Денис Старый
Сперанский 3. Воинствующий мир

Глава 1

Петербург

6 февраля 1797 года

Академия наук Российской империи сотрясалась от событий. Рутинное место, если даже не болото, – тут привыкли жить размеренной жизнью и не спеша, словно Бог отрядил им более ста лет бытия, что-то там изучать.

В России правители так не смогли направить науку в практическое русло, и учёные занимались исследованиями не ради того, чтобы через десять или двадцать лет их открытие как-то помогло государству. Они работали во имя идеи. Наверное, и такие учёные нужны, но когда есть и те, кто помогает державе, приютившей, давшей возможности и приличную оплату труда, даже когда и труда этого кот наплакал. Стране нужны паровые машины, селекция сельскохозяйственных культур, как и скота. Вообще, необходим научный подход к землепользованию, хотя бы на государственных землях. Но подобного нет.

Как там у Владимира Маяковского? Вы любите розы? А я на них срал! Стране нужны паровозы, нам нужен металл. Я не совсем согласен с поэтом из будущего, но главный посыл этого отрывка стихотворения, думаю, что разделю.

И вот это болото, названное Академией наук, в один момент превращается в гейзер, кипящий, выкидывающий столпы воды и пара. Что делать в таких условиях, мало кто понимает? Было немало учёных, которые просто хотели переждать подобную стихию, сказавшись больными. Но уже месяц, второй, третий, а гейзер не исчезает, являя вновь привычное болото. Напротив, наметились тенденции к извержению вулкана.

Первоначально Яков Дмитриевич Захаров выдал такие революционные исследования массы молекул и вывел число, названное его же именем [в РИ число Авогадро], что химики всех стран встрепенулись и опешили, быстро разделяясь на два лагеря: «за» и «против». А после и Михаил Михайлович Сперанский выдал сразу два трактата. Этот чиновник, являющийся ещё и пиитом, решил перевернуть представления о физике и математике, а также вообще о способностях человека. Как может одна персона быть развита в стольких сферах?

Вышел трактат Сперанского «О допущении, когда корни уравнений выражаются через радикалы и определение ассоциативной бинарной операции» [Основы работ гениального математика начала XIX века, погибшего в 20 лет, Эвариста Галуа]. Ученая мировая общественность ещё не отошла от открытий в области химии и появления не только числа Захарова, но и доказательства существования способности атомов образовывать определённое количество химических связей, названной валентностью.

А тут новый взрыв: Сперанский издаёт трактат и выводит закон сохранения энергии, который звучит, как: «Совершённая над телом работа переходит в её внутреннюю энергию, то есть теплоту». Многие учёные до этой публикации были рядом с описанным Сперанским законом физики, делали эксперименты, ошибались в формулировках. А тут, никому в научном мире неизвестный некий русский чиновник выдаёт аргументированное обоснование и доказательства закона сохранения энергии.

«Кто такой этот Сперанский»? – спрашивали в Лондоне. «У кого он украл эти труды? Наверняка, у кого-то из бежавших в Россию французов», – говорили в Париже. Похожее недоумение царило и в Берлине. Учёные всегда недоброжелательно относятся к тем, кто выскакивает из-за их могучих спин. Но и в России Сперанский не получил должного его открытиям признания. Казалось, что это наш, русский, может, и второй Ломоносов, гордиться нужно, но нет. И тут играли иные факторы, а не патриотизм. Если человек получал признание за рубежом, то и на родине он становился признанным. Вся русская наука смотрит на Европу. Да чего уж там, немалая часть русских академиков до сих пор не русские.

Для российской Академии наук такое пристальное внимание к себе было совершенно не нужным. Император пока не так чтобы особенно вникал в дела науки. Да, уже ходили слухи, что нынешний Президент Академии будет отправлен в отставку, но Кирилла Григорьевича Разумовского, бывшего на этом посту более пятидесяти лет, подобное не страшило. Чего бояться помещику, у которого более ста двадцати тысяч крепостных душ? Да и сахарный диабет всё больше беспокоит.

Кроме Президента, должность которого стала больше церемониальной, есть Директор. Но Екатерина Дашкова также уехала в двухгодичный отпуск. Почти что безвластие.

– Что будем делать, Ваше Сиятельство? – спросил Разумовского на французском языке человек, которого более остальных прочили в приемники Кирилла Григорьевича на посту Президента Академии наук.

– Мы, любезный Павел Петрович? Не вы, а мы? – с ехидцей в голосе спросил Разумовский, смакуя имя-отчество исполняющего обязанности директора Академии наук Павла Петровича Бакунина.

Кирилл Григорьевич прибыл в Петербург из Глухова только потому, что опасался серьёзной опалы императора. Он уже лет двадцать, если не больше, не занимался делами Академии наук, да и до того все вопросы решал Григорий Теплов, учитель, воспитатель, а злые языки говорили, что ещё более близкий человек для Кирилла Разумовского, чем того позволяют российские законы.

– Я разумение имею, Ваше Сиятельство, и вы не можете меня упрекнуть, что часто тревожил вас, как и княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Всё решалось без отвлечения Вашего Сиятельства, – неумело скрывая раздражение, говорил Бакунин.

Для Павла Петровича, человека деятельного и требовательного, было горько смотреть на то, что творится в Академии Наук. Княгиня Дашкова являлась более романтизированной персоной, пусть и часто по-мужски грубой. Порядок и дисциплину для учёных Дашкова всё же силой не вводила, а Разумовский и вовсе самоудалился.

А вот Павел Петрович Бакунин попытался привести академиков, как и членов-корреспондентов, к порядку. Однако, как он ни боролся с разгильдяйством в Академии наук товарищ, даже не Президента, а Директора этого учреждения, всё тщетно. Даже на важные собрания прибывали не более половины академиков, а члены-корреспонденты и вовсе игнорировали работу. Когда Бакунин потребовал от учёных хоть какую-то отчётность в своей деятельности, получил полное игнорирование и подвергся остракизму.

С ним просто перестали здороваться. Ну, кто такой Бакунин? Друг императрицы? Или у него есть влиятельные друзья при дворе? Нет. Так чего же подчиняться?

А нынче от коллег из Берлинской Академии, Лондонской, даже Парижской, несмотря на революцию и враждебность в политике, приходят письма с требованием, да, именно с требованиям, разъяснить выводы, сделанные в трактатах Якова Захарова и Михаила Сперанского. Такая реакция вполне понятна. Учёные посвящают всю свою жизнь исследованию определённой проблемы в науке, а тут… Бац, и всё, изданы уже доказанные теории. Доказаны – это да, но скепсиса в учёном мире всё равно возникает с избытком.

Так что ученые, те, которые занимались схожими с описанными русскими проблемами, негодуют и требуют прояснить ситуацию. Ну, а другие исследователи видят некоторые перспективы в новых теориях и просят уточнить, что к чему более детально, вероятно, пытаясь выгадать некоторые данные для своих исследований.

– И что пишут? – отрешённо спросил Разумовский, уже проложив у себя в голове маршрут до своих малоросских владений.

Не хотел он более оставаться в Петербурге, где не имеет прав, к которым привык. У себя-то в имениях Разумовский царь и бог, а тут государь не спешит принимать, указывая графу его место. Может быть мстит через отца Андрею Кирилловичу, который прелюбодействовал с первой женой наследника российского престола?

– В Лондон просят отбыть Захарова и Сперанского. Захарова ещё просят прибыть и в Падую, или же учёный муж, некий Авогадро, самолично прибудет в Петербург, и тогда Падуанский университет запросит пансиона для итальянского учёного, – усталым голосом говорил Бакунин.

Павел Петрович был из тех людей, которые близко к сердцу принимают чужое разгильдяйство и безразличие в работе. Бакунину непонятно, как можно не реагировать на международную научную общественность, требующую, в коем веке, консультаций с русскими учёными. Это та самая слава, о которой мечтал Пётр Великий, когда создавал Академию.

Но вот беда… Яков Дмитриевич Захаров всего-то адъюнкт, даже не член-корреспондент. Не говоря о том, что этот химик и до последнего своего исследования был достаточно деятельным учёным, пусть больше и увлекавшимся созданием воздушного шара. Как рассказывать Европе о том, что лучший химик России, взбудораживший учёный мир, не академик? А если предложат предоставить того самого академика, что ещё выше в своих исследованиях и достижениях, чем Захаров? Кого показывать Европе? Так что нужно срочно повышать научный статус Захарова.

Что же касается Сперанского, так он вообще никакого отношения к Академии наук не имел. И учёное сообщество к себе в ряды неохотно примет выскочку. Да, именно так. Никто ни чаял, ни гадал, что уже достаточно известный пиит, создатель гимна Российской империи, вдруг ещё и математик, как и физик. Да какой! Иностранцы аж заволновались, мол, украл и систематизировал многолетние труды.

– Пишите прошение на имя государя! Припомните историю с мужиком Кулибиным! Тогда сама матушка-императрица своим указом назначила его академиком. Так что только государь решит своей волей случившийся конфуз, а коли он не выкажет интереса, то и с вас какие тогда тревоги? – сказал Кирилл Разумовский, выказывая больше своё разумение проблемы.

Бакунин «хатаскрайником» не был, потому такой подход не признавал. Но вот государю написать о том, чтобы позволил расширить круг академиков и ввести в это сообщество двух новых членов, нужно.

*…………..*…………..*

Нижний Новгород

13 февраля 1797 года

Рождество прошло в тоске. Отстоял службу в храме, пришёл домой, а даже выпить не с кем. Повар, Василий Пузиков, уже третий, кто проходит у меня стажировку, расстарался и даже приготовил испанскую курицу [индейку]. Вкусно приготовил, паразит, умеет, как-то он чувствует еду, творческий кулинар. Но можно ли даже самой вкусной едой задушить тоску? Для кого-то только так и получается сохранить психику. Однако, при этом потерять здоровье из-за резко увеличивающегося веса.

Тут люди рядом нужны. Любимые или уважаемые, просто хорошие временные попутчики, но люди. Но не было ни близкого человека, с кем бы я мог разделить радость от праздника, ни просто человека рядом. Нет, люди были, но система не позволяла мне с ними тесно общаться, разговаривать на равных.

Агафья уже не то что не близкая, она для меня всё больше, как сотрудница определённого вида услуг. Никаких чувств к ней, как и желания разговаривать и тем самым множить себе проблемы. Уже пообщался с этой девушкой, как с равной, так на шею села, ножки свесила, и не так легко получилось Агафью сбросить с себя.

Может только что со своим мажордомом выпить, но это уже перебор. Субординация нужна хоть какая-то. Как я после буду отдавать ему указания и общаться, тем более в присутствии третьих лиц?

Были мысли вызвать того же Тарасова или Осипа из Белокуракино, сесть с казаком Карпом за чаркой своего же крепкого продукта. Вот только нельзя людей дёргать с работы только потому, что у меня временная тоска образовалась. Ближайшее собрание нашей «Могучей кучки» состоится уже во второй половине февраля, а, скорее всего, в марте.

Пять дней после Рождества прошли в такой тоске, когда только активная тренировка, особенно по фехтованию и на морозе, приводила в себя. А вот встреча Нового Года была более весёлой. По собственной инициативе встречал такой для меня родной праздник в Астории. Были приглашены артисты, гостям заранее анонсировался вечер. Так что тут вполне всё удалось.

Впервые прозвучали романсы, как бы мной написанные. Точнее, конечно, стихи. Был ещё и ведущий, взятый из Немецкого театра, устраивали шутливый аукцион. Но главное, всё же музыка и новые романсы.

Моя бабушка, та женщина, которую я и сейчас считаю эталоном, могущая быть аристократичной даже в демократическо-вульгарном обществе будущего, любила старинные романсы, как и русскую музыкальную классику в целом. Так что слова многих романсов были мне известны с детства, как и их мелодии.

И почему провидение не одарило меня слухом и красивым голосом, чтобы сам стал очаровывать дам вокалом, исполняя собственные произведения? Нет, приходится кое-как напевать, мычать мелодии, чтобы музыкально одарённые люди обрамляли невнятные звуки в те гениальные произведения, которые смогли позже появиться в моей новой реальности, но возникли сейчас.

В новогоднюю ночь были спеты пять романсов. После ещё раз спеты, ну, и в третий раз также прозвучали, когда некоторые из гостей даже подпевать стали, разгорячённые напитками.

Началась музыкальная программа с романса «Соловей». А когда «мой пташечка» уже улетел, то раздался «Вечерний звон». Пришло время и вечерней тематики, когда гости услышали пронзительный, пробирающий до самой души, голос цыганской исполнительницы, не спевшей, а прожившей романс «В лунном сиянии». Когда эмоции слушателей чуть погасли, пришло время зажечь звёзды посредством исполнения романса «Гори, гори, моя звезда». А закончилось такое феерическое выступление для меня, уже несколько нетрезвого, романсом «Очи чёрные», когда я представлял карие глаза Екатерины Андреевны Колывановой. Для меня закончилось, артисты же ещё три раза пели на бис, когда я уже собирался домой.

[Романс «Соловей» композитор А.А. Алябьев на стихи поэта А.А. Дельвига; «Вечерний звон» стихи Ивана Козлова музыка Александра Алябьева; «Гори, гори, моя звезда» музыка П. Булахова на слова В. Чуевского; «Очи чёрные» слова Евгения Гребёнки, исполняется на музыку вальса Ф. Германа «Hommage» (Valse Hommage) в обработке С. Герделя; «В лунном сияньи» слова и музыка Евгения Юрьева. Все романсы в приложении].

А после, уже второго января, я уехал в Нижний Новгород. Не один, со мной отправились десять моих бывших студеозусов-практикантов, без которых работать было бы кратно сложнее. Всё же команда всегда более продуктивно работает, чем любой одинокий гений. К исключительным людям, несмотря на все обстоятельства, я себя не причислял, потому не без успеха часть работы делегировал.

За более чем месяц работы похвастаться пока не чем. Мы столкнулись со стеной и пока ещё не подобрали те перфоратор и лом, которые могли бы разрушить эту преграду. Везде ли на Руси такое болото или только тут, в Нижнем? Боюсь, что повсеместно.

Суды проводились из рук вон плохо, а ведь по Уложению, принятому ещё Екатериной Алексеевной, должно было быть не так всё ужасно. В суды должны были приходить дела с описанием всех следственных мероприятий, опросом свидетелей, пострадавшей стороны. Пытки регламентировались, но лишь в особенных случаях, когда недостаточна доказательная база.

На деле почти никогда не было той самой «доказательной базы». Обвинения базировались на собственных признаниях подследственных. А кто не подпишет признание на самого себя, если пытки разрешены, и мало кто смотрит на то, особенный ли случай? А тут, в пыточных, как раз работают профессионалы. И я уже молчу о том, что коррупция возведена чуть ли не в культ, и внаглую определяются тарифы на те или иные нарушения и лояльность судей.

Я не романтик и не лелею даже надежды на то, что когда-нибудь, будь в какой из моих жизней, если провидение приготовило их множество, но наступит время неподкупных судей. Можно войны выигрывать, прыгнуть из века пара в век реактивных двигателей, но коррупцию не искоренить. В иной реальности китайцы расстреливали своих коррупционеров, и каждый год сильно меньше приговоров не становилось. А в России, с её стремлением к жизни не по закону, а по справедливости, так и подавно не искоренить такое явление.

Так что трудиться мне и моей команде и снова трудиться, чтобы результат был внятным. А я, столкнувшись с реальностью, уже начал работать над предложениями по реформированию не только судебной системы, как для своего времени, так она не так уж и плоха. А вот досудебная система устарела или отсутствует вовсе. Следственных органов, можно сказать, что и нет. Преступления, из тех, что неочевидные, не расследуются. Поймали с поличным, так и судят, или свидетели указали, тогда и взяли под ручки. Работают и по доносам, когда под пытками выбивают признания.

Пока во все судебные управы, прежде всего в верхний земский суд и магистрат, были направлены мои люди, чтобы ознакомить судей с нашим Уложением и проверить служащих на знание законов. Уже эта мера вызвала протесты, и к генерал-губернатору Вяземскому пошли челобитники с доносами. Но пока держимся, и уже были случаи, когда оправдали двух, якобы, убивцев, да решили при апелляции дело не в пользу более влиятельного помещика-рейдера. Нужно держать лицо и слово. В первое время это сложно, но не отступив вначале, все привыкнут к такой принципиальной позиции и перестанут кляузничать и пытаться всё вернуть обратно.

Я надеялся, что императором будут благосклонно приняты штрафы, как важный вид наказания. У государства в период реформирования финансовой системы серьёзная нехватка денег, идём по краю. Если во всех губерниях будет введено Уложение, то только на штрафах держава заполучит до пятисот тысяч рублей.

В казну, благодаря нашим действиям, были взысканы средства в размере пяти тысяч ста тридцати пяти рублей. Вот перед балом, который даёт генерал-губернатор, и предоставлю Андрею Ивановичу Вяземскому эти данные. По Уложению большая часть средств, взысканных через суд, остаётся в регионе. И для моего потенциального тестя появляются некоторые дополнительные возможности для деятельности. Ну, а чем больше будет денег для освоения, тем больше сладится дел в губернии. А Вяземский сможет считаться удачным генерал-губернатором, что, несомненно, скажется на его карьере.

Новый генерал-губернатор начал также вполне лихо. Вяземский, насколько я знал, собирал нижегородское дворянство, интересовался раскладами. Были у него на разговоре и наиболее крупные купцы. А в Нижнем Новгороде торговые люди во всех отношениях с жирком.

А вот увеселительных мероприятий Андрей Иванович ещё не делал. И, если бы Вяземский не организовал бал перед началом Великого поста, то его не поняли бы. Ну, и меня генерал-губернатор не мог не пригласить.

Я дважды был в доме Андрея Ивановича Вяземского и уже раз пять общался с ним по работе, но ни разу не видел Екатерину Андреевну. Понятно, что он прятал от меня дочь, не до конца понятно только почему. Но на балу она должна быть, нельзя же иначе, всё-таки признанная дочь генерал-губернатора.

– Господин действительный статский советник, я рад приветствовать вас у себя на приёме, – сказал Андрей Иванович Вяземский, лично встречающий гостей на пороге своего дома.

Что хотел показать таким демаршем Вяземский, когда приветствовал всех гостей, непонятно, может то, что он либеральный чиновник, но тут не было никого равного ему по положению, оттого достаточно было бы просто обойти гостей позже и лишний раз улыбнуться. Этого будет довольно, чтобы прослыть чуть ли не революционером.

– Для меня честь, Ваше Сиятельство, быть приглашённым в ваш дом. Надеюсь, Екатерина Андреевна в добром здравии, – сказал я, обозначая поклон.

– Дочь в здравии, благодарю, что так печётесь о её здоровье. А нам, Михаил Михайлович, пришла пора поговорить не только о службе. Оттого, как начнутся танцы, прошу ко мне в кабинет, – достаточно жёстко сказал генерал-губернатор.

Оттирает меня от своей ненаглядной, не даёт потанцевать. Но, да, он прав, нужно поговорить. Уже становится некрасивым, что я ухаживаю за его дочерью, при этом ни разу не просил разрешения на это у отца девушки. Вот только он сам не шёл навстречу. Я пытался заговорить с Вяземским, а мои ухаживания пока не вышли за рамки приличий, чтобы обязательно испрашивать разрешения у потенциального тестя. Но нажим на сердце Екатерины Андреевны нужно было бы усилить.

– Благодарю, что решили потратить на меня своё драгоценное время, – сказал я и прошёл в дом.

Я не был на настоящем балу, после воцарения Павла Петровича так их вообще стало мало, а на два императорских, на которых, впрочем, сам государь лишь появился и ушёл, я приглашён не был. А вот Вяземский там был, правда, без дочери. На такие мероприятия не принято приходить с внебрачными детьми, даже официально признанными. Павел Петрович всё больше радеет за семейные ценности, пусть и присматривает себе любовницу.

Бежать сразу же к Екатерине Андреевне, как только её заметил, было не комильфо. Тем более, что девушка собрала вокруг себя множество девиц, как и несколько кавалеров. При этом, она была душой компании, что было видно даже издали. Вот она, будущая светская львица всея Руси. Не знаю наверняка, но Лев Николаевич Толстой, когда писал образ хозяйки солона Ширер, не мог не обойти вниманием Екатерину Андреевну Карамзину, уж больно образы похожи.

– Господин Сперанский? Вы здесь, на приёме? А то как же-ж. Что ж, вот и познакомимся, – сказал мне мужчина, которого я бы преспокойно спутал с купцом, что также были на этом светском рауте, пусть и в малом числе.

– Господин академик, Иван Петрович Кулибин. Как же, как же, столь занятой человек, не отвечающий на мои письма, – сказал я, юродствуя.

На самом деле я чувствовал себя несколько униженным именно Кулибиным. Ещё до приезда в Нижний Новгород, задолго до назначения, я искал встречи с этим гением. Но на мои письма не было ответа, кроме как отговорки о недостатке времени, написанные, скорее всего, даже не самим академиком-мужиком. После, когда я уже прибыл в Нижний, вновь послал слугу Никифора с запиской для гения-изобретателя. Я был учтив, приглашал к себе на обед, намекал, что и сам могу приехать, если он не может. Но ответ был на словах: «Недосуг мне».

Я не обиженка какая, но не проявить некоторое недовольство просто нельзя. И ясно мне, что если послать Кулибину чертежи, например, парохода, то он заинтересуется. Но кому слать? Человеку, который не идёт на контакт? Вначале коммуникация, после секреты и проекты.

– А вы, господин Сперанский, не гневайтесь, занятой я был. Только вырвался из Академии и надзора, своё создавал, по душе работал. А коли я чем занимаюсь, то никого не могу привечать, – оправдывался Иван Петрович.

Нет, не так, лукавит Кулибин про занятость. Я знаю, что подвигло изобретателя первым подойти ко мне сегодня. Подгадил я ему немножко. А нечего носом крутить и не идти на контакт! Он мне нужен, нельзя не использовать такой ресурс в прогрессорстве, а тут Иван Петрович решил кочевряжиться.

Я инициировал расследование против верфи, на которой Кулибин задумал строить свой водоход. И сделал я это в несколько грубой форме и не совсем справедливо. Ну, да хозяина судостроительного предприятия мы показательно перед всем купеческом сообществом оправдаем и в пример подадим. А вот тратить ресурсы на строительство тупикового варианта в развитии кораблестроения не хотелось бы. Тем более, что Кулибин все свои сбережения вкладывает в этот проект, который не будет принят для внедрения [после смерти Кулибина его семье достались лишь долги, все свои немалые средства он вкладывал в собственные изобретения].

– Иван Петрович, приходите завтра ко мне на обед! Где живу, уверен, знаете. У меня есть проект водохода, но не такой, как у вас, вот и посмотрите, и поговорим. Предлагаю начать наше знакомство с чистого листа. Табула раса [чистая доска], господин академик. И да, обговорим и судьбу купца Таранова Никиты Прокофьевича, владельца верфи, – сказал я, откланиваясь.

Нечего пока мне больше обсуждать. Я хочу, очень хочу Кулибина в свою команду. Тем более, что Иван Петрович не один работает. Если к его помощникам прибавить ещё каких умельцев, то можно замахиваться на серьёзное производство, к чему я и стремлюсь. Но Кулибин должен стать товарищем, соратником, другом, только так с ним можно работать продуктивно. Он не про деньги, он тот единичный экземпляр, который за идею.

– Да подождите же вы, господин Сперанский! – догнал меня Иван Петрович Кулибин. – Я же думал, что вы, уж простите, прожектёр, в том понимании, что хотите меня привлечь для своих проектов, которые неосуществимы.

– Что изменилось? И да, я хочу вас иметь соратником для своих проектов, которые станут и вашими. И мы их все доведём до завершения, – отвечал я, привлекая внимание некоторых из гостей генерал-губернатора.

Мы перешли на несколько повышенные тона.

– Я прочёл ваши трактаты. Знаете ли, и на Волге можно быть сведущим о научных открытиях. Я не так чтобы всё понял, но это сильно. Я приду завтра, табула раса, господин Сперанский, – сказал Кулибин и отошёл в сторону.

– Господа! Дамы! Его сиятельство приглашает всех проследовать в столовую! – чинно сказал ливрейный лакей, и все гости бурною толпою, будто несколько дней не ели, направились в зал, где были накрыты столы.

Не без труда я нашёл табличку со своим именем. Меня усаживали не далеко, не близко, но через шесть человек от генерал-губернатора. Его дочь была ещё дальше, Андрей Иванович Вяземский, будто прикрывал своё чадо от меня собственным телом. Кормили без изысков, но вполне сытно. Отварное мясо, запечённая свинина, много пирогов со всевозможными начинками, осетра. Как по мне, так стол казался более купеческим, но, видимо, в преобладании привычных для нижегородских дворян и знатных купцов блюд была цель Вяземского не показать себя столичным снобом.

А после были танцы. И что удивило не только меня, но и некоторую часть публики, звучал вальс. Императрица Мария Фёдоровна отменила вальс, указывая на то, что это вульгарный танец, очень близкого соприкосновения мужчины и женщины, а также требующий более фривольного наряда для девушек. Но или Вяземский посчитал, что до царя далеко, а до мнения царицы ещё дальше, или же запрет действует только в столице.

– Екатерина Андреевна, я рад приветствовать вас, – улучив момент, я всё-таки подошел к Кате.

Девушка потупила глаза, показавшись ещё более миленькой.

– Господин Сперанский, я также рада, – прозвенел её голосок.

– Екатерина Андреевна, будет ли в вашей книжке и для меня строчка. Если позволите, то за эту строку я смогу отблагодарить вас иными строками, но уже виршами, – пытался я завести разговор.

– Мне, действительно, жаль, но ближайшие четыре вальса заняты, – сказала Катя, и мне показалось, что она была в своём сожалении искренней. – Да и батюшка с вами желал переговорить.

– Я буду просить вашей руки, – решительно сказал я, и девушка обронила веер, к которому на цепочке была прикреплена книжка для танцев.

– Вы смутили меня.

– Я должен быть откровенен с вами и никогда не лгать… Никогда…

Я подождал ещё немного, пока момент не стал слишком неловким и, не дождавшись ответа на слова о сватовстве, отправился к Вяземскому. Думал, что я знаток душ, но вот сейчас не понял, какие эмоции на самом деле испытала Екатерина. Да, я её ошарашил, но куда ещё могли привести мои ухаживания, пусть они и были фрагментарными? Ну, не стал бы я тратить и время, и силы, и деньги на то, чтобы просто задурить девчонке голову. Хотя, это я знаю, а как иные обо мне думаю, не всегда понятно.

– Присаживайтесь, Михаил Михайлович! – чуть усталым голосом сказал Вяземский, когда я вошёл в его кабинет. – Я требую с вас объясниться!

– Я хотел бы просить руки вашей дочери, Ваше Сиятельство, – сказал я, пока не садясь на предложенный стул.

– Руки? Почему она? Посчитали, что рожденная не в браке, так ровня? – вскричал Андрей Иванович.

Я промолчал, хотя уже мог свести разговор к дуэли, слова прозвучали обидные. Вот только нельзя мне дуэлировать с этим человеком, даже если он и не будет моим тестем. Император не поймёт такого, не простит.

– Отчего вы молчите? – спросил Вяземский, когда от меня не последовало реакции на крик. – Отвечайте!

– Извольте, раз настаиваете. Я нынче уже потомственный дворянин с немалым состоянием. Роду племени не крестьянского, а священнослужителя Церкви нашей. И да, я питаю к вашей дочери искренние и светлые чувства. Я могу стать для неё хорошим супругом, – сказал я и не более того.

Оправдываться и начинать многословно убеждать, что я именно тот, кто… Не буду.

– Вот как? Вы, искренне считаете, что князья Куракины смогут оставаться подле государя и далее вам благоволить? – уже чуть менее громко спросил Андрей Иванович.

– Я не цепляюсь за князей, но искренне благодарен и Алексею Борисовичу, и Александру Борисовичу. И предавать никого из них не стану. Я умею оставаться благодарным. Жил и буду жить по чести! А нынче у меня более коммерция с ними, нежели продвижение по службе, – сказал я, всё-таки присаживаясь на стул.

– В Военторге ваша доля есть? Какая? – неожиданно для меня спросил Вяземский.

Я рассказал не только о Военторге, не забыв указать и о том, сколько приблизительно денег я лично получил от деятельности этой компании, шокируя потенциального тестя. При этом приуменьшал размеры сумм. Я раскрыл свои паи в проектах, кроме только участия в авантюре с миасским золотом. Не забыл сказать, что имею доли в доходах имения Белокуракино, как и в поместьях Державина. Даже сказал про то, что уже нашумевший ресторан Астория мой, как и два других в Питере и один в Москве.

Звучало всё весьма внушительно. Я, действительно, уже считался богатым человеком, пусть финансов пока недостаточно для того, чтобы всерьёз начинать реализовывать планы. Хотя нет, не в деньгах дело, а в людях и возможностях, которые нарабатываются по мере возвышения.

– Мне докладывали, что ваше состояние не дотягивает и до ста тысяч рублей, где большая доля за дарованным государем имением. Хорошее имение… Говорите, что там уже восемь сотен душ? – тон Вяземского резко изменился.

– Да, Ваше Сиятельство, прикупил давеча по случаю душ крепостных, но умельцев и ремесленного люда, – сказал я, как бы между прочим.

Да, я потратил баснословные деньги на покупку крепостных! Более ста пятидесяти тысяч ушло. И сейчас думаю: может это и зря. Куракин старший слышал звон, да не понял, где он, когда делился инсайдерской информацией, что скоро крестьян будут продавать только с землёй.

Дело в том, что проект Указа, по которому продажа крестьян может быть только при озвученных условиях, касался лишь Малороссии, Слабожанщины и Новороссии. Это канцлер Безбородко упросил императора на проведение такого эксперимента. Так что, купить души на иной части европейской России можно, как и прежде, без земли.

Но стоит ли мне огорчаться таким тратам? Нет, так как я в приоритете покупал не простых землепашцев, хотя и их было немало. Я искал плотников, строителей, даже металлургов. На Демидовских заводах на Урале удалось купить по завышенной цене некоторых мастеровых, отучившихся в школах при заводах. Впору, вкупе с Кулибиным и рядом мастеров Екатерининской Торговой верфи, открывать свой завод, что я и собирался осуществить в ближайшие годы.

– Что ж… Я не скажу, что сие сильно меняет обстоятельства, – неуверенно говорил Вяземский. – Что скажет ещё и Екатерина…

– Я понимаю, Ваше Сиятельство, ваши тревоги, что я, как звезда, могу упасть с небосклона власти и сгореть. Но я не перестану быть пиитом, у меня хватает виршей, что ещё не изданы, прославлюсь и на этом поприще. Не потеряю я и свои капиталы, только преумножу их. Я издал свои труды по математике и физике, они будут признаны в Европе. Не позволю уйти себе в небытие, останусь на плаву, – говорил я, поняв, что именно беспокоит потенциального тестя.

Вяземский встал, подошёл к двери, приоткрыл её.

– Пригласи ко мне Екатерину Андреевну! – повелел Андрей Иванович слуге, дежурившему у двери.

– Дайте мне, Ваше Сиятельство, прошу вас, пять минут! – сказал я и, получив одобрение, рванул из дома.

В моем выезде, укутанными в одеяла, были георгины. Те самые цветы, что нынче, после издания моего вирша с одноимённым названием, готовы были бы в России покупать за баснословные деньги, но негде. А у меня георгины были. И только у меня. А ещё я подготовил кольцо, дорогое, выполненное Каспаром Милле из лучшего золота с отличным большим бриллиантом.

– Позволите? – спросил я, входя с цветами и коробочкой в кабинет к Андрею Ивановичу, там уже была Катя.

Я стал на колено, протянул сперва цветы, после открыл коробочку и протянул её своей потенциальной невесте.

Катя посмотрела на отца, потом снова на меня, начала обдувать себя веером, словно на дворе не минус десять, а все плюс тридцать. Девушка проявляла крайнюю степень взволнованности. Пауза затягивалась, и температура, как в помещении, так и внутри, казалось, повысилась.

«Да, пора бы изобрести градусники. Они уже есть, однако, какие-то нескладные», – пролетели в голове мысли, выгоняя иные рассуждения, похожие даже на панические.

Не узнаю себя. Чего нынче больше из того, что заставляет волноваться: чувств к Кате или страха получить отказ, и тем самым попрать своё понимание чести и достоинства? И то и другое и что-то ещё…

– Батюшка, я должна дать ответ нынче же? – спросила Екатерина Андреевна Колыванова.

– Дочь, ты ничего не должна. Мы с господином Сперанским ещё не договорились, но твоё решение для меня важно, – сказал Вяземский, как по мне, так перекладывая ответственность на девушку.

– Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно, и ночами могу не спать, год и два, и всю жизнь, наверное!.. – начал я читать стихи Эдуарда Асадова [Э. Асадов «Я могу тебя очень ждать». Полный текст стихотворения см. в приложении].

– Я согласна, – выслушав стихотворение, сказала Катя.

Не дожидаясь проявления моей по-идиотски счастливой улыбки на лице, Катя выбежала из кабинета отца.

– Лишь через полгода мы объявим о вашем предстоящем венчании. Я даю время дочери осознать глубину своего решения, а также вам, господин действительный тайный советник, доказать свою состоятельность. До тех пор мы не связаны ни коим образом обязательствами. Но я вам могу пообещать, что более в эти полгода искать себе зятя я не стану. Мне по нраву, что вы не стали спрашивать меня о приданном. Но смею вас заверить, что за Екатериной Андреевной останется немало моего имущества, – сказал Андрей Иванович Вяземский решительным тоном.

Мне оставалось только сдержанно поблагодарить генерал-губернатора и направиться прочь. Много эмоций меня обуревало, нужно было занять себя иными мыслями. Вот и решил уехать с приёма, чтобы лучше подготовиться к встрече с Кулибиным. А смущать своим присутствием Екатерину, как и смущаться самому, было не совсем правильно. Слова сказаны, предложение сделано и оно, с некоторыми оговорками, но принято.

И пусть говорят, что пятница тринадцатое – несчастливое сочетание. Весьма вероятно, что для меня эта дата, пятница тринадцатого февраля, окажется запоминающейся своими наилучшими эмоциями, с которыми со временем я должен разобраться.

Глава 2

Глава 2

14 февраля 1797 года

Иван Петрович Кулибин надолго выпал из реальности. А я всего лишь предоставил ему рисунок и чертёж парохода. Такого себе пароходика, который мог увидеть герой Марка Твена Том Сойер во время путешествия по реке Миссисипи. Спасибо моей зрительной памяти, а также советскому кинематографу. Меня можно было бы посчитать странным человеком, но я любил фильм «Волга-волга», ну, и как же забыть молодую Гузееву на борту парохода «Ласточка» в киноленте «Жестокий романс». В школе учился хорошо и, как выглядит паровая машина в разных её модификациях, знаю. И с принципом работы паровоза знаком. Какой это класс, седьмой или восьмой?

Прасковья, моя новая служанка, уже успела принести крепкий, как я люблю, чай. Ватрушки остыли, а Иван Петрович всё что-то бормотал и уже делал пометки на вытребованной им бумаге. Хоть картину пиши: гений в преддверии изобретения.

– Иван Петрович, используйте это, – сказал я, протягивая самопишущее перо Кулибину, когда на бумаге образовалась уже третья клякса.

– Да-да, благодарю, – не отрывая глаз с чертежей, сказал увлекающийся гений, выдернув при этом перо у меня из рук.

– Прасковья, передай Никифору, чтобы на кухне приготовили обед на двух персон, – сказал я, обращаясь к служанке. – Да мяса побольше, а то уже послезавтра пост начинается.

Прасковья быстро, насколько позволяли её немалые стати, упорхнула исполнять распоряжение. Вот никак не поворачивается у меня язык назвать её Парашей, как это делает Никифор. И Параской именовать не подходит, дама в летах уже и выглядит основательно.

Прасковья попала ко мне в дом из-за того, что с ней начал общаться Никифор. Женщина младше моего лакея лет на пятнадцать. Но разве ж это важно? Как же приятно иногда сделать маленькое, почти ничего не стоящее дело, но которое играет ключевую роль в судьбах людей! Сейчас Никифор словно помолодел и выполняет мои поручения с лихостью и даже озорством, как мне нравится, когда служба в радость. Да и Прасковья исполнительная и мотивированная на работу. Так что только эти двое заменяют мне пять-шесть слуг. Вот только нужно будет и мне организовывать приём, а для этого прислугу надо подобрать дополнительно.

– Я не знал, что такие махины могут быть, – неожиданно для меня, сказал Кулибин.

Я аж вздрогнул, чуть не разлил чай. А это, между прочим, не такой уж доступный напиток, как в том времени, из которого я прибыл. Здесь чай исключительно крупнолистовой и в брикетах. Стоимость измеряется не копейками, а рублями.

– Иван Петрович, паровой двигатель может иметь разные размеры и даже формы. И тот, что применяется на медеплавильных заводах, нам не подходит. Только принцип работы у всех одинаков, за счёт пара, – сказал я, отставляя чай.

– Принцип… Диковинное слово. Но, да не утруждайте себя разъяснением простого. С паровыми махинами я знаком. И даже когда измысливал свой Перпетум мобиле [вечный двигатель], сладил небольшой такой двигатель, – говорил Кулибин, одновременно что-то записывая на лист бумаги.

То, что Кулибин загорелся идеей «вечного двигателя», знали многие. Были те, кто смеялся с мужика, возомнившего себя творцом, иные с интересом ждали результата. Иван Петрович не был прожектёром в том понимании, когда работа осуществляется больше языком, чем руками. Даже самые фантастические проекты Кулибин умудрялся доводить до ума.

Собирая информацию из всех доступных источников, я узнал и о том, что над академиком из мужиков многие в Академии наук взъелись именно из-за того самого Перпетум мобиле. Кулибина задевали уже потому, что он осмелился думать о таком, как создать вечный двигатель. А вдруг получится? И куда это нужно будет сходить в эротическое путешествие всем академикам? Жаль, что в иной реальности Иван Петрович не создал этого двигателя уже потому, что это невозможно, ну, или не было возможным вплоть до моего попадания в конец XVIII века. А вот создать и довести до ума то, что в будущем станет обыденностью, он сможет. Мы сможем!

Для моей идеи парохода опыт Кулибина в создании парового двигателя очень пригодится. Вот она, та самая практическая наука, которая нужна России. Вот поражаюсь, как можно было не использовать гений Кулибина?! Почему в России в иной реальности не нашлось толкового дальновидного предпринимателя, чтобы заинтересовать Ивана Петровича работой в практической плоскости? Зачем нужно было годами держать Кулибина при фейерверках для увеселения? Впрочем, и этот опыт пригодится.

– Давайте, Михаил Михайлович, подумаем, кто нам нужен для того, кабы наладить работу, – несколько ошарашил меня Кулибин своим предложением.

Наверное, все гении с лёгкой придурью, порой и не с лёгкой. Вот только что Иван Петрович был одним занят, ещё вчера и знаться со мной не хотел, а нынче, не спросив у меня, преспокойно использует местоимение «мы». Но перечить подобному я не буду. Такой сумасшедший профессор во всех книгах и кинофильмах будущего, как правило, очень помогает главному герою. Буду считать, что я и есть тот самый герой, который нашёл своего сумасшедшего профессора.

– Иван Петрович, я думаю, что нам нужны оружейники. Те, кто отливают стволы для ружей или мортир, – включался я в работу.

– Да, вы, верно, правы, у таких мастеров есть опыт, который поможет в создании паровой махины и малых размеров. Мы же сперва сладим малый пароход, лодку? Я помогу с людьми. Есть, знаете ли, знакомства на тульских заводах. Впрочем, на Сестрорецком заводе я начинал исполнять заказ на перелёты моста через Неву. Сошёлся там с некоторыми мастерами, что и нынче работают. Не забывайте, Михаил Михайлович, что в Академии наук я всё ещё числюсь головным мастером по точным станкам. Есть и там молодые мастера, коих, если жалование положить, то переманить смогу. Нет у меня, знаете ли, больше желания в Академии наук служить, – закончил свой монолог Кулибин.

Нет, я предполагал, что у Ивана Петровича должны быть связи и люди, с которыми он работал и имел нормальные отношения. Однако, всё равно были приятной неожиданностью кадровые возможности, появляющиеся с моим сотрудничеством с Кулибиным. Я не преминул рассказать про то, что у меня также есть некоторые люди, чтобы создать большую команду вполне опытных мастеров.

– И сии усилия направлены будут толь лишь на один пароход? – спросил Кулибин после того, как мы примерно посчитали состав рабочей группы.

– Иван Петрович, если мы с вами договорились, то есть ещё немало того, что я хотел бы производить, кроме как не одного, а серии пароходов. Начнём, пожалуй, с карет, – сказал я, открывая большую увесистую папку, где сложены различные проекты, реализацией которых планировал заняться.

Но прежде всего я настоял на том, чтобы Кулибин подписал со мной контракт, где я его не нанимаю, как работника, а называю товарищем. Главная цель такого договора была в том, чтобы сохранить все секреты. Это обидело академика-мужика, мы чуть не расстались. Но в таких случаях я всё же придерживаюсь немецкой педантичности и системы обкладывания себя документами, а не как в русской традиции, поверив на слово. Мне нужно думать о патентах и за рубежом, в частности, в Англии [конец XVIII века – это время становления современной патентной системы].

Но слишком увлёкся Иван Петрович предложенными мной проектами, чтобы долго обижаться или же делать какие-то выпады, вплоть до разрыва отношений. И проектирование новой кареты было одним из тех дел, за которые он готов браться уже сегодня.

Кулибин ранее создал самобегающую карету на потеху императорского двора. Казалось бы, шутейная забава, но на самом деле это было весьма продвинутым изобретением. И дело здесь не в механизме, как таковом, а в колёсах и осях. Кулибин использовал подшипники. С моей рессорой, с его подшипниками, да с каучуком, который я заказал у английских купцов, можно создать такую карету, что не побрезгует и сам император для своего выезда заиметь. Мягкость хода, амортизация от булыжников и ям, уменьшение шума, увеличение комфорта – за это будут платить.

Ещё раз повторюсь, что Кулибин весьма странный человек. Его заинтересовало создание совершенно новой кареты, но он сразу поник и чуть ли не зазевал, когда речь пошла о коммерции. Становилось понятным, что для Ивана Петровича было важным что-то изобрести, создать доселе неведанное, а вот от остального ему становилось скучно. Может, поэтому он и умер в безвестности, не оставив своим родным ни рубля. Но в этой реальности я намерен такую несправедливость свести к нулю. Пусть он создаёт экземпляр, я налажу работу, чтобы изделия стали массовыми и хорошо продавались. В конце концов, тут поле непаханое для рекламы, а она, как станет известно сильно позже, двигатель торговли.

– Иван Петрович, я не собираюсь привлекать вас к коммерции. Если мы с вами работаем, то ваше дело реализовывать наши совместные проекты. Вы, если позволите, главный инженер, ну, или розмысл. А производить в числе и продавать будут иные люди, – сказал я.

После я показал самовар и его различные модификации. При доступном чае, самовар неизменно станет востребованным товаром, и мы сможем заполнить рынок быстро и без конкуренции. Русско-Американская компания уже в следующем году, согласно плану, должна заняться торговыми операциями в Китае. Кроме того, под протекцией Военторга есть планы по выращиванию чая в Грузии. Я ещё помню из своего детства, что грузинский чай был не лучшего качества, даже не понимаю, почему именно. Но то, что в Советском Союзе, да и на ранних этапах СНГ, в Грузии выращивали чай – факт. Пусть будет «чай для бедных».

– Работать нужно сразу со всем. Вашей задачей, Иван Петрович, будет следить за исполнением и указывать на неточности. Только паровую махину самим сладить нужно, такое новое дело сложно отдать кому из мастеровых. В том нам помощниками только что оружейные мастера. Они знают, как отлить ствол, а трубки в двигателе – это те самые стволы, – сказал я под согласное кивание головы возбуждённого Кулибина.

Он уже «бил копытом», хотел быстрее начать делать. Глаза горели, руки потряхивало, они требовали работы.

– Доски и всего железа на судно, мой водоход, уже закуплено, и готовы были стапеля для сборки корабля. Так что быстро изменю проект, дам новые размеры, а сам засяду сегодня же за возведение парового двигателя. Есть у меня в мастерской уже некоторые нужные материалы, – говорил гений-изобретатель, находясь в нетерпении, как спортсмены-бегуны, ждущие выстрела пистолета, чтобы сорваться с места.

– Это не всё, Иван Петрович, – усмехнулся я.

Забавно было видеть такие метаморфозы в человеке. Пришёл угрюмый скептик-старик, а уходить собирается ребёнок-романтик от инженерии.

– Прошу вас найти время и отправиться к господину Якову Дмитриевичу Захарову. Он уже завершает строительство воздушного шара, помогите ему. Думаю, что не хватает этому человеку, который ещё пригодится в наших делах, доброго розмысла, – сказал я.

– Изнова утехами заниматься? Мало у нас дел образовалось? – недовольно говорил Кулибин, несколько растеряв свой энтузиазм.

Пришлось рассказать, чем могут стать качественные воздушные шары для России. Как минимум, это отличное наблюдение за ходом сражения и корректировка артиллерийского огня. Что такое во время большого боя заметить, как противник только изготовляется к манёвру? Может так статься, что подобное способно решить исход всего сражения. И тут не стоит говорить о том, что воздушные шары могут стать бомбардировщиками, но скинуть на головы наступающих наполеоновских колонн флешетты также могут, пусть и не массово. Но что ещё важно, так то, как при помощи воздушных шаров можно ускорить процессы, составляющие систему управления войском. Разработать условные сигналы, да назначить при командующем отделение связистов, которое будут неусыпно следить в подзорную трубу. Это не так чтобы сложно. Дело времени и желания. Так что воздушные шары не столько развлекаловка, хотя и на этом можно зарабатывать деньги, окупая часть расходов на строительство русской воздушной разведки.

– Ещё, когда поедете к Захарову, или, что весьма вероятно, я его вызову сюда, вместе с ним создадите перегонный куб, вернее два аппарата для разных нужд, – сказал я и достал последние чертежи, которые собирался продемонстрировать Кулибину.

Перегонный куб первой моей модификации был не чем иным, как усовершенствованным самогонным аппаратом. Такие, похожие, уже есть в моём имении, иначе наращивать выпуск алкоголя было бы невозможно. Но я хотел иметь не те кустарные монстры, которые уже давали продукт, а, если в этой реальности можно так выражаться, профессиональный аппарат. В иной исторической реальности такой агрегат назывался ширантским аламбиком. Не патриотично, конечно, так как это изобретение французское и оно уже совершено. Вот только я видел и знал принцип аламбика уже усовершенствованного, который появился бы только в середине следующего века.

Разница с самогонным аппаратом в аламбике невелика, если сравнивать принципы действия. Но вот в остальном, что я собираюсь сделать с аппаратом, то сладить практически завод, относительно того, что у меня в имении ремесленная мастерская. Особенности кроются в выкладке стационарной печи из огнеупорного кирпича и с облицовкой, ёмкости для нагревания вина или другой составляющей для разных напитков. Планирую перегонный куб сделать не менее чем на триста литров или округлённо к тому, в местных единицах. А ёмкость с охлаждающей водой так и вовсе нужно тогда делать литров на пятьсот. Как потом всё это перевести в Надеждово? Ну, да по частям, авось и сладится.

– У меня такое чувство, Михаил Михайлович, что я попадаю к вам в крепостные, – невесело улыбнулся Кулибин, видимо, осознав масштабы работы и то, что на ближайшие годы Иван Петрович оказывается чуть ли не в крепости.

– Мы все крепостные и чем-то да ограничены в воле своей, если малым, то волей Господа Бога и власть держащих над нами, – философски заметил я.

Скажи я такое в обществе какого князя или потомственного дворянина в десятом-двадцатом поколении, так и на дуэль бы вызвали. Как же все крепостные? Дворяне свободные. Но Кулибин, гений из мужиков, спокойнее относился к разного рода сословному словоблудию и, напротив, недолюбливал церемонность и великосветские ужимки.

*………..*……….*

Исфахан

4 марта 1797 года (Интерлюдия)

Александр Васильевич Суворов усталым взглядом смотрел, как восходит на престол новый шах Ирана, Муртаза Кули-хан Коджара. Не принесла победа над персами фельдмаршалу того щенячьего чувства абсолютного счастья, чем всегда упивался русский полководец. Александр Васильевич понимал, он чувствовал, что эта победа, одна из величайших в его жизни, когда большое государство встало на колени и поклонилось России, ненужная, не оцененная.

Император Павел прислал письмо со скупым «спасибо». Так, на бледном листе бумаги не было даже чуточки эпитетов, восхвалений, к чему уже успел привыкнуть русский генерал-фельдмаршал. Спасибо, и больше ничего.

Мало того, две недели назад прибыл Фёдор Васильевич Ростопчин, и, якобы, именно он заключил мирный договор и сразу же союзный договор с Ираном, оттягивая на себя славу, что была добыта при взятии Дербента и в сражении при Урмии.

И понятно, что такие договоры готовятся не один день и даже не две недели. До приезда Президента коллегии Иностранных дел Ростопчина была уже проведена колоссальная работа, в которой принимал участие и сам Суворов, не любящий дипломатию без оружия. Стали понятны те линии, которые не стоит пересекать русским политикам, чтобы вся знать и весь персидский народ не схватился за оружие, и не началась партизанская война.

К дипломатии привлекались и грузины. Царь Картли-Кахетии Ираклий II был в комиссии, созданной для выработки новых договоров. Были тут и русские военачальники. Все сыграли не в свою игру, но, что главное, не проиграли в сухую персидским дипломатам, так как таковых профессионалов в Иране оставалось не так и много. Вернее, не было тех, кому мог бы полностью довериться новый шах Муртаза Кули-хан Коджара.

Вообще, у нового правителя Ирана не так чтобы много сподвижников. Пока немного, но история показывает, что такие люди появляются быстро, по мере того, как становится ясно, что новая власть имеет опоры. Для Муртазы Кули-хан Коджара опорой были русские войска и некоторые народности, посчитавшие, что новый шах, если его поддержать первыми, может немало подарить преференций.

Укреплению власти русского ставленника, как это не парадоксально, помогли турки. Узрев полный крах военной системы соседей-персов, Османская империя начала готовиться к вторжению в западные области Ирана. Блистательная Порта предъявила территориальные претензии, при этом непонятно кому они персонально адресованы, так как Муртаза Кули-хан Коджара ещё не был провозглашён шахом Ирана. Суворов тогда направил корпус Римского-Корсакова на западные границы нового друга России.

Пока османы не решились на серьёзную войну, не забыв о том, что Российская империя имела, а по донесением разведки, имеет планы вовсе разделить Османскую империю, как некогда Речь Посполитую. И дразнить Россию турки не пожелали.

Иран, по мнению большинства русских офицеров, как правило, не участвующих в переговорах, отделывался слишком легко. Можно было забирать все или почти все персидские земли вдоль Каспийского моря, заставлять Иран выплатить все расходы, которые затратила Российская империя на войну, да и с премиальными. Такие репарации были заложены в первом издании мирного договора, а в союзном договоре прописаны ежегодные выплаты в пользу России со стороны Ирана в виде коней и шёлка. Не сильно обременительными выплатами, как для большого государства, но вполне ощутимыми.

Ростопчин, ворвавшись в переговоры, словно разразившийся ураган, все выплаты убрал сразу же. Делал это, улыбаясь, указывая на рыцарские качества русского государя. Хорошо, хоть оставил принцип беспошлинной торговли русских купцов в Иране, правда, в жесте доброй воли вводилась аналогичная мера для персидских торговцев.

А когда на собрании с русскими офицерами Фёдору Ростопчину не подал руки подполковник Петр Иванович Багратион, началась сущая холодная война между дипломатами, прибывшими принижать русские военные победы, и, собственно, офицерским составом, который уже предвкушал лавры и триумф в Петербурге.

Суворов в своей манере попытался остаться в стороне нарастающего конфликта, раздуваемого в большей степени Ростопчиным, но задело и командующего.

– Я требую разжалования подполковника Багратиона! Подобная строптивость и служба в обновлённой русской армии несовместимы, – сокрушался главный русский дипломат, высказывая Суворову наедине, но неизменно без должного уважения. – Государь для того и затеял изменения в армии, потому как вот такие разгильдяйства творятся.

– От такого, как вы изволили выразиться, разгильдяйства, персидские знамёна топчут русские кони, – уже не выдержал Суворов и посчитал, что раз драки нельзя избежать, то нужно драться отчаянно, иначе офицерство не поймёт, да и солдаты не оценят.

– Я не принижаю заслуг русского оружия, но это же немыслимо, чтобы государева человека прилюдно оскорбляли, – возмущался Ростопчин.

Александру Васильевичу стоило немало усилий сдержаться и не посоветовать Президенту коллегии вызвать на дуэль Багратиона, если так уж сильно задета честь. Понятно, что павловский дипломат – не тот человек, чтобы биться за свою честь. Вот офицер Ростопчин неизменно бился, а чиновник Ростопчин никогда этого делать не станет. Нельзя Фёдора Васильевича упрекнуть в трусости. Он не раз был впереди своих полков на передовой.

Павел собирал вокруг себя людей сугубо исполнительных, чтобы любая воля государя была выполнена, вопреки любому личному мнению. Но были у Фёдора Васильевича и свои намерения, которые становятся мало исполнимы в связи с капитуляцией Ирана.

– Фёдор Васильевич, но вы же были со мной в битве при Фокшанах, вместе сражались и под Рымником. Обидел ли я вас чем тогда? Отчего же нынче так приуменьшаете победы русского оружия? – спросил Суворов, чуть не перейдя на «ты».

Генерал-майор от инфантерии Ростопчин был для фельдмаршала всё равно, как чином младше. Суворов, проведший большую часть жизни в походах и сражениях, подспудно мерял всех людей по их военным чинам и по тем поступкам в сражении, что характеризовали человека. Нынешний Президент коллегии Иностранных дел ранее, в войнах с турками, не опорочил своего имени, сражался достойно и командовал своими подразделениями умело. Так почему же такое открытое неприятие славной русской победы? С Ирана теперь можно требовать сильно больше, не нужно давать им шансы на возрождение.

– То иное, Александр Васильевич, – несколько устало отвечал Ростопчин. – Я исполняю волю государя, и будьте уверены, что выполню свой долг до конца, как и вы это сделали. Негоже верноподданным сомневаться в правильности правления императора. Мы Помпеи, но не Цезари [тут Ростопчин имел ввиду действия римского полководца Помпея, который после побед над Парфянский государством, прародителем Ирана, сложил полномочия, распустил армию и в одной ночной рубахе отправился в Рим. А Цезарь, когда от него потребовали такого же, начал гражданскую войну, перейдя реку Рубикон].

Фёдор Васильевич несколько лукавил. У него были свои интересы. Уже готов проект раздела Османской империи, и он только ждёт удачной политической обстановки, чтобы начать реализовываться. В условиях, когда Павел Петрович стремится сократить армию и сильно её перестроить, большие проекты захвата новых территорий уже обречены на сложность исполнения или же вовсе на забвение. А тут, когда уже есть победа над Ираном, государь не пойдёт на новые серьёзные внешнеполитические решения. Было бы, по мнению Ростопчина, неплохо спровоцировать османов на решительные действия. Показать, к примеру, что Иран слабый, и русские не так чтобы горят биться за него. Ну, а после всеми силами и кавказских народов, и казаков, регулярных русских полков, иранских обрушиться на османов.

С началом истории с Мальтийским орденом, той организацией, которая всю свою историю воевала с турками и с иными мусульманами, появлялся дополнительный шанс на новую войну с Османской империей. Нужно было только заключить мир, лучше союз, с Францией, пусть и с революционной, да предложить Пруссии кусочек от османского государства [подобный проект был и в РИ одной из главных целей Ростопчина во внешней политике].

Будучи военным человеком и поняв на месте, какой актив достался России в виде ослабленного, но всё ещё потенциально сильного Ирана, Фёдор Васильевич Ростопчин понял, что придётся держать русские полки в Исфахане, как и в других городах персидской державы. Муртаза Кули-хан Коджара слаб, нужно время, дабы он оброс своими людьми, преданным войском, наладил экономику. Русские же могут помочь Ирану с новыми полками. При сокращении русской армии найдутся офицеры, которые согласятся командовать новыми иранскими силами, неизменно пророссийскими.

А как это делать, если страна нового шаха будет унижена большими территориальными потерями, да ещё и данью, одноразовыми выплатами в пользу Российской империи? Нужно, чтобы Муртаза Кули-хан Коджара выглядел, как спаситель персов, но не как марионетка России. Тогда и не нужно будет тратить средства на поддержание власти русского ставленника в Иране. Кроме того, Павел Петрович хотел видеть в персах силу, которая и впредь будет некоторым противовесом в регионе для османов. Опять же, тогда не нужно будет держать большие гарнизоны русских войск.

Это понимал государь, подобной точки зрения придерживался и Ростопчин, особенно при том, что всё ещё хотел получить для России больше османских земель, чем персидских.

– Александр Васильевич, отстраните того грузинского подполковника, да передавайте командование Римскому-Корсакову, а сами поезжайте к государю, да милости просите, – вполне дружелюбно говорил Ростопчин, но вот предлагал он немыслимое.

Суворов всегда или почти всегда избегал интриг, которые выстраивались вокруг него. Взять тех же Зубовых и их противостояние с Потёмкиным, которое ещё неизвестно чем могло закончиться, если бы не смерть Светлейшего князя. Там Суворов играл большую роль, но как-то в сторонке, не напрямую.

А теперь получается, что его ставят перед выбором: или поставить под угрозу свой авторитет в армии, арестовывая своих же выдвиженцев, коим являлся князь Багратион, или же оказаться в опале. И то и другое – крах карьеры или же урон чести.

– Я поеду к государю, только оставлю не Римского-Корсакова, не на дивизии же его оставлять, когда он командовал корпусом? – сказал Суворов и отвернулся, показывая, что более не желает говорить с Ростопчиным.

Фёдор Васильевич затаил обиду. Придя к Суворову, он рассчитывал на другое: уважение, найти в лице генерал-фельдмаршала соратника, не даром же вместе сражались у Фокшан и Рымнике. Но Ростопчин увидел упёртого старика, пусть и моложавого. Так что не станет Президент коллегии Иностранных дел заступаться за Суворова.

12 марта 1797 года был заключён Урмийский мирный договор между Ираном и Российской империей. По этому договору персидские шахи на вечные времена отказывались от претензий на Кавказ, как и Закавказье, и признавали право Российской империи принимать в своё подданство все народы, населявшие те земли, особенно Кубинского, Тихвинского ханства, Ширвана, расположенные по старой границе с Ираном. Линия разграничений устанавливалась по озеру Урмия, далее на восток к городам Таврия, Ардебилю, Астаре. При этом города становятся русскими крепостями.

В сущности, мирный договор выглядел, как величайшая победа России, которая в один момент прирастала большими и перспективными территориями. Для русской общественности и императорского двора подобное представлялось несомненным успехом. Вот только для Суворова и иных офицеров Кавказской армии мирный договор считался недостаточным. Они-то знали, что Персидская держава нынче полностью подчинена России, и можно выторговать намного больше: Тегеран и даже персидские земли южнее его.

В тот же день был подписан и Урмийский союзный договор. По нему Иран обязался не привечать у себя иные иностранные посольства без согласования с послом Российской империи. Также устанавливалась обоюдная беспошлинная торговля. При этом, что было важно для русской финансовой системы, торговать разрешалось либо русскими бумажными ассигнациями без права игнорировать такой способ оплаты или же серебром. Также Иран при необходимости обязывался по запросам русского посла предоставлять различные воинские подразделения для борьбы с кавказскими горцами или для пресечения иных форм неповиновения воле российского императора. Со своей стороны, Российская империя обязывалась защищать территориальную целостность Ирана и незамедлительно вступать в войну с Османской империей, в случае агрессии турок.

Может быть, военным и казалось, что Россия допускает слишком значительные уступки персам, однако, на деле всё было не столь однозначным. Мало того, что Российская империя получала новые территории, на которых можно развивать перспективную хозяйственную деятельность, так ещё Иран входил в финансовую систему России, определённым образом обеспечивая стабильность российского рубля через свои товары и производства.

Немаловажным фактором становилось то, что, видимо, не до конца осознанно русскими дипломатами. Если северокавказских горцев не будут поддерживать большие державы, такие, как Иран или Османская империя, то и их сопротивление новой власти кратно снизится. При умеренно-жёсткой с возможностью компромиссов политике остаётся вероятность не допустить большой войны на Кавказе, которая стоила Российской империи огромных средств и людских ресурсов, но в иной реальности.

Александр Васильевич Суворов не отличался особой дипломатичностью, его гений заключался в ином, потому оценка договора с персами была однозначной – это ошибка, допущенная императором и его приближёнными.

Глава 3

Глава 3

Москва

14 марта 1797 года

Пришлось ехать в Москву. Первопрестольная оказывалась наиболее компромиссным местом для встречи всех наших управляющих. Из Петербурга в Москву была наезженная дорога, из Белгорода и Луганска не так чтобы трудно добираться. По крайней мере, до Нижнего Новгорода ехать более сложно, нежели до Москвы. Кроме того, именно сюда приедут люди, которых вызывал Кулибин.

Уже установилась своего рода система, когда вся команда собирается в преддверии посевной для решения остаточных перед полевым сезоном вопросов. Тут и взаимовыручка, когда Надеждово может помочь Белокуракино или державинским имениям, и обмен опытом, создание системы, при которой можно планировать развитие всех земель, исключая конкуренцию.

Если высаживать подсолнечник, то это лучше делать в Белокуракино, там же и выжимать масло. Надеждово становится центром по производству свекольного сахара. Лён – это уже под Москвой следует сажать. И так далее по всем позициям и с цифрами.

Однако, сегодняшнее собрание – это нечто большее. Мы планируем создавать серьёзное производство, и сейчас приехали почти все люди, которые будут в этом участвовать. Также в Москве находятся и с большим трудом купленные мной выпускники демидовской школы мастеровых Выйского завода.

Я отправлял в Нижний Тагил одного из бывших студентов. Использовал, так сказать, служебное положение. Впрочем, не перестаю это делать и сейчас, и одна из задач, которая стоит передо мной, это найм выпускников Московского университета.

Так вот, Михаил Шабловский, закончивший университет не без моей помощи, так как я, пользуясь всё ещё действующим Указом императора, привлёк к делам Уложенной комиссии молодого шляхтича. Он был в столь бедственном положении, что с трудом находил средства на покупку одежды, не то что на иные.

В бывшей Речи Посполитой было много обедневшей шляхты, больше, чем в какой иной державе. Но не все они были безграмотными, несмотря на то, что порой мало отличались от крестьян. И не всегда эти люди стремились возрождать Польшу от моря до моря, а частью стремились войти в российское общество. А как это сделать, если нет серьёзных связей или денег? Учиться, так как образование в Московском университете позволяло по окончанию получить чин.

Шабловский, не будь идиотом, понял, что я – его билет в будущую не самую бедную жизнь, потому более охотно, чем иные, выполняет дополнительные поручения, да и с основными старается. Не талант он, не гений, а старательный исполнитель, и уже за это постараюсь привить ему и гибкость в решении поручений и заданий, и чувство законотворчества, которое появляется у опытных чиновников.

И привёз-таки мне Михаил Шабловский тех, кого я просил, а главное – мастерового Черепанова. Ефим Алексеевич Черепанов нынче ещё далеко не «Алексеевич», а крепостной при заводе, пусть и мастеровой. И вот не знаю ещё, повезло мне или нет, но пока Черепанов ничем существенным, кроме как отличной учёбой и успешным началом трудовой деятельности, не отметился. Не было его стажировки за рубежом, как и наработанного опыта. Как бы это не оказалось решающими для формирования создателя русского паровоза. Однако, того, выученного не мастерового, а уже инженера-изобретателя, было бы сложно перекупить, или даже невозможно. А этот обошёлся всего в четыреста рублей. Много для одного крестьянина-бабыля, но не сильно завышено для выученного мастера. Если ещё знать, что Ефим будет создавать паровозы, и не только их, то, скорее всего, я выиграл. А что до учёбы, так и сам парня подучу, да и Кулибин также не откажет, уже не откажет, когда увидел, что проекты могут заработать.

Самым же странным гостем, вернее гостьей, была Груша, получившая от меня фамилию Найдёнова. Та самая беременная, но уже родившая девчонка, что из подростков. Мотивация при гибком уме – вот главная составляющая успеха. Груша читала, изучала написанную мной брошюру по ведению коммерции, когда была возможность, засыпала меня вопросами. Работает она и с учителями, в математике определённые успехи имеет, а в коммерции без этой науки, ну, никак. Нет, она не готовый специалист и станет таковой ещё не скоро. С ней ещё нужно заниматься, но я уже собираюсь давать молодой маме некоторые расчёты по предприятиям, как и участвовать на третьих ролях в их управлении. Девчонка бойкая, есть шансы пробиться через домострой и заскорузлое понимание роли женщины в современном мире. Но для этого она должна быть на голову выше всех в знаниях и обладать несравненной коммуникацией. Многое для успеха – это дело наживное, вот пусть и наживает, пока с её дочкой возятся проплаченные мной мамки. Посмотрим, может, не без моей помощи рождается легенда для эмансипированных женщин будущего. Ну, а мне нужны грамотные управляющие, лично преданные.

Но прежде всего я встретился с Камариным Карпом Милентьевичем, тайно, так как у него было сверхсекретное задание. Как мне кажется, не слишком сложное в исполнении, если сорить деньгами, но такое, что может повлиять на многое, даже на международную обстановку. Англичанка гадит? Ну, так некий Сперанский попробует нагадить в ответ.

– Карп, ты нашёл, с кем передать письма? – спросил я, когда позвал казака прогуляться по вечерней Москве.

Ох, не та это романтика, гулять по Первопрестольной в потёмках. Но лучше перебдеть, как говорится. Не думаю, что за мной следят, даже почти уверен, что слежки никакой нет, но сколько агентов в будущем засыпаются на сущих мелочах! Вот и я не хотел, чтобы наш с Карпом разговор был кем-то услышан.

– Да, вашбродь, несложно было найти английских купчин, кабы передать письма, – отвечал Камарин.

– Лик свой и того, кто передавал письма, изменил, как я учил? – задал я следующий вопрос.

Не умеют здесь докладывать кратко и содержательно, чтобы у принимающего доклад не возникало множество вопросов. Однако, работаем с тем, что имеем. И не сказать, что плохо работаем.

Два письма требовалось передать нужным людям, причём, чтобы эти люди не поняли, от кого именно те письма. Одно письмо так и вовсе должно было быть от англичанина. У Карпа с английским плохо, потому сработал один из подростков, уже не такой уж и недоросль. Архип, восемнадцатилетний парень, который проходил обучение среди подростков, но и до появления в моей школе парень был грамотным и сносно, конечно же, с ошибками, но изъяснялся по-английски. Он был из банды, промышлявшей в порту. Жизнь заставит, и не так извернёшься, потому Архип немного знал голландский и английский языки. Ну, а при правильных учителях за полтора года смог неплохо поднатореть в изучении разных наречий, с упором как раз на английский. Вот он под видом некоего англичанина, молодого аристократа, опоздавшего на недавно ушедший корабль, и передал письмо из Ревеля в Лондон.

То письмо, которое было отправлено при помощи Архипа, адресовалось Ричарду Паркеру, пока ещё простому матросу, или уже не простому, но вскоре должному стать лидером крупного восстания английских моряков.

Я не успевал серьёзным образом повлиять на ход того восстания и сильно рисковал. Если Паркера, как и в иной реальности, путём обмана смогут арестовать, и он выложит содержимое письма, то англичане будут рыть. Ниточки приведут в Ревель, но дальше, как я рассчитываю, они оборвутся. Обвинять Россию будет не в чем, да и любой чиновник Российской империи сможет хоть поклясться на кресте, хоть дать честное слово в своей непричастности к восстанию Ричарда Паркера. В этом времени ещё принято порой верить в честное слово.

Конечно, мог быть риск того, что письмо не будет доставлено. Взял какой-то купчинка англиканского вероисповедания русские деньги, да и присвоил серебрушки. Но для такого случая предусмотрена оплата за доставленный ответ. Сто рублей за доставку письма, а триста за ответ от Паркера. Ну, и разработать операцию, целью которой будет исключить вероятность попадания к английским службам при передаче ответа, если англичане заинтересуются такими вот письмами. Да, пора бы уже англичанке чуточку подгадить, не всё же им гадить во всём мире.

Второе письмо было менее опасным и вполне себе мирным, почти что. Вот только стоило оно значительно дороже, чем послание Паркеру, и доставлено должно было быть куда дальше, в САСШ.

Если мне не продают корабли в России, пока не продают, то я могу ведь их купить у молодого и пока никому неинтересного государства, расположенного на другом континенте. В Бостоне, как и в Нью-Йорке, у американцев есть верфи. Это я знаю из послезнания, впрочем, и в этом времени подобная информация волне себе доступна.

Предложение американцам должно быть вполне выгодным, для них даже слишком. Ну, а что выгодно, то исполнимо. Такой уж народ это, американский. И подобная этика уже господствует в Северной Америке, может только в чуть меньшей степени на юге.

Я обязуюсь зафрахтовать два английских корабля, которые доставят в Бостон канаты и парусину, а также скобы, гвозди, якоря. Всё это будет предназначаться для строительства трёх фрегатов Русско-Американской Кампании. Последнее, чтобы не раздражать североамериканцев, им не следует знать. С тем подходом, что уже существует в САСШ, они постоят корабли. Да, это будет недёшево. Однако, ненамного дороже, чем запросили бы англичане или датчане. И в таком решении вопроса есть неоспоримый плюс – корабли строятся далеко, меньше вопросов будут задавать европейцы. А ещё я думаю, что можно набрать матросами кого-нибудь из американцев. Правда, русские офицеры – это должно стать непреложным правилом в РАК.

– Карп Милентьевич, сколько подготовленных людей мы сможем в случае чего выставить? – спросил я, предполагая некоторые силовые операции уже в скором времени.

– Три десятка можем, то смотря для чего, вашбродь, – задумчиво отвечал Камарин.

– Отправляй вестовых, кабы через месяц были в Петербурге. А после я приму у всех экзаменацию и сам проведу учения. Скоро в Военторге будем создавать свои отряды охраны. Там людей будет много. Ты будешь главным инструктором, ну, этот тот, кто наставничает. Из этих людей будем начинать отбор отрядов в Америку, – сказал я, наблюдая округлившиеся в недоумении глаза казака.

– Широко мыслите, вашбродь, – с некоторым скепсисом сказал Камарин.

– Глаза боятся, руки делают. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, – усмехнулся я, засыпая казака поговорками и большевистскими лозунгами.

Да, ещё не хватало, чтобы во мне большевик взрастал. Слишком рановато для таких идеологий. Да и я всегда был несколько удалён от влияния большевиков, признавая при этом, что они на первых порах старались изменить то, что не смогли реформировать имперские власти. Да и Великую войну выиграли…

Собрание или, я бы сказал, съезд был рассчитан на два дня, с последующей массовой попойкой. Я не то чтобы искал, с кем-либо напиться, сейчас слишком много работы, чтобы думать об отдыхе. Но не зря же в будущем большое значение уделялось всякого рода тимбилдингам и корпоративам. Ничто так не объединяет русских людей, как совместно распитая бутылка горячительного. Я в восприятии людей своей команды не должен ассоциироваться лишь с работой. Кроме того, предать человека, с которым сидел за одним столом и разговаривал по-свойски, морально намного сложнее, чем всего лишь работодателя. Но я могу ошибаться, ибо человеку свойственны ошибки.

– Николай Игнатьевич, рад тебя видеть, – приветствовал я Тарасова.

Бывший управляющий Белокуракино, а нынче глава компании «Агроном», стал важным человеком. Обзавёлся свитой, какой и у меня нет. Все помощники, да заместители снуют вокруг. Хотя, почему у меня нет? А бывшие студенты мои – кто? Единственное, что я их использую больше для государственных дел.

– И тебе не хворать, Авсей, – приветствовал я и своего управляющего из Надеждово.

Этот тоже приехал с делегацией, с тремя старостами деревень. Старается парень, я это вижу, но не вытягивает такое большое имение, как Надеждово. Надеюсь, что это временно. Однако, в этом году на мои земли отправится Тарасов. Шутка ли, что парень, которому нет и двадцати годков, управляет более чем шестью сотнями душ и немереным количеством земли? Ждать, пока он станет профессионалом, некогда. Но и менять Авсея на кого-то другого, по сути, не за что. Ему бы посевную да уборочную хотя бы раз провести под руководством опытного товарища, так и выйдет толк.

– Сразу спрашиваю, как обстоят дела с сахаром, – спросил я, отпивая напитка, похожего на капучино.

Все встречи проходили в моём ресторане и гостинице, которую я назвал «Европа». Готовится ещё к открытию летом «Азия». Одновременно я тестирую персонал и снимаю пробы с тех блюд, которые предлагает мой московский ресторан.

Ещё весной мне докладывали, что первый свекловичный сахар был произведён кустарным способом, используя чуть ли ни нож с ведром и котлом, но он был. После я описал своё представление, как может производиться сахар. Принцип понятен почти каждому человеку из будущего, но вот, как лучше соорудить механизмы, котлы для выпаривания, сколько именно добавлять извести для отбеливания сахара, как и много иных вопросов – всё это следует познавать эмпирическим путём проб и ошибок. И уже пробуют и уже ошибаются.

– Дробилку сделали, котёл для выпаривания поставили, – докладывал Авсей.

Мой управляющий всё говорил и говорил, но не сказал главного.

– Сколько произвели сахара? – спросил я, перебивая Авсея.

– Так сорок три пуда было, когда я поехал в Москву, – ответил управляющий.

Чуть меньше семисот килограмм! Так это же просто огромная цифра! Точно уже можно считать, что сахар мы производим. Пусть такое количество сахара и удалось изготовить почти за десять месяцев, но ведь уже есть!

– Что, Николай Игнатьевич? – усмехнулся я, наблюдая некоторое недоумение у Тарасова. – Поедешь в Надеждово, так не только ты учить будешь и наставничать, но и у Авсея научишься сахар выделывать.

– Знаю, что у Осипа в Белокуракино оставалось немало белой свёклы. Если сахар уже выделывается, то пущай Авсей выкупит у Осипа свёклу, – сделал дельное предложение Тарасов.

Осип задерживался. Он отправил письмо, в котором предупреждал, что может и не появиться на встрече. Сильно прихворала его жена, и есть серьёзная опасность того, что управляющий Белокуракино останется вдовцом.

А я так и не придумал, как производить пенициллин. Знаю, что из плесени выводят лекарство. Были у меня некоторые эксперименты. Как-то заболел Лев Цветков, один из моих главных исполнителей в законотворческой деятельности, так, кроме всего прочего, ему давали настойку из плесени, что собирали с хлеба. Три лекаря обхаживали Цветкова, но ни один из них не увидел серьёзного эффекта и какого-то ощутимого результата после применения плесени. Хорошо, что лекари не знали, что именно выпивал Лев каждый день. Так что идею лечить человечество пенициллином я пока послал подальше. Как я понял, для подобного нужно более серьёзное развитие химии, как и медицины.

– Рентабельность семян льна в пять раз выше, чем пшеницы. И англичане его более охоче покупают, – сообщал о своём успехе Тарасов.

Я никогда не думал, что лён может быть столь прибыльной культурой и не особо понимал, почему англичане так много покупают семян этого растения. Ну, не из-за того ли, что в этом продукте содержится феноменально много полезных веществ? Омега-три не открыта же, как и разные аминокислоты. Однако, если покупают, то нужно продавать.

– А стебли будем использовать для изготовления ткани для крестьян. Так рентабельность льна ещё больше увеличивается, – продолжал хвастать Тарасов.

– От тебе, Николай, слово приелось «рентабельность», – усмехнулся я.

А ведь приятно, когда видно, что люди получают прибыль и удовольствие от работы, благодаря тому, что я поспособствовал. И слова в этот мир новые принёс.

Ученик не хотел отдавать пальму первенства учителю. И на каждый описанный успех Тарасова, Авсей выдавал свои достижения. Николай Игнатьевич говорит о том, что в поместьях Державина добился, что на каждые две крестьянские семьи есть одна корова и, как минимум, три козы. Авсей парирует и утверждает, что все новые крестьянские дома в Надеждово с большими печами и даже с застеклёнными окнами, благо кирпичные заводы в Луганске почти простаивали и продавали кирпич для печей задёшево.

Дальше была очередь Тарасова, и он рассказал про производство водки, на что Авсей усмехается и наносит удар стабильным и разнообразным производством алкоголя, в том числе и абсента, первая партия которого уже отправилась на Туманный Альбион.

Но всё же чуточку, однако, Авсей проигрывал в этом затяжном матче. Тарасов смог сильно наладить производство картофеля и больше того, он смог уговорить крестьян его есть. В каждой деревушке Николай Игнатьевич поставил зерносушилки и выкопал бурты для хранения овощей.

– Масло! В Надеждово выделали подсолнечное масло! – вдруг вспомнил Авсей.

– Мы жмём масло из рапса, – спокойно отвечал Тарасов, выигрывая бой по очкам.

Всё это было хорошо, как и то, что кукуруза уродила, и в запасе на голодные годы остаётся кукурузная мука. Да, она плохо выпекается, только может в кашу и пойдёт. Но не до жиру, быть бы сытым.

На следующий день был большой разговор с промышленниками. Первым отчитался Никлас Берг. Тот самый датчанин, что выполнял мои заказы ещё в Охтинской слободе в Петербурге. Я перекупил его контракт, тем более, что Екатерининская верфь загружена строительством только одного корабля, торгового судна без вооружения для РАК, а больше у них нет заказов, и содержать большое количество работников нерентабельно. Потому избавиться от некоторых мастеров были даже рады.

В упор не понимаю, почему Россия не занимается торговым флотом. Почему сама не старается торговать с Англией? Да, островитяне уже дали добро на то, чтобы Российская империя открыла своё торговое представительство в Лондоне. Но не потому ли они согласились, что понимали – Россия просто не способна масштабно торговать на Лондонской бирже. А ведь всем известно, что англичане, закупая русскую пеньку и зерно, используют эти товары не только для собственных нужд, но и удачно их перепродают.

Зерном так и вовсе контрабандно приторговывают с враждебной Францией, делая это через северо-западные французские и голландские порты. Так что деньги не пахнут, и зарабатывать серебро – миссия и цель Великобритании. Стоит вспомнить Семилетнюю войну при Елизавете Петровне, когда Россия и Англия через систему союзов становились врагами, так и в тех условиях торговля не прекращалась, напротив, наращивалась.

Ещё одними пока гостями стали двое мастеровых из Сестрорецка и два оружейника из Тулы. Они не уволились со своих заводов, но благо были вольными и смогли прибыть по просьбе Кулибина.

Споров лишних не было. Оплату труда я положил достойную, как и обещал хорошие бытовые условия. Да и работать только десять часов в день с выходным – это на данный момент щадящие требования. Заказов на оружейных заводах сейчас не сильно много. Всё-таки для России важно, чтобы работала оборонка.

А я тратился на съезд и найм всех специалистов за мой счет, при том ещё без внятного видения, что из всего получится. Есть план, но он приблизителен и более стратегический. Может показаться, что сорю деньгами. Там повышенная оплата, тут покупка людей втридорога. Но любая продукция, что мы будем производить, будет инновационной и с большой прибавочной стоимостью. Отобью деньги сторицей.

Вот сколько денег могут дать за пароход? Уверен, что даже прижимистые англичане заплатят за такое судно серебром по весу. Пусть и купят сперва только один-два корабля, чтобы понять их устройство и скопировать, но заплатят же, обязательно. Вот только я не хотел бы на первых порах продавать пароходы кому-нибудь.

Почему я о пароходах заговорил? Так стал пайщиком той самой небольшой верфи в Нижнем Новгороде, где начал строиться водоход Кулибина. После временного закрытия предприятия его хозяин, некий Василий Петрович Семушкин, вполне известный в Нижнем Новгороде купец, решил продать такой неработающий актив. Вот только покупателя не было. Тогда мы и договорились. Я вошёл дольщиком всего с капиталом в две тысячи рублей и заполучил тридцать долей от верфи. Можно было и больше денег вложить, но они конечны, что сильно печалит.

– Бери, Никлас, в управление верфь в Нижнем Новгороде, – сказал я после того, как многие высказались о своём желании работать со мной.

Приказчик Семушкина покинул верфь, как только там начались проблемы. Так что появилась возможность назначить своего человека. Ну, а что такое кораблестроительное предприятие, Берг знает. И пусть он крайне плохо говорит на русском языке, но учится ведь. И пусть был всего лишь мастеровым, хоть и старшим… Что-то много допущений, как бы не запорол Никлас работу. Но так можно думать о каждом.

– Далее…

Я привстал со стула и прошёлся, выдерживая паузу. Порой, именно такие вот паузы, взятые перед озвучиванием решения, могут кардинально поменять мнение. В этот раз подобного не произошло, слишком всё стройно выглядело.

– Есть одно выгодное дело, на котором мы можем заработать, – начал я обрисовывать интереснейший коммерческий проект.

Как известно, не так чтобы далеко от моих владений, а ещё ближе к Белокуракино, расположился большой Луганский железоделательный завод. Путь он уже торжественно открыт, однако, на самом деле там ещё много доработок. С приходом к власти Павла Петровича об этом проекте постарались забыть. Новый император вообще старался забыть многое из того, чем была увлечена Екатерина Алексеевна в последние годы своего правления. Особую пикантность подобному делу придавало то, что Луганский завод считался, пожалуй, единственным стоящим делом Платона Александровича Зубова, последнего фаворита императрицы.

Сейчас грандиозный заводской комплекс лишён финансирования. И я обратил внимание на этот завод, к своему стыду, только во время подготовки финансовой реформы. Сто пятьдесят тысяч рублей за два года Российская империя экономила только на том, чтобы заморозить дальнейшее развитие Луганского железоделательного завода. К своему оправданию скажу, что я посчитал крайне нерентабельным привоз руды и чугуна на Слобожанщину аж с Урала. Поэтому не стал возражать заморозке дальнейшего строительства.

Сейчас управляющий заводом Карл Гаскойн находится на распутье и не знает, как выкрутиться из сложной ситуации. Он уже пригласил немало специалистов из Англии, а также с Липецкого и Сестрорецкого заводов. Построены водные колёса, расширено русло реки Луганки. Завод может работать, но госзаказа Гаскойн так и не получил.

Между тем, мне стало известно, что император Павел потребовал в своей манере по принципу «нужно уже вчера» строительство завода по производству кос и другого сельскохозяйственного инвентаря. Когда государь вник в проблемы государственных земель, обнаружилось, что косить крестьянам нечем. Косы в большом дефиците, и зачастую при заготовке сена на зиму, как и при сборе злаковых, используют серпы.

Налицо тот самый пример бесхозяйственности и отсутствия чёткой коммуникации в экономике, в частности, в промышленности. Один завод, Луганский, стонет от недостатка заказов, довольствуясь только тремя тысячами пудов снарядов для Севастополя, проплаченными ещё год назад. А другой завод только собираются строить. При этом в Луганске есть мощности, чтобы решить проблему с сельскохозяйственным инвентарём в тех объёмах, о которых предполагает император.

Я написал Карлу Гаскойну письмо, в котором интересовался, сможет ли он взять заказ на тридцать тысяч кос, также намекал, что был бы рад и в дальнейшем сотрудничать, и у меня могут быть более или менее существенные по объёмам заказы. Луганский железоделательный завод строился в том числе, как оружейное предприятие, и на нём уже отливали первые образцы пушек, в том числе и корабельных. Вот только император так увлёкся реформированием армии и её сокращением, что не собирается увеличивать объёмы оружия. А у меня строится торговый корабль без артиллерийского оснащения.

Наш заказ на косы Гаскойн примет, правда, без особого энтузиазма, лишь бы завод хоть что-то заработал и не потерял сильнейших, выписанных из Англии мастеров. Что-то мне подсказывает, наверное, элементарное логическое мышление, что при необходимости нам удастся переманить к себе каких-либо специалистов. Вот только нужно начать своё производство с теми кадрами, кто уже есть в наличии.

– Вот только, други мои, нынче я оплатить сей заказ в полной мере не смогу. Помогайте! А продать в Петербург те косы мы сможем вдвое больше. И тридцать тысяч кос – это лишь начало. Также я уже заказал и оплатил пятьдесят плугов, – сказал я, и увидел некий скепсис на лице Тарасова, который также присутствовал на собрании промышленников, но старался не отсвечивать.

Я знал, что у этого прохиндея должно скопиться не менее сорока тысяч рублей, и вложиться тысячей-другой в покупку кос он вполне может. Да я и сам бы оплатил, но ещё из прошлой жизни перенёс привычку всегда иметь «финансовую подушку безопасности». Вот на непредвиденный случай и держу у себя тридцать пять тысяч рублей в резерве.

– Нынче обговорим условия договоров, – сказал я и достал из папки уже написанные бумаги, где оставалось только вписать имена и расписаться.

В целом, уже все, кто прибыл в Москву, в той или иной степени были ознакомлены с целям и задачами, которые будут поставлены перед новой компанией, имя которой стоит ещё придумать. Пока работодателем выступаю я. В соответствии с тем, что я прописал всего-то на одном листе, мною взяты обязательства по ежеквартальной выплате работнику оговорённой в договоре сумме в серебряных рублях. Наверное, это, прежде всего, и привлекло, учитывая большой размер той самой суммы.

Лишь дождавшись, когда все подпишут договор, мы с Кулибиным вкратце описали планы. И первостепенно у нас на повестке строительство в Охтинской слободе мастерской по изготовлению или переделке карет. Второе, что ложится на присутствующего здесь же Каспара Милле, так это доведение до ума шариковых ручек. Я уже объявил, так сказать, тендер, посредством слухов, на изобретение чернильной пасты. Яков Захаров так увлёкся составлением доказательств подкинутых мной теорий в химии, что ему недосуг. Но есть и другие умельцы, если они будут мотивированы, то могут создать пасту из чернил.

Каспар уже обучил себе помощников, и пора переходить на новый уровень. Ювелир занял свою нишу в отрасли, специализируясь на изготовлении чернильниц из драгоценных металлов и камней, золотых перьев особых конструкций. Скоро будут запущены в продажу и непроливайки.

Но главные мои ожидания на нынешний год – это пароход. Когда он получится, точно пойму, что не зря я тут прогрессорствую.

Глава 4

Глава 4

Устье Темзы

15 мая 1797 года (Интерлюдия)

Май на юге Англии выдавал крайне противоречивую погоду. С одной стороны, палило солнце, но уже завтра небо заволакивали тучи, и начинался обильный дождь. Всё это сопровождалось типичными для Лондона туманами. Обычно в мае сильные ливни, краткосрочные, и стихия быстро уходит, оставляя лужи и испарину. Не сейчас. Нынче дождь льёт, словно из ведра, и может длиться больше суток. А после – снова жарко.

Но в этих местах жара была не только природной, жарко было и от тех событий, что происходили уже две недели. Английский флот бунтовал. Уже начались переговоры в Портсмуте с командой линейного корабля «Королева Шарлотта» и рядом других фрегатов английской эскадры. Восстание в Норе стало продолжением более раннего в Спитхеде. И здесь до соглашений ещё было очень далеко.

Англия уже могла именовать себя «владычицей морей», и, казалось, что английский флот – это главная опора в политике Великобритании. Потому для всего руководства флотом, как и для правительства, стала шоком начавшаяся череда восстаний на кораблях. При этом король впал в очередное безумство, и его изолировали от принятия решений.

Причины, которые подвигли матросов и даже часть офицеров проявлять крайнюю степень недовольства, первоначально состояли лишь из требований по улучшению бытовых условий. Довольствие моряков не менялось в английском флоте уже более ста лет. И до относительно недавнего времени подобное не сильно угнетало моряков и небогатых офицеров. Однако, английский фунт за последние годы резко стал терять в цене. И теперь жалование моряка оказывалось столь мизерным, что во флот уже никто добровольно идти не хотел. При несравненно более тяжёлых условиях жизни и службы, флотские офицеры получали меньшее жалование, чем их коллеги в сухопутной армии. Это не говоря о том, что на торговых кораблях платили в пять раз больше, да и с провизией там было куда как организованнее. Потому лучшие кадры, если только это были обеспеченные землёй офицеры, стремились уйти в торговый флот.

Чего стоил только баталерский сбор, когда с каждого фунта мяса баталер вполне законно отрезал свой кусок. Раньше артели имели возможность закупать продукты самостоятельно и питаться по десять-пятнадцать человек. Сейчас на это просто нет денег. И все недостачи в обеспечении флота постепенно, но неуклонно, влияли на умы матросов и части офицеров. Патриотизм никто не отменял, но, как показывает история, Родину любят чуть больше, когда патриот сытый и может обеспечить свою семью.

А еще, несомненно, на решительность бунтовщиков повлияла Французская революция. Наверняка, некоторые матросы и даже офицеры вдохновлялись демократическими преобразованиями, которые происходили у извечного врага британской короны. С берегов Туманного Альбиона не так сильно заметен алый от крови цвет реки Сены, что протекает в Париже. А лозунги и внешнеполитические успехи республиканцев вызывают симпатию у пропитанных вольтерианством англичан. И вот это, стремление сделать, как во Франции, был самый спорный вопрос. Бунтовщики собирались выдвигать политические требования и даже малой частью готовы отбыть во Францию, однако, впитанная с молоком матери ненависть к французской нации останавливала большинство восставших.

Ричард Паркер, матрос, но бывший некогда морским офицером, был из тех, кто всей душой поддерживал Французскую революцию. Именно этот фактор и сыграл главную роль в том, что его, грамотного офицера, вполне способного стать капитаном с зачатками флотоводца, лишили офицерского чина и принудили продолжать службу матросом.

Однако, личные качества мужчины позволяли ему находить своё место даже там, на дне флотской иерархии. Паркер быстро стал своим для львиной доли личного состава на линкоре «Сандвич». Большая часть команды на девяностопушечном линейном корабле были преступниками, либо разжалованными за нарушения бывшими офицерами, причём, не обязательно флотскими. Кадровый голод в Роял Неви приводил к тому, что на немалой части судебных процессов приговором была служба на флоте.

Вероятно, из-за того, что на кораблях становилось всё меньше профессиональных, мотивированных, дисциплинированных моряков, и стали возможными бунты. Однако, и такие матросы, как и уоррент-офицеры, были недовольны ужасными условиями службы. В любом случае, не было массового недовольства в среде бунтовщиков, когда были обстреляны несколько кораблей, что не согласились бунтовать, или, когда эскадра перекрыла вход в Темзу для торговых кораблей.

– Команда корабля «Сандвич» выдвигает своим представителем матроса Ричарда Паркера, – громогласно заявил мастер-уоррент-офицер линкора «Сандвич» Джон Уилсон.

Паркер прямо поперхнулся водой, которую пил во время начавшегося собрания. На самом деле он не хотел выдвигать свою кандидатуру в Совет восставших, становясь при этом главным бунтовщиком. «Сандвич» был флагманом эскадры, и представитель этого корабля сразу становился выше иных в зарождавшейся иерархии бунтовщиков.

– Почему я? – удивлённо и даже испуганно спросил Паркер.

– Ты опытный офицер, можешь вести эскадру и управлять ею в бою, а ещё нет на «Сандвиче» человека, от капитана до матроса, который бы сказал, что Паркер плохой товарищ, – объяснил Уилсон.

На самом деле Паркер не боялся ответственности, напротив, он жаждал всем показать, что разжалован несправедливо и свои качества хорошего офицера ни коим образом не растерял. Растерянность и страхи матроса были вызваны письмом, доставленным за пару дней до начала восстания.

Неизвестный человек принёс письмо и был настойчив, чтобы оно было прочитано в присутствии. Паркер в это время занимался закупками продуктов для своей артели, периодически наведываясь в припортовые таверны. Человек с письмом упорно требовал ещё и написать ответ.

Паркер сопротивлялся. Разве стоит отвечать на глупости?! Вот только человек заплатил четыре фунта серебром за то, чтобы Паркер собственноручно написал несколько строк. Деньги были серьёзные, а продуктов закуплено мало. Потому Паркер без особого сомнения написал в письме «спасибо» и сделал это в несколько шутливой форме, мол, если ты предсказатель, то благодарю, но я тебе не верю. Что тогда остановило Паркера от того, чтобы не зачитать письмо в присутствии товарищей, Ричард не может объяснить и сейчас. Возможно, то, что в письме были слишком провокационные строки о том, что Паркер остаётся в душе республиканцем и продолжает сочувствовать Франции.

А потом грянул гром, началось восстание. Для Паркера подобное было двойным ударом по психике. Предсказания начинали сбываться. Бывший офицер хотел отсидеться в сторонке, прежде всего из-за письма, но его внутренний огонь и собственное понимание чести не позволили это сделать. Потому очень быстро он стал одним из лидеров восставших на корабле «Сандвич». Хотел он на этом и закончить свою революционную деятельность, больше не выпячиваться, отдавая пальму первенства иным лидерам восстания, но, как видно, не суждено. Теперь письмо заслужило ещё больше доверия или даже слепую веру в написанное.

– Гражданин Паркер, скажи что-нибудь людям! – сказал Уилсон, показывая, что он ярый республиканец.

Уже за то, что Джон Уилсон назвал Паркера «гражданином», нарушался не один закон Великобритании.

– Друзья мои, мы должны поставить цель. Правительство нам не простит даже справедливого бунта. И на требования не пойдёт. Все офицеры будут арестованы, более трёхсот человек будут повешены. Этого ли мы хотим? – Паркер сделал паузу, давая присутствующим возможность выразить своё негодование. – Вы все знаете меня, как человека, который приветствовал Французскую революцию. Но я не переставал оставаться преданным Англии моряком, а в душе офицером флота. Нельзя было терпеть той ужасной службы, что была у нас, но говорю вам, что так, как в Спитхеде, не будет. Правительство обозлилось на нас [в Спитхеде было восстание нескольких кораблей, и требования восставших были частью выполнены, при этом никого не осудили, что стало одной из причин подобных выступлений и в других местах].

– Предлагай, Паркер, веди нас! – выкрикивали собравшиеся на совещании лидеры восставших.

Паркер осмотрел людей, среди которых было большинство матросов, шесть уоррент-офицеров, среди которых в основном мичманы, два лейтенанта и один командер. Здесь и сейчас он, уверившись в правдивости написанного в послании, собирался действовать строго по инструкции, изложенной в письме.

– Первое, каждый представитель восставшего корабля должен создать группу бодигардов из наиболее сильных и умелых в бою матросов. Нельзя допустить захват ни одного из наших товарищей. Второе, необходимо отправить на берег всех офицеров, недовольных восстанием. Однако, делать это нужно с умом. И если на каком-то корабле нет опытных мичманов, и корабль вообще не сможет сдвинуться с места, то следует оставить офицеров и принудить их командовать… – начинал отдавать распоряжения Паркер.

В пространном письме были расписаны шаги, которые стоит предпринять сразу после того, как Паркера изберут руководителем восстания. Упор делался на то, что не следует ждать от властей каких-либо существенных подвижек. А словам адмирала Адама Дункана вообще нельзя верить. Мало того, нужно как можно быстрее очернить имя этого флотоводца и выставить именно Дункана главным вором, который обкрадывал флот.

Предостерегал неизвестный доброжелатель и от того, чтобы Паркер не настаивал на предательстве английской эскадры и переходе её на сторону французов. Если недавно набранные в команды кораблей осуждённые и могли бы в большинстве поддержать переход к французам, то профессиональные матросы, отслужившие много лет, в своей основной массе готовы ко многому, но только не к этому. Сложно поступать на службу к тем, с кем ещё недавно сражался, даже если они носители светлых и справедливых идей.

– У меня есть предложение от Соединенных Штатов Америки, – сказал Ричард Паркер, ввергая в шок присутствующих.

САСШ в Англии до сих пор воспринимались, как некие бунтовщики, но такие свои глуповатые кузены. Уже стирается ненависть, вызванная войной североамериканских колоний за независимость. Для многих те края видятся, как более справедливая Англия. Но главное, что САСШ не стали активно поддерживать Французскую революцию.

– Посему мы должны отправиться в Бостон, стать там на довольствие, которое обещано в пятикратном размере. Американцы обещают политическую поддержку и не дать нас в обиду. Мы можем пообещать английскому правительству за дополнительную плату прибыть по первому зову нашей родины. Если Великобритании будет угрожать опасность, то наша эскадра придёт и будет отчаянно биться, – закончил свою речь Паркер.

– Френсис Дрейк, – усмехнулся Уилсон [имеются ввиду действия пирата Френсиса Дрейка в XVI веке, когда он во время англо-испанской войны всем своим пиратским флотом пришёл на помощь Англии, за что был произведён в лорды].

– Если будет угодно, гражданин Уилсон, то да, как поступил Дрейк. Но мы не станем пиратами, нам обещано довольствие, – сказал Паркер.

Восставшие были настроены решительно и готовы идти на многое. Уже были обстреляны корабли, которые не присоединились к восстанию. Но главной сложностью для бунтовщиков являлось то, что не было чёткого плана, что делать дальше. Стоять в устье Темзы и закрывать проход всем торговым кораблям – это путь в никуда, если только не начать заниматься пиратством прямо здесь у Лондона. Правительство не шло на серьёзные уступки, считая, что бунтовщикам некуда деваться, как только прекратить бунт. Само собой, напрашивалось решение идти во Францию. Но даже ярые республиканцы в рядах бунтовщиков всё равно недолюбливали французов. А вот САСШ – некий компромиссный вариант, хоть какая-то конкретика и решение судьбы восстания. Ну, а уровень образования, как и понимание политической ситуации, был среди восставших невысоким, и предложение Паркера было принято, как рабочее.

На самом же деле американцы абсолютно ничего не знали. Для них было бы шоком, что сейчас на четырёх линейных и четырнадцати кораблях поменьше решают отбыть к берегам Америки. С одной стороны, это такой приз для американцев, и обязательно прозвучат голоса в Конгрессе в пользу принятия эскадры под крыло североамериканских штатов. С иной же, англичане не могут не ответить. И пусть они пока сильно заняты французскими делами, но дело престижа – наказать американцев за такой демарш.

В любом случае, проблемы для англичан становятся чуть более глубокими, чем это было в иной реальности. Тогда Паркера обманом увлекли на берег и арестовали с наиболее близкими для него соратниками. После завезли провизию на корабли, удвоив её, и в рядах восставших начался глубокий кризис, связанный с усталостью, подачками от правительства и отсутствием перспектив.

Теперь же, может, временно или навсегда, но Роял Неви лишилась многих кораблей, а особенно ощутима утрата восьмидесятишести и девяностапушечных линкоров.

Через два дня часть офицеров и матросов с восставших кораблей были отправлены на берег, как неблагонадёжные. Лидеры восставших стали даже на своих кораблях ходить в сопровождении охраны. С двух фрегатов, на которых оказалось больше тех, кто собирался соглашаться с предложениями правительства, забрали всё имущество и продовольствие. А также эти корабли лишились порохового запаса, ядер, картечи и самых новых пушек. Восставшие готовились к переходу в САСШ.

Когда же правительство совершило попытку захвата Ричарда Паркера, обманом проникнув на «Сандвич», и были убиты пять его охранников, восстание получило новое дыхание.

Как только стало известно, что восставшая эскадра отправляется в САСШ, был арестован министр САСШ в Великобритании Руфус Кинг. Американец уже как полгода только и делал, что налаживал дружеские отношения между бывшими колониями и Англией. И у него получалось. Арест был жёстким, с избиениями, и даже один сотрудник посольства от побоев скончался. Кинг отрицал, что его страна имеет к восстанию какое-либо отношение. Однако, в английском парламенте нужны были те, на кого срочно можно спихнуть ответственность за случившееся. Да и американцев подозревали в поддержке Франции и чуть ли не готовности участвовать в войнах на стороне республики.

Однако, расследование было начато, и те, кто стал заниматься им, не подверглись общей истерии и не спешили обвинять американцев.

*…………..*…………..*

Петербург

30 мая 1797 года

Я ехал в столицу. Не хотел именно сейчас, но приходится. Вокруг начинается что-то непонятное и даже опасное для меня. Я чувствую.

В будущем была такая гипотеза, или уже теория, что у каждого человека есть интуиция. И такое явление – не что иное, как реакция мозга на всякого рода косвенную информацию, необработанную логически. Так вот, я интуитивно чувствовал, что вокруг закипает.

Впрочем, зачем ссылаться на какие-то ни было неосознанные явления, если и так можно проследить, откуда наносится один из ударов. Вяземский был озабочен тем, что в столицу полетели кляузы, и дал распоряжение читать письма и сообщать, какой мусор выходит за пределы Нижегородской земли. Было понятно, что найдутся недовольные, которым не понравится реформа в судебной системе.

Тут же как, слово «судья» является синонимом «коррупционеру». Но мы минимизировали возможности для коррупции. После, я уверен, некоторые судьи приспособятся и найдут, как незаконно наживать себе имущество и в таких условиях, но сложности в поисках схем я им добавил.

Ну, а недавно последовало приглашение на аудиенцию. И чего ждать от встречи с императором, я не знаю. Человеку свойственно думать о плохом, накручивать себе нервы, переживать. Я же отчего-то никогда не испытывал трепета перед начальством. Почти всегда получалось отключать лишние эмоции.

Поэтому я спешил в Петербург, меняя коней на каждой почтовой станции и стараясь даже не оставаться на ночлег, не потому, что боялся государя. Накопилось немало вопросов в Петербурге, в том числе связанных с ресторанным бизнесом. На Барона уже совершено второе покушение, и он сейчас лежит в одной из гостиниц с зашитым брюхом. Еле-еле выжил.

Чем бы не закончилась аудиенция у императора, а это словно лотерея, и мало ли, отправлюсь в Сибирь на ПМЖ, всё равно нужно организовать ответку за нападение на уже моего человека.

Барон сообщал, что на него начались наезды, но рассчитывал решить вопросы самостоятельно. Как-никак у Яноша Крыжановского, более известного, как Барон, в наличии оставалось пять членов его бывшей банды и ещё чуть меньше двух десятков нанятых бойцов, отрабатывающих охраной ресторанов. Так что я сперва думал не влезать в эти разборки и не засвечиваться лишний раз. Но зарезаны два наших охранника, Янош ранен. Я намерен теперь проэкзаменовать своих ребят. Три десятка бойцов под командованием Карпа Милентьевича уже должны были работать по этому делу, но сама акция пройдёт после моего приезда в столицу.

Также в Петербурге нужно проинспектировать строительство корабля и найти кого-то, к мог начать набирать команду. Если получится договориться с государем, то я хотел бы в качестве рекрутского агентства нанять Крузенштерна. За шанс осуществить кругосветку Иван Фёдорович Крузенштерн в лепёшку разобьётся, но найдёт в ответной услуге для РАК команду на «Юнону», так я решил назвать торговый корабль Русско-Американской кампании. И что-то мне подсказывает, что Николай Резанов не будет против подобного названия корабля. Ещё бы построить или купить корабль «Авось» и можно рок-оперу написать, чтобы её прочитали через лет сто пятьдесят.

Добрался до Петербурга вполне быстро, всего за пять дней. При этом новая карета с рессорами, подшипниками, с прорезиненными ободами колёс показала себя в наилучшем виде. Экипаж шёл ходко, относительно мягко, кони уставали чуть медленнее, оттого и получалось держать сносную скорость на протяжении всего пути.

И вот я дома. Почти что. Всё-таки свой особняк на Екатерининском канале не ощущаю домом. Мне бы в Надеждово… Вот где простор, и я на нём хозяин!

– Господин, у вас накопилось одиннадцать писем. Прикажете принести? – доложил Никифор, когда я решил с дороги поесть.

В доме оставались слуги. Мужчина и женщина. Поэтому, послав вперёд весточку, я приехал в своё жилище и застал его вполне в обжитом виде с застеленными кроватями и с готовой едой. Везёт мне на хороших слуг. Или это я настолько непривередлив?

– Давай, Никифор, покажи, кто мне пишет, – сказал я, допивая не самого лучшего вкуса кофе.

То, что такое достаточно большое количество писем пришло, удивляет, так как все, или почти все, кто мог бы мне написать, должны быть в курсе моего местонахождения в Нижнем Новгороде.

– А нет, не все, – пробормотал я, раскладывая письма по степени важности для меня.

Три письма было из Главной семинарии, аж пять писем от родителей. Что весьма странно, имелось одно письмо от Екатерины Андреевны. Но наиболее важным я посчитал письмо от госпожи Франсуазы Миньон, каким-то чудом дошедшее из итальянского Турина. Впрочем, купцы в этом времени вполне интернациональны, точнее не так. Они прекрасно осознают себя частью той или иной нации, между тем, торговцы готовы подзаработать и доставить письмо за большую плату хоть с необитаемого острова.

Пролистал послания от родственников. С родителями, прежде всего с отцом, пора встречаться. И я не то чтобы сильно избегал этой встречи. Маму видел, обошлось, общение прошло без раскрытия моей личности. Отец всё ещё обижается, что я не принял сан и не стал двигаться вверх по церковной иерархии. Но тут нужно вырываться в Надеждово для встречи. Плохо Михаилу Васильеву, батюшке моему, мать просит прибыть. Ох, как не вовремя… Пусть это цинично звучит, но смерть отца через полгода-год может сильно навредить планам по женитьбе. Траур выдерживать придётся.

– Отчего письма не отправлялись в Нижний Новгород? – спросил я у Никифора.

– Я спрашивал, но, ваше превосходительство, взгляните на даты. Все письма недавича, как две седмицы тому прибыли. Лукерья, экономка ваша в этом доме, расценила, что письма могут разминуться с вами, – отвечал слуга.

– Езжай в Царское Село, туда отправился государь, да испроси, когда император будет готов дать мне аудиенцию! – повелел я и продолжил изучать письма.

Более всего меня интересовала судьба Франсуазы Миньон, ещё не так давно бывшей Аннетой Милле. Девушка пишет своему «дядюшке» Каспару Милле. В письме на вид всё чинно, никаких сведений. Однако, взяв книжечку Вольтера, я стал заниматься расшифровкой послания, заложенного в пустословный текст.

«Освоилась в Турине, имею отношения с капитаном французских войск Антуаном Планелем. Есть возможность общаться с полковником Филипом Уни. Бонапарт оставляет войска, Массена, скорее всего, возьмёт командование», – на двух листах текста были нужными только эти несколько строк, составленные из шифра.

Информация пока так себе. Но это для меня она не важна. Я знал, что случится. У Наполеона вот-вот должна начаться Египетская кампания. Но почему не поставили на командовании Итальянской французской армией генерала Гоша? Этот военачальник сейчас более остальных популярный и могущий взять власть во Франции быстрее Наполеона. Интересно, что-нибудь существенно изменилось бы, если бы во главе Франции стал Гош? Он более образован, чем корсиканец, считается не менее, может и более, умелым полководцем.

А вообще, Аннета в Турине – это важный источник информации для будущего Итальянского похода Суворова. Нужно будет продумать связь и с чистой совестью передать агентессу Аннету в ведение русской разведки. А ещё пора бы отправить ей кого-нибудь в помощь. Жаль, что недоросли пока не доросли. Вот такой каламбур, но… А разве можно подготовить идеального агента? Никогда. Всё приходит с опытом. Нужно интенсивно ещё месяц-другой поднатаскать пару человек с акцентом на действия в Северной Италии и всё-таки посылать людей.

И всё же столица – это сильно. В прошлой жизни мне была роднее Москва, но сейчас всё-таки Петербург. На набережных, в районе Невы, Мойки, Фонтанки, Екатерининского и Обводного каналов, пусть и не на всём их протяжении, вполне прилично. Зимний дворец, опять же, грандиозные стройки, по типу Казанского собора. Погода ни к чёрту, а так… Петербург нынче – это другая Россия, совсем другая. Основательная, красивая, грандиозная.

И я понимаю ту знать, которая и в своих имениях стремится к такому масштабу. Жаль, конечно, что многие помещики больше денег вкладывают в подражание каким-нибудь зданиям и сооружениям, а не в то, чтобы построить крестьянам добрые избы, закупить дополнительно скот, поставить какое предприятие.

Я не народник или какой социал-революционер, а реалист. В Надеждово появится новая усадьба тогда, когда я утрою доход с поместья относительно того, что было в первый год моего владения. А вот дороги будут, даже планирую именно в своём поместье поставить первую конку. А вот столица должна быть такой величественной.

К вечеру прибыл Никифор и сообщил, что государь готов принять меня завтра.

Глава 5

Глава 5

Царское Село

31 мая 1797 года

Я ехал во дворец в Царском Селе, но решил сперва прокатиться по городу, и моросящий дождь тому не был помехой. Нравится мне этот Петербург, масштабно отстраивающийся, живой, как символ растущей России, он представлял ту новую эпоху, которая, по моему мнению, лишь сейчас, ну, или в некоторой степени при Екатерине Великой и приобрела величие.

Время Петра – великое, но сложно было тогда увидеть, к чему же все преобразования приведут. После были дворцовые перевороты, переезды двора в Москву, и Петербург сохранился лишь благодаря административному таланту фельдмаршала Миниха.

А теперь расчищена площадка под Казанский собор, который в будущем вызывал оторопь фундаментальностью, сейчас решается вопрос о том, чтобы начать искать подрядчиков и… архитектора. Точно! Я же был неоднократно в Казанском соборе, слушал лекции по материалам, из которых он построен, как шло строительство. Нехорошо, конечно, обкрадывать Воронихина, но почему бы мне не прослыть ещё и архитектором? Нет, я не стану строить это здание, я пришлю чертежи тому самому Андрею Никифоровичу Воронихину. Пусть уже быстрее строят, чем это произошло в иной реальности, когда строительство закончилось при Александре. Петербург без Казанского собора, впрочем, и без Исаакиевского, менее грандиозно воспринимается. Вот с ними, он да! Способен большинству иностранцев раскрыть рот для проявления удивления и восхищения.

А вот брату уже великого химика Якова Захарова, Андриану Дмитриевичу, пошлю эскизы и чертежи Исаакиевского собора. Почему бы русскому архитектору не стать родителем новых стилей или ответвлений от классического: эклектики и неоклассики?

Если я уделяю внимание промышленности, уже со следующего года, когда получу первые серьёзные возможности, свой завод, стану ускорять процессы в оружейном деле, прославляю русскую науку, так отчего же не подумать и о культуре? А вот будут деньги, а они должны быть, так профинансирую строительство Исаакиевского собора, ну, и другие какие здания и сооружения. Ещё важным является то, что в России будут применены новейшие строительные технологии, о которых я знаю со слов тех же гидов. Единственное, что у меня под сомнением, применение гальванопластики, так как уровень исследования электричества не позволяет даже помышлять о таком методе при создании металлических копий предметов. Но стоит только опробовать ток и можно… Наверное…

Вот так я катался, совершая «обзорную экскурсию» по столице Российской империи, приводя мысли и чувства в норму. Было важно несколько выдохнуть.

Много работы было проделано. Пришлось также кое в чём срочно помочь Тимковскому Илье Фёдоровичу, нынче секретарю Правительствующего Сената, по сути, моему ставленнику. Там не то чтобы была запорота работа, нет, он умница, лишь опыта несколько не хватает, или даже не его, а приобретаемой с годами наглости и стойкости.

Молодого секретаря, на хрупкие плечи которого свалили много работы генерал-прокурора, пытаются продавливать. Между тем, работа сената налажена системно, прошения рассматриваются до десяти дней с обязательным ответом. Это позволяет истцам приехать с иском и просто несколько дней подождать. Как по мне, сенат нынче – самый эффективный государственный институт, не испорченный даже реформой Павла. И как менять в таком случае генерал-прокурора? Вот и я о том же, что хорошая работа – это скрепа, чтобы не пасть под гнётом интриг.

Доклад государю был готов. А в нём графики, сравнения по принципу «до и после», таблицы. Если даже и не было бы результата, то такая подача информации не оставляла шанса, кроме как признавать проект успешным и рекомендовать к внедрению по всей Российской империи. Бумаги уже были посланы императору организованной им же фельдъегерской службой.

Если Петербург радовал своими мостовыми, то дорога в Царское село была явно нецарской. Павел Петрович не любил Екатерининский дворец. Как следствие, денег на поддержание, как дворца, так и дороги к нему, почти не отпускалось. Желание императора предать забвению всё наследие «бабского несправедливого» периода правления было с явным перегибом, и обществом принималось негативно. Тем более, когда огромные средства, при всё ещё имеющейся дыре в бюджете, выделялись на строительство новой императорской резиденции Михайловского замка.

Нет, как я уже говорил, никакого противления строительству я не выказываю, напротив, пусть отстраивается Петербург и не только. Но нужен же хоть какой-то рационализм. Ну, зачем строить новые очень дорогостоящие дворцы, если уже есть очень даже качественные императорские резиденции? Вот оно вольнодумство! Вы, господа, предлагайте финансовую реформу, чтобы по волшебному дуновению всё было хорошо, а я с десяток миллионов или больше потрачу на ненужное.

Весь Петербург судачил, почему именно государь отправился в Царское Село. Злые, впрочем, как и все остальные, языки пришли к выводу, что всему виной не самая завидная прелестница двора Анна Петровна Лопухина. Не красавица, но ставшая фавориткой императора, потеснив с этого поста Нелидову, она приобретала всё большую власть, которой не пользовалась, лишь «стреляя невинными глазками», но пользовались властью любовницы Павла Петровича другие. Начинался бурный роман императора с этой девицей, вот и упросила фаворитка пожить в роскошном дворце. Ну, а следом поехала вся императорская семья. Сюда же поспешили и многие вельможи.

Соседство фаворитки и императорской семьи государя никоем образом не смущало. Император Павел повсюду брал с собой официального наследника Александра Павловича, наставничая сыну и оправдывая перед ним те или иные решения. Мария Фёдоровна, супруга, также отправилась вслед за мужем и всем своим видом пыталась демонстрировать, что её вовсе не интересуют любовные увлечения супруга.

Что значит, если у вас назначена аудиенция у императора? Ничего! Есть вероятность, что она так и не состоится. А можно приехать с самого утра и день бесцельно шататься по Екатерининскому парку, ожидая, пока тебя позовут. Парк красивый, ничего не скажешь, и озеро приятное, лодочки плавают, памятники русским победам по берегу расставлены, вековые дубы создают тень, а кусты неплохо маскируют парочки, которые стремятся уединиться. Вот только не созерцать красоты я сюда приехал.

– Вот вы где, Михаил Михайлович, – обратился ко мне Аракчеев, когда я гулял по берегу озера.

Генерал-майора, ожидающего следующего внеочередного назначения, я увидел, ещё когда он ходил по Царскосельскому парку. Аракчеев слишком прямой человек, и его эмоции, как и намерения, читаются вполне легко. Он кого-то искал. О том, что я был объектом поисков Алексея Андреевича, стало известно, когда я «нечаянно» попался ему на глаза. Я же сам располагался на берегу озера у грота, наблюдал, как лодка под парусом ходко бороздила водную гладь. В этот момент я представлял, что уже скоро этот парус может заменить маленький пароходик.

– Алексей Андреевич, – я искренне расплылся в улыбке. – Как же рад вас видеть. Я искал встречи с вами, но вы всё в трудах и заботах, верой и правдой служите государю и отечеству. Понимаю, почему мы с вами давно не виделись, служба.

– Меж тем, Михаил Михайлович, я помню, что между нами установились вполне приятельские отношения, потому и нынче спешу вам поведать некоторые свои соображения, – отвечал Аракчеев, жестом приглашая меня направиться в сторону большого пруда.

Там можно скрыться из вида и хорошо, что это направление не пользуется особой популярностью у влюблённых парочек. Отчего-то дам ведут в дубраву за фонтаном.

– Да, Михаил Михайлович, нам не нужны досужие разговоры и свидетели, – сказал Аракчеев и вперёд меня направился в сторону елей, пораскинувшихся на берегу озера.

Мы шли, беседуя на светский манер об изменчивости погоды, не затрагивая никаких иных тем. Лишь когда удалились от грота метров на сто, Аракчеев решил начать разговор.

– Михаил Михайлович, я ценю исполнительность в себе и в других людях, притом крайне не люблю интриг. Мы с вами быстро взлетели в чинах, и сегодня вы ещё больше получите милости от государя. Однако, за честной службой не рассмотреть, как тучи сгущаются… – Алексей Андреевич замялся, но продолжил говорить.

Информация для меня была важной. А ещё более важной она была для Куракиных. Появление Аннушки Лопухиной рядом с императором подвигло государя сделать то, что он так осуждал в поступках своей матери. Павел Петрович стал возвышать отца возлюбленной, Петра Васильевича Лопухина. Вот он уже назначил его сенатором и теперь занимался поиском ещё более высокой должности для родителя фаворитки.

– Подумайте, Михаил Михайлович, какую службу предложит папеньке Лопухиной наш государь! – сказал Аракчеев, и я задумался.

После отставки бывшей фаворитки Нелидовой и уменьшения роли партии Марии Фёдоровны, Лопухина могла бы стать вполне влиятельной фигурой. Юная фаворитка или по складу характера была тихой и уютной, или же её научили быть такой. В любом случае ключик с сердцу Павла был подобран. Аннушка отказывается от больших и дорогих подарков, имений, тем самым зарабатывая ещё больше очков влияния. Вот и получается, что Павел Петрович из кожи вон лезет, но старается угодить такой правильной Аннушке.

И какую же службу может предложить государь Петру Васильевичу Лопухину? Самое напрашивающееся – это чин генерал-прокурора Правительствующего Сената. По сути, это третье лицо во всей империи после императора и канцлера. И занимает этот пост кто? Правильно, Алексей Борисович Куракин, мой благодетель. Уйдёт с поста генерал-прокурора Алексей, так и брат Александр потеряет львиную долю поддержки.

– А ещё, Михаил Михайлович, ваш благодетель Александр Борисович Куракин уже не в особой милости у государя, – добавил к общей картине тёмных красок Аракчеев.

Я видел, что Алексей Андреевич говорит нехотя. Сам этот разговор ему неприятен. И нужно бы понять, для чего Аракчееву всё это, к чему он затеял эту беседу.

– Алексей Андреевич, зачем это вам? Не в вашей ли позиции является держаться подальше от интриг? – напрямую спросил я.

– Знаете ли, безмерно мною уважаемый господин Сперанский, нельзя быть при дворе, при этом не участвовать в интригах. Вот когда я был петербуржским комендантом, там всё понятно и предельно ясно. Нужно выполнять предписанное и сохранять порядок. Я жду нового назначения, притом появляются новые люди, которые делают всё, чтобы убедить государя в своей преданности и дружбе. И смена действующих лиц в придворном спектакле моему росту помеха, – Аракчеев усмехнулся. – Как видите, я с вами более чем откровенен.

Я сказал, что ценю откровенность Аракчеева, и словил себя на мысли, что слегка недооценивал склонность к интригам у этого человека. С другой стороны, есть такая замечательная поговорка: «с волками жить – по волчьи выть». А выгода у Аракчеева есть, и она существенная. Если начнёт уходить первая павловская элита в лице тех же Куракиных, то не за горами время, когда могут попросить и Аракчеева. Это сейчас ему комфортно, а придёт условный Лопухин или ещё кто-то иной, то Аракчеева обязательно подвинут.

И хочется верить, что Алексей Андреевич сейчас со мной разговаривал, как с другом. Хочется, но не верится. Нет у меня друзей. При этом даже самому сильному человеку нужен тыл, место его рекреации, когда есть дом, и есть в этом доме, кто его ждёт. И это явно не Аракчеев.

– Я учту, Алексей Андреевич. И буду с вами также откровенен. Пока Александр Борисович Куракин остаётся вице-канцлером, не так всё плохо для семьи моих покровителей. Здоровье Безбородко не самое лучшее. И канцлер перестаёт быть активным. Ростопчин? Да, он первый, кого государь назначит, но тогда Куракин просто останется вице-канцлером. Ну, не Кутайсова же назначать, право слово. А более рядом с его величество не так и много людей. Кроме того, Лопухин завалит службу генерал-прокурора. Мне ли не знать, что именно происходит в Сенате, – сказал я, отрывая часть карт.

Тимковского Илью Фёдоровича я из подчинения генерал-прокурора заберу, об этом была договорённость, и, когда запахнет жареным, Куракин подпишет всё нужное. Официально Илью Фёдоровича так и не поставили обер-секретарём. Потому стать моим заместителем в Уложенной комиссии не будет шагом назад для перспективного служащего Тимковского.

Моё же ведомство, пусть и является одним из депортаментов сената, но напрямую подчинено государю, так что моментально вслед Алексею Борисовичу Куракину скинуть меня не получится, если только прямо сейчас, на сегодняшней аудиенции, я не подвергнусь обструкции государя. Есть ещё несколько способов, чтобы сбить ритм работы сената и подставить следующего после Алексея Куракина генерал-прокурора. И я это сделаю. Так больше будет цениться работа тех, кто смог вытянуть Правительствующий сенат из болота. И так уничижительно слабой станет выглядеть работа очередного генерал-прокурора.

После мы с Аракчеевым ещё немного поговорили о том, что следующим канцлером, если Безбородко всё же уйдет с поста по состоянию здоровья, станет Фёдор Васильевич Ростопчин. Император очень высоко оценил работу Ростопчина при заключении договоров с Мальтийским орденом и с Ираном. А ещё Фёдор Васильевич всячески подчёркивает, насколько он разделяет любое мнение императора. Делает это хитро, умело и психологически выверено.

– А что вы там говорили о наградах? – спросил я, стремясь изменить тему разговора.

Говорить будь то с кем ни было о работе чиновников, которые нынче в фаворе, это не лучший вариант, чтобы оставаться подальше от интриг. Нет, я бы поинтриговал. И не думаю, что обязательно оказался бы проигравшим. Но для того, чтобы участвовать в интригах, нужны две вещи: ещё более возвыситься и находиться рядом с центрами принятия решений.

– И я скажу вам, Алексей Андреевич, как другу, не выгораживайте своих родственников перед государем. Ежели узнает, то опала не минует стороной и вас, – решил и я сразу же отплатить долг Аракчееву за то, что он, пусть и преследуя собственные интересы, но раскрыл важные обстоятельства дел при дворе.

Аракчеев был удивлён и несколько потупил взор. Видимо, история, которая случилась в иной реальности, уже случилась, но государь о ней не знал [нет, не случилась. Солдаты роты племянника Аракчеева ещё не украли галуны с позолотой. Первая отставка в 1798 году, скорее, была следствием тех политических игр, которые затеяли Ростопчин, Кутайсов и другие].

– Господин действительный статский советник Михаил Михайлович Сперанский, – незаметно, словно диверсант, к нам подошёл, видимо, распорядитель при дворе или какой-то слишком уж важный лакей.

В какой-то момент мне даже подумалось, что вот у такого товарища стоит поучиться всем тем бойцам, что продолжают тренироваться на базах в Петербурге и Нижнем Новгороде. Было где-то даже интересно, что я срисовал подходящего слугу, а вот Аракчеев этого не сделал, не заметил.

– Удачи, Михаил Михайлович. Ваш доклад государь ставил в пример и Безбородко, и Ростопчину, – в спину мне сказал Аракчеев.

И вот нельзя было это сказать раньше? Не нажил ли я недоброжелателей? Мало кому из тех, кто на вершине власти, понравится, что им суют в лицо документ, подготовленный более мелким чиновником. Но то, что Павлу пришёлся по нраву мой доклад, а ещё эти намёки на награждения, грело душу. Не должно быть отставки. Павел Петрович, конечно, импульсивный человек, но слова свои помнит. Раз хвалил меня при иных людях, то не должен сильно ругать впоследствии.

Поднявшись по белой парадной лестнице Екатерининского дворца, минуя малиновый и зелёный залы, меня проводили в портретную залу. У окна стоял император. Не лучшее положение Павла Петровича. Не в духе он.

– Ваше Императорское Величество, – я поклонился и оставался с чуть согнутой спиной до того момента, пока Павел не обратил на меня внимание.

Это произошло не сразу. Император ещё несколько минут молчал и тяжело дышал. Но вот изваяние дёрнулось, сменило позу и соблаговолило начать разговор.

– Скажите, господин действительный статский советник, много ли сложностей возникло, когда вы наладили суды в Нижегородской губернии? – Павел повернул только голову и говорил со мной несколько отрешённо.

– Сложностей хватало, Ваше Императорское Величество. И работы там ещё предстоит немало, между тем, есть успехи, и судьи уже не выставляют платы за то, какие решения они принимают. До того, как и в иных губерниях, вердикт судьи оценивался по оговорённым ценам. Если будет позволено, Ваше Императорское Величество, то я бы хотел отметить безграничную помощь в делах со стороны Нижегородского генерал-губернатора его сиятельства Вяземского Андрея Ивановича, – отвечал я, решив упомянуть и своего будущего тестя.

– Да-да, я читал. Всем бы чиновникам составлять такие доклады, словно научный трактат. Вяземский мне отдельно докладывал, не стоит за него просить. Впрочем, по делу, господин Сперанский. Меня беспокоит, что вы внедряете в суды наблюдателей. С одной стороны, это стоит денег, с иной… Не находите ли, что это можно расценить, как республиканство? – спросил император, наконец-таки разворачиваясь ко мне всем телом.

– Ваше Императорское Величество, подобного нет ни во Франции, ни в североамериканских штатах. А наблюдателями я привлекал и дворян, и священнослужителей. Ещё они всегда менялись, дабы не запятнать свою честь сговором с судьями, – отвечал я.

– Допущу подобное. Но помните, что ничего республиканского я не потерплю. И, да, я доволен вашей службой, несмотря на многие жалобы, – император заострил своё внимание на картине вроде бы голландского живописца прошлого века. – Чин более не дам, и так растёте быстро, пусть и по заслугам. Но у вас нет никакой награды. Оттого присваиваю вам орден святого Владимира второй степени. И можете просить меня!

Я взял небольшую паузу. Пусть манера проведения аудиенций Павла Петровича уже вполне известна, и он периодически в конце общения даёт возможность обращаться с просьбой. Вот только, как показывает статистика, далеко не все прошения удовлетворяются.

– Позвольте, Ваше Императорское Величество, господину Крузенштерну совершить кругосветное плавание, возвеличивая ваше великое правление и наше Отечество. И чтобы корабли той эскадры везли людей и припасы для Русско-Американской компании. А РАК частью оплатит эту экспедицию, – сказал я и стал ждать реакции.

– Знаете… – Павел задумался. – После принятия гимна Российской империи вы не получили награды. Поместье это, скорее, за то, как сработали в сенате… Не считайте меня неблагодарным… М-м-м… Денег нет в казне, и о сим вам известно. Работайте и далее на благо, а я оплачу тот корабль, что уже готов для американской компании, и распоряжусь о команде. Жалование сами положите матросам и офицерам. Что касается экспедиции, то проекты её уже есть. Матушка не соизволила дать им ход. Коли частью будет оплачен сей вызов для русского флота, то стоит о том говорить позднее. И будьте осторожны, Михаил Михайлович!

После такого, как для императора, так длинного монолога Павел отвернулся к окну и сделал вид, что более общаться не желает. Как это увидели или почувствовали лакеи, я не понял, но двери открылись, приглашая меня удалиться. Вот такая нынче аудиенция. Можно готовиться месяц, ждать ещё столько же, потом приехать и день бродить вдоль стриженных кустов и скамеек, а потом только десять минут и пообщаться.

Но итог, по сути, положительный. Есть орден, который, между прочим, ещё нужно мне оплатить. Я пока в фаворе, но в каком-то странном и с завуалированным предупреждением об опасности. Но корабль… Есть у РАК теперь большое торговое судно, если император обещал оплатить, то можно ставить и пушки, прикрываясь волей государя. На такой корабль более тридцати орудий не поставить, но и это сила в тех краях, где кораблю работать. Насчёт кругосветного плавания, то ответа от государя не было, но и в этом отношении всё может быть. Сказал же Павел, что готов обсуждать.

*………..*……….*

Петергоф

3 июня 1797 года (Интерлюдия).

Аннушка Лопухина захотела съездить в Петергоф. Вернее сказать, не она сама, а те советчики, которые нашёптывали новой фаворитке модель поведения. И главным манипулятором при дворе временно становился Пётр Васильевич Лопухин, отец Анны. Император тяготился пребыванием в Екатерининском дворце, который ассоциировался с правлением матери, и то и дело проявлял нервозность. Ещё неделя в Царском Селе, и могут случиться не самые лучшие моменты, наступит время великого гнева. На эмоциях императора могут прозвучать такие решения, что Лопухиным, только-только начавшим пользоваться своим шансом, придётся посторониться.

Переезд двора, даже такого относительно скромного, как павловский, это грандиозное событие, при этом требующее немалых средств. Многим, если не всем, не понравилось, что вновь нужно ехать. Но возражать воле государя не стали, даже не обрушились с критикой на Анну Лопухину, страшась попасть в опалу.

Лихо партия Ростопчина смогла совладать с партией императрицы Марии Фёдоровны и Екатерины Ивановны Нелидовой, к которой, к слову, принадлежали старые друзья Павла Петровича, те же Куракины. Оттого и начались разговоры о падении первой волны соратников императора. Новая фаворитка пришлась как нельзя кстати и смогла выбить главное оружие у противников Ростопчина – любовницу императора. Немало в этом помогла и новая фигура на шахматной доске – уже ставший графом Пётр Пален.

Не понравился переезд двора и Суворову, но он постарался подальше заткнуть своё негодование, чуя, что всё становится сильно сложно. С Павлом так нельзя, с ним норов не покажешь. Лёгок император на расправу, немало генералов и иных чинов из армии уже отправили в отставку. Так что, приехав в Царское Село и пробыв там целый день без аудиенции, Александру Васильевичу пришлось пристраиваться к большому поезду и следовать за императором в Петергоф. Мало того, по приезду в эту резиденцию русских императоров, Суворов вновь не был принят государем.

– Ваше Сиятельство, – прервал размышления Суворова его слуга Прошка. – К вам господин требуют.

– Прямо-таки и требуют? Прошка, а звать того требователя как? – спросил Суворов, нервничая от сложившейся ситуации, когда не то что аудиенции не дают, но и практически издеваются.

– Так не представились они, требуют токмо, – Прошка пожал плечами.

– Ну, зови! Что стал, остолоп? – резко сказал Александр Васильевич.

Уже скоро с надменным лицом в комнату, где находился генерал-фельдмаршал и самый прославленный русский полководец, вошёл цирюльник, царский брадобрей Иван Павлович Кутайсов. Бывший то ли турчёнком, подаренным Павлу ещё в детстве, то ли безродным грузином, найденным под Кутаиси, сейчас Кутайсов взлетел очень высоко. Никаких политических устремлений, кроме сытой жизни при утолении непонятно откуда взятого честолюбия – вот, пожалуй, та характеристика, которой можно вкратце одарить Кутайсова. Брадобрея в порядочном обществе, к которому и Суворов себя причислял, не любили. Никаких заслуг у Кутайсова не наблюдалось, кроме того, что именно ему получилось свести Павла Петровича сперва с Нелидовой, а когда император стал охладевать к этой любовнице, то с Лопухиной. И теперь Кутайсов входит с надменным видом в комнату, будто выше в своих делах самого Суворова.

– Чем обязан? – зло спросил Суворов.

– Особо ничем, Александр Васильевич. Так… Шёл к Финскому заливу, да вот думал, может проведать вас, – отвечал Кутайсов, по-хозяйски обходя комнату.

Эмоции Суворова забурлили.

– Вот, Прошка, – в язвительной манере обратился фельдмаршал к своему слуге. – Плохо служишь мне. Нужно справнее бороду брить. Вот господин Кутайсов, бери его в пример. Он тако же из холопов будет, а нынче уже и господин [пересказан известный исторический анекдот начала XIX века].

Кутайсов побледнел, начал что-то мямлить. Было видно, что он силился не оскорбить Суворова. Брадобрей был хитрым человеком и даже в минуты сильного эмоционального возбуждения понимал, что с великим полководцем нельзя ссориться. И так в обществе не признают, а ссору с победителем турок, поляков и персов не простят даже при дворе.

– Я… Пойду… Лакея пришлю… – растерянно сказал Кутайсов и вышел.

– И чего хотел, спрашивается? Чего приходил? – усмехнулся Суворов, ни капли не жалея о своих словах.

А хотел Иван Павлович сказать, что фельдмаршалу назначена аудиенция через полчаса в парке Петергофа. Вот только, понимая настроение Павла и отношение императора к Суворову, Кутайсов решил и сам поглумиться над полководцем. Павел назначил Суворова главным виновником того, что его, государя, военная реформа встречает сопротивление в армии. Александр Васильевич действительно говорил про то, что не буклями нужно воевать, да косами, а умением и оружием.

– Ваше Высокопревосходительство, государь изволили гулять по парку, вскорости подойдёт к Китайской беседке. Там вы с ним и переговорите, – сообщал ливрейный лакей Суворову.

Александр Васильевич провёл ночь в покоях у Финского залива, там, где когда-то проживала будущая императрица Екатерина Алексеевна. Приятное место, если понимать, что тут же, но в соседнем здании, жил и Пётр Великий. Виды были на Финский залив, и с самого утра спать не давал крик чаек.

Казалось, большая честь оказана полководцу, но отчего-то сам фельдмаршал так не считал. Всё говорило о том, что Павел Петрович решил поумерить спесивость военачальника. До императора довели все или почти все слова Суворова, которые касались государя. И пусть Александр Васильевич и старался выражаться двусмысленно, неоднозначно, но и в этих словах опытные царедворцы, такие, как Ростопчин, нашли злой умысел. Святая святых для Павла – военная реформа подверглась критике Суворова. Говорил фельдмаршал о буклях, новом мундире, сокращениях. Делал это лишь кулуарно, но государю доложили. Император был зол, очень зол, и хорошо, что нашлись те, кто сделал всё, чтобы только Александр Васильевич не встретился с Павлом Петровичем во время пика раздражительности государя словами Суворова.

– Следуйте за мной, Ваше Высокопревосходительство! – сказал лакей, который дожидался Суворова у «шутейной скамейки» в петровской части Петергофского парка, наблюдая, как фонтанчики воды то и дело подымались из каменной кладки.

Суворов вышел, вдохнул прохладного морского воздуха, посмотрел на дуб, который вроде бы как был посажен самим Петром Великим, после обратил внимание на более молодой дубок, это уже екатерининский. Полководец тяжело вздохнул, будто прощаясь с великими эпохами, и направился к Китайской беседке.

– Следуйте в обход, Ваше Высокопревосходительство! – сказал лакей, когда Суворов подходил к шутейному фонтану.

Если бы лакей не остановил задумавшегося фельдмаршала, то он вступил на камни у фонтана, и Суворова окатило бы водой. Эта потеха, созданная ещё при Анне Иоанновне, могла во всех смыслах подмочить полководца. Предстать в таком виде перед императором, ну, и теми, кто его сейчас сопровождает, это сильно сконфузиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.