Денис Старый
Сперанский 2. Становление

От автора

Вашему вниманию предоставляется вторая книга из цикла «Сперанский» – «Сперанский. Становление». Наш современник, Михаил Надеждин, сотрудник министерства юстиции Российской Федерации, одновременно и внедренный в систему управление министерством сотрудник ФСБ, в ходе внутриполитических интриг в высших эшелонах власти, погибает.

Что-то, или кто-то переносит сознание Надеждина в тело еще только начинающего свою карьеру Михаила Михайловича Сперанского. Тот, кто в иной реальности, стал великим русским чиновником и реформатором, корпит над заданием князя Алексея Борисовича Куракина. Это экзамен и новый человек, с объединившимся сознанием, справляется с задачей, заполучая свое место подле Алексея Куракина.

После было путешествие в имение князя, Белокуракино, первые, пока скромные, но весьма успешные, попытки прогрессорства, знакомство с управляющим Тарасовым, который становится членом только-только формирующейся команды Сперанского.

Герой занимается восстановлением физической формы и навыков, которыми владел Надеждин, но которые нельзя было применять неподготовленному телу. Знакомится и берет по свою защиту ювелира-беглеца от французской революции, Каспара Милле, с непогодам развитой дочерью.

Попаданец, может и не стал бы сразу корректировать историю, но обстоятельства вынуждают его стрелять в фаворита императрицы Платона Александровича Зубова. Екатерина слегла с очередным приступом больного сердца и тут… Стреляли в Платошку. И пусть он выжил, оставшись калекой, но сердце Екатерины Алексеевны не выдержало и она, ровно так же, как и в иной реальности, умирает.

Восходит на престол деятельный Павел Петрович, полный надежд и уверенный в себе. Недалеко от самых важных господ, вершителей судеб людей в Российской империи, валяется на кровати в Зимнем дворце Михаил Михайлович Сперанский, ожидая, когда он пригодится и когда его оценят, и размышляя, как дальше реализовывать грандиозный свой стратегический план.

Глава 1

Глава 1

Петербург. Зимний дворец

16 декабря 1795 года. Раннее утро (интерлюдия)

Фантасмагория. Наверное, именно это слово лучше других подходило для того, чтобы кратко, но емко описать все происходящее.

Тут плачь и стенания, здесь же радость и здравницы новому государю с высокоподнятыми бокалами с вином. В саду так же пьют вино, но украдкой. Есть и парочки, которые и в морозное утро стремятся оказаться наедине. Ну а как же? Лучше всего руки греть в под шубкой симпатичной дамы!

В саду были те, кто уже отдал должное и продемонстрировал свое присутствие. Эти люди не видели особых моральных запретов, чтобы не жить дальше и не заниматься привычным делом: любить и быть любимыми, пока мужья и жены скорбят по почившей императрице.

У спальни государыни неизменно было не протолкнуться, при том, что сам император находился в своем, уже своем, кабинете и делал то, что он считал единственно правильным в ситуации, когда только несколько часов назад умерла его мать, императрица российская. И пусть она узурпаторша, пусть злой человек, несостоявшаяся мать, но нормы христианской морали кричали о том, что нужно пустить скупую слезу, или просто сделать задумчивый вид, побыть подле почившей. Этого ждал двор, толпясь в надежде на появление Павла Петровича.

Увы, но нет, Павел не хотел показывать то, что он на самом деле не чувствует. Но и свои переживания, лишь косвенно связанные со смертью матери, государь не стремился демонстрировать. Император прятал эмоции за неуклюжими движениями и поступками, которые пока воспринимаются, как растерянность Павла Петровича.

– Господа, а кому мне доверить самый важный документ в жизни любого монарха? – Павел Петрович обвел глазами двух людей, которые были с ним в кабинете почившей императрицы, это были князь Куракин и граф Безбородко. – Вам, Александр Андреевич? Или вам, Алексей Борисович?

Тон монарха был игривый, веселый, он забавлялся моментом, он пребывал в эйфории, или прикрывался ею. Творить! Работать! Срочно делать так, чтобы Россия воспаряла от этой пошлой спячки, в которую она погрузилась в последние годы правления Екатерины Алексеевны.

– Пожалуй… Князь, вам доверяю сочинить воззвание к народу. А вы, вице-канцлер, побудете при мне, нужно срочно, нынче же подписать ряд документов. Морской закон требовалось принять еще полвека назад, а то и раньше. Но я исправлю все глупости женского правления, – сказал Павел Петрович, резко поднялся с кресла, подошел к окну, ко второму, перешел к третьему и только там замер. – Работайте, господа!

Павел Петрович призывал к работе, но два его верноподданных, волею судьбы, или еще каким иным превратностям, оказавшиеся подле правителя, не до конца поняли свои задачи. Нет, с Куракиным все ясно – иди в иное помещение и сочиняй воззвание, которое граф Безбородко мог накидать «на коленке». Но вот что именно делать самому вице-канцлеру, который уже, если быть честным, рассчитывал стать канцлером? При подписании такого указа, о своем назначении, Александр Андреевич Безбородко, с превеликим удовольствием побыл.

Алексей Борисович Куракин чинно поклонился и поспешил из кабинета. Он хотел найти своего секретаря, который, может, и Божественной волей, находился тут, во дворце.

– Нет, не Морской указ, не он, иное нужно писать прежде всего! – вдруг, громко сказал Павел Петрович и сел за стол писать. – Мы, император…

– Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, но нынче же Вы не можете писаться императором, в причину правил языка юстиции и законов, – поправил государя Безбородко.

– Эх! Но, да, вы, граф, правы. Негоже мне. Вот…– лицо Павла Петровича сделалось задумчивым. – Вот будет Манифест о восшествии на престол, то да. Но, граф, составьте мне этот указ, как положено [Указ о престолонаследии – первый указ Павла Петровича, который был принят чуть позже, из-за волокиты с ратификацией в Сенате].

– Да, не извольте беспокоиться, Ваше Величество, – Безбородко обозначил поклон.

– И еще… Александр Андреевич… – Павел не решался задать вопрос. – Понимаете, вот была Софья, в девичестве Ушакова, вы, непременно о той истории с нашей любовью осведомлены. Ну так вот, мне сказали, что она почила. После узнаю, что жива моя Софьюшка. Может… с батюшкой моим так же? В крепости какой скрыт, али в Сибири в деревне живет? [по свидетельствам современников, Павел, действительно, справлялся о своем отце, продолжая верить, что он спрятан]

– Ваше Величество, боюсь не оправдать ваши чаяния, но Петр Федорович мертв, – Безбородко сделал скорбное выражение лица.

Павел ничего не ответил, но стал грустным и несколько растерял свой порыв работать.

Он все прекрасно знал, не хотел лишь верить. Пусть Никита Иванович Панин был еще тем плутом, но по секрету, хранить который клятвенно обещал тогда еще юный наследник, рассказал, как обстояли дела в злосчастное лето 1762 года. Панин поведал об убийстве Петра Федоровича. Сделал это, скорее для того, чтобы быть уверенным в Павле Петровиче, что тот поддержит людей, которые постараются его, законного правителя, посадить на трон Российский, подвинув мать. На трон Павел не сел, но именно тогда была прочерчена линия между сыном и матерью, которую уже никто не пересек, чтобы обняться, или, хотя бы пожать руки.

Но все лгут, потому искрилась надежда в Павле, пропитанная в том числе и образом Емельяна Пугачева, представлявшегося Петром Федоровичем. Если человек искренне во что-то хочет верить, он выдумает тысячу, после еще столько же, поводов и причин, чтобы не терять веры. Если мама злая, то должен же быть родитель, который добрый. Должен, у всех детей так. Но не у Павла.

– Пусть с этим… Нужно удостовериться, что отец погиб, ну и отдать все должные ему почести, – сказал Павел Петрович, вновь возвращая к себе рабочее настроение.

Императору в голову уже пришла мысль о том, что можно сделать, как восстановить справедливость. И пусть на пути к справедливости и будут действия, которые мало укладываются в христианскую мораль и даже здравый смыл, он пойдет на это. Семья будет восстановлена.

*………….*…………*

Я задремал. А что еще делать, если делать нечего? Сижу тут в чьей-то спальне и даже поработать нет возможности. Не смог найти писчие принадлежности, а гвардейцы, якобы, не знают, где их взять. Врут. Попробовали бы они ответить отказом, если попросит император. Мне бы только бумагу, да чуть песка, а чем писать со мной всегда имеется.

Вначале хотелось пойти в ту часть дворца, где происходят какие-то события. Должны же происходить, умерла императрица, как-никак, но после перехотелось. Это словно в какой-нибудь праздник в будущем. Хочется пойти в город, посмотреть, что там происходит, люди же едут за чем-то, значит и мне нужно.

Но вот отчего-то пришла уверенность в том, что приди я хоть к спальне государыни, так ничего существенного, важного, занимательного, не узрел бы. Как и в будущем, когда все-таки собираешься, едешь в центр города, а там все так, как и всегда и ничего такого этакого нет. Задаешь себе вопрос: а что именно должно быть «такого этакого», но и сам ответить не можешь.

Открыл какую-то книжку. Хотя почему это какую-то? Самую что ни на есть «Историю сэра Чарлза Грандисона» Самуэла Ричардсона. При чем книжка английского автора была издана на французском языке.

Почитал. Как же это… Никак. Уж пусть меня простит Ричардсон, но так мужчина писать не может, если он не латентный. Сколько экспрессии, сколько слез и чувственности. Нет, не мое, даже с учетом острого дефицита развлечений. А для женщин, уверен, самое то.

– Вы все еще здесь, Михаил Михайлович? – спросил очевидное Алексей Борисович Куракин.

Князь ворвался в помещение, где я дремал, заставил меня вздрогнуть и первым делом подумать о том, что произошло что-то плохое. Почему-то всегда думается о худшем.

– Как видите, ваша светлость, здесь. Чем могу быть полезен? – отвечал я.

– Миша, помогай! Нужно быстро написать воззвание, Манифест, к народу о восшествии на престол Павла Петровича, – говорил Куракин чуть задыхаясь, наверное, сильно спешил.

И вновь игра с «ты» на «вы». Но в данном случае «ты» не холопье какое-нибудь, а дружественное, панибратское.

– Вас, Алексей Борисович, решил проверить государь? – спросил я, не называя князя по титулу.

Пора переходить и на имя-отчество. Пусть наше сотрудничество взаимовыгодно, но… да плевать. Просто пора. Как пора и делать меня дворянином. Он, Куракин, оказался одним из, насколько я понимаю, двух лиц, которые наиболее приближены в данный момент к царскому стулу. В иной реальности было не совсем так. Так что я уже имею право чуть меньше пресмыкаться перед тем, кто не может написать всего-то шаблонный Манифест о восшествии Павла Петровича. Хотя… Нет, существуют подводные камушки в процессе написания такого документа.

– С чего вы решили, что он проверяет меня? – озадачено спросил Куракин.

– С того, Алексей Борисович, что тут нельзя написать о преемственности от Екатерины Алексеевны, это так, для примера. Уж простите великодушно, что вновь лезу не в свое дело, – сказал я и по реакции понял, что князь непременно бы написал про Екатерину.

Вообще, если следовать шаблону, новому императору принято писать о преемственности, это своего рода и доказательство легитимности «заступающего на вахту» государя, ну и некий намек верноподданным, в каком направлении будет развиваться, как минимум, внутренняя политика.

– Хорошо… Не Екатерина, как и иные… – я чуть замялся, потому что в своих словах хожу по краю, но ведь это сказано самим императором. – Как наш отец-император сказал: «бабы на престоле». Потому писать о преемственности нужно от Петра Великого. Далее государь наш православный, так что нужно отсылаться к писанию, ну и к греческим василевсам, чтобы еще более подчеркнуть право повелевать. А еще… [описание Манифеста, написанного в РИ]

– Михаил Михайлович, ты… вы… так прекрасно понимаете иных людей и как бы они написали нужное. Не забуду те письма, что вы за меня писали. Читаю, так, словно, сам их писал в долгих муках. А у вас… – Куракин включил, как он полагал, наверное, всесокрушительную улыбку. – Напишите! Мы же мой секретарь! А я повышу жалование…

– Десять тысяч рублей, уж простите, но все на благо России, но десять тысяч рублей, – сказал я и понял, как низко это прозвучало.

– Коммерциант! Сибарит! Как можете вы? Вам дают возможность прикоснуться к сакральному, к русской православной императорской власти, а вы… – впрочем, сильного осуждения я не заметил.

– Я не сочту за оскорбления ваши слова, ваша светлость. Но сколь денег вы дали на открытие школы поваров? Но доля же ваша в этом есть, на том уговор. Я знаю о ваших стесненных средствах, оттого ничего не просил. Однако, мы живем в мире, где все имеет свою цену. И я сделаю так, как нужно, – сказал я и демонстративно стал молчать.

– Бог с вами, Михаил Михайлович, но таких средств у меня нет. Доходы от имений пошли на погашение некоторых кредитов. Извольте обождать! – сказал Куракин, чуть отворачиваясь, будто ему, действительно, противно говорить в такой час о деньгах.

А мне не противно. Мне нужно готовить деньги для покупки трактиров, а еще было бы неплохо заказать на Петербуржской верфи хотя бы фрегат. Замахнулся на неисполнимое? Отчасти. Но корабль – это всегда хороший актив, а так получилось, что одна из главных русских верфей нынче не загружена ни строительством, ни ремонтом. А вот когда будут деньги, так не найду где и корабль заказывать. Еще нужно было бы узнать, а могу ли я, как частное лицо купить себе корабль, пусть без вооружения? Ну да были бы деньги.

– И последнее, прежде чем я начну писать… – Куракин оживился и теперь уже его выражение лица было более чем натуральным, не наигранным, наверняка, решил, что требования продолжаться. – Мне не приносят писчие приборы.

– Ух! – даже не скрывал своего облегчения Куракин.

Уже через пять минут я писал, зачитывая вслух, какой именно сейчас появляется текст на бумаге:

– Божиею Милостию Мы Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский… – я напрягался вспоминать полный титул императора, который не так давно заучивал наизусть. – Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем Нашим верным подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов. По вступлении Нашем на Прародительский Наш Императорский Престол.

Еще из разговоров Куракина с Павлом я знал, что новый император считал себя продолжателем и наследником титулов своего отца Петра Федоровича, что отразилось в титуловании «Наследника Норвежского и герцога Шлезвиг-Голстинского». Также Павел Петрович объявлял себя в праве считаться наследником Норвегии, Ольденбурга. Уж не знаю, правильно ли я сделал, что включил в полный титул русского императора и эти земли, но подобное должно польстить и потешить эго Павла Петровича. Между тем, я продолжал.

– Возвещаем о сем верным Нашим подданным… На подлинном написанном Собственной Его Императорского Величества рукой так: Павел Петрович, – я выдохнул и посмотрел на изумленного князя.

– Как можно вот так быстро написать такой величественный документ? – спросил князь, посыпая песком на бумагу.

– Подождите, Алексей Борисович, вот здесь! – я указал на место пропущенной строки. – нужно написать дату коронации. Вы ее знаете?

– Нет. Его императорское величество не говорил, – все с тем же озабоченным видом отвечал Куракин.

– Перепишите это своей рукой чтобы прямо в присутствии Его Величества дописать необходимое, – сказал я, отдавая бумагу в руки князя.

Алексей Борисович быстро переписал текст на чистый лист бумаги, взял документ, направился к выходу и з комнаты. Уже у двери остановился, повернулся и с совсем иным выражением лица весело воскликнул:

– Пятнадцать минут и десять тысяч рублей! Только никому об этом не рассказывайте!

Князь ушел, а я подумал, о чем именно не рассказывать. Сказано было в таком тоне, будто о заработанных мною деньгах. Куракин не подумал о последствиях того, что может быть, если хоть кто-нибудь узнает о том, кто ему сейчас написал Манифест о восхождении Павла. Это мне все равно, или даже на пользу, так как мое имя прогремит, а вот князь позора не оберется.

* * *

Петербург

Дом Николая Зубова на Мойке

16 декабря 1795 года. Утро (интерлюдия)

Если бы была хоть какая-то мера измерения «уровня траура и скорби», то одна точка в столице резко выделялась бы среди прочих. Да, было немало людей, которые искренне сожалели о почившей Екатерине. Однако, скорее, они горевали не по ушедшей из жизни женщине, человеку, да хоть императрице, а по стабильной эпохе, где давно ничего не менялось, и жизнь казалась предсказуемой и комфортной.

Даже в Зимнем дворце, где проводилось бальзамирование тела государыни, не было столько горя, сколько было в доме Зубовых. Да, здесь также была горечь о потерянной эпохе, но чего не отнять, Зубовы любили Екатерину и как человека. Как же не уважать и не любить женщину, которая лично участвовала в судьбе этих людей, благодаря которой младший брат Зубовых Валериан остался в живых, а англичане по специальному заказу сделали лучший в мире протез, доставленный на самом быстроходном фрегате Российской империи, который только имелся в Балтийском флоте.

Сложно утверждать, что Платон Александрович не любил государыню. Нет, не так, что не любил женщину Екатерину Алексеевну. Он и сам не смог бы ответить, что чувствовал к императрице, но то, что Платон не был к ней безразличен, – это точно. Однако, пока спрашивать не у кого. Нет, бывший фаворит бывшей императрицы не умер. Более того, скорее всего, останется жить. Но, с постели более не поднимется.

Николай Иванович прибыл домой, чтобы проведать братьев, ну и переодеться. Он не стал вызывать слуг во дворец, чтобы те привезли сменную одежду. Да и более, как посчитал старший из Зубовых, во дворце находиться ему не следовало, пока не следовало. Он уже скоро вернется в Зимний дворец, но, как только получит полную информацию о произошедшем во время его отсутствия.

– Брат, я должен поехать с тобой, я должен проститься с Великой императрицей, – сказал Валериан Зубов, встречающий брата на первом этаже особняка.

– Это можно, Валериан, – устало отвечал Николай Зубов. – Я правильно сделал, когда решил первым сообщить Павлу, что государыня при смерти. Ублюд… Э… Его императорское величество пообещал нам простить все прегрешения.

– Как мы допустили, что вынуждены вымаливать прощение за то, что искренне служили государыне и Отечеству? – спросил Валериан, с тоской посматривая в сторону комнаты, где все еще без сознания лежал Платон Зубов.

– Бог даст, брат, и ты еще завоюешь славу на Кавказе, – без уверенности в голосе сказал Николай.

Валериан ничего не ответил. Он, двадцатичетырехлетний генерал, был не самым глупым человеком в России. Понимал, что поставлен командовать русскими войсками в будущей русско-персидской войне, способной перерасти и в войну с Османской империи, лишь только по решению государыни. При дворе, тем более в армии, Павла не поняли бы, если он оставит Валериана командовать большим воинским соединением. В России нет недостатка в генералах, а есть еще и Суворов.

– Николай, я тут подумал, а что, если попробовать уговорить императора поставить над войсками Суворова? – спросил Валериан после долгой паузы.

Лакеи уже приносили новый мундир Николаю Ивановичу Зубову, уже стояла кадь с теплой водой и мокрыми полотенцами. Слуги в доме знали свое дело и понимали, что их хозяин не станет подниматься на верх в свои спальни, чтобы переодеться. Уже повара приготовили перекус и доводили до готовности запеченных голубей. Захочет поесть хозяин или не захочет – это дело его. А вот слуги должны быть предупредительными, особенно, когда в доме нет недостатка в средствах.

Сегодня у слуг будет шикарный обед, потому как Николаю Ивановичу, не смотря на то, что он не ел более суток, кусок в горло не полезет. А вот водки он выпить был не против.

– Степан, хлебного вина мне! – потребовал старший из братьев Зубовых, когда на нем уже застегивали пуговицы на мундире.

В миг обернувшись, уже через две минуты, ливрейный слуга Степан держал на подносе графин с водкой, две стограммовые рюмки, а так же тарелочку с солеными маленькими огурчиками, которые более остальных закусок предпочитал хозяин, хотя была и нарезанная ветчина.

– Давай, брат, за упокой! – сказал Николай Зубов, подходя ближе к Валериану.

Степан проследовал за хозяином.

Выпили молча. Никто ничего не казал, даже не сморщился. У двух мужчин было такое состояние, когда водка долго не берет. Ну а что говорить? Мужчины испытывали схожие эмоции. Казалось, что рушиться мир, уходит опора под ногами.

– Дозволено ли мне будет обратиться к вам, ваше сиятельство? – дождавшись, когда Зубовы выпью и закусят, спросил лакей Степан.

– Ну, братец, говори! – доброжелательно ответил Николай Иванович.

Степан служил давно и никогда не осмеливался подымать личные темы, всегда понимал момент, имел чувство такта, и не был назойливым, осознавал свое место. Потому Николай Зубов был готов слушать слугу даже в такое время и с таким угрюмым настроением.

– Ее сиятельство, Наталья Александровна, отправляла слугу с тем, что она сегодня же возвернется, – сообщил Степан.

Николай Иванович не стал говорить, что его жена, та самая «Суворочка» нынче не к месту и лучше бы ей находится в имении своего родственника Дмитрия Ивановича Хвостова. Наталья Александровна поехала повидаться со своей кузиной Аграфеной Ивановной, в девичестве, Горчаковой. Хвостовы перед Рождеством всегда отправлялись в небольшое имение недалеко от Петербурга, чтобы там, в семейном кругу, отмечать такой важный праздник.

– Это к лучшему, брат. Молодая жена вернется, да напишет письмо батюшке своему. Удачно, что ты поспешил со свадьбой, не стал тянуть, как Салтыковы, упустившие возможность породниться с Суворовым. Нынче, когда мы в сложном положении, Александр Васильевич не согласился бы на такой брак. Ты не робей, прорвемся! У нас не такая слабая партия, – сказал Валериан, подбадривая брата.

На самом деле, – да, Зубовы были в той или иной степени, но в отношениях со многими видными людьми. Пусть после смерти императрицы большая часть этих вчерашних друзей и знаться не захотят, но другая часть останется. А тут отношения и в английском посольстве и среди военных.

– Поехали, Валериан, покажемся при дворе, а то, еще больше потерям людей в приятелях! – сказал Николай Иванович, обращаясь к брату. Уже на выходе из дома, бросил лакею. – Прибудет ее сиятельство, передай мою волю, чтобы была дома и присматривала за медиками у постели Платона Александровича.

Уже скоро два брата поехали в Зимний дворец. За долгое время они ехали в место сосредоточения власти в России не как хозяева положения, а, как на войну. Да, сейчас им придется воевать, перешагивать через чувство собственного достоинства, лицемерить, врать и хитрить. Но иначе нельзя. Останься братья дома и все, про них немного посплетничают, а после, не увидев по близости, сметут с доски, как битые фигуры.

*…………..*………….*

Петербург. Зимний дворец

16 декабря 1795 года. Утро (интерлюдия)

Павел Петрович еще не успел совместными усилиями с Безбородко сформулировать и половины указа о престолонаследии, как пришел Алексей Борисович Куракин.

– Князь? – недоуменно спросил Павел Петрович, задумавшийся только что о том, как еще более понятно написать в указе, чтобы более никакие женщины не занимали Российский престол. – Вы хотели бы что-то спросить? Или фраппируете мою волю?

Последние слова Павел сказал не шутя, это был тон самодержца, чувства которого были задеты. Куракин несколько растерялся. Он быстро вернулся, вероятно, император посчитал, что задание князем было провалено.

– Князь, Алексей Борисович, вы пришли с бумагой? Это результат вашей работы? – нашелся Александр Андреевич Безбородко.

– Да, так и есть, – пришел в себя Куракин и протянул бумагу императору.

– Читайте! – повелел Павел Петрович.

– Божией милостью… – начал читать князь Куракин текст, аккуратно переписанный его же рукой.

– Все так, – Павел Петрович по своему обыкновению резко встал из-за стола, подошел к окну. – Удивлен, что вы, не согласовывая со мной, включили в полный титул и владельца Норвегии и иное. Вот же зять мой, шведский король, обрадуется такому титулу у российского императора!

Павел Петрович залился смехом, который пришлось поддержать и Куракину и Безбородко. Хотя последний нисколько не разделял веселье императора. Александр Андреевич понимал, что Павел Петрович начинает эпатировать, а внешняя политика эпатажа не признает, тут профессионализм, замешанный на гибкости и изворотливости нужны.

– Впрочем, я намерен все-таки сократить титул, но лишь в Манифесте, – Павел изучающе посмотрел на Куракина. – Вы продолжаете меня удивлять, князь. Я подумаю, где ваше рвение и способности лучше всего можно применить. А вот эту бумагу необходимо размножить. Ступайте, Алексей Борисович, в редакцию газеты, пусть печатают. А после домой, отдохните! Не желаю видеть вас еще два дня.

Куракин поклонился, и спешно покинул кабинет. Князь, действительно, сильно, мертвецки устал. Он не понимал, как, почему еще держится император. Наверное, Павел Петрович накапливал силы более двадцати лет, чтобы сейчас оставаться энергичным и после двух дней без сна. А вот Алексей Борисович привык спать достаточно и регулярно.

Во дворце так же уже становилось тише, менее людно. Не получая больше сенсаций, придворные разбредались, оставляя только некоторых людей, чтобы те, если что, так сразу, предупредили остальных и залы Зимнего опять наполнятся зеваками.

Заканчивал свою работу и лейб-медик Роджерсон, которому не сообщили о намерениях императора побыстрее захоронить мать. Государынь могли хоронить и через месяц, два, а то и три. Потому бальзамирование – важный процесс, требующий долгой работы.

В это же время, в кабинете, который впору называть не государыни, а государя, вице-канцлер Александр Андреевич Безбородко использовал все свои актерские способности, всю, ранее казавшуюся безграничной, выдержку, чтобы слушать императора и не перечить ему. Его императорское величество описывал свое видение, как должны проходить похороны родителей. Именно так: и матери, и отца!

Глава 2

Глава 2

Петербург

16 декабря 1795 год

Пришлось немало потрудиться над собой, чтобы успокоится, собраться с мыслями и начинать уже, наконец, нормально анализировать ситуацию. А все эти эмоции, когда чувство сопричастности к происходящему довлели, отринуть.

Мы вместе с князем отправились домой. При этом мне не понравилось, что Алексей Борисович, придя в ту комнату, что я занимал, предупредил, что будет меня ждать уже за воротами Зимнего дворца. Мне приходилось вновь какими-то служебными входами-выходами покидать дворец. Впрочем, поповский сын, не дворянин во дворце? И хочет выйти через парадную? Но я, осознавая сословные порядки, все равно хотел.

– Говорите же, почитай уже, надворный советник! – сказал Алексей Борисович Куракин, как только мы сели в карету и даже еще не тронулись.

Понимаю, не терпелось князю сообщить мне, что вот так резко становлюсь чиновником 6-го класса и… получаю дворянство. Да не какое-то личное, а потомственное [чин, равен подполковнику. До реформы 1845 года надворный советник получал потомственное дворянство, после только личное. В РИ Сперанский так же получил надворного советника быстро].

Наверное, я должен был изобразить счастливое безумство, может открыть дверцу кареты и прокричать на весь Петербург: “Йо-хо!” Но нет, я воспринял подобное, как данность, как новую вводную в мои оперативные и, тем более, стратегические планы. Так было в иной истории, когда мой реципиент меньше чем через месяц после смерти Екатерины Алексеевны, стал тем самым надворным советником. Ну и почему в этой реальности должно быть иначе? Я не замечал за собой серьезных промахов, напротив, считаю, что чуть более удачно выстраиваю путь на вершины.

– Неужели вы не рады, Михаил Михайлович? Признаться, я был уверен в ином вашем настроении, после таких новостей, – разочарованно выкрикивал Куракин, стараясь быть чуть громче, чем шум от езды по мостовой.

– Чин и следующее с ним дворянство – это не только безусловное благо, но и великая ответственность, требовательность к себе, собранность и честность в служении императору и Отечеству, – пафосно отвечал я.

– Порой вас послушать, так хочется записывать слова. Правильно вы все сказали. Но поверьте, Михаил Михайлович, я, как ваш друг… да, нынче, когда вы считай дворянин, я могу называть вас другом. Так вот скажу: мир дворянства, к превеликому огорчению, не всегда честен и справедлив, пусть к тому и стремится, – словно умудренный старец мальцу, говорил Алексей Борисович.

Я не ответил. Ну хочет человек чувствовать себя наставником, старшим товарищем, проводником с суровый мир дворянства, пожалуйста! Выслушаем и потешим княжеское эго. Куракин нужен, пока.

– Я так понимаю, Алексей Борисович, что вы заберете меня своим секретарем в Правительствующий Сенат? – спросил я, непроизвольно чуть поморщившись, когда произносил название этого государственного института.

Все знали, но не говорили в слух, что Сенат нынче – это позерство бездельников.

– Да, вы будете личным помощником генерал-прокурора, при этом частью отрабатывать и за товарища генерал-прокурора Правительствующего Сената, – снова “обрадовал” меня благодетель.

Понятно, что работа, скорее всего, ляжет на меня. По крайней мере, именно на это рассчитывает Куракин. Но я сам этого хотел. И без работы, да такой, с креативом, самоотдачей, даже с самопожертвованием, не получится стать тем, кто будет шептать власть имущим и о котором будут говорить правящие круги. Ну а чем более сложной будет казаться работа изначально, тем больше плюшек после.

– Я понял вас, Алексей Борисович. Когда приступаем к работе? – сухо говорил я.

– Вот и не помню, Михаил Михайлович, когда это я вам дозволил обращаться ко мне по имени-отчеству? – опомнился Куракин.

Да я уже полдня никак иначе, кроме как «Алексеем Борисовичем» не называю князя.

– Нет, я не против, но как-то… сие резкий переход, – задумчиво оправдывался Алексей Борисович.

Я не стал акцентировать внимание на таком, как по мне, так не стоящим, вопросе. Тем более, что я потомственный дворянин. Да и кто только что пел о дружбе? Хорошая такая дружба рождается в воспаленном мозгу Куракина, как рабовладельца с рабом.

Лишь механически отвечая и поддерживая разговор с Куракиным, между долгих монологов воодушевленного князя, я успевал и подумать о том, что делать дальше.

Нет, планы есть, и они не меняются. Более того, я, несколько рискуя, что может и не получиться со сменой власти, я уже отправил некоторые письма.

Николай Петрович Рязанов, оказывается, небезызвестная и нынче фигура. В Петербурге можно узнать многие слухи, даже со всей России, с удаленных ее уголков. Да чего там, и с Европы тоже, стекаются в столицу многие сплетни. И как же тут было не узать о том, что некий обольститель, Николай Рязанов, "приятсвенного" вида мужчина, смог сговориться с таинственным “американским” купцом, владельцем Северо-Восточной компании Шелиховым Григорием Ивановичем. Ну а дальше шли фантазии на тему баснословных сокровищь Шелихова, которыми завладел Рязанов.

Бывший гвардеец, помощник статс-секретаря императрицы Державина, Рязанов, женитьбой на Анне Григорьевне Шелиховой получил право распоряжаться не только огромными суммами денег, но, что еще важнее, иными активами почившего тестя. Поселения на Аляске, более пятисот лихих охочих человек в распоряжении, пакетботы и торговая инфраструктура в Иркутске, как и в строящемся Ново-Архангельске.

Так вот, через Гаврилу Романовича Державина, я отправил письмо авантюристу-администратору Николаю Рязанову. Прекрасно понимаю, что нынче не потяну влезать в американские дела, но все течет и развивается и по плану уже через год я смогу представлять из себя вполне платежеспособного человека.

Я смогу и больше. Есть у меня уже написанный план развития “Русско-Америсканской компании”. Да, в бизнес-план нужно добавить данные об объемах добычи зверя, количества людей, задействованы, степени сопротивления местных аборигенов, политика террора с которыми провалилась. Но костяк, рыбий скелет плана, есть и это грандиозный план, который нужно реализовывать в определенный период.

Ведь то, что Рязанову в иной истории удалось наладить продовольственные поставки из Калифорнии на Аляску, было скорее вопреки, чем логично. Может сыграла роль любовная линия с дочерью испанского губернатора, но Россия и Испания официально, через Наполеона, были в состоянии войны.

Однако, для того, чтобы начать активно действовать в этом направлении, нужно и юридическое оформление и материально-техическая база. У РАК должна быть своя ЧВК, ну и одна, пусть и небольшая, но морская флотилия.

Армия компании – может еще более важный для меня проект, чем сама РАК. Я не могу влиять на русскую армию, если только не какими-то убеждениями полководцев и армейских чиновников. И считаю, что уговорами того же Аракчеева я могу добиться только частичного успеха. Порой, человек, администратор, военачальник, должны удариться много раз лбом, чтобы принимать новое. Тут убеждать о смене тактики сражений, или о новой системе обучения, новых, специальных подразделений, почти бессмысленно. Нужно увидеть работу тактических групп, и лучше осознать результат.

А вот ЧВК – это кладезь возможностей для всего, хоть и для модернизации артиллерии, пусть и в малых количествах. Главное, это…

– Вы меня слышите? – требовательный голос Куракина вырвал из размышлений.

Неудобно получилось. Видимо, все-таки усталость берет свое и я слишком погрузился в свои мысли.

– Простите, князь, устал, видимо. Такие события произошли… – я чуть поклонился в знак извинений.

– Да, мы все устали. Нужно выспаться. Но прежде, я приглашаю вас со мной отобедать. Ложиться спать с пустым животом не стоит, – сказал Алексей Борисович Куракин, когда мы уже прибыли в дом.

Быстро приехали. На мостах уже нет заслонов, лишь посты рядом, но никто никого не проверяет. И вообще, Петербург успокоился, получил свою порцию слухов и отправился передохнуть. Люди уже перемыли косточки всем вельможам, ну и пошли выпить за здоровье нового императора. Все стабильно: престол перешел от матери к сыну, все остальное от Лукавого.

– Простите, Алексей Борисович, я, как ваш секретарь, был обязан напомнить вам, что нужно Манифест о восшествии отправить в печать, – всполнил я.

– Ха! В первый раз вы что-то забыли. Все отдано, Михаил Михайлович, во дворце было много людей, готовых выполнить любую просьбу, – порадовался моему апломбу Куракин.

А я не стал указывать князю на то, что отдавать в чужие руки такой наиважнейщий документ – это преступление. Надеюсь, что все обойдется.

Следующие три дня я сделал сильно больше, чем ранее за всю неделю. Понимая, даже зная, что в скорости придется на работе ночевать, поспешил решить ряд вопросов.

Прежде всего, я поспешил к Гавриле Романовичу Державину. Теперь, когда уже стало известно о том, что Алексей Куракин назначается генерал-прокурором Правительствующего Сената, можно запрашивать встречу у такого важного человека, так как я дворянин. А сам же Державин, как-никак тоже сенатор. Указом Его Величества я назначен собственным секретарем генерал-прокурора, но не личным, а именно генерал-прокурора, без привязки к личности. Пусть это назначение не было индивидуальным, а списком, все равно, главное – я потомственный дворянин.

Павел Петрович не стал медлить, спешит ставить своих людей на важнейшие посты. Может это и правильно, так как уменьшает возможности старой екатерининской элиты. Могут же попробовать некоторые, кого явно отстранят от власти, переменить ситуацию, даже переворот вероятен. И вот тут, несвойственные эпохе, быстрые действия Павла сыграли большую роль.

С Державиным удалось заключить договор на то, что только что зарегистрированное долевое товарищество “Земледельческое компанство”, до февраля следующего года проведет аудиторскую проверку его имений, которые расположены ближе к Москве. Ну а по итогам, мы заключим иной договор, уже на реализацию плана обустройства хозяйства в имениях.

И как же хорошо, что в этом времени никто не станет попрекать бизнесом и не нужно переоформлять имущество на родственников. Это нормально, если чиновник имеет свое дело, завод, имение, главное, это справно работать на благо Отечества. Что далеко не каждый делает.

Так что Тарасов, в сопровождении Богдана Стойковича, поедут в Москву, когда в Первопрестольную вновь проложат санный путь, который сильно замело недавно.

По предворительным сведениям, подкрепленными документами, доход от имения Державина составлял восемь тысяч, с учетом того, что людей у Гаврилы Романовича больше, чем в Белокуракино, да и не одну, а сразу четыре деревушки имеет бывший статс-секретарь императрицы. При этом, там нет ни одного крупного предприятия.

Так что даже поставленный винокуренный заводик уже принесет больше прибыли. Рядом Москва и агломерация вокруг ее, да и дороги с Петербурга на Юг идут через древнюю столицу. Будет кому сбывать продукцию. Кроме того, как я успел узнать, винокуренные заводики то и дело начали появляться, но пока это не такое массовое явление, каким станет уже в ближайшее время. Так что рынок можно и нужно быстро занимать.

Гложит ли меня совесть о том, что русская народность спивается? Да простят меня моралисты, или не простят, но, нет, не гложит. И тут дело не только в том, что не я, так другие предоставят алкоголь в свободную продажу и заработают на этом большие деньги. Я считаю, что запрещать пьянство – это как запретить простужаться. И то и это – болезни. А вот, чтобы меньше этой болезнью болеть, нужно наказывать за злоупотребление во время работы. Хотя, да, я перед собой же и лукавлю, так как главная цель – это деньги.

Между тем, много ли помогли сухие законы, которые принимались в Российской империи и СССР? Нисколько. Но какое-то странное совпадение: в обоих случаях держава перестала существовать, как только ввели сухой закон. И, нет, не совпадение, нельзя недооценивать роль бытового сознания в формировании общественного мнения.

Ну, да ладно, может так быть, что я просто ищу оправдания.

Кстати, я получил ответ на письмо к Алексею Григорьевичу Бобринскому. Писал, как личный порученец князя Куракина. Призывал раззнакомиться, ну и выгодно сотрудничать. И пришел ответ, что при оказии Алексей Григорьевич посетит князя Алексея Борисовича Куракина в Петербурге.

Как же удачно вышло, что письмо внебрачному сыну Екатерины Алексеевны, Бобринскому, пока даже не графу, пришло к нему до смерти императрицы. Все знали, что государыня не жалует и этого сына от Григория Орлова. Алексей Григорьевич и сам, конечно, был не подарочек, когда куролесил в Европе и постоянно попадал в курьезные неприятности. Но так любите детей и уделяйте их воспитанию время, так может они и не будут так протестовать и подсознательно выискивать хоть какого-то внимания, пусть и негативного!

В отношении Бобринского сработало то самое послезнание. Я помнил о почти уже графе то, что именно он станет одним из первопроходцев в деле создания сахарной, свекольной, индустрии. Не знаю что именно подвигнет Бобринского вложиться в это дело, но я хотел предложить свои знания, ну и максимальную помощь, чтобы только войти с ним в кооперацию. Нужно, так и именем Куракина прикроюсь, если новоиспеченный дворянин Сперанский окажется тут не по чину.

Есть идея создания большого холдинга по производству сахара в России. В такой холдинг могут входить и многочисленные винокуренные заводы, мы можем не только производить водку для внутреннего производства, но и продавать лить суррогат за рубеж.

Большое значение я предаю производству абсента. Именно он должен идти на импорт. Этот напиток, который, я считаю, нужно запретить широко потреблять в Российской империи, еще не получил распространение. Не знаю, создан ли, но в начале следующего века Францию, Швейцарию, да и другие страны, захлестнет бум потребления абсента [считается, что первый абсент был создан в 1792 году, но начал получать распространение на рубеже веков, причем лавинообразно].

Горькую полынь найдем, ромашек хоть ешь, и не обязательно только ртом, мелисса будет. Так что нет серьезных препятствий для производства, тем более, если не иметь зависимость от поставок тросникового сахара с Центральной Америки. Можно и нужно зарабатывать и, тем более, формировать экспортные мощности всей России. Тут абсент, там виски, еще и чай. Не нефтью и газом… Тьфу не пенькой и парусиной единой должна кормиться Россия.

Все взаимосвязано. Тут и деятельность Русско-Американский компании с покупкой в Китае чая, и сахарно-винокуренный холдинг. И пусть все это кажется грандиозным проектом, но ничего невозможного нет, только приложить силы, найти партнеров и работать.

Поиском партнеров я и занимаюсь. Ищу, к примеру, себе хорошую партию для брака. Если мной движет идея, цель, то не могу позволить себе жениться по любви. Знаю, что у моего реципиента была любовь, с которой он мог бы встретиться буквально через два года. И опасаюсь, чтобы проведение не посмеялось надо мной и не влюбило в молоденькую английскую девушку, из-за которой я могу потерять себя. Поэтому присматриваюсь сейчас, где, у кого есть девушки на выданье, или будут таковые через год-два.

Пока я еще так себе жених. Только потомственное дворянство не даст хорошей партии, а вот дворянин, который работает в высших эшелонах власти, пусть и секретарем в Сенате, да имеет большое состояние – это партия, выгодная для многих. Это я так пренебрежительно про должность секретаря в Правительствующем Сенате? Закушался. Вернее, зажрался, еще не начав обедать.

Будь у меня выбор, так женился бы на Агафье, которая меня во всем удовлетворяет, может только кроме уровня образования. Но она девушка не без способностей к обучению, читает бегло, пишет сносно. Сам бы образовал «чему-нибудь и как-нибудь». Но не могу себе позволить. Я, как неженатый мужчина, – это так же актив, которым нужно с умом распорядится, чтобы иметь чуть больше возможностей.

Вот будь в иной реальности к Михаила Михайловича Сперанского хорошая поддержка из родственников жены, так еще нужно посмотреть, решился бы Александр сослать реформатора, или же было кому заступиться за Сперанского. А вот то, что не было силы рядом с ним, делало беззащитным.

* …………..*…………..*

Петербург.

Здание Правительствующего Сената

17 декабря 1795 год

Смерть императрицы Всероссийской оказалась неожиданной для многих вельмож. Жизнь текла мерно, некоторые отъехали в свои имения, или же контролировали коммерческие дела, связанные с удачной продажей не самого плохого урожая 1795 года. Ну как тут найти время для того, чтобы регулярно собираться на заседания Сената?

Правительствующий Сенат был, возможно, ошибкой Великого Петра. Ну не играет в условиях самодержавия этот институт сколь-нибудь важную роль. Скорее, это собрание почетных пенсионеров, которых почетно послали к черту.

Между тем, эти самые сенаторы сами виноваты в том, что Сенат стал болотом с иногда кричащими «птичками-куличками». Дел накопилось просто невообразимо много, но Сенат может принимать решения только в том случае, где нет никаких сложностей.

Вот только легкие дела, не спорные, редко приходили в Сенат. А имущественные тяжбы, которые тянулись годами, порой и десятилетиями, решались крайне редко. Опять же, подобные дела Сенат мог быстро решать в том случае, если они касались напрямую кого-либо из сенаторов, ну или родственников.

Император Павел Петрович знал о таком положении дел, но проблему он видел лишь в том, что его матушка не обращала внимание на работу Сената, погрузившись в амурные дела со своими фаворитами. Нет, Екатерина знала, что такое болото уже невозможно растормошить. Тут нужно иное – грубая чистка рядов сенаторов. А на такие шаги, полюбившая тишину внутри своей державы, государыня, пойти не могла.

– Господа! Вы после государя, опора нашему Отечеству! – выступал перед Сенатом Павел Петрович.

Лишь две трети сенаторов смогли прибыть. И об этом пока император не знает, иначе воодушевление государя еще быстрее сменилось бы на гнев.

– Грядут изменения. Но никакие перемены нельзя начинать без того, чтобы не завершить старые дела! – продолжал Павел Петрович. – Скажите, сколько дел у вас на решении!

Наступила гробовая тишина. Сенаторы прятали глаза, понимая, что ситуация не просто дрянная, тут дело уголовное, преступное. Будь нынче Петр Великий, так уже на плаху пошли, без сантиментов.

– Ну же, я жду! – терял терпение Павел Петрович, который счел молчание, как проявление недолжного уважения к царственной особе. – Александр Николаевич, я жду!

Генерал-прокурор Самойлов Александр Николаевич, совмещавший эту должность с постом государственного казначея, прекрасно понимал, что сейчас будут его стращать, унижать. Племянник одного из главных фаворитов Екатерины Алексеевны, Светлейшего князя Григория Потемкина, уже вчера смирился с потерей всех своих должностей. Но Самойлов рассчитывал на то, что Павлу Петровичу хватит такта и понимания, чтобы не отчитывать чиновника публично.

Тактичности? Павлу? Тому, кто уже приказал отправить отряд, чтобы разрушить, сравнять с землей, могилу ненавистного Светлейшего князя Потемкина? Хватит. Вот на казнь, решимости не найдется, а отругать, сослать, запросто.

– Ваше императорское величество, нынче на рассмотрении Сената более одиннадцати тысяч дел, – смиренно сказал уже не генерал-губернатор.

– Много, это, я считаю, очень много. И когда вы, Александр Николаевич, сможете закрыть все старые дела и передать пост новому генерал-прокурору? – спрашивал государь, не до конца понимая, что одиннадцать с половиной тысяч дел – это невообразимо много, это работа запорота напрочь.

Правительствующий Сенат – банкрот, провалил свою деятельность.

Казалось, что не только генерал-прокурор стал ниже ростом, но и многие сенаторы. Государь не совсем понимал, и это спасало от еще большего разноса. За год невозможно разрешить все дела, не то, что в ближайшее время.

– Сколько времени у вас уже пылятся дела? – догадался о причинах молчания император.

– Есть очень сложные дела, которые лежат давно… – после неприлично долгой паузы, сказал бывший генерал-прокурор.

Павел закипал, он хотел сдержаться, первоначально не собирался давить на сенаторов, многие из которых влиятельные люди. Это фигуры старой эпохи, которые нельзя смести со стола в одно мгновение.

Воодушевленный своим воцарением, император искренне рассчитывал, что теперь все начнут работать. Пришел природный государь, воцарилась справедливость. Он, Павел Петрович, настроен править деятельно, вести Россию в будущее. Но, столкнувшись только с работой Сената, император начал теряться, что делать.

– Александр Николаевич, я подпишу ваше прошение об отставке, всем остальным предписано находится на работе и закрыть все дела, как можно раньше. Ночуйте здесь! – выкрикнув эти слова, Павел Петрович, бурча под нос про «Авгиевы конюшни», поспешил удалиться [примерно так было и в РИ, когда сенаторы некоторые даже ночевали на работе].

Император как можно быстрее собирался провести реформу в Сенате, сделав из него только судебный орган, своего рода, Трибунал. Но как проводить реформы, если столько накопленных дел?

– Уж коли не проявит себя Алексей Борисович Куракин на новом поприще, то и не знаю, что делать, – говорил Павел Петрович, направляясь к своему выезду в сопровождении пока еще полковника Алексея Андреевича Аракчеева.

Зная характер и манеру общения императора, Аракчеев не посмел высказывать свое мнение. Он, как человек военный, был приверженцем более жестких мер по отношению к неисполнительным чиновникам. А вот, как человек, в восхождением Павла входящий в состав русской элиты, не мог и подумать насчет того, чтобы обрушиться на высшую аристократию, из которой и формировался Правительствующий Сенат.

Вообще Аракчеев был в замешательстве. Он нынче полковник. Это уже удача, но государь успел повысить в чинах до полковника еще вчера секунд-майора Антона Михайловича Рачинского, пребывающего в непосредственным подчинении Аракчеева, так же только что получившего чин полковника. Такой долