагирует, – заметил врач.

– Наоборот! – возразила я возмущенно. – Вы его просто напугали словами про то, что родные настаивали на информации. По-моему, он подумал, что кто-то из нас умер!

– Знаете, как умею, так и говорю. Он все равно не моргает…

– Моргает!

Колин и правда четко моргнул два раза. Поймал взгляд врача и повторил моргания.

– Очень хорошо, – успокоился врач. – Так вот. У вас пневмония, вас желательно снять с трубы. Но когда вы спите, вы сами не дышите. Ваши родные утверждают, что в сознании вы можете попробовать дышать. Согласны?

Колин попытался кивнуть, сморщился от этого движения – видимо, трубка мешала, – и снова два раза моргнул. А потом постучал по кровати привязанной рукой.

– Руки ему развяжите, – подсказал Женек. – Видите, шеф молодец, ни на кого не бросается.

Врач с некоторым подозрением отстегнул «наручники». Колин тут же поднял руки над лицом и, глядя в упор на Женю, сделал несколько быстрых жестов… Это же язык глухонемых! Я знала, что они с коллегами иногда им пользуются, чтобы переговариваться без голоса, но видела в первый раз.

– Это… – сказал Женек, напряженно пялясь Колину в руки. – Он сказал вам подкрутить эту штуку, ну, ИВЛ, чтобы пореже дышала. И переведите ее на… вспомогательный режим.

– Вспомогательный? Это нужно тогда, чтобы он сам инициировал вдох. Хорошо, давайте попробуем. Я режим переключу, а вы пытайтесь вдохнуть.

Врач щелкнул тумблером. Колин прикрыл глаза, напрягся, вцепившись в боковины кровати, и от него раздался совсем не человеческий, страшный свистящий и булькающий звук, гораздо худший, чем тот, который я слышала по утрам, когда он болел. В такт этому звуку грудь его медленно приподнялась и быстро опустилась обратно. Несколько секунд было неприятно-тихо. Потом раздалось 5-6 быстрых коротких астматических вдохов – я тревожно посмотрела на Колина: мне казалось, что он задыхается. Но снова пошел длинный свист и хрип.

– Не надо так глубоко дышать! – скомандовал врач, глядя в монитор. – И поровнее, не паникуем. Сатурация падает. Вдох чуть-чуть намечаем, дальше аппарат сам поможет.

Свист не прекратился, но стал чуть тише. На глазах Колина вдруг выступили слезы и скатились по щекам.

– От напряжения, – шепнула мне Оксана. – Он не плачет. Молодец, братец, давай еще!

Колин быстро глянул на нас, кажется, с раздражением, и снова сделал несколько жестов на языке глухонемых в сторону Жени.

– Ноги освободите, – перевел тот. – Чего-то ему там неудобно.

Врач отстегнул последние привязки, и Колин тут же согнул ноги в коленях, подтянув их к себе. Свист и бульканье почему-то стали громче и чаще.

– А-а, – понял врач. – Он пытается дышать за счет мышц пресса и механического давления на диафрагму. В принципе, неплохо для начала…

– Я же говорил, что, если его разбудить, он лучше вас соображает! – оскорбительно обрадовался Женек. А я, решившись, подобралась к Колину почти вплотную и, встав над ним, осторожно погладила его по волосам. Он, продолжая свою борьбу с дыханием, вскинул взгляд. Глаза у него покраснели от напряжения, но в них не было ничего, кроме спокойной радости и нежности, которая, видимо, относилась ко мне. Нет, он совсем не боялся. Колин протянул в мою сторону руку, переплел свои пальцы с моими и, прикрыв глаза, продолжил попытки дышать.

Ему удалось сделать то ли двадцать, то ли тридцать вдохов, когда пальцы, держащие меня, расслабились, а голова начала клониться вбок.

– Все, устал он уже, выключается, – сказал врач. – Достаточно. Пусть отдохнет, и будем пробовать еще раз позже. Очень хорошо, что он у вас такой терпеливый. Так и пневмонию поборем.

Весь выходной мы провели в больнице. К Колину нас то пускали, то нет, но так или иначе, он пытался дышать самостоятельно еще раз пять. Получалось это плохо – хрип, свист, сатурация, падающая аж до 60, – но он не сдавался. Теперь было видно, что упорство и правда основное его качество. К вечеру врачи снова его усыпили, чтобы отдохнул, и выгнали нас…

Утром я проснулась от бряканий нескольких оповещений. Так, горстями, обычно слал сообщения Колин, но я за эти дни уже привыкла, что такого быть не может, ведь он в реанимации – то в сознании, то без, и борется за каждый вдох…

Но это правда были сообщения от Колина!

«Доброе утро, милая! – писал он. – За Женька надо поставить свечку, потому что он убедил здешних врачей вернуть мне телефон. Не понимаю вообще, им жалко, что ли, было? У меня же проблема с легкими, а не с головой. Как ты вообще?»

«А что со мной будет? – я печатала, то и дело стирая неверные буквы, – пальцы попадали мимо от лихорадочной радости. – Все хорошо, особенно когда ты написал! А ты-то как?»

«Нормально для моей ситуации. Температура 37-38, сатурация теперь ниже 70 не падает, слава создателю, а то уже бесят эти задыхания, как на Эверест лезешь. Сижу на вспомогательном режиме ИВЛ, только ночью не знаю чего они там ставили. Стараюсь подольше не спать, чтобы побольше тренироваться. Вот сейчас, пока не усыпили, пишу тебе».

«Тебе что-нибудь нужно? Какая-то еда? Я могу приготовить».

«Можешь, но я это если только в ухо себе залью. ИВЛ же».

«А как же ты ешь?»

«Так видела у меня в нос идет белая трубка, а сверху что-то типа капельницы? Это назогастральный зонд, через него подают питание: из носа в горло, оттуда через пищевод в желудок».

«Ты даже сейчас умничаешь?» – я поставила смайлик, хотя на экран капнула слеза.

«А чего мне еще делать? Заняться особо нечем, знай себе дыши, как астматик. Из развлечений у меня тут только откашливатель и санация ЦВК»

«Что такое ЦВК?»

«Центральный катетер, над ключицей который торчит».

«Тебе не очень больно?» – чуть помедлив, решилась спросить я.

«Да какая это боль, просто неприятно, как будто ты навечно проглотил ножку стола, – как всегда образно пояснил Колин. – Ксюш, ты сегодня сможешь прийти?»

«Конечно, сейчас и поеду! Посижу с тобой, пока ты будешь дышать, если не выгонят».

«Я им выгоню. Да, приезжай».

Мне стало смешно от его слов: чем может грозить врачам больной с трубкой в горле, который сам почти не дышит и даже не может сесть на кровати? А с другой стороны, кто его знает: Колин, когда в сознании, обладал большой изобретательностью…

Я, конечно, приехала, и действительно начались чудеса: несмотря на то, что дежурила та самая неприятная седая врачиха, меня тут же без возражений пустили.

Колин не спал: в очередной раз он пытался бороться со своим дыханием, а рядом, как болельщики, стояли две медсестры и подавали какие-то медицинские советы. Свиста сегодня было вроде бы чуть меньше, хотя иногда он все равно уставал и начинал дышать часто и поверхностно, а потом и вовсе делал пугающую паузу.

Увидев меня, все трое – и медсестры, и Колин – обрадовались. Медсестра помоложе принесла мне стульчик, и я смогла нормально сесть рядом с Колином. Тот сразу же схватил свой телефон и, ловко держа его над собой, довольно быстро напечатал что-то и повернул экран ко мне:

«Привет, Ксюш, – прочла я. – Что-то у тебя вид замученный вкрай. Ты сама-то ешь что-нибудь? А голову давно мыла?».

– Ну спасибо, – обиделась я. – Ты тоже как привидение выглядишь, я же тебя не обзываю.

Колин нетерпеливо махнул на меня рукой и допечатал текст:

«При чем тут обзывать, я говорю, не хватало, чтобы и ты на нервах тут свалилась со мной заодно. Тут, говорят, хорошая столовая, сходи потом пообедай. Все нормально будет».

Я наконец поняла, что это одно из его странноватых проявлений заботы, вздохнула и сказала:

– Ладно, ладно, схожу, не беспокойся. Да и дома я ем, а то и Оксанка что-то принесет мне. А я ей. Сейчас из нас всех у тебя проблемы самые серьезные, давай лучше о тебе поговорим.

«Не хочу я, от этого мне не легче», – раздраженно напечатал Колин, опять с трудом вдыхая.

– Тогда давай я просто посижу, расскажу, как там все наши, как Тобик, – предложила я мирно.

На это он согласился. Минут десять мы болтали: Колин – через телефон и частично просто через выразительные жесты и взгляды, а я – вслух. Наконец-то я его поцеловала, пусть и только в щеку, а он погладил меня по голове и по щекам. Потом я увидела, что он начал опять уставать: дыхание сделалось хаотичным и редким, глаза закрывались – он делал явное усилие, чтоб не спать.

– Пойду позову врача, – я забрала телефон из его расслабленной руки, чтоб не упал, и встала. Когда я уже почти отошла от кровати, Колин неожиданно ловко подсек меня ногой под колено. Это было не больно, но обидно и неожиданно. Я чуть не потеряла равновесие и в шоке уставилась на него. Он тоже посмотрел на меня, сделав большие глаза, выразительно развел руками и указал на телефон, который я успела машинально сунуть себе в карман.

– Господи, забыла, извини… Да я бы тебе все равно вернула, ты что. Необязательно так лягаться.

Колин еще раз развел руками с видом одновременно извиняющимся и настойчивым. Я вернула ему телефон и, покачав головой, пошла искать врача – ту самую мерзкую даму.

– Что-то он какой-то раздраженный немного, – пожаловалась я ей, забыв, что она мерзкая.

– В соответствии с самочувствием, – отрезала она. – Для пациента на ИВЛ в сознании он более чем адекватен. Дайте ему поспать, приходите через час.

День этот был долгим и тревожным, полным и страха, и надежды. Мне то казалось, что в дыхании Колина совсем нет улучшений, то, наоборот, он начинал дышать почти по-человечески, даже без свиста, особенно когда отвлекался. Поэтому я старалась занимать его разговорами по максимуму: мы даже умудрялись о чем-то спорить и вступать в легкие перепалки. Где-то к ночи врачи с трудом отклеили нас друг от друга, потому что мы сцепились на тему того, что такое «головной регистр» в пении, и приводили все новые и новые аргументы из интернета и собственных мозгов. Хотя до того мне казалось, что я сейчас Колина прибью, несмотря ни на какую болезнь, настолько ехидным стилем он писал свои аргументы, явно намекая, что большинство людей, включая меня, необразованные дебилы, – но когда раздался голос медсестры «Все, Ксения, выходим, у нас тут сейчас процедуры начнутся, и спать ему нужно», мы почти мгновенно схватили друг друга за руки. Медсестра гнала меня безжалостно, как залезшую в чистый дом мышь, нам было не до печатанья на телефоне, поэтому я только, наклонившись, успела прошептать, что его люблю, а он, не имея возможности ответить, выразил это же в своем глубоком взгляде и на миг приложил мне руку в район солнечного сплетения, после чего переложил ее к себе на грудь. Жест был не вполне понятен, но мне показалось, что он так извинялся за то, что успел понаписать в пылу спора… Нет, ну надо же, как мы сцепились! Головной регистр! Какая чепуха.

Когда меня все-таки выставили из реанимации, я уже понимала, откуда взялись эти стычки на ровном месте.Мы привыкли быть физически ближе друг к другу – даже не в смысле секса, а просто так: часто сидели в обнимку, брались за руки, коротко целовались и так далее. Здесь такой возможности (кроме взять за руку) особо не было, и копилось напряжение. А еще нам, конечно, обоим хотелось отвлечься от реальности. Ведь Колин все еще не мог дышать сам без ИВЛ, да и температура у него весь день скакала от 37,5 до 38,5…

Следующий день начался немного похуже: с утра у Колина опять рухнула сатурация, и он мог самостоятельно дышать всего ничего. Молча сидя рядом, я пыталась скрыть огорчение и леденящий страх. Колин, с трудом, какими-то рывками, набирающий воздух, погладил меня по руке и показал экран телефона. «Ничего страшного, Ксюш, это всегда так: когда перенапряжешься, откат случается. И за ночь много лишнего в легких скопилось, мешает. Позови мне медсестру, попробуем это поубирать. А ты приходи через полчаса где-то».

Я кивнула и пошла звать, не очень-то веря, что ему действительно что-то поможет. Но когда я через полчаса пришла обратно, Колин и правда выглядел гораздо бодрее, а сатурация подлезла даже почти до восьмидесяти!

«Ну вот. Я же тебе говорил», – написал он.

– Ты молодец, – сказала я, погладив его по руке. – Кстати, ты заметил, что я все-таки вымыла голову? Я не глуха к критике.

«Это не критика, ты мне любой нравишься, просто знаю я такое состояние, не надо в него впадать. Никто еще не помер и не собирается».

Под этим лозунгом он и действовал дальше. Мы снова болтали о том-о сем, снова немного спорили (правда, без вчерашнего накала), потом решили смотрели картинки и видео – не смешные, просто красивые, потому что смеяться Колину было больно из-за трубки. И к обеду вдруг оказалось, что он дышит без свиста, а сатурация держится на уровне восьмидесяти вполне устойчиво. «Скажи врачам, пусть ставят вспомогательный режим на ночь», – написал Колин и, уронив телефон себе на грудь, прикрыл глаза. Видно было, что он очень устал и замучен, хотя и держится. Я передала его указания (не могу назвать это просьбой) и уехала домой почти веселая. Но, конечно, стучала по всем деревьям в дороге, боясь сглазить.

На следующий день мне пришлось ехать на звукозаписывающую студию, потому что меня ждали музыканты на записи музыки для фильма. Перенести это я не могла, о чем и написала Колину с утра с ужасными извинениями.

«Не беспокойся, у меня все нормально, – отозвался он. – Приезжай, как сможешь, мне тут, кроме скуки, ничего не грозит, даже температуры особо нет».

«Ты можешь досмотреть всю свою тысячу видео про китайца, – я поставила смеющийся смайлик. – Или дочитать русско-испанский словарь, который дома начал. А я, если хочешь, буду слать тебе фотки по ходу дня».

«Какие еще фотки?» – по тексту, конечно, не было видно, но мне показалось, что Колин удивился или даже смутился. Я рассмеялась и напечатала:

«Ну не эротические, конечно. Просто о том, что у нас происходит: фото инструментов, студии…»

«Давай. И себя тоже шли. Любую, хоть из туалета».

Я хихикнула и лайкнула его сообщение. Про туалет Колин упомянул недаром – он знал, что на этой студии он очень красивый, чуть ли не красивее, чем сами комнаты для записи…

В течение дня мы перекидывались сообщениями регулярно. Иногда Колин долго не отвечал, и я теряла рабочую нить до тех пор, пока снова не брякало сообщение. Я действительно все-таки послала ему туалетное фото, очень уж красивым там был фон, а он мне выслал собственный глаз, почему-то один. Глаз смотрел довольно весело, хоть и устало.

Освободилась я только в семь, как ни пыталась торопиться, но не от меня это зависело, а к Склифу попала только в восемь и застала у Колина Женька и Оксану. Врач был какой-то опять незнакомый, молоденький, ушастый и как будто перепуганный свалившимися на него пациентами реанимации. Когда я вошла, он как раз что-то говорил тонким голосом: я уловила конец фразы:

– …Считаю это преждевременным, потому что второй раз интубировать будет еще неприятнее. Думаю, лучше все-таки потерпеть и…

Колин замахал руками туда-сюда, как в цыганской пляске: без перевода было понятно, что это заменяет отрицательное мотание головой. Женек сказал мне:

– Шеф решил, что ему сейчас надо сняться с трубы. По-моему, прально. Ему шевелиться надо, а он к этой штуке привязан.

Я тоже с сомнением посмотрела на Колина – он выглядел откровенно измученным, хотя вроде бы как-то дышал. Температатура 37,8, пульс 100, впереди целая ночь… А если у него опять дыхание остановится во сне, а аппарата-то не будет?

Я попробовала изложить Колину этот аргумент, но он отмахивался от меня и упорно тыкал в экран телефона с требованием «убрать эту хреновину на фиг».

Наконец под его напором мы все сдались. Испуганный ушастый врач вместе с медсестрой подступили к кровати, мы попятились на задний план. Ушастый врач неуверенно скомандовал:

– Ну вы, это, наверное, в курсе… Наберите сейчас воздуха, а потом, пока будем извлекать, выдыхайте. И не дергайте головой, пожалуйста. Ни в коем случае. Ну что, поехали?

Колин, конечно, не ответил, но крепко взялся за боковины кровати, так, что даже немного побелели пальцы. Врач отстегнул «намордник», крепивший трубку: послышался тихий щелчок. Потом отсоединил «пылесосный шланг», ведущий к ИВЛ, и сказал тихим голосом:

– Выдыхайте.

Дальнейшее было очень похоже на реалистичный фильм ужасов. Врач потянул за трубку, послышалось какое-то шипение или хрипение, а трубка все лезла и лезла наружу, бесконечно-длинная и толстенная. Как она вообще в нем помещалась, разве может быть в человеке столько места?! Со странным звуком, похожим на хлопок пробки бутылки шампанского, вышел конец, и ушастый врач предусмотрительно отпрыгнул в сторону, потому что Колин дернулся вперед и сел, хватаясь то за горло, то за грудь. Сначала не было слышно ничего, кроме судорожного кашля, потом сквозь него стали прорываться хриплые, но внятные слова:

– …Твою мать. Что ж вы дергаете так? Из-за вас полдня буду кровью плеваться.

– Извините, – ушастый врач покраснел и поспешно сунул ему салфетку. Колин снова закашлялся, и на бумаге расплылись яркие красные пятна.

– Это сосудики просто… – бормотал врач. – Поверхностные капилляры. Ничего страшного. Это пройдет.

– Пройдет, конечно. Хотя было бы приятнее, если бы вы учились не на мне, – доприпечатав врача, который и без того врос в плинтус, Колин поднял глаза, оглядел нас всех и расплылся в своей сияющей улыбке, которую не портил даже кровавый налет на зубах.

– Ребята, – прошептал он с душой, – вы не представляете, как здорово наконец-то впервые за неделю закрыть рот!

Мы рассмеялись. Оксанка заметила:

– У тебя и в обычной жизни рот не закрывается, болтунишка.

Женек спросил:

– Ну и как дышится, шеф? Нормалек?

– Да, пойдет. Сидя намного легче. Ксюш, – он протянул ко мне руку, и я тут же заботливо откликнулась, подходя ближе:

– Что такое?

И вдруг лицо резко Колина изменилось. Облегчение, радость, улыбка – все скрылось под маской следователя. Резко и сухо, будто мы сидели в допросной комнате, он спросил:

– Помнишь, ты три дня назад сказала, что согласна выйти за меня замуж через месяц? Правильно же?

Наступила шокированная пауза. У Женька и Оксаны отвисли челюсти, они дружно уставились на меня.

– Погоди, – сказал Женек. – Когда ты чего говорила-то? Шеф, да ты в отключке был три дня назад, тебе приснилось, ни с кем ты тогда не разговаривал!

– Я и не разговаривал, да. Я сказал, что она говорила. Приснилось мне или нет, это только Ксюша может сказать, – он поднял глаза и посмотрел на меня выжидательно. Оксанка и Женек тоже уставились каждый со своей стороны.

Это была какая-то ловушка: неожиданная и очень обидная. Ловушка, куда он меня зачем-то загнал. Или очередной его дурацкий эксперимент, которые он так любил проводить над живыми людьми. По сути, Колин давал мне несколько выходов, но любой мой ответ значил очень много.

Я могла прикинуться дурочкой и сказать, что ничего подобного не говорила, после чего замять разговор – и это, видимо, позволит ему сделать вывод, что я его все-таки недостаточно люблю и, даже если сейчас страдаю, потом все равно брошу. Я могла сказать, что ничего не говорила, но не против свадьбы: это, видимо, покажет ему, что своих чувств к нему я слегка стесняюсь, но все-таки его люблю. И, наконец, я могла сказать правду: что действительно говорила о свадьбе и от нее не отказываюсь. Но от ужасной обиды эти правдивые слова застревали, не в силах пробиться сквозь растущий ком в горле. Зачем он со мной так? Что я ему сделала?? Особенно сейчас, когда мы, казалось, вместе прошли по краю смерти? Может, я все же была права в своих подозрениях, что под парализующий газ он попал из-за того, что слишком много думал обо мне? И таким образом хочет отомстить?

– Братец, – шепотом простонала Оксана у моего плеча, – какой же ты дебил…

Я все еще молчала, а Колин смотрел на меня как-то… В общем, если существует в мире термин «недоброжелательная любовь», то это точно была она. Кажется, в первый раз за все наши отношения я в лоб столкнулась с его жесткой стороной, с помощью которой он мог безжалостно выбивать показания из свидетелей, с помощью которой убивал без угрызений совести и лишней рефлексии. И здесь у меня тоже было несколько выходов из ситуации, и первый из них, самый привлекательный и привычный, – расплакаться. Возможно, после этого Колин сразу придет в себя, начнет каяться и так далее – это мы уже проходили. Но я неожиданно разозлилась. Да, Колин все время, пока мы были вместе, меня видел как робкую, нежную слюнтяйку или, в крайнем случае, как мудро-рассудительную женщину, которая успокаивала его страхи, принимала его заскоки и находила выходы из всех сложностей отношений. Я как будто раз за разом должна была доказывать ему, что я не боюсь его странностей, и доказательствам этим не было конца… Это действительно похоже было на то, как усыновленные дети проверяют приемных родителей, творя непотребства – я слышала такие истории от друзей-волонтеров. Похоже, эта черта у него оттуда. Но он уже давно не ребенок, да и я ему не мама. А еще он не знает, что мы с ним похожи не только творческими натурами. Что у меня тоже есть жесткая, агрессивная сторона, которая позволила мне зарабатывать в сложной сфере искусства. Помогла не остаться на улице, когда у меня хотели отжать квартиру. Она всегда появлялась, если меня загоняли в угол.

Я набрала воздуха и рявкнула:

– Да как же ты заебал! Почему ты нихера не можешь сделать по-человечески?! Тебе обязательно максимально унизить тех, кто тебя любит, да? Чтоб они вокруг тебя еще сильнее плясали и убеждали, какой ты невъебенный?! Да, я это все говорила! Три дня назад! И про любовь, и про свадьбу! Доволен? Держи свадебный подарочек! – я швырнула в него сначала ком салфеток, потом – пачку старой жвачки, которая завалялась у меня в кармане, а напоследок выхватила у оторопевшего врача легкую и влажную интубационную трубку и гулко огрела ею Колина по голове.

– Вы что творите?! – тонко закричал врач. – Это медицинское оборудование!

– Не кричите в реанимации! – сбежались к нам со всех углов медсестры.

– Зовите охрану, тут сумасшедшая! – продолжал надрываться врач, хватая трубку с одеяла и начиная баюкать ее, как младенца. Я махнула рукой и просто развернулась, чтоб уйти. Меня не волновала сейчас ни охрана, ни возможные штрафы и суды, – да даже если бы меня обещали казнить, все равно я бы не остановилась. Казалось, задержать меня здесь, когда я в таком бешенстве, может только наряд спецназа.

Или знакомые жесткие руки. Колин схватил меня сзади, буквально запеленав, и так и держал в чем-то среднем между захватом и объятием. На меня навалилось тепло его тела, и я вдруг через стену бешенства поняла, как страшно я по нему соскучилась.

– Прости меня. Ты права, – прошептал он над моей макушкой.

Раздался панический голос врача:

– Вы что, с ума сошли?! Нельзя вставать! Держите его кто-нибудь! Сейчас у него давление рухнет!

Колина и правда шатнуло вместе со мной, будто мы оба крепко выпили.

– Отпусти, я тебя не удержу! – взвизгнула я в панике.

– Я держу! – на два голоса заголосили Оксанка и Женек. Колин разжал руки и то ли сам, то ли с их помощью прянул от меня назад.

– Не шумите в реанимации! – тоненько пищали медсестры.

– Мы будем кричать шепотом! – обещающе шипела Оксана.

– Катетеры! – стонал врач. – Катетеры!

– Я отключил, – отзывался Колин тихо и хрипло. – Не переживайте.

Я резко обернулась: он полулежал на кровати, бледный почти до зелени и, собственно говоря, голый, как и все пациенты реанимации, только кое-как наброшенный хвост одеяла не делал нашу сцену из просто идиотской еще и 18+. Очень худое, но очень сильное тело: из-за отсутствия жира прекрасно видны были те самые «мускулы», по которым страдали героини бульварных романов; выемки от автоматной очереди на груди, центральный катетер, по-прежнему торчащий над ключицей – не повредили, слава богу!

– Да что же такое вы все творите?! – шепотом воззвал к небесам ушастый врач и обратил на нас с Колином маленькие слезящиеся от ужаса глаза: – Вам нельзя было вставать! А вы вообще не подходите! Вы чокнутая!

– Оставьте ее в покое. У нас вся семья… – Колин закашлялся. – …Такая. Буйнопомешанная.

– Я нормальная, – отрезала Оксанка.

– Только скажи еще что-нибудь такое же тупое, и я уроню тебе на бошку монитор давления, – пообещала я.

– Не трогайте ничего! – взвизгнул врач.

– Ну что вы, я пошутила. Завтра принесу, чем буду его бить, из дома.

Нас прервал судорожный, захлебывающийся смех. Это Женек, согнувшись в три погибели, хлопал себя по коленкам и аж икал:

– Ну вы дали! Офигеть! Ты, шеф, как всегда! На ровном месте эту… кадриль развел! А Ксюха тоже… ничего! Реально, вы оба чокнутые!

– Видимо, да, – сказала я и со вздохом кивнула Колину: – До завтра. Я сейчас лучше пойду, потому что если мы сейчас продолжим разговор, меня все-таки арестуют. Постарайся не умереть, а то мне некому будет высказать то, что я собираюсь высказать.

Он, по-прежнему бледный, все-таки улыбнулся:

– Постараюсь.


Оксана вышла почти сразу после меня – а перед этим, могу поклясться, за дверью раздался звук чего-то очень похожего на подзатыльник. Судя по тому, как заржал Женек и что-то снова испуганно зашептали врачи, так оно и было.

– Поехали к нам, – сумрачно сказала она. – Или вообще никуда не поехали. Выпьем. Погуляем.

– А, пошли, – я залихватски махнула рукой. После всего случившегося алкоголь выглядел логичным завершением.

Из реанимации выглянул Женек:

– Девки, куда вас отвезти? Поздно уже.

…В общем, мы поехали в какой-то бар. Женек выпил бокал пива и захрапел, положив голову на столик, а мы с Оксаной заказали набор каких-то маленьких коктейлей, и, выпивая их, становились все пьянее и откровеннее.

– Ксюшенька, ты нас только не бросай! – трясла меня за руку Оксанка, глядя в глаза окоселым взглядом. – Ну, братец дебил, зато я смотри какая хорошая! Как он тебя взбесит, жалуйся мне, я его поколочу. Чего тебе руки трудить! А я его с детства бью!

– Сама умею драться! – мотала головой я. – Ничего мне ни от кого не надо! Вы меня все считаете слабачкой!

– Я не считаю! Вот те крест, не считаю! Ты просто святая, что так долго терпела! Его Катька ушла – и правильно сделала… Но ты не уходи, ладно? Как он без тебя будет?

– Оксан, да чего ему сделается? После Катьки ведь прекрасно жил.

– Ничего не прекрасно, он год так переживал, что даже антидепрессанты пил… Но Катьку он меньше любил. П-прям намного. Ей он вроде нормально предложение сделал.

– Ты издеваешься?

– Да неее… Братец самый дебил с самыми любимыми.

– И поэтому я должна терпеть его выходки?

– Н-нет, потому что ты же его тоже любишь… Попробуй этот коктейльчик, дыня какая-то.

– Правда, дыня. Ну и люблю, но что мне с ним таким делать? Правда, что ли, бить, как сегодня?..

– Конечно! Его иногда т-так т-только и можно в себя привести! Ты не смотри, что он типа умный – знаешь какой он в детстве был драчливый?! А х-хочешь, – она, хихикая, наклонилась через стол, – я тебе секрет про него расскажу?

– Н-ну?

– У него трех зубов спереди нету!

– Как нет, есть же…

– Да это коронки! А знаешь, как он их выбил? Гулял с компанией шпаны и наркош, они прискреблись к какому-то деду, а т-тот оказался бывшим спецназовцем! Он их раскидал, а Колин мордой об карусель детскую треснулся, – и все, нету з-зубов!

– Господи, какой идиот…

– А я тебе про что? Но это ему лет двадцать было. С тех пор он еще много чего натворил. Р-расказать?

– Н-не надо, – я помотала головой. – Н-не хочу гадких тайн. Это мне не поможет. Р-разлюбить не поможет. Он ведь и сейчас меня не обзывал, а говорил про свадьбу… Мои же слова напомнил. Я не думала, что он слышал!

– Я ж тебе г-говорила, что без сознания они тоже слушать могут. Теперь он с теб-бя не слезет, – Оксанка выразительно воздела палец, а мне при словах «не слезет» краска бросилась в лицо. Вот черт! Как хорошо, что Колин меня не видит, а то бы подумал, что ради секса с ним я готова про все забыть!

Машинально я вытащила телефон и посмотрела в наш чат, ожидая там увидеть километровое сообщение с извинениями. Вместо него висело ехидно-деловитое:

«Вы там с сестрицей хоть закусывайте, а то завтра вам будет хуже, чем мне. И Женьку не забудьте разбудить, пусть вас до чьего-то дома доведет. Спит ведь небось, зараза».

Я вздрогнула: иногда способности Колина граничили с ясновидением. Отвечать не стала, просто поставила молчаливый лайк. Да, надо уже будить Женька и собираться по домам. Завтра снова в больницу…

Наутро я проснулась с ощущением похмелья: и физического, и эмоционального. Было плохо, обидно и муторно, будто к чистому потоку, с которым у меня ассоциировались наши отношения, подмешалась какая-то грязь и глина. Еще недавно мне казалось, что раз Колин пришел в себя, то для счастья больше ничего мне не надо – но нет, оказывается, некоторые вещи мешают полноценно радоваться. Я не умела долго находиться в военном положении – мне легче было просто устраниться и избегать того, что меня нервировало. Поэтому сейчас больше всего мне хотелось просто под каким-то предлогом (а то и без него) не появиться в больнице. Если оживший Колин успел набрать свою обычную энергию и активность, то последнее, чего я хочу, – это снова с ним бодаться, выслушивать ехидные замечания и проходить полицейские проверки. Не то чтобы я даже хотела его бросить, несмотря на вчерашний трэш: но я хотела внять его же совету и поберечь себя. Поэтому, еле поднявшись с кровати и с омерзением посмотрев в окно на серую слякоть, открыла мессенджер, убедилась, что там лежит парочка робких видео про китайца (значит, все-таки жив и неплохо себя чувствует, собака) и принялась выдумывать.

Правдоподобно врать научил меня сам Колин, как-то прочитав целую лекцию, которую я намотала на ус.

– Знаешь, Ксюш, почему люди часто попадаются на вранье? – сказал мне он. – Потому что слишком много выдумывают. Самое главное правило хорошего вранья – говорить как можно больше правды и заменять только один-два факта, которые в общем потоке не заметны, но служат твоим целям. Во-первых, это полезно, если тебя начнут проверять, а во-вторых, это удобно, потому что ты сам не путаешься, где чего ляпнул.

Вспомнив его слова и применив их, я довольно быстро написала следующее сообщение:

«Ты вчера был прав, а я не умею пить. Что с Оксанкой, не знаю, но мне прямо жутко плохо. Скорую, конечно, не надо, но голова болит, на свет смотреть не могу и тошнит. Я помню, что обещала вчера тебя огреть чем-то домашним, но все-таки сегодня, наверное, не смогу доехать до больницы. Если что-то срочное будет, пиши или звони, но если все более-менее нормально, я бы, честно говоря, поспала».

«Спи, конечно, – отозвался Колин. – Нет ничего срочного».

По этому краткому сообщению трудно было понять его состояние и настроение, но я решила, что раз он так быстро и разумно отвечает, значит, относительно бодр и, насколько это возможно для него, в своем уме. А что касается настроения, то я впервые за долгое время не хотела его разгадывать. Надо иногда думать о себе.

Я вдруг поняла, что соскучилась по своим тихим вечерам, по увлеченному творчеству, когда мне никто-никто не мешал и никому не было до меня дела. Колинова любовь была, конечно, сильной и глубокой, но слишком бурной, как и он сам, и периодически сносила меня, как поток. Просить его утихомириться было обычно бесполезно, так что сейчас самое время воспользоваться тем, что он физически не может до меня достать.

Я провела суперспокойный день. Листала ленты соцсетей, смотрела, полуприкрыв глаза, какие-то скучные передачи, тихонько играла на пианино. Потом вышла погулять вместе с Тобиком (он удивленно посмотрел на меня, нечасто мы его так баловали), пошаркала ногами по слякоти и сугробам. Снова зашла в квартиру, вымыла лапы псу и вычесала его густую шерсть. Остаток вечера мы дружно продремали, свернувшись рядом на кровати. Колину я, конечно, написала пару раз с вопросами о самочувствии и, опять же, правдиво сообщила, что мне вроде постепенно легчает. Он ответил что-то нейтральное, за что нельзя было зацепиться глазом или эмоциями, и прислал пару картинок – в общем, к счастью, ничего экстраординарного не произошло. С трудом разлепив глаза в полночь, я сообщила, что совсем засыпаю, и уснула, не успев дождаться ответа.

Следующим утром я проснулась поздно и обнаружила, что накаркала, привирая о своем плохом самочувствии: я реально почти не могла подняться с кровати, потому что у меня резко начались месячные и жутко кружилась голова. В панике я написала Оксанке, не может ли она приехать хотя бы после работы. Та примчалась в свой обеденный перерыв, принесла мне прокладок, сделала кофе и насыпала обезболивающих. Колину я, конечно, тоже отписалась, чтобы не дергался, и заодно спросила о самочувствии. Он сказал, что чувствует себя нормально, и я со спокойной душой приняла таблетки и после Оксанкиного ухода принялась отлеживаться. Досмотрела сериал, который никак не получалось до того посмотреть, поосваивала новую музыкальную программу. К вечеру мне полегчало, о чем я сообщила Колину и сказала, что завтра уж надо бы приехать.

Но на следующий день мир как будто сговорился нарочно продлить мой отпуск от Колина: в восемь утра мне позвонил панический режиссер фильма, для которого я делала музыку, и проорал, что показ через две недели, а они обнаружили, что надо доснять еще три сцены, поменять местами другие пять сцен и, соответственно, переделать часть музыки. Часов до девяти мы выясняли, в каком порядке действовать, потом договаривали в переписке друг с другом и музыкантами, и только в 11 я, наконец, поняла, что написать Колину, на сей раз безо всякого вранья:

«Слушай, у меня тут кошмар с музыкой. Петров решил переделать полфильма, сроков никаких, мне нужно сегодня быть на студии. И я даже совсем не понимаю, когда освобожусь и успею ли до конца часов посещения. Мне это самой не нравится, давай я к тебе пошлю Оксану или еще кого-то?»

«Зачем, я и сам могу им написать и даже позвонить, – ответил Колин после паузы. – Да и ничего срочного мне не надо, не беспокойся».

Я облегченно выдохнула, лайкнула его текст значком «большой палец вверх» и понеслась собираться, потому что Петров снова начал обрывать мне телефон.

Дальше началась обычная суета и паника, которая бывает в творческих проектах, когда их надо было доделать «уже вчера», а половина не готова. Мы несколько раз переместились из студии в студию, собирая разных людей. И наша последняя студия очень удачно очутилась недалеко от Склифа. Еще удачнее, что к шести часам все так ухандокались, что объявили перерыв на час, чтобы пройтись и поесть кто где. Я решила этим часом и воспользоваться, чтобы все-таки заехать к Колину. Поскольку у него теперь появился рот, я захватила в ближайшем магазине парочку яблок – знала еще по бабушке, что в Склифе кормят неплохо, но катастрофически недодают свежих фруктов и овощей. И в шесть пятнадцать уже привычно бежала меж мрачных корпусов.

В регистратуре, которая была на первом этаже, меня вдруг напугали.

– Розанов? – переспросила усталая женщина в окошке. – В реанимации таких нет.

– А… – я еле заставила себя соображать. – А… где-то еще?

– Где? В отделении?

– Ну да.

Она невыносимо долго копалась в компьютере, после чего с зевком сообщила:

– Да, верно, переведен в палату. Номер 11. Лечащий доктор – Солнцева.

– К нему можно?

– Ну оформляйтесь…

Я сердито бросила ей паспорт. Она снова так долго копалась, что от перерыва уже оставались рожки да ножки, но все же выдала мне заветный пропуск и вяло кивнула на проходную.

Одиннадцатая палата оказалась прямо на первом этаже. Когда я туда заглянула, на меня устремили унылые взгляды четверо лежащих там мужчин. Вид у них был изможденный, двое кашляли, один, сгорбившись, сидел в телефоне. Тот, кто был самым бодрым на вид, какой-то пожилой узбек, поинтересовался:

– Вам чиво, деушк?

– Мне нужен Колин… Ну, высокий такой, волосы длинные. Он с вами лежал?

Узбек заулыбался и закивал головой:

– Да-да, с нами, ты прахади, падажди. Он, наверна, на улице курит.

– Где?! Что делает?!

– На улице. Ты выдь атсюда налево, там крильцо, все наши туда ходят.

– Но у вас же у всех больные легкие! – ужаснулась я. – Какое курение?!

– Скучна, – вздохнул узбек, будто это что-то оправдывало, и прикрыл и без того узкие глаза. Я вышла из палаты и пошла в указанном направлении, не зная, что и думать. Колин курил очень редко – я застала всего раза три – да и то быстро прекращал. Как таковой зависимости у него не было, и я вообще подозревала, что он курит просто чтобы больше быть похожим на «нормального среднего человека». Но тут-то зачем? Когда у него и без того воспаление легких? Какой-то бред.

Дверь на курительное крыльцо я нашла по струе холодного воздуха и медсестре, деловито топающей оттуда, дыша ядреным табаком. Дверь она оставила приоткрытой, и она светилась проемом – в отличие от полутемного коридора, крыльцо было прекрасно освещено.

Я сразу увидела на ней Колина. А вот он меня не заметил. Мне предоставилась редкая возможность посмотреть на него обычного, не нацеленного на меня, поэтому я застыла и затаила дыхание, вглядываясь.

Он был без верхней одежды, в джинсах и своей бессменной серой толстовке. В лицо ему бил мелкий колкий снег, пряди волос перекидывало назад ветром – он не менял позы, как будто не чувствовал холода. Держа между пальцев неизвестно где добытую сигарету, он медленно и задумчиво выдыхал дым, глядя в никуда (я видела его в полупрофиль). В лице его, обычно подвижном, застыло какое-то усталое отвращение, которое относилось непонятно к чему. То ли от сигареты, то ли от ветра он несколько раз кашлянул глубоким мокрым кашлем и раздраженно хлопнул себя по груди, потом вытащил мобильник, мельком глянул в экран и резко сунул его обратно в карман. Усталость и отвращение при этом дошли до максимума и превратились почти в омерзение. Что ему так не нравится? Мои сообщения, что ли? Ой, я же ему не написала, что зайду в перерыве.

– Колин! – окликнула я и сделал шаг на свет.

Он вздрогнул, будто я вырвала его в реальность из загробного мира. Лицо его ожило: поверх тусклого отвращения мелькнула растерянность и какая-то жалобная радость, яркие глаза широко открылись, сразу убавив ему возраста. Он схватил меня за руки своими совершенно ледяными руками:

– Ксюша! Ты откуда взялась?

– Так я же говорила, что постараюсь зайти. Перерыв у меня, а студия как раз рядом со Склифом. Ты лучше скажи, зачем ты куришь в первый день после реанимации? Ты чокнулся?

– Не первый, а третий, меня еще позавчера перевели, – беззаботно поправил Колин, так и не ответив на основной вопрос. – Пошли внутрь, чего стоять на холоде.

– Вот именно, зачем ты здесь стоишь? Ты хочешь обратно в реанимацию?

– Да нет, конечно… – он замолчал на несколько секунд, будто вообще забыв, о чем начал договорить, и наконец скомканно закончил:

– В палате шумно, я просто устаю. А сигареты в небольшом количестве ничего… Бронхи немного расширяют. Откашливаешься.

Об этом мы говорили, уже уйдя с леденящей улицы и встав у стены возле батареи. Колин, говоря, наклонялся ко мне, и по его дыханию я сразу поняла, что никакого «небольшого количества» сигарет не было. Похоже, он тут дымил вообще без перерыва. Мои мысли подтвердила идущая мимо пожилая медсестра, которую я знала по реанимации.

– Госссподи! Опять курил?! – грянула она басом. – А ну иди в палату! Мы над тобой сколько старались, а ты чего?!

– Порчу вашу работу, да? Ладно, извините, больше не буду, – сказал Колин почти без выражения.

– Госссподи! – повторила медсестра. – Вечно эти мужики как маленькие!

Она ушла, качая головой. Я тоже ею покачала и сказала укоризненно:

– Я принесла тебе яблоки.

– Спасибо, Ксюш, – он взял из моей руки пакет и оперся спиной о стену: наверное, тяжело было долго стоять. Я наклонилась вперед и тоже прислонилась к нему, обхватив его за талию:

– Фух, наконец-то я до тебя добралась.

Колин вздохнул то ли устало, то ли облегченно и так же крепко меня обнял за плечи. Разговаривать нам обоим почему-то было трудно и не очень охота. Мы битых десять минут простояли так, будто в летаргии, а потом Колин медленно и неуверенно склонился ко мне. Но я была не против и позволила поцеловать себя. Из-за табака поцелуй отдавал каким-то костром, но мне все равно не хотелось отрываться от его губ. Целовались мы минут пять – до тех пор пока не услышали разговор очередных медсестер:

– Кто это там? Чем они заняты?

– Ой, да пошли скорее, это ненормальная парочка из реанимации.

– Это которая девчонка дралась с Иваном Сергеевичем насадкой от ИВЛ, а парень за ней гонялся весь в катетерах?

– Да, да. Мне как рассказали, я прямо..

– Между прочим, – громко сказал Колин, – мы еще и кусаемся. Так что бегите быстрее.

Медсестры действительно убежали с веселым подвизгиваньем: видимо, на их работе было мало поводов для развлечений.

– Ну мы и устроили, нас теперь век будут помнить, – хихикнула я.

– Вот она, слава Герострата! – философски изрек Колин, снова невольно показав свою широкую эрудицию. – Но проходит быстро. Вчера уже обсуждали мужика с делирием, который приглашал всех врачей на бал и танцевал со стойкой от капельницы. Завтра еще чего-нибудь будет, но, надеюсь, без меня. Достаточно я тут посидел, буду дома долечиваться.

– Правда? – я радостно схватила его за руки, но потом засомневалась: – А вдруг пойдут какие-то осложнения? Тем более, ты зачем-то курил. Что тогда делать будем?

– Ну, эуфиллин себе вколю – в первый раз, что ли. Не развалюсь.

– Колин, зачем ты так к себе относишься? – сказала я с упреком. Он посмотрел на меня, и снова в лице его мелькнуло усталое отвращение – только, кажется, не ко мне… А к себе самому??

– Нормально я отношусь, – сказал он тускло. – В соответствии с тем, что вытворяю.

– Слушай, я честно приехала, как только смогла. Это похмелье, потом голова, потом фильм… как нарочно.

– Так я разве в претензии? Я удивился, что ты вообще пришла.

Его тихие слова мгновенно внесли ясность в странную картину происходящего. Он действительно не ожидал, что я приду. Не сегодня, а, кажется, вообще. Из-за громкости и манеры постоянно чем-то и кем-то командовать я иногда забывала о том, что на самом деле заметила еще в первые дни нашего знакомства: Колин мог испытывать к самому себе уважение, если делал что-то, по своему мнению, стоящее, но любить он себя не любил совсем. И нелюбовь эта и правда в каких-то случаях доходила до отторжения и отвращения. Я видела эти вспышки, когда у него что-то не получалось в расследованиях, просто не так ярко и продолжительно. Сейчас же он, видимо, считал, что ничего, кроме моего исчезновения из его жизни, он не заслуживает.

– Кончай ты дурить, – я хлопнула его по груди ладонью. – По-настоящему я хотела от тебя отдохнуть только первый день. Остальное – это были совпадения. Ешь яблоки, может, хоть чуть отраву скомпенсируют, а я побежала. Закончу – позвоню.

Я действительно позвонила, и мы болтали, пока я ехала домой в такси. Потом позвонил он: на ночь, и мы еще поговорили.

А утром я проснулась от щелчка дверного замка. Тобик завизжал от счастья и бросился в коридор вприпрыжку.

– Привет, песик, привет, – раздался знакомый голос, в котором осталось совсем немного хрипа. – Ни хрена я не принес, кроме себя, не надейся… Проходи вперед, чего ты тут восьмеришь?

Тобик ракетой вылетел в комнату. За ним вышел Колин.

Как же он отличался от того изможденного, несчастного человека, страдающего от ненависти к себе, которого я видела вчера! Голову он, видимо, вымыл, блестящие волосы рассыпались по плечам, как в рекламе, лицо было чуть осунувшимся, зато нормального смуглого цвета. А глаза, несмотря на карий цвет, как будто сияли, мягко светясь изнутри.

Я выскочила из постели в чем была, то есть в затрапезном халате с пятнами от еды, и бросилась к нему обниматься. Он, приподняв под мышки, поцеловал меня: от запаха сигарет не осталось и следа. И, раз приподнимает, значит, силы есть…

– Привет, – сказала я, глядя в его посветлевшие глаза. – Тебя так быстро отпустили или ты сбежал из больницы через окно?

– Да ладно тебе, кому я там сдался. Написал отказ от дальнейшей госпитализации да ушел. А чего мне там делать? Температуры почти нет, какие таблетки пить, я знаю, тараканов, рэп через плохой динамик и узбекские песни не особо люблю…

– Это ты про что?

– Это я про палату.

– А-а-а, – я вспомнила старого узбека, который говорил «скучно», и рассмеялась. – Да, про тараканов в Склифе мне еще бабушка рассказывала. Говорила, они там огромные.

– По-моему, обычные – хотя, может, я просто насекомых не боюсь, а она боялась – тогда они бы ей показались большими.

– Совсем никого не боишься? – я, придерживая его за талию, откинулась назад и посмотрела на него со смесью радости и зависти. – Даже пауков?

Колин рассмеялся:

– Почему «даже»? Они в нашей полосе маленькие. Паук размером с ладонь меня бы все-таки насторожил… Но вообще мои самые большие страхи – невещественные.

– Знаю, – вздохнула я. – Ну сегодня ничего бояться не надо. Будешь отдыхать и выздоравливать.

День был хороший. Я кормила Колина нормальной едой, мы разбирались с мелкими хозяйственными вопросами, он немного дремал, пил какие-то выписанные ему таблетки, вечером мы гуляли вместе с Тобиком (тот снова был удивлен).

А потом наступила ночь. Лечь мы легли, но нам не спалось, и не только потому, что Колин лежа все время подкашливал. Соскучились мы друг по другу адски, но, как это часто бывает после долгого перерыва, секс вышел неловким и немного разладился: у Колина не получилось меня дождаться, видимо, слишком много накопилось напряжения. После этого он начал было, по своему обыкновению, длинно и путано извиняться, но я прервала его словами: «Милый, если у тебя есть силы, давай лучше еще раз попробуем».

Второй раз и правда вышло намного лучше. Колин двигался медленнее, и я могла расслабиться и постепенно снова привыкнуть к нему: к его поцелуям, тяжести его тела, к его иногда очень резким движениям, когда он, забываясь, на несколько секунд совсем отпускал контроль.

Потом мы, еле дыша, улеглись рядом. Колин сказал «Я тебя люблю» и снова закашлялся.

– Я тебя тоже, – шепнула я. – Попробуй лечь набок, может, лучше будет?

– Мне уже хорошо, – шепнул он в ответ и поцеловал меня.


Следующее утро началось забавно: часов в девять позвонил подчиненный Колина, старший лейтенант Перепелкин, которого сам Колин называл Андрюшкой, поскольку был старше лет на пятнадцать. Колин, не вполне проснувшись и не желая выпускать меня из объятий, чтобы подносить телефон к уху, ткнул в кнопку громкой связи, и мы оба услышали сбивчивый, полный трудолюбивого старания голос:

– Колин, здравствуй, извини, я знаю, что ты только вышел из больницы, просто Вера Николаевна сказала, что новогоднюю стенгазету надо уже делать. В общем, нужны стихи. Про то, что наши работники в этом календарном году поймали рекордное количество маньяков…

– Рекордное – это двоих, считая моего? – уточнил Колин.

– Ну… да. Но ты же сам понимаешь, что это много, потому что обычно мы ни одного не ловим. В общем, у нас есть картинка – я тебе сейчас переслал – как полицейский задерживает преступника. Нужна стихотворная подпись.

Колин отнес телефон подальше от глаз, держа его над моей головой.

– Стихотворная подпись? Это что-то вроде: «Его сильная рука крепко держит маньяка»?

Я прыснула со смеху. Андрей остался серьезен, как протокол задержания.

– Да-да, что-то такое, – сказал он. – Только, по-моему, там ударение должно быть другое… Не маньякА, а маньЯка.

– Ловит он для вас маньяка как не всякая собака?

– Почему собака? – забеспокоился Андрей. Я беззвучно тряслась от смеха.

– Ну а почему бы нет? Я тебе чего, Пушкин? Ты меня вообще разбудил. Бери что дают.

– А может быть, что-то полиричнее?

– Листья с дерева опали, наступил осенний мрак; И стоят, полны печали, полицейский и маньяк?

Я не выдержала и начала тихонько визжать.

– Ладно, – сказал Андрей. – Спасибо, Колин. Попробую что-нибудь сделать: возьму твое, свое добавлю… Выздоравливай.

– Спасибочки, – Колин отключил связь и зевнул, а потом закашлялся.

– Как это у тебя получается? – икнула я, утирая смеховые слезы.

– Идиотские стишки? Да это же легко. Я ими хоть говорить могу.

– Ты талант!

Колин рассмеялся сквозь кашель:

– Вот ко всем бы так легко приходила слава. Смотри, я скоро от твоих восторгов возгоржусь, напишу поэтический сборник страниц на двести под увлекательным названием типа «Рассветная заря» и заставлю тебя его прочесть от корки до корки!

– А если я откажусь?

– Это ты зря: мы, поэты с пистолетами, очень обидчивы.

Я повернулась к нему и обняла за шею:

– Но ты ведь и серьезные стихи когда-то писал?

– Да, бывает иногда, но я их обычно теряю, потому что записываю на чем попало или не сохраняю. Ну реально, кто это будет читать добровольно.

– Я! Честно слово!.. А про меня ты, кстати, что-нибудь когда-нибудь писал?

Колин явно смутился: на его жестковатом лице эта редкая для него эмоция смотрелась забавно:

– Ну, в каком-то смысле, да, но…

– Ладно-ладно, – я понимающе погладила его по волосам. – Потом прочтешь, если захочешь. Мне тоже не по себе, когда у меня резко требуют показать песню, которую я еще не доделала. Завтракать будем?

– Будем, – согласился Колин без интереса: увы, сколько я его ни пробовала кормить разными блюдами, по большей части он все равно воспринимал еду как топливо.

С завтраком возникла неожиданная заминка, потому что оказалось, что и раковина, и даже плита заставлены грязной посудой.

– Ой, извини, пожалуйста, я всю твою квартиру завалила, – я поспешно попыталась вытащить из посудной гущи заплесневелую тарелку, чуть не задохнулась от вони застоявшейся грязной воды и плюхнула ее обратно. – Просто с этой больницей было ни до чего, я знаю, ты терпеть не можешь, когда я твое жилье закидываю… Лучше сядь за стол, пока я вымою: воняет же.

– Мне не воняет, у меня слабое обоняние. Еще и затерлось от работы с покойниками, – он замолчал и вдруг обхватил меня сзади так, что мыть тарелку стало неудобно и она бестолково повисла в моей руке, капая пеной. Колин негромко сказал:

– Выходи за меня замуж, и тогда квартира будет не моя, а наша, и ты сможешь заваливать ее с полным правом.

Я поняла, что это была попытка исправить неприятную сцену в реанимации. Конечно, по канонам среднего человека в таком предложении – среди грязной посуды, без цветов, кольца и прочего – тоже не было ничего нормального, но я Колина знала уже хорошо и понимала, что это максимум, который он может сейчас выдать. А дальше, если я хочу, нужно подсказывать.

Я прокашлялась:

– Колин, я ведь уже согласилась выйти за тебя, и я этих слов обратно не забирала. Только можно мне все-таки…

– Тогда выбери дату, – не дал он мне докончить.

– Ой. Я в больнице сказала «В следующем месяце»… Февраль обязательно? Так обычно такая мерзкая погода…

– Нет, необязательно, я же говорю, ты выбери.

– Лето, конечно, красивее в смысле фото, – я положила в раковину недомытую тарелку. – Но до него далеко. Май – месяц аллергии, еще гости будут чихать… Может, хотя бы март? Или апрель?

– Смотри сама, – шепнул Колин.

– Ладно, март, – вздохнула я. – Понимаю, ты уже заждался.

– Я могу подождать до середины апреля, вдруг трава для фото появится, если повезет, – предложил Колин самоотверженно, но я уловила в его голосе тревогу и мотнула головой:

– Да ладно, март так март. Есть шанс на солнечный день. Так вот, о чем я хотела сказать, когда ты меня прервал… Я понимаю, что красиво обставлять ты ничего не любишь, но все-таки это предложение замуж, оно не так часто бывает в жизни… Может, как-то украсим?

– Цветы, кольцо, рестораны? – быстро понял Колин. – Пожалуйста, только скажи мне свой размер кольца, а лучше вообще пошли со мной вместе в магазин, потому что я не знаю, что тебе понравится. Да и цветы тоже. Не дарить же тебе какие-то пошлые красные розы с бантиком или как там обычно бывает.

– Я люблю тюльпаны. Их сейчас не достать, конечно… Так что и розы пойдут, и ничего они не пошлые. Мне все равно было бы приятно. Ты же мне никогда не дарил цветов.

Колин заглянул сбоку мне в лицо со странным видом. Кажется, он не мог поверить, что мне, как другим женщинам, могут нравиться «пошлые» букеты и обычные знаки внимания. Я с силой закивала, и тогда он нерешительно сказал:

– Слушай, я не против, если тебе это нужно. Цветов, колец и так далее. Только можно я не буду ничего говорить с одним коленом посреди какой-то кафешки? Я не стесняюсь, просто для меня это дико неестественно, и значит, придется кого-то изображать, а это последнее, чего мне хочется в вопросе свадьбы.

– Нет-нет, что ты! Ведь мы уже поговорили, зачем колени? – я тоже почему-то забеспокоилась. – Цветов хватит. А насчет кольца – надо купить скорее обручальные.

– Да, и в моем случае это будет трудной задачкой, – Колин задумался, наконец, выпустив меня из объятий. Я принялась поспешно дотирать тарелку. – Надо, чтобы оно и не было слишком тонким, иначе тут же помнется, и не сильно мешало при обращении с оружием. Хотя все равно придется то и дело снимать, ничего не поделаешь.

За завтраком мы лазили по интернет-магазинам в поисках колец, после чего Колин с помощью доставки купил букет из разных смешанных цветов (перед этим неромантично показав его мне и спросив, нравится ли). В результате букет я получила не столько от него, сколько от курьера, но махнула на это рукой.

Колин то ли устал от обсуждений колец, то ли был еще слабым после больницы – к обеду его начало клонить в сон, и он задремал в маленькой комнате. Я же сидела в большой комнате на диване, рассеянно глядя в окно и периодически ощупывая и обнюхивая букет (он был воткнут во флористическую губку).

И вдруг в нос мне уткнулась упругая бумага. Я запустила руку меж двух роз неестественно-синего цвета и вытащила глянцевый листочек. На нем было напечатано:

«Ксюша, ты спрашивала, писал ли я о тебе стихи. На обороте стихотворение, которое я написал в день знакомства с тобой. Я не уверен, что оно не странное, поэтому, если не понравится, можешь взять на тумбочке наличку и купить себе каких-нибудь конфет для моральной компенсации. Я тебя люблю».

Я перевернула листок. Передо мной побежали ровные строчки:


Вчера я был другим человеком.

Сегодня новый. К добру ли, к худу…

Нет, я не умер, не стал калекой,

И все же прежним уже не буду.


Я достаю планы дел вчерашних

И с изумленьем смотрю на списки:

Буквально все для меня неважно,

И как я думал такие мысли?


Что суетился, зачем канючил,

И чем все время был недоволен?

Эх, кабы знать, что вчерашний случай

Поднимет выше тех колоколен,


С которых пялился я на землю,

Себя всезнайкой воображая.

Своим же мыслям с трудом я внемлю,

И голова моя как чужая.


Я-прежний знал, что, любовь любовью,

Но дело более неотложно.

Я-новый глазом глядит коровьим:

Какое дело – мне думать сложно!


А что мне просто? Смотреть, как тихо

Восходит солнце над темным лесом.

Искать, где скрылось лесное лихо,

Рубить драконов, спасать принцессу…


Потом держать ее руку вечно -

И это будет мечты пределом.

…Я был другим до вчерашней встречи:

Самодостаточным. Но не целым.


Колин все еще спал, и, поскольку, в отличие от меня, принцессой не был, разбудить его нежным поцелуем не удалось: пришлось трясти.

– Это прекрасное стихотворение, милый, – растроганно сказала я, дождавшись, когда он приоткроет глаза. – Про меня такого никогда никто не писал… Да и даже без меня: оно просто очень хорошее! Неужели ты сам этого не видишь?

Он качнул головой:

– Нет. Но я рад, что его оценила именно ты.

## Глава 9. От лица Колина о предыдущих событиях

Первое время, пока мы с Ксюшей встречались, у меня превалировали два основных ощущения: какого-то нереального, кристаллического счастья и предчувствия, что это счастье держится на одной сопле, которую может оборвать любой неправильный чих. С одной стороны, мне хотелось познакомить ее с сестрицей и коллегами, а с другой я опасался, что она сочтет их еще более придурковатыми, чем я – а то, что она периодически считала меня придурковатым и раздумывала, не зря ли ввязалась в такие отношения, было прекрасно видно. С одной стороны, я боялся все испортить, а с другой становился от этого более нервным и делал хрень, которую в обычном состоянии не вытворял – в общем, меня сильно шатало.

Здравый смысл подсказывал мне, что излишней откровенностью и манерой вываливать под ноги близким все исподнее я скребу на свой хребет, но, к сожалению, скрытность я за всю жизнь смог обрести только по рабочим вопросам, а по вопросам личным в кругу родных мгновенно превращался в болтуна, которым и был с рождения. Например, я не был уверен, что правильно поступил, в первую неделю знакомства рассказав Ксюше о своих многочисленных хворях. Если даже врачи с сомнением посматривали сначала на меня, а потом на мою толстенную медкарту, словно задавая молчаливый вопрос «И как ты еще не сдох с таким анамнезом», то уж девушку, которая была меня и так моложе на семь лет, вряд ли вдохновляли инвалидные откровения. Нет, Ксюша, конечно, не морщилась, а сразу в своей манере начинала обо мне беспокоиться и заботиться, но все-таки стратегически я поступал не очень умно. Забота заботой, а брак браком. И вот в брак-то со мной она очень явно не торопилась.

Так сложилось, что у меня, при моем-то здоровенном шнобеле, всегда было плохое обоняние, зато очень хороший слух. Подслушивать я умел хорошо по долгу службы, и иногда это получалось у меня уже невольно, даже через три квартирные стены и шум воды. Так, невольно, я и подслушал Ксюшин разговор по телефону с ее подружкой, по имени, кажется, Аня – насколько я понял, она была певицей и тоже когда-то училась в академии Маймонида. Шумела вода, трещала сковородка, но Ксюшины слова я различал вполне четко.

– …Поженимся когда? – спросила она неслышимую мной Аню. – Ну, мало времени еще прошло, мы знакомы чуть больше двух месяцев. Нет-нет, он как раз хочет. Он мне прямо об этом несколько раз говорил. Это я сама… Ну, понимаешь… Страшновато. Нет, ну ты что! Ничего ужасного. Просто Колин такой человек… бездонный. Я не понимаю до конца, на что он… – она понизила голос, – …способен. То есть понимаю, но это по работе, а в жизни… Все же не понимаю. То есть вроде бы все нормально, но я боюсь, Ань – а вдруг станет не нормально, а мы уже поженимся? Вот как со Стасом. До свадьбы он себя идеально вел. А потом…

При упоминании ее бывшего мужика меня аж передернуло, внимание рассеялось, и я перестал нормально слышать, то есть подслушивать разговор. Что я конкретно испытывал, я и сам не понимал: какую-то гремучую смесь из ревности, досады и задетого самолюбия. Просто по Ксюшиным же (причем еще довольно мягким, как она сама) рассказам этот Стас был полнейший упырь, и ее подозрения, что и я могу оказаться таким же, меня просто оскорбляли. Но говорить об этом Ксюше прямо я тоже опасался, чтобы не выглядеть ревнивым скандалистом, так что предпочитал терпеть и скрипеть зубами, благо они у меня здоровые…

В общем, подслушанный разговор радости и надежд мне не прибавлял: смысл его сводился к фразе «Подозрительный он какой-то, скорее всего, в мужья не годиться, но я пока посижу подумаю, вдруг не совсем кошмар». Опять же, если бы я эту фразу вывалил Ксюше напрямую, она сто процентов бы начала со мной спорить, смягчать и убеждать, что я такой красавец и умница, что со мной хоть сейчас хоть на Луну. Нормальный мужик бы повелся на эти трели и успокоился или даже возгордился, но мне мешала профдеформация. На своей работе я научился видеть не только когда человек врет мне, но и когда он привирает сам себе. Поэтому понимал: Ксюша может совершенно искренне не замечать собственных же сомнений насчет меня, и от этого было еще тяжелее и тревожнее.

И, главное, стоило мне как-то наладить одно, сразу же вылетало другое. Я никогда не замечал, чтобы любовь могла мешать мне думать, но, видимо, все бывает в первый раз. В первый месяц наших отношений, когда я мысленно находился где угодно, только не на работе, мои показатели раскрываемости упали раза в два. Карга не особо ругалась, потому что даже в этом состоянии я был не хуже большинства наших гавриков, но внутренне это ощущалось как приступы страшной тупизны и глюк на ровном месте. Такое воздействие Ксюши на мои способности к расследованию я заметил уже сразу после нашего знакомства, когда чуть не превратил и так-то тяжелый процесс поиска и поимки маньяка в полный пиздец, упустив время и неаккуратно опросив свидетелей. Выкрутиться тогда удалось просто каким-то чудом: чисто на рефлексах, двадцатилетнем опыте сложных расследований и благосклонности судьбы, но бездна глюк мне открылась впечатляющая: почти по Ломоносову, глюкам не было числа, а бездне – дна. А самый ужас был в том, что я чуть не потерял саму Ксюшу: если бы ее не оттолкнул с пути пули маньяка ее коллега по волонтерскому отряду, Иван Иваныч, не представляю, чем бы это закончилось. А я только и мог, что показать ей рукой наш оперативный жест «ложись», который она ни хрена не поняла, чего я почему-то никак не ожидал. И сказать «ложись» голосом тоже почему-то не догадался. В результате все закончилось достаточно хреново, потому что Иван Иваныч был тяжело ранен и выжил каким-то чудом, а Ксюша понаблюдала, как я стрелял в маньяка на поражение: рука-сердце-голова – и, ясное дело, впала в шок.

Иван Иваныча мы потом не раз навещали в больнице, я привлекал даже своих знакомых врачей, уж больно хорошо мужик стоял одной ногой в могиле. Через месяц он вроде немного пришел в себя, но об активной жизни до сих пор речи не было, семья занималась его реабилитацией, а деньги на нее подкидывал в том числе и я – и тихо радовался, что в данном случае Господь взял с меня именно деньгами…

Поскольку расстаться с Ксюшей из-за работы (и вообще чего бы то ни было) я не мог, пришлось приспосабливаться, и ко второму месяцу это вроде бы получилось. Работал я все-таки немного хуже, но уже не настолько, внимательность в целом вернулась. Зато опять провалилось, где не ждали: начались проблемы с сексом. Точнее, не с ним самим, там-то у нас было все в порядке, а его желанием. Я вдруг обнаружил, что секс мне, оказывается, сильно нужен, и, если его нет, например, неделю, я начинаю раздражаться на ровном месте, говорить гадости и вообще звереть. Это открытие меня просто ошарашило, потому что такого не бывало даже в молодости, когда гормоны из ушей прут, и уж тем более я не ожидал это получить в сорок два года. Раньше мне даже особенно давить в себе желания не приходилось: внимание сразу автоматически переключалось на работу или еще какую-то активную деятельность. Сейчас же работа не помогала, а бесила еще больше – и вообще не помогало ничего, кроме самого секса, причем именно с Ксюшей, а не тихо в углу с самим собой. Впрочем, мастурбация меня и раньше-то не вдохновляла, а сейчас – и подавно. Нужен был, понимаете ли, живой объект. И все бы ничего, только этот объект иногда болел, был сильно занят на работе или просто был не в том настроении. И раздраженный я этого настроения уж точно улучшить не мог – только еще сильнее испортить. Поэтому я предпочитал в такие периоды держаться от Ксюши подальше, иногда даже на другой квартире, и дожидаться, пока секс снова станет ей интересен.

Как-то период без секса у нас затянулся дней на десять по куче объективных причин и неприятных совпадений. Ксюша болела, работала, ездила в гости к подруге в Ленинград, он же Петербург, а потом приехала ко мне жутко уставшая после поезда и плюхнулась рядом на кровать – очень близкая и теплая, но совсем недоступная. Некоторое время я молча лежал с закрытыми глазами – заснуть было без шансов, раздражение так и кипело, – после чего отодвинулся на другой край кровати. Но сделал это, кажется, слишком резко и шумно – Ксюша проснулась, потянулась ко мне и обняла, прижавшись всем телом.

Меня от ощущений на секунду просто выключило, а потом сознание начало мигать, как неисправный телевизор, так что я сам перестал понимать, делаю ли я что-нибудь, а если да, то насколько это плохо.

Ксюша не вырывалась, хотя, в очередной раз включившись, я обнаружил, что держу ее мертвой хваткой и еле дышу. Ткнувшись носом мне в шею, она прошептала:

– Ты что? Так соскучился? Сразу бы сказал…

Я не стал уточнять, так я соскучился или не так – к сожалению, если тебя угораздило родиться мужского пола, а девушка прижимается вплотную, шанса убедить ее в том, что мне ничего не надо, изначально нет. Поэтому собрал в кучку остатки мозгов и сказал про другое:

– Ксюш, да чего говорить, если ты только с дороги и видно, что устала. Не заставлять же.

– Устала, – призналась она, слегка зевая и снова утыкаясь мне в шею, от чего по мне судорожно пробежала толпа мурашек. – Ну и что. Даже если я сама не могу сейчас, у меня же есть… руки. Ну или еще как-то. Почему ты никогда ничего не говоришь, будто это что-то стыдное?

– Не стыдное. Не поэтому. Если ты устала, то это все способы исключает… Хоть руки, хоть ноги.

– Ох, милый, какой же ты замороченный, – прошептала она с нежностью, от которой мое и так-то колотящееся сердце забилось еще быстрее. А потом вдруг потянула с себя ночную рубашку. С этого момента контроль у меня отрубило почти полностью – я даже не всегда мог следить, не больно ли ей, да еще и сто процентов слишком наваливался на нее всей тяжестью. Но сознание все же продолжало кое-как «мигать», и периода этих миганий должно было хватить, чтобы заметить, что Ксюша начала вырываться или активно протестовать.

Она не вырывалась, даже вроде наоборот, прижималась еще крепче. Под конец мы лежали уже тихо, с трудом отдышивались и шептали друг другу что-то нежное, сами не понимая и почти не слыша слов. Их, слов, явно не хватало. Слабенькое «Я тебя люблю» даже на одну сотую не выражало того, что я к ней чувствовал, но лучше ничего не было, и я просто несколько раз повторял это, пока не понял, что она заснула.

И вот на таком фоне и после таких ночей, когда нам обоим вроде было все ясно и понятно, она все равно раздумывала, стоит ли ей ввязываться в брак со мной. Я часто слышал от наших девиц-коллег, что у большинства мужиков секс – это даже не повод для знакомства, не говоря уж про любовь. Так вот, по таким критериям мягкая и деликатная Ксюша была типичным мужиком, а я, в обычной жизни нахрапистый вахлак, здесь вел себя скорее по женскому типу: влип в отношения с ушами и позволял бесконечно кормить себя завтраками, оправдывая предмет своих чувств вполне типичным «Ну ей просто нужно время, я ей докажу, что я ее достоин». Но как докажешь, если не собой притворяться нельзя, а собой быть стрёмно и невыгодно?

Плохо еще было то, что, несмотря на все любови, Ксюшу я не всегда вполне понимал. Очень многие ее действия и слова выглядели для меня совершенно инопланетянскими, хотя это не делало их менее прекрасными – даже наоборот, во многом я испытывал уважение и восхищение именно там, где было больше всего непонимания.

Если мой способ взаимодействия с людьми довольно четко делился надвое: «Этот будет своим» и «А этого – по мордасам», то у Ксюшки было много оттенков и полутонов. Она одинаково мягко и деликатно разговаривала со мной, со своей не особо приятной тетушкой и с тупыми агрессивными заказчиками песен, которые писали ей так, будто она продалась им в рабство. И со всеми ей в целом удавалось достичь взаимопонимания. Взгляд на экзистенциальные вопросы типа жизни-смерти у нее был похож на мой, но за вычетом истеричности, ближе к тому самому спокойному принятию, о котором так любят говорить психологи всех мастей. Вот за это я ее и уважал, хотя до конца не мог понять, откуда она берет такую бездну терпения.

Конечно, была у ее мягкости и оборотная сторона: многие люди сразу пытались на ней проехаться или, как их руководитель волонтерской группы, ДядяТоля, поиграть в мамкиного доминатора. Недаром ее прозвали Принцессой – по типажу она и правда была похожа на популярный сказочный архетип принцессы-в-беде: светлые волосы, невысокий рост, мягкие, «круглые» черты почти детского лица… Кажется, именно такой девушке в романах, которые почитывала наша секретарша Карина, полагался грубый мерзкий мужик, который «резко прижал ее к стене и прорычал сквозь сжатые зубы: «Ты принадлежишь мне навсегда!» – ну или как его там, я неточно подглядел цитату.

И если издали я очень даже канал под подобный мужицкий типаж, то при ближайшем рассмотрении, конечно, еще неизвестно, кто из нас с Ксюшей был более принцессой. По крайней мере заплакать мне было не труднее, чем ей, да и испугаться чего-нибудь тоже. Просто я по долгу службы хорошо умел это скрывать, а мой пол, вид и умение, если надо, громко и страшно орать довершали впечатление. Эти-то умения я и использовал, если кто-то начинал сильно прессовать Ксюшу при мне, а она из мягкости сваливалась в беспомощность. Особенно часто это происходило при общении с родственниками, которых она неадекватно ценила, видимо, из-за смерти родителей.

Как-то ей повадилась по сто пятьдесят раз на дню названивать бабушка: не родная, а двоюродная или даже троюродная. До того бабуля интересовалась моей любимой примерно раз в никогда, а нынешний всплеск родственных чувств объяснялся просто: дочь ее вышла замуж и уехала за границу, денег не высылала и не горела желанием общаться, а бабке, конечно, хотелось и помощи, и разговоров, и особенно денег. Обозрев доступных родственников, она показала себя неплохим стратегом, выбрав мягкую Ксюшу, у которой был пунктик на месте помощи родне.

В общем, уже через неделю Ксюша ездила к бабке на другой конец Москвы с какими-то продуктами и лекарствами, выслушивала ее унылую болтовню по телефону часами, зевая и косясь на недоделанную работу, но боясь обидеть старушку прерыванием разговора, и переводила ей деньги. Тут уж я, как ни старался лишний раз не лезть в Ксюшины отношения с родней, не выдержал и, насколько мог, мягко попытался прояснить для нее, что бабкины мотивы далеки от любви примерно как Земля от пояса Койпера. От этих моих «мягких» объяснений Ксюша расстроилась, расплакалась и некоторое мучительное время со мной почти не разговаривала. Поскольку ничего более обтекаемого я выдать ей не мог, то сделал вид, что замял этот вопрос, а сам попросту позвонил бабке с работы, подглядев ее номер, и прямо сказал:

– Слушайте, Мария Семеновна, отвяжитесь от моей невесты. Она вам не служанка. Пару раз в неделю созвониться и пару раз в месяц помочь с лекарствами – это я могу понять. Но наглеть-то не надо.

Поскольку говорил я относительно вежливо и негромко, бабка на другом конце провода, видимо, решила, что имеет дело с лохом. Эпитеты, которые из нее посыпались в мой адрес, заставили бы покраснеть большинство урок, которые сиживали в нашем обезьяннике. Закончив характеристику меня, она принялась за Ксюшку, и вот тут-то я ее прервал:

– Так, бабка, хорош гнать. Чтоб ты знала, я работаю в полиции, у меня связей до черта. Так что если будешь к нам еще вязаться, я тебе устрою веселую жизнь. Скажу, что ты наркоту прячешь, приедет наряд и всю твою квартиру вверх дном перевернет, а ты будешь сидеть объяснения следакам писать, пока не сдохнешь. Поняла меня? Раз в неделю звони! И не больше.

На этом я не мягко, не мило и не вежливо, а все наоборот брякнул трубкой о рычаг, надеясь, что бабке этот бряк прострелил через оба ее старых уха и по дороге задел мозг.

И не прогадал: бабка оказалась реально сообразительной, потому что с этих пор беспокоила Ксюшу исключительно по делу раз в пару недель, и при этом всегда передавала привет мне. Я неизменно улыбался и отвечал: «Ей тоже привет».

К сожалению, бабка была не единственной, кто проезжался на Ксюшиной мягкости и желании понять и оправдать каждого дебила. Не на всех я мог без последствий налаять, да и претила мне все-таки эта роль вечного вышибалы, поэтому пытался научить саму Ксюшу давать отпор. Она это вроде бы и умела, но как-то спорадически, если ее совсем загоняли в угол, а до того долго портила себе и мне нервы терпением и смирением. Разговоры наши об этом часто заканчивались тем, что она начинала еще сильнее прибедняться, называть себя глупой, слабой, неспособной, несчастной и так далее, а это меня бесило сполоборота даже в самых любимых людях, потому что человек будто заранее отказывался от любой ответственности за свою жизнь и передавал ее неизвестно кому.

– Колин, ну я никогда не умела жестко разговаривать, я боюсь, что он обидится и ничего не заплатит… Или накричит на меня, – как-то сказала она об очередном заказчике, который заставлял ее бесплатно вносить кучу правок в аранжировку, а я сказал, что это не дело. Вид у нее был жалостливый и замученный: большие влажные глаза, растрепанные локоны, розовый халатик – и меня, конечно, это раздражило, несмотря ни на какую любовь, так что я выпалил без обиняков:

– Чего, опять мы не местные, голодаем и скитаемся? За каким чертом ты тогда работаешь с людьми, если не хочешь учиться с ними нормально договариваться? Ты мазохистка, что ли? Или думаешь, если сто раз сказать, что боишься, на сто первый прилетит волшебник и все сделает за тебя?

Большие глаза от обиды заблестели еще сильнее.

– Так нечестно! – сказала она с жалобной сердитостью. – У тебя свои страхи тоже есть, и я над ними не издеваюсь, а ты вечно!

– Я вечно что? Что я вообще могу тут сделать? Я уже предлагал поговорить с этим мужиком, но ты сама отказалась.

– Да, потому что ты говоришь слишком резко, а мне нужно сохранить рабочие отношения. Я не могу разбрасываться людьми, даже если они неидеально себя ведут. Иначе мне придется расстаться со всеми, включая тебя!

Эти слова, тоже, скорее всего, произнесенные в запале, немедленно включили во мне тревожную сирену, и я принялся вспоминать те многочисленные моменты, когда и правда вел себя сомнительно – включая даже нынешний разговор. Вот тоже развоевался на ровном месте, кретин. Но нет худа без добра – раздражение ушло, и я увидел перед собой вместо глазастого воплощения беспомощности нормальную грустную Ксюшу. И сказал ей нормальным тоном:

– Слушай, почему бы тебе не написать ему просто прямо, без скандалов, что дальнейшие правки ты будешь делать за такую-то доплату, потому что лимит закончился? Чего в этом такого?

– Как ты сказал? – оживилась она. – Давай запишу.

Нашу совместную версию ответа заказчик сожрал и перестал выеживаться, так что все закончилось в целом хорошо. Но наверняка Ксюша на меня затаила очередную обиду.

Вот в этом мы с ней, кстати, совсем не совпадали: я был отходчивым настолько, что через пять минут мог вообще забыть о причине конфликта, а она долго помнила каждое слово и интонацию, да еще и копила их на каком-то невидимом счету. И если там происходило переполнение, а я ляпал что-то особенно смачное, Ксюша начинала делать жутко пугающие меня вещи: закрываться в ванной и там плакать под шум воды, уходить на долгие прогулки, не читая сообщения, или, самое худшее, уезжать к себе и просить ее не беспокоить, пока она сама не напишет. Время в ожидании этого «напишет» превращалось для меня в мучительно растянутый кошмар, похожий по ощущениям на те, что мне иногда снились. В них обязательно кто-то умирал: Женька, Оксанка, мама, Ксюша – а я опаздывал и ничего не мог сделать. Это вызывало у меня такую истерику, что она переходила из сна в явь, и меня несколько раз будила испуганная Ксюша с вопросом, почему я плачу (а у меня не было сил что-то отвечать). Кошмар же в реальности заключался в том, что я каждый раз был уверен: она все-таки решила со мной расстаться. Я прекрасно понимал, что причин у нее для этого предостаточно, и я сам себе злобный Буратино, не умеющий по-человечески строить отношения, но понимание не уменьшало паники и почти физической боли, которая разливалась где-то в груди от этого ожидания. Так что в подобные дни я работал одной миллиардной долей мозга, а развлекался в основном тем, что писал Ксюше сообщения размером с простынь, а потом, не посылая, стирал их. На какой-то раз она с обычной своей мягкостью предложила даже в такие дни обмениваться пожеланиями спокойной ночи или доброго утра, потому что, дескать, не хочет, чтобы я слишком переживал, хоть и злится. Теперь стало чуть легче: я ждал утра и ночи, как манны небесной, чтобы послать ей какой-нибудь вшивый смайлик и увидеть на нем лайк. А потом, через безбожный для меня срок – три и больше дней – Ксюша приходила в себя и была согласна меня увидеть и поговорить. И каждый раз на такую встречу я ехал с истерично-праздничным ощущением человека, которому вдруг отменили казнь через повешение. Не грузить Ксюшу вавилонами этих своих страданий мне стоило больших усилий – очень хотелось рассказать, что со мной было все эти дни – но совесть подсказывала, что я сам во всем виноват: не обидел бы ее, она бы не ушла, поэтому нечего гундеть. Так что вместо этого я пытался хоть как-то учитывать свои ошибки и, если не исправляться по сути, то хотя бы не повторять одну и ту же гадость дважды.

К третьему месяцу зверские ссоры с перерывом в общении вроде стали пореже, теперь Ксюша только уходила в ванную или на улицу на пару часов, а потом была хоть и надутая, но рядом. И все равно из ее окружения я торчал как ржавый гвоздь посреди бальной залы. Как-то она затащила меня на встречу с ее однокурсниками, а я был после сложного рабочего дня с кучей беготни и допросов, и маны, чтобы соорудить образ нормального человека средней вежливости, у меня почти не осталось. Чтобы не ляпнуть чего-то совсем неадекватного, я пытался держаться официального рабочего тона, но не учел, что «рабочий тон» следователя из отдела особо тяжких преступлений для среднего человека выглядит пугающе. Заговаривать со мной после нескольких моих реплик перестали вовсе, чему я был бы рад, если бы не боялся, что Ксюша обидится или разочаруется во мне. Она действительно вздыхала и поглядывала удивленно, но почему-то ничего мне не сказала в этот день – может, решила, что я совсем безнадежен. В гости к ее тетке и дяде я попал с бОльшим запасом сил и мог держаться приветливо, а потом начал слушать потрясающе-ненормальную гостью и целиком погрузился в ее идиотский мир и кривую логику, как в какую-то гениальную кинокартину. Но это тоже не понравилось ни самой Ксюше, ни ее тетке: от сумасшедшей бабы меня оторвали и велели не выскакивать. В других случаях я бы точно разозлился и послал их всех – чай, мне не пять лет, чтобы меня все время строили и одергивали. Со всеми своими прошлыми бабами я вел себя по принципу «не нравится – не ешь» и мог даже спокойно разорвать отношения, если меня доставали нытьем и придирками, что я не так стою и не туда дышу. Но Ксюшка не придиралась, а искренне расстраивалась, и на этом фоне я все яснее видел, что действительно стою и дышу не так, а чего с этим делать – непонятно, ведь о том, чтобы послать ее, я не думал даже в моменты самых сильных ссор.

А вот о чем думала она – это неизвестно, но от свадьбы продолжала отбиваться и уворачиваться, причем на третий месяц приспособилась это делать через секс. Стоило мне начать от нее требовать четкого ответа, что мы собираемся делать в будущем, она начинала беспокоиться и заговаривать мне зубы репликами типа «не будем торопиться, мы еще мало знакомы», «наверное, такое лучше летом проводить, тогда ближе к лету и подумаем». Прямые вопросы, о чем именно она хочет подумать и что ей нужно еще проверить, оставались без ответа. На мои рациональные аргументы, что официальный статус ей же выгоднее, потому что даст ей право на часть моего имущества и денег, а также мы оба будем иметь беспроблемный доступ в реанимацию, если с кем из нас что случится, она кивала и повторяла про лето. Тут уж я не выдерживал и говорил, что летом мне будет, между прочим, уже сорок три годика, и, хотя это не совсем еще гроб с музыкой, но и ждать месяцами не пойми чего, как чудище заморское в Аленьком цветочке, мне не хотелось бы.

Это, конечно, тоже не действовало, и после такого разговора я впадал во что-то вроде мрачного оцепенения. Охота много болтать и даже смотреть на Ксюшу у меня пропадала, да и вообще я, наверное, выглядел в таком состоянии, как Тобик, у которого только что вероломно отобрали вкусный мусорный пакет, а теперь пытаются гладить и сюсюкаться. Ксюша, немного походив вокруг с извинениями, применяла тяжелую артиллерию: обнимашки, поцелуи и собственно секс, после которого сохранять мрачное отчуждение у меня не получалось, потому что от ее поведения в постели во мне сразу же разрасталась бодрая надежда, что она меня действительно любит почти так же, как я ее, и действительно хочет быть со мной, просто надо помочь ей преодолеть каких-то ее тараканов (интересно, как??).

К тому времени, как во время операции на химическом заводе я попал под нервно-паралитический газ, свадебный вопрос зудел у меня в голове почти постоянно, как и вопросы, что с этим делать. Я подозревал, что дело еще и в моей слишком опасной работе: Ксюшка в начале отношений прямо мне говорила, что боится не выдержать постоянных нервов, когда я буду уходить на задания. Поэтому те самые задания я от нее поначалу скрывал, чтоб не беспокоить, но потом она узнала и обиделась, что я ей вру. Я попал в какую-то патовую ситуацию: вранье усугубляет недоверие, которое портит отношения, а честность усугубляет нервы, от которых вообще все идет по звезде. Ксюшка дергалась, пыталась ходить к психологу со мной и без меня, потом побывала у нас в отделении, поболтала с моими ребятам и вроде как немного успокоилась, но все-таки я подозревал, что основной затык со свадьбой именно в этом. Действительно, редкий человек хотел бы выйти замуж, имея нефиговую вероятность овдоветь.

Не знаю, глюкнул ли я из-за этих постоянных размышлений или просто в этот день все так неудачно сложилось, но факт был в том, что, когда я загнал одного из нужных нам бандитов на верхний ярус в большущем цеху, бандит направил струю из какого-то баллона, каких там был миллион и один, прямо мне в физиономию, а сам был таков. Это был явно какой-то газ, и он благополучно прошел через респиратор.

Что дело мое крайне хреновое, я понял почти сразу: дышать стало невозможно, тело тоже отрубилось мгновенно. Я просто брякнулся на спину и так лежал – пока что в сознании, спасибо фридайверской практике, у меня еще сохранялся воздух в легких плюс я умел гасить панику и замедлять сердцебиение усилием воли. Но рядом никого не было, коллеги не знали толком, где я, и передо мной замаячили шансы глупо и бесславно сдохнуть на практически ровном месте. Это, как обычно, вызвало не страх, а приступ злости, в котором я сумел собраться и услышать внизу знакомые голоса. Там был Женька! И мне надо было подать ему знак. Интересно только, как это сделать, если ты дышать не можешь, не то, что двинуться??

Но дышать я не мог, а соображать еще соображал и помнил, что где-то на краю железного настила, как раз недалеко от моих ног, должна стоять здоровенная банка с какой-то жидкостью цвета тормозухи. Если столкнуть ее вниз, шума будет достаточно, чтобы Женек услышал.

В глазах темнело от недостатка воздуха, и я понял, что надо телиться быстрее, а то и этого шанса не будет. Любые движения казались невозможными, но я хорошо знал разницу между «кажется» и «на самом деле», поэтому просто тупо и упорно начал пытаться пошевелить правой ногой, которая упиралась во что-то, по ощущениям похожее на пресловутую банку. Ни ступня, ни икроножная мышца не действовали, зато почему-то частично работало бедро. И так, напрягая его, мне удалось на последнем издыхании резко вывернуть ногу наружу и сымитировать вялый пинок. Гладкая поверхность банки пропала из-под подошвы, я услышал стук, а потом – громкий звон внизу и матерный возглас Женька, который показал, что мой знак точно заметили.

По железной лестнице загрохотали знакомые шаги, подо мной затряслось железное полотно. И вот теперь-то, когда почти отрубилось сознание, но появился шанс получить помощь, я вдруг вспомнил Ксюшу и со всей силой прочувствовал, насколько плохо и страшно ей будет, когда она не получит от меня вестей, а потом узнает… что? Что я совсем сдох? Или что лежу при смерти?

Надо мной мутной фигурой завис Женька, и я, уже плохо соображая от гипоксии, попытался потратить отсутствующий воздух на просьбу успокоить Ксюшу, пока я буду валяться в отключке, но у меня, конечно, ничего не вышло. Зато Женек из-за моего странного хрипа быстро понял, что я в сознании, но не могу дышать самостоятельно, крикнул вниз: «Давайте быстро скорую!» и с силой нажал мне на грудь, а потом отпустил, позволив легким пассивно закачать в себя воздух. Это не очень помогло, но все же оттащило меня от края могилы, и дальше я уже помнил все обрывками. То проявлялся Женек, с ругательствами зажимающий мне нос и припадающий ко мне в чем-то, что со стороны выглядело как поцелуй, но на деле было искусственным дыханием рот-в-рот. То возникали врачи, которые с кряхтением затаскивали меня на носилки и прикрепляли ко мне мешок Амбу. То я видел потолок машины скорой, проводочки капельницы… А потом услышал команду «интубируем» и понял, что сейчас меня отключат: никакой дурак не будет совать огромную трубу в дыхательное горло человеку, который находится даже в малом в сознании. И точно: что-то прошло по капельнице, и меня утащило в царство Морфея.

В этом самом царстве было не особо уютно. Сны под препаратами обычно бывают яркие и придурковатые, будто сошли с плаката о вреде наркотиков. Какие-то огромные размытые пространства, пейзажи кислотного цвета, закручивающиеся спиралью многоэтажки, падающие лифты, люди, превращающиеся в собак, апельсины и шахматы, – все это я видел вперемешку, углом сознания понимая, что сплю, и сплю как-то неестественно долго, но проснуться и выйти из бредового мира не получалось. Иногда только ко мне врывались куски реальности: чьи-то медицинские слова, неприятные ощущения то ли в груди, то ли в горле – но почти сразу пропадали.

А потом среди цветастого бреда я вдруг увидел Ксюшу. Выглядела она почему-то беленькой кошкой, и все-таки была более реальной, чем все вокруг. Эта кошка уселась мне на руку, и ее коготки сменились человеческими пальцами. Не знаю как, но я понял, что она пришла ко мне и хочет, чтобы я вместе с ней вылез в реальность. Я попытался дернуться, но кошка-Ксюшка исчезла, а бред вокруг усугубился и превратился в мешанину. Но теперь, сидя среди нее, я настороженно ждал нового сигнала «снаружи».

И сигнал появился, да еще какой. Я постепенно начал различать слова. Мне кто-то что-то говорил, знакомые голоса: Ксюши, сестры, Женьки. Их самих я не видел либо видел в форме странных чудищ, но понимал, что они где-то рядом, над поверхностью бреда.

А потом прозвучало слово «замуж», четко произнесенное Ксюшиным голосом. И, видимо, это был такой триггер, что мои мозги мгновенно мобилизовались и почти выбросили меня из медикаментозного сна. Теперь я был как будто в полудреме – не ощущал своего тела, не мог двигаться или открыть глаза, но четко слышал Ксюшин шепот: «Ты вообще лучший мужчина, которого я встречала. Я тебя люблю. Выйду я за тебя замуж, только приходи в себя…»

Это было так хорошо, что даже во сне показалось сном. Она меня и правда любит. Мы и правда не расстанемся. Можно хоть ненадолго перестать дергаться и бояться…

Видимо, эти мысли меня расслабили, потому что опять начались наркозные сны один дурее другого. И все-таки Ксюшины слова не забылись: они светились у меня в сознании, пока я бродил по закрученным лестницам и здоровался с недовольными красными шкафами с тонкими лапками…

Когда меня привели в сознание, да еще и не сняв ИВЛ, это показалось мне продолжением сна, только перешедшего в кошмар. Было физически очень хреново: дикая слабость, озноб, боль в горле и груди, паника от того, что в меня всунута огромная трубка, – а изображение плыло, и я никак не мог понять, где я и кто еще со мной рядом. Потом увидел всех: и сестру, и Женьку, и Ксюшу, и меня немного попустило. Моей паники и жуткого дискомфорта они, наверное, особо и не заметили, хотя они у меня так или иначе сохранялись все время, пока я был на ИВЛ со включенным сознанием.

И все равно намного сильнее, чем проклятая трубка, меня доставал вопрос: Ксюша действительно сказала, что выйдет за меня замуж, или я просто это придумал во сне, чтобы успокоить себя, как часто бывает? Спрашивать это через телефон, который мне дали, я почему-то не решался – думал подождать, когда смогу сам нормально дышать и говорить и выпишусь из больницы.

Но ждать в таких вещах я не умел никогда. И поэтому, несмотря на все зароки, выпалил замучивший вопрос в максимально неадекватной форме, будто на следственном эксперименте, как только из меня вынули трубку. Ну и получил по заслугам: Ксюша признала, что все это говорила, но послала меня матом, запустила трубкой от ИВЛ и повернулась, чтобы уйти – явно навсегда. Я дернулся за ней прежде, чем сумел сообразить, что делаю, и успел почувствовать ее теплое тело в своих объятиях и кое-как попросить прощения, прежде чем у меня упало в ноль давление и конечности, слежавшиеся за неделю неподвижности, напрочь перестали держать. Но даже находясь почти в обмороке, я четко понимал, что уж теперь-то точно все испортил.

То, что Ксюша не пришла ни на следующий день, ни потом, меня не удивило: а чего еще можно было ожидать, что меня будут терпеть бесконечно? Это было так логично, что не вызвало бурных эмоций, только тупую моральную боль и такую же тупую, вялую неприязнь к самому себе. Со мной что-то делали: кололи лекарства, переводили из реанимации в палату, в палате со мной говорили – а мне все это время просто хотелось выйти из собственного тела и захлопнуть дверь. Тогда-то я начал курить, стреляя сигареты у мужиков из палаты, – не чтобы специально себе навредить, а чтобы чем-то, хотя бы дымом, заполнить пустотищу, которая разверзлась внутри. Чисто механически я строил планы, что буду делать по работе, когда меня выпустят – и получалось, что даже с большим желанием самовыпилиться, сразу этого было сделать нельзя, оставалась куча бумажек и обязанностей, а также людей, ждущих от меня помощи. Но сил, чтобы собраться, выйти в мир и начать разгребать это все и отдавать нужные долги, не было абсолютно.

Пришедшая Ксюша наверняка не представляла, что своим появлением она вынула меня примерно из реки Стикс. Слушая ее озабоченно-ласковый голос, что-то укоризненно говоривший про курение и какие-то яблоки, я пытался понять, зачем она пришла. Потом попытался поцеловать ее, чисто чтобы это выяснить. На поцелуй она ответила, и это сбило меня с толку, разрушив образовавшуюся за эти дни в моей голове логичную картину. То есть она серьезно не отказалась от своих слов, несмотря на то, что я вытворил? Она и правда любит меня, не только я ее? Это плохо укладывалось в сознании, но надежда уже вылупилась и начала разрастаться с привычным скрипом. И, когда я уже дома повторил разговор про свадьбу и вдруг получил конкретный месяц – март, это было почти так же странно и нереально, как во сне, который я видел в реанимации. Чем я вообще заслужил такое хорошее отношение? И как теперь его оправдать?

## Глава 10. Свадьба

Я, конечно, сразу понимала, что наша свадьба будет похожа на нормальную человеческую, исключительно если я приложу к этому усилия. Так что я с момента подачи заявления принялась наседать на Колина, чтобы он где-нибудь добыл костюм, выбрал, кого пригласить, и посмотрел со мной варианты ресторанов, куда можно будет запихать всю эту толпу. Колин на это отзывался не то чтобы совсем неохотно, просто равнодушно. Из всей предсвадебной кутерьмы его больше всего интересовала покупка колец, потому что их придется потом носить годами, а также примерные расходы на костюмы и кафешку. От каких-либо ведущих он категорически отказался – наверное, и правильно, потому что я тоже не могла себе представить сочетания Колина с классическим тамадой. Гостей со мной обсудил: оказывается, с его стороны очень хотела прийти гораздо бОльшая куча народу, чем с моей: актуальные коллеги, бывшие коллеги, бывшие свидетели преступлений и так далее. Больше всего меня добил отсидевший вор по имени Лёха, который, понимаете ли, писал стихи и собирался нам презентовать некую поэму.

– Его-то куда?! – ужаснулась я. – Вообще зачем общаться с преступниками? Ты его поймал и у него теперь синдром заложника?

– Я кражами не занимаюсь, коллеги поймали, а я его допрашивал по побочному делу, так и познакомились. А почему не общаться: преступники тоже люди, как и все. Убийцу бы я, конечно, на свадьбу не потащил, но Лёхин максимум – спиздить какое-нибудь мелкое украшение, это не страшно.

В общем, после некоторых споров Лёху утвердили. С моей стороны были тетя и дядя с детьми и несколько друзей и коллег. Никто из них нигде не сидел, и я не без тревоги думала о том, как вся эта компания будет взаимодействовать. Да и занять такое количество народу надо же чем-то, если нет ведущего…

С этим моим доводом Колин согласился и, к моему удивлению, взял листочек и ручку и довольно быстро набросал программу свадьбы, включающую пение, танцы, тосты и даже парочку конкурсов.

– Да у нас же каждый год по нескольку раз всякие мероприятия проходят. Типа мы даем концерты для коллег, они – для нас, потом мы все – для более высокого начальства, – объяснил он. – На восьмое марта, двадцать третье февраля, день милиции, Новый год и день лысых чертей в баночке. Конкурсы Женек может провести, он обычно ими и занимался. Ну и все дела.

Если с конкурсами было понятно, то с одеждой – не очень. Я несколько раз предлагала Колину сходить с ним, чтобы купить ему костюм, но он посмотрел на меня с удивлением, пожал плечами и спросил:

– Зачем? Ты же вроде без меня будешь себе платье покупать. Думаешь, мне конвой нужен?

– Так я буду без тебя, потому что примета вроде такая. А ты-то…

– А что я-то? Куплю что-нибудь, не беспокойся. Или возьму то, что есть – надо порыться. Я не собираюсь выбирать дикие цвета и фасоны без согласования с тобой, так что можешь не волноваться. Только предупреди, если сама купишь что-то не белое.

– Ага. А с прической как?

– Ну, я могу ее себе сделать, конечно, благо волос хватает, но, боюсь, меня не так поймут, – Колин хмыкнул.

– Да я про свою. Я возьму себе визажиста-стилиста? Это, конечно, не очень дешево, но я не уверена, что умею хорошо краситься и тем более причесываться.

– Если хочешь, я тебя могу накрасить, я на Оксанке натренировался. Да и прическу тоже сделать не особо трудно.

– Надо же, – удивилась я очередному его навыку. – Ну накрась как-нибудь, мне просто интересно. Но для свадьбы я все же попробую отдельно кого-то взять, чтобы впечатление не смазывать.

– Ладно, изуродуют – перекрасим, – быстро и радостно согласился Колин.

Посмеявшись, я уселась перед ним на диван, скрестив ноги, и попросила-таки сделать макияж. Он охотно согласился, включил сильную настольную лампу, взял мою косметику и некоторое время, прищурившись, сноровисто колдовал над моим лицом, будто рисовал на нем картину. Я приготовилась ждать результата долго, но уже минут через пятнадцать он выпустил меня к зеркалу и сам пошел следом.

В полутемном коридорном зеркале на меня посмотрела очень красивая женщина с ровными стрелками на глазах (ничего себе!), оттененных зеленоватыми и золотистыми тенями, легким румянцем и розовыми губами. Я, конечно, знала что у Колина есть художественный вкус, но ожидала чего-то вроде фотографий, которые он делал с меня, поэтому удивилась еще больше.

– Ну и как тебе? – спросил меня Колин, снова прищуриваясь и отклоняя голову, как делают художники, чтобы посмотреть на картину в целом. – Чтобы просто так ходить, конечно, ярко, но на свадьбу должно пойти.

– Здорово! Как ты научился рисовать стрелки?!

– Мы с сестрицей бальными танцами оба занимались, надо же ее было кому-то красить, – объяснил он и обнял меня за плечи, встав позади.

– Я прямо настолько красивее стала…

– Ты такая и была, я же тебе контуринг не делал, чтобы черты лица менять.

Я вспомнила свое бледное неумытое лицо, которое только недавно видела в зеркале, и засмеялась:

– Ну, если я для тебя и правда всегда одинаковая, то я рада, конечно. Но все равно здорово вышло.


* * * * * * *


Я много сидела на свадебных форумах и в чатах, читала отчеты невест, и имела в голове почти готовую схему того, как у нас все будет.

В последний день перед свадьбой, скорее всего, будет куча недоделок, мы будем метаться туда-сюда, срываясь друг на друга, после чего в полуобморочном состоянии заснем в четыре утра. Утром приедет визажист, закрасит мое измученное лицо, сделает прическу, а потом придет Колин и, увидев преобразившуюся меня, застынет от восхищения. Я, возможно, тоже застыну, если у него будет какой-то очень элегантный костюм. А потом мы выйдем на улицу, где нас будут ждать прослезившиеся друзья, и поедем в ЗАГС. Там все еще раз прослезятся во время церемонии. Будет много фото, суеты, криков «горько», пару раз я буду плакать от того, что торт неидеален, а на платье пятно от шампанского, но быстро успокоюсь и под вечер начну считать, что моя свадьба была идеальной. А потом нас ждет романтическая первая брачная ночь…

На самом же деле все пошло… нет, не наперекосяк: просто совсем не так.

И началось это с того самого дня перед свадьбой, когда мы должны были срываться и бегать в истерике, но мы не срывались и не бегали. Во-первых, у нас обоих в этот день было много работы, как будто нарочно, а во-вторых, мы каким-то образом все успели. Возможно, в этом была заслуга Колина, который, хотя выглядел во много раз безалабернее меня, на деле умел прекрасно структурировать сложные дела на мелкие этапы и заканчивать все точно к выбранному времени. Меня он тоже слегка подгонял, не давая растекаться мыслью по древу, так что к одиннадцати вечера нам неожиданно оказалось нечего делать, кроме как поужинать и лечь спать. Но только мы легли, сценарий опять начал ломаться: по непонятной причине, может, от волнения, нас очень потянуло друг к другу. Сдерживаться не получалось, как я ни напоминала себе, что лучше бы оставить это все для первой брачной ночи, то есть на завтра. То есть я даже пробормотала что-то такое Колину и тот послушно отодвинулся от меня – он вообще никогда не настаивал, если у меня были какие-то сомнения – но я нарушила свой же запрет, сразу придвинувшись обратно. Теперь уже Колин с полным правом прижал меня к себе и поцеловал, и дальше все подернулось мутной дымкой, которая так и не рассеялась, потому что мы сразу же уснули, не размыкая объятий.

Утром действительно пришла парикмахер-визажист, только никого не разбудила, потому что мы вполне выспались и бодро вскочили в восемь утра.

– Здрасьте, – сказал Колин, впуская в квартиру очень коротко стриженную девушку с синяками под глазами – вот уж кто, наверное, не выспался.

– Доброе утро, – буркнула та глухим голосом.

Тобик заворчал – он не любил ранних гостей. Колин коротко глянул на него и сказал «Тихо, иди на кухню», а потом бросил такой же короткий взгляд на стилистку, будто она была у него подозреваемой по какому-то делу, и скрылся в другой комнате.

Тобик действительно ушел и хрустел на кухне кормом, Колин, судя по смутным звукам, разговаривал с кем-то по телефону, а меня причесывали и красили. Сначала я не очень обращала на это внимания, тоже занятая переписками с гостями и телефонными разговорами, но потом то, что появилось в зеркале, начало меня немного беспокоить. Не то чтобы это было некрасиво – просто совсем не похоже на меня. Если дальше так пойдет, действительно придется Колину меня перекрашивать, а этого я не хотела: пусть хоть в день свадьбы отключит свой решим вечного спасателя и решателя проблем.

– Извините, – сказала я, – придержав руку стриженой стилистки. – Можно мне сделать зеленые, а не фиолетовые тени? И стрелочки нарисовать коричневой подводкой, а не серой?

– Может, и прическу надо всю переделать? – стилистка с сердцем глянула на часы: она явно сегодня встала не с той ноги.

– Прическу не надо, – сказала я, не повышая голоса. – А накраситься по-другому время есть.

– Послушайте, если вы лучше знаете, как краситься, зачем вы вообще позвали специалиста??

Мда, Тобик-то не зря рычал, – подумалось мне. Снова появилось огромное искушение позвать Колина, чтобы он тоже нарычал на стилистку. Но то, что я думаю о своем будущем муже как о собаке, которую можно спустить на неугодных, мне снова не понравилось. К тому же с Колина станется вступить в бурные пререкания и устроить скандал, меру он не всегда знает. И неужели я сама не справлюсь с такой ерундой?

– Девушка, – сказала я прохладным тоном, поймав в зеркале ее замученный взгляд, – я вижу, что вам не очень хорошо и у вас, наверное, мало сил. Но у меня сегодня свадьба, что бывает довольно редко. Поэтому есть несколько вариантов. Первый: я сделаю вам сладкий чай с печеньем, а вы сделаете мне стрелки и тени, как я хочу. Второй: если у вас нет сил и настроения, вы пойдете домой, а я докрашусь сама, как могу, но вы вернете часть денег. Третий: если вы ни на что не согласны, то мне придется, к сожалению, привлечь будущего мужа. Он, ну, скажем… юрист, но общаться с ним вам не понравится.

Покрасневшие стилисткины глаза открылись во всю ширь.

– Вы мне что, угрожаете?!

– Наоборот, я сама не хочу, чтобы вы попали в третий вариант, а вы попадете, если мы еще задержимся. Мой жених – человек очень специфический. Чай с печеньем? – я расценила молчание как знак согласия и встала.

Получив печенье с чаем, стилистка, прихлебывая, похрустывая и пофыркивая, все-таки накрасила меня как надо. Как раз когда она складывала кисточки и косметику в свой кожаный красный чемоданчик, из второй комнаты выглянул Колин и спросил: «Уже уходите?»

– Ухожу, – стилистка еще раз фыркнула и защелкнула чемодан. – А вы, значит, юрист?

– По образованию да, – ответил Колин, не удивившись вопросу. – А чего, вам что-то подсказать? Только я гражданский кодекс плохо знаю.

– А какой тогда хорошо?

– Уголовный. Я следователь. У вас убили кого-нибудь, что ли?

– Никого у меня не убили! – стилистка резво схватила чемоданчик и отбежала сразу до коридора. – Откройте мне дверь, пожалуйста! Я опаздываю на следующий заказ из-за вашей невесты, а она меня еще и пугает!

– Мной? – догадался Колин и рассмеялся. Его смех, как обычно, низкий, в баритональном регистре, кажется, реально испугал стилистку. Больше она ничего не сказала, догадалась, как открыть дверь, самостоятельно, и вылетела наружу.

– Это ж надо, – Колин снова рассмеялся и повернулся ко мне. – Ну чего, Ксюш, пойдем? Уже надо выезжать минут через десять.

Тут только я поняла, что мы прошляпили тот самый волшебный миг, когда должны были впервые увидеть друг друга в свадебных нарядах и прослезиться. Я сидела на пышной юбке своего платья верхом, как на венике, потому что она мешалась во время макияжа, а на плечах у меня красовался мусорный мешок с прорванной дыркой для головы – надели, чтоб не сыпать на плечи и рукава косметику. Колинового костюма же я пока толком не могла увидеть, потому что горела только настольная лампа у зеркала. Поспешно встав, я сорвала с себя мешок, распушила юбку и щелкнула выключателем. Мы уставились друг на друга, моргая от режущего глаза света.

Костюм у Колина оказался черным, не совсем классическим: с более длинным и приталенным пиджаком и немного расширенными книзу рукавами. Галстук он не надел, зато надел белую рубашку, и этот наряд сделал его очень похожим не на полицейского, а на того, кем он мог бы стать, если бы не стечение обстоятельств: на какого-то актера. Волосы он просто вымыл и расчесал, так что они лежали у него на плечах и делали вид еще более артистическим. Колину при его внешности подходили сильные контрасты, поэтому выглядел он прекрасно – хоть рисуй. Я опасалась, что на его фоне буду смотреться как моль с моими светлыми волосами, не особо сильно накрашенным лицом и кремово-белым платьем. Оно было почти классическим, с длинными кружевными рукавами и юбкой-колоколом, только на юбке кое-где были нашиты нежно-розовые тканевые цветы, напоминающие огромные петунии.

– Как я выгляжу? – подумав все это, тревожно спросила я у Колина.

– Прекрасно ты выглядишь, – он с непонятным вздохом осторожно коснулся моей щеки. – Не сомневайся.

– Ты тоже! – обрадовалась я и попыталась поднять руки, чтобы положить их ему на плечи, но платье застопорило мой порыв, зловеще треснув где-то под мышкой.

Колин обнял меня за талию и сказал:

– Пойдем.

На улице нас ждало несколько гостей – прослезившихся, но не от нашего прекрасного вида (тем более, что мы надели пальто и шубку соответственно), а от жуткого мартовского ветра. Быстро летящие по небу облака давали надежду на то, что мы поймаем немного солнца, но дуло, конечно, ужасно. Волосы сразу же залетели мне в рот, и я сквозь них с трудом поздоровалась с тетей, дядей и двумя самыми близкими подругами: Аней и Тамилой. Те сквозь ветер прокричали мне, что я красавица, я согласилась.

– Ксюша! Какая ты! Дай я тебя обниму! – воскликнула, выныривая непонятно откуда, Колинова сестра Оксанка, и, хлюпая красным носом, облапила и смяла меня, как медведь. Она сегодня тоже накрасилась так сильно, что стала походить на героиню испанского телесериала: огромные глаза с черной подводкой, смуглая кожа, белые торчащие зубы в обрамлении ярко-красной помады. Рядом подпрыгивала замерзшая Лиза с празднично заплетенными косичками.

Только от меня отлепилась Оксанка, как последовала вторая атака – со стороны Мюриэл, моей будущей свекрови. Ее коричневое лицо блестело то ли от слез, то ли от мелкого сырого снега, черные глаза с желтоватыми белками ласково щурились. Будучи ниже на голову, она осмотрела меня так по-хозяйски, словно была намного выше – так же свысока, даже в лежачем положении, умел смотреть Колин.

– Красавица какая девочка, – выговорила она с небольшим акцентом. – Не замерзнешь, нет? Колин, девочку зачем без шапки пустил? Ветер ужасный.

– У нее капюшон есть и шарф, – отозвался Колин.

– Этого мало! – заявила Мюриэл и нахмурилась. – Ты хочешь, чтобы после свадьбы заболела она?! Мой бог, а ты-то почему так одет? Снова воспаление легких будет!

Колин закатил глаза и выдал на своем быстром и жестком английском:

– Mom, please calm down, everything will be fine, we'll figure it out.

Удивительно, но родной язык подействовал на Мюриэл усмиряюще: она сказала «Хорошо, сынок» и дала нам, наконец, залезть в машину, чтобы поехать в ЗАГС.

В ЗАГСе оказалось неожиданно пустовато: наверное, из-за отвратительной погоды, желающих жениться, кроме нас, было раз-два – и обчелся. К зданию ЗАГСа приехало несколько Колиновых коллег, в том числе и Женек в туго натянутом на его мускулистых плечах синем костюме и с огромным фотиком – он вызвался быть у нас еще и за фотографа.

– Ксюха, выглядишь – во! – он показал мне большой палец. – А ты, шеф, прям как из театра сбежал, с этого… свистакля.

– А ты на сутенера похож, – ласково отозвался Колин и похлопал друга по плечу.

Меня аккуратно тронули за руку: я увидела Колинового подчиненного Андрея, серьезного черноволосого молодого человека с аккуратным пробором, в строгом сером костюме и галстуке, завязанном под самое горло.

– Поздравляю вас, Ксюша, от нашего имени, желаю счастья, – выговорил он, будто прочел это по открытке, и сунул мне в лицо букет белых роз.

– Ты что, дурак?! После регистрации надо дарить! – прошипела стоявшая рядом с ним очень худая и тоже черноволосая девушка с острым сердитым лицом – я помнила, что это Карина, невеста Андрея, которая работала секретарем в их отделении.

Андрей отдернул розы и покраснел. Я неловко сказала:

– Да ничего страшного, это неважно… Спасибо вам, что пришли!

Андрей покраснел еще больше и хотел что-то ответить, но его оттеснила в сторону Красавица, она же старший лейтенант Красавцева – татуированная и стриженная женщина с пирсингом и накачанными губами. Удивительнее всего, что она когда-то была у Колина самой первой девушкой, правда, расстались они буквально через пару недель и с тех пор только дружили. Рядом с Красавицей стоял ее муж Леонид, похожий на ресторанного вышибалу, с торчащими ушами и обезьяньей челюстью.

– Поздравляю, тезка! – Красавица обняла меня и хихикнула – ее, по странному совпадению, тоже звали Ксенией. – Мы так за вас рады, что вы до ЗАГСа дошли! Наконец-то ты успокоишься, да, дорогой? – она по-свойски похлопала Колина по рукаву. Тот без раздражения улыбнулся и кивнул.

После этого к нам пробилась Колинова начальница, полковник Бензинова Вера Николаевна, которую за глаза звали Каргой, потому что она и правда походила на какую-то бабку-ежку. Была она уже совсем пожилая, с седым пучком, немного сутулая в районе шеи, но спину держала прямо. Ее серые глаза строго уставились на нас из-за стекол больших очков, а тонкие губы, разжавшись, скупо сообщили:

– Вот, удалось вырваться. Заранее не поздравляю.

– Тогда я вас не благодарю за не поздравление, – весело парировал Колин – они с начальницей вообще часто вступали в подобные пикировки, но, видимо, оба переносили их спокойно. Вот и сейчас Карга только пожевала губами, кивнула мне и, сунув руки в карманы серой шерстяной, не особо праздничной юбки, снова обратилась к Колину:

– Ну так что вы решили, Розанов?

– Вера Николаевна, давайте рабочие вопросы на работе все-таки обсуждать.

– Вы на завтра взяли отгул, потом выходные, а мне нужна информация сейчас, потому что генерал Угольков спрашивал… – заскрипела Карга упорным неприятным голосом, как немазаная калитка.

– Ладно, ладно, я вам вечером скажу или напишу, – прервал ее Колин. Его начальница сразу же отстала и, снова сухо кивнув, куда-то отошла.

– О чем это она? – прошептала я.

– Да рабочие вопросы, потом расскажу. Вроде бы нас уже зовут.

Нас действительно звали. Под какую-то неразборчивую музыку (вроде бы не под марш Мендельсона) мы вошли в зал и остановились перед регистраторшей в ярко-розовом костюме. Та хорошо поставленным голосом начала зачитывать текст про какой-то корабль любви, который не должен разбиться о рифы. Я тревожно покосилась на Колина, опасаясь, что он начнет смеяться или передразнивать этот глуповатый текст, но он стоял молча, крепко сжимая мою руку и глядя перед собой застывшим взглядом. Пальцы его были более прохладными, чем обычно. Волнуется? Я осторожно пошевелила своими пальцами, слегка погладив его ладонь и пытаясь донести этим жестом, что все в порядке. Он немного разморозился и поднял глаза от неизвестной точки на стене как раз вовремя, чтобы утвердительно ответить на вопрос регистраторши о согласии на мне жениться. Его «да» прозвучало четко и громко, как у настоящего артиста, и волнение в этой громкости уловила, наверное, только я. Сама я выразила свое согласие далеко не так шикарно, потому что голос мой был от сегодняшней промозглой погоды немного хриплым. Нам велели расписаться, обменяться кольцами и поздравить друг друга. Кольца налезли на пальцы нормально, потому что мы их все-таки мерили до этого. Потом Колин, наклонившись, поцеловал меня (губы его тоже были холоднее обычного), а я попыталась его обнять за шею и снова была скована платьем.

После этого, не успели мы очухаться, на нас налетела вся стая гостей и принялась поздравлять уже на полную громкость и с полным правом. Андрей пихал белые розы мне в лицо, пока их не отобрал у него Колин, Оксана отпечатала на моих щеках свои красные губы, подружки совали мне цветы, визжали и пахли разными духами…

Тут мне на глаза попался не виданный прежде гость: какой-то скромного вида парень лет тридцати, с дурацкой короткой челочкой, с длинным простодушным лицом, маленькими глазками и седловатым носом, одетый в неловко сидящий на нем серый костюм.

– Здрасьте, товарищ майор, – сказал он хрипловато и вытащил из-за спины здоровенный букет тугих красных роз. – Запоздал малек, вот. Поздравляю.

– О, привет, Лёха! – обрадовался Колин. – Я уж думал, ты опять чего-то натворил и тебя по дороге сюда замели. Ни хрена себе букетище! Ты его, надеюсь, не спер?

– Да вы чего, товарищ майор, гадом буду! – оскорбился Лёха. – Я же, как откинулся, завязал насовсем. Оно мне надо – пятую ходку чалиться? На свои купил!

– Ну молодец, молодец, только не суй мне цветы – это невесте.

– Поздравляю, – прохрипел Лёха и сунул букетище мне, стеснительно отводя глаза.

– Спасибо, – тоже прохрипела я и откашлялась.

Лехе явно было легче разговаривать с Колином, потому что он сразу же опять перекинул внимание на него:

– Товарищ майор, может, вам чё помочь? Сумки, там, понести, цветы, хавку купить? Или чё покрепче? Вы-то не пьете, я помню, а может, эти ханурики что-нибудь примут? – он повел подбородком на гостей.

– Нет уж, только принявших хануриков нам тут недоставало, – Колин рассмеялся. – Обойдутся.

– Тогда разрешите идти? Или это… Я же вам стихи…

– Свободен, отдыхай пока. Поэму свою в ресторане прочтешь, тут не надо.

Лёха кивнул и отошел от нас, заложив руки за спину, будто на них были невидимые наручники. Я посмотрела ему вслед не без ужаса и очень понадеялась, что гости с моей стороны не будут с ним заговаривать.

Из ЗАГСа Колин охотно вынес меня на руках, правда, с трудом пропихав в узкую дверь, и на крыльце почти сразу поставил, потому что оно было покрыто скользкой наледью. Но я не обратила на это внимания, потому что заметила на небе долгожданный просвет и радостно воскликнула: «Солнце! Жень, лови!»

Женек тут же подскочил к нам и защелкал своим огромным фотиком, пытаясь за ту секунду, пока солнце выглянуло, сделать максимальное количество фотографий. После этого мы пошли в маленький парк, который был недалеко от ЗАГСа: гулять в каких-то более сложных и далеких местах не позволяла погода, по-прежнему ветреная и от этого жутко холодная. Я запахнула шубу, замоталась шарфом в семь оборотов и держала капюшон одной рукой, другой крепко вцепившись Колину под локоть, чтоб не грохнуться на льду. Мой теперь уже муж посмотрел на меня со смесью тревоги и виноватости и сказал:

– Ты совсем замерзла, да? Хочешь, возьми мое пальто.

– Ну да, чтобы ты совсем замерз? – я хрипло рассмеялась.

– Блин, и зачем я вцепился в этот март – не погода, а копец, – задним числом раскаялся Колин. – Надо было послушать тебя и выбирать апрель, а то и начало лета.

– Ты бы до лета совсем извелся, – я шмыгнула носом и утерла его белой перчаткой.

– Да, блин, я всегда из-за чего-то извожусь, а то ты не в курсе – у меня характер такой. В следующий раз просто ори, не стоят мои страхи твоих болезней, – с этими словами Колин все-таки попытался снять пальто, но к нам уже подрулил Лёха и с воплем «Да вы че, не надо, товарищ майор», скинул с себя толстенный пуховик и накинул его на меня.

– О господи, – сказала я, поймав пуховик за пушистый воротник. – Вы-то сами не замерзнете… Алексей?

– Да не, вы чё, – прохрипел Лёха, все-таки при общении со мной упорно глядя в сторону. – Я крепкий. Меня знаете сколько раз в холодную сажали!

– В холодную что? – не поняла я.

– Камеру, – сказал Колин. – А чего тебя сажали-то? Буянил?

– Да было там дело, прискребся ко мне пидор один из отряда, а я ему… Извините, – оборвав себя, спохватился он. – Че-то разговор не в масть.

– Да, ты от шефа отвяжись, ты мне давай расскажи, чего там было, – подошел к нам Женек. Он взял Лёху под локоть и потащил его в сторонку, отделяя от нас. На мне так и остался воровской пуховик. Я подняла глаза и улыбнулась Колину:

– Все хорошо, милый. Март мне тоже нравится. Вон опять солнце вышло. И все равно мы минут через пятнадцать уже поедем.

Женек вернулся через пару минут, куда-то дев Лёху, и принялся, буквально засучив рукава, фоткать нас среди хилых весенних берез – то отдельно, то с разными гостями. Меня он снял с Аней и Тамилой. Девчонки, которые, как и я, когда-то учились в музыкальной академии, только на певческом и исполнительском факультетах, были полны впечатлений.

– Ксюш, какие у вас гости интересные! – прошептала Аня, классическая певица с румяным лицом и длинными косами. – Они о чем-то таком говорят, я половину слов не понимаю.

– Зато они яркие все, – заметила Тамила, энергичная худая пианистка. – Как будто артисты, а не юристы… Твой муж ведь следователь?

– Ну да.

– А тоже на актера какого-то похож.

– Я знаю, ага…

– Он же у тебя петь вроде умел? Споете с ним?

– Ой… Наверное, попробуем. Мы хотели.

– Он тебя о-о-очень лю-у-убит, – мелодично протянула Аня. – Это так хорошо видно!

– И я его тоже, – сказала я и притиснула к себе за плечи двух пушистых от шуб подруг.

Тетя и дядя с дочками тоже подошли со мной сфотографироваться, но держались в разы менее восторженно.

– Что-то не продумано у вас, – укорил меня дядя. – Муж твой хоть бы организовал, если ты не могла. Стоим мерзнем все. Не май месяц.

– Да ладно, Сереж, ты же помнишь, как ее муж у нас в гостях был, – примирительно вздохнула тетя. – Это такой… хулиганчик. Что он там организует.

– Колин проводил целые операции по спасению людей, – прошептала я возмущенно. – Он может организовать что угодно. Прогулку мы с ним так запланировали, нам было нормально.

– Нормально так нормально, – вздохнула тетя. – У всех свои стандарты.

Они отошли, а я осталась возле березы с основательно подпорченным настроением. Ко мне подошел Колин и молча обнял, набросив на меня одну полу своего пальто: пуховик мы Лёхе все-таки вернули, чтобы его совсем не заморозить.

– Родственнички мерзят? – спросил он вполголоса. – Чего они там вякнули, что ты так расстроилась? Может, их в ресторане горячим обнести? Пусть закусками давятся.

– Не надо, ради бога! – запротестовала я, содрогнувшись от перспективы скандала на свадьбе. – Ну их в задницу, я не хочу портить праздник.

Видимо, я сумела донести до Колина мысль на понятном для него ругательном языке, потому что он больше не спорил, но и из-под пальто меня не выпускал, и мы остаток времени ходили склеившись, как сиамские близнецы. Потом солнце окончательно скрылось, ветер усилился, и мы поехали в ресторан.

Ресторан оказался не очень-то и большим для такого количества народу, а еще там было полутемно из-за черных стен и кольцевых светильников, но, главное, на столах стояла еда, и мы при виде нее дружно забыли обо всем: прогулки по ледяному ветру сильно нагоняли аппетит.

Я успела засунуть в себя тарелку закусок и еще одну тарелку горячего, прежде чем начала поглядывать по сторонам и смотреть, кто что делает.

Гости были, как и я, заняты в основном едой, хотя кое-кто из них наелся и занялся болтовней друг с другом. Колин сидел рядом со мной, задумчиво подперев подбородок сложенными руками. Судя по его тарелке, съел он всего ничего. Может быть, еда была для него слишком жирной и острой и он боялся очередного приступа болей в печени, который плохо сочетается со свадьбой?

– Ты что не ешь совсем? – прошептала я, тронув его за колено. – Еда неподходящая?

– Чего? А, да нет, Ксюш, не беспокойся, я просто не хочу, – он ласково мне улыбнулся. – У меня часто от волнения аппетит пропадает в ноль.

– Сейчас-то чего уже волноваться, я же от тебя никуда не денусь, в ЗАГСе были, – сказала я успокаивающе. – Все-таки попробуй что-нибудь съесть, а то сил не будет. Еще целый вечер сидеть. Программа еще эта…

– Вот из-за нее я тоже волнуюсь, – признался Колин. – Народу много, далеко не все управляемые, а кто-то и подпить может.

– Тем более поешь, чтоб были силы разбираться.

– Ладно, уговорила, – он вздохнул и принялся ковыряться в тарелке с салатом с таким видом, будто ему туда насыпали тараканов.

Как раз в это время встал наевшийся Женек, откашлялся, как чахотошный, и трубным голосом предложил тем, кто хочет, говорить тосты. Я думала, что будет долгое молчание, но гости со стороны Колина не заставили себя долго ждать. Первой, к моему изумлению, встала Карга. Держа бокал сморщенными пальцами, она формально пожелала нам счастья, здоровья и профессиональных успехов, после чего добавила странную фразу:

– Надеюсь, что эта свадьба будет способствовать исполнению нашей с вами, Розанов, давней договоренности.

– Будет, будет, – Колин успокоительно закивал. – Спасибо, Вера Николаевна.

Карга молча уселась на место. Целоваться после ее речей не тянуло, так что «горько» никто не кричал. Потом нас поздравили Оксанка и Мюриэл. Что они сказали, мы толком не разобрали, потому что на середине они начали всхлипывать, а в конце разревелись от чувств и побежали к нам обниматься. Колиновы коллеги поздравили нас кто во что горазд, с разной степенью остроумия и изобретательности: Андрей зачитал текст поздравлений с листочка, Красавица, хихикая, несла что попало, ее муж-обезьян молчал и ухмылялся, еще двое коллег, по имени Светлана и Ирина, поздравили нас быстро и скомканно, кажется, от стеснения, а Женек просто сказал: «Ну давайте, успехов в этой-самой… личной жизни». Тетя выдала от всей семьи какое-то формальное поздравление, будто со стандартной открытки, а Аня с Тамилой желали всего прекрасного в основном мне, забыв про Колина. Зато после их поздравления нам почему-то в первый раз закричали «горько», и мы смогли наконец поцеловаться. Судя по все еще прохладным губам, Колиново волнение не прошло.

Последним номером программы поздравлений встал красный от волнения Лёха. Поэма его, заключенная в огромную и толстую тетрадь, явно была длиной в километр. Взяв микрофон и откашлявшись, он прохрипел:

– Вечер добрый всем! Меня зовут Алексей Козлов. Я хочу еще раз сказать товарищу майору, Колину Александровичу, спасибо, что он меня позвал к себе на свадьбу. Понимаете, он хоть и мент, но отношение у него к нам душевное. Мы с ним познакомились, когда я за одно там дело чалился, на допросе. Поговорили очень по-человечески… Мы оба Конан Дойля любим читать, во как! Записки про Шерлока Холмса – моя любимая книга! – он гордо улыбнулся. – И вот он, значит, как узнал, что я стихи пишу, не стал надо мной смеяться, как всякие. А он мне говорит: «Молодец, Лёха, пиши дальше». И я потом ему много раз уже с зоны писал, а он мне вот всегда отвечал! Понимаете? – он оглядел гостей, призывая их в свидетели. – Мне мать родная отвечала через неделю, а он – каждый раз! И вот сюда он меня позвал, на свадьбу. Я сначала говорю: «Куда я пойду, товарищ майор, я же вор». А он мне говорит, прикиньте: «Ты вор, а я вообще убийца». Ну, он же на заданиях стрелял во всяких урок…

– Слышь, ты, давай ближе к делу, – одернул Лёху наш «тамада» Женек, строго на него взглянув.

Лёха сразу подтянулся, закивал и выговорил:

– Ну да. Вот, короче, я сочинил для вашей свадьбы поэму! Щас прочту.

«Поэма», как я и думала, оказалась длинной и очень безыскусной, с короткими неровными строчками, каким-то детским ритмом и простенькими рифмами, будто ее написал ребенок, а не взрослый мужчина. Мне запомнилась пара абзацев:

«Желаю счастья я для вас,

Почаще чтоб пускались вы в пляс,

Чтобы светили вам всегда

На небе солнце и луна.


Чтоб вы не знали горя и бед,

Чтоб было множество побед,

И чтоб у вас любовь была

Как в первый день всегда».

Лёха читал дрожащим то ли от волнения, то ли от вдохновения голосом, поэма никак не заканчивалась: после поздравлений в ней пошло лирическое отступление о том, как ее автор сидел в колонии номер восемь и что он там поделывал. Я держала вежливую улыбку и косилась на Колина, ожидая тоже увидеть на его лице сдерживаемый смех. Он ведь сам писал прекрасные стихи, наверняка его смешили эти корявые строчки, откровения про колонию и «солнце и луна», светящие в небе одновременно. Но Колин был неожиданно серьезен, более того: наклонился к моему уху и шепнул:

– Только не смейся над ним, а то расстроится. Он раньше реально намного хуже писал.

– Куда хуже? – прошептала я в ответ.

– Ксюш, человек сидел в тюрьме дольше, чем мы с тобой учились в институте. А до этого в школе особо не учился. Я тебя уверяю, хуже есть куда.

Я приняла это к сведению и, когда Лёхина поэма наконец доехала до финала, первая разразилась бурными аплодисментами и крикнула: «Большое спасибо!»

– Спасибо, Лёха, – сказал и Колин. – Классная поэма, строчки почти ровные. Растешь над собой.

– Ну так я старался, – Лёха еще больше покраснел от похвалы и бегом устремился на место. Гости провожали его взглядами: большинство смотрело весело и с пониманием, мои подруги – с любопытством, а семья и тети и дяди, кажется, с опаской. Оно и понятно, недавно я и сама так на него глядела, а сейчас готова была защищать, как это делал Колин.

После поздравлений по плану были танцы. Никакого «первого танца молодых» мы не готовили из-за меня: мне было стеснительно показывать свои корявые умения при людях. Колин, хорошо умеющий танцевать, предлагал меня научить, но я попросила меня не мучить. Так что танцы у нас были просто общие – на небольшом пятачке свободного места. Мы топтались, стараясь не наступать друг другу на ноги. Колин пытался по ходу дела все-таки научить меня каким-то простым фигурам, а я спотыкалась о юбку и падала на него, Лёха изображал что-то отдаленно похожее на твист, шаркая ногами, Андрей с Кариной танцевали очень технично, но почему-то совсем не попадая в ритм… В общем, было весело.

После танцев Женек провел пару конкурсов, а дальше по плану стояли песни. Мы с Колином заранее подготовили несколько штук – совместных и отдельных. Я спела пару песен своего сочинения, а вместе мы исполнили «нашу» песню «Солнце взойдет» из мультфильма «Бременские музыканты». Именно ее мы пели, когда вернулись в Москву, когда я впервые попала к Колину домой… Она много для нас значила, и гости, кажется, это почувствовали, потому что долго хлопали. Потом Колин сказал, что споет в одиночку, и неожиданно для меня запел песню Джоша Гробана Per Te (для тебя). Песня эта требовала почти классического вокала, да еще и была на итальянском. Но Колин спокойно и четко выговаривал незнакомые слова, встав в классическую позу исполнителя: сложив руки перед собой и немного наклонив голову. Я сначала боялась, что ему не хватит техники и голоса, но ничего подобного: оказывается, он легко мог петь почти в оперном стиле. Голос его из-за того, что он опирался на диафрагму, стал звучать еще громче обычного, так, что на столах даже иногда вибрировала посуда. Микрофона ему, в общем-то, не требовалось в таком маленьком помещении: он это понимал и отошел подальше, чтобы не фонило. Сложные верхи в конце песни он прошел без видимого напряжения, только иногда рассеянно переводя глаза с одного гостя на другого и скупо жестикулируя. Здесь чувствовался большой опыт выступлений – ну да, он же был солистом в хоре – а еще было редкое для тех, кто не профессиональный певец, полное отсутствия страха перед публикой. Без страха не было и зажимов, которые могли все испортить, и так его техника пения казалась лучше.

Когда Колин закончил, раздался выкрик Лёхи: «Ни хера себе!» – и, хотя его поспешно заглушили аплодисментами, но в целом гости явно были согласны с бывшим вором. Ко мне подбежала Аня и восторженно дергала за шиворот, приговаривая, что я просто обязана уступить ей своего мужа для дуэта на ближайшем концерте.

– Не обещаю, Ань, он может быть на работе, а может и просто отказаться, – сказала я честно. – Но да, он здорово поет, я сама не ожидала, хотя и слышала раньше…

Так незаметно время подошло к девяти вечера. Мы все наелись, натанцевались, наговорились и подустали. Со свадебным тортом вышла странная сцена: пока мы пытались кое-как его нарезать, а он разрушался, как мягкий замок, ко мне вдруг привязалась менеджер ресторана с какой-то сметой и начала настойчиво бормотать, что «нужно обязательно доплатить за напитки, потому что того количества, что было, не хватило, и принесли еще», а какие-то там тарталетки заветрились, но это потому, что мы долго не приходили в ресторан, и она "лично снимает с себя ответственность за эту заветренность и недовольство гостей…"Я вежливо кивала и пыталась отодвинуться, чтобы дорезать несчастный торт, но менеджер придвигалась обратно и вязалась дальше, повторяя одно и то же. Наконец я поняла, что своими силами не справлюсь, и призвала на помощь мужа:

– Колин! Ты не мог бы тут… Разобраться?

Почти сразу я пожалела о своей просьбе. Мой новоиспеченный супруг вскинул глаза, бросил на стол нож, которым тоже ковырял торт, и спросил на всю Ивановскую голосом базарной торговки:

– Женщина, вы чего, ебанутая? Отканайтесь со своей херней и свалите уже отсюда. Все мы вам доплатим.

Гости застыли кто в какой позе, как в игре «море волнуется – раз», менеджер, что удивительно, действительно куда-то сразу же смылась, а я поняла, что торжество пора сворачивать, пока не обернулось хуже.

Торт мы дожевали не до конца, и, плюнув на него, начали собираться. Как и с кем мы попрощались, я не очень запомнила, потому что начала засыпать на ходу, всю поездку в такси проспала и продолжила спать, рухнув на диван в нашей квартире. Колин брякнулся рядом и тоже перестал подавать признаки жизни. Какая там первая брачная ночь! Не представляю, какие двужильные люди могли после такого интересоваться сексом. Я тихо порадовалась, что у нас нашлись силы снять ботинки и жесткие свадебные костюмы, завернулась в одеяло, как в кокон, и вырубилась окончательно.

## Глава 11. Бывшие

До знакомства с Ксюшей я не видел проблемы в общении с бывшими мужьями-женами. Наш отдел представлял собой эдакую расширенную шведскую семью, потому что там за 20 лет моей работы успело образоваться, распасться и перераспределиться несколько пар, и все остались в прекрасных отношениях. Я тоже не отставал: обе мои бывшие, Красавица и Катя, были моими коллегами. С Красавицей еще в начале романа выяснилось, что просто общаться нам интереснее, чем спать друг с дружкой, так что мы и общались дальше безо всяких проблем. Что касается Кати, то как раз перед разводом она перешла работать в другое отделение, но не столько из-за меня, сколько из-за того, что там было больш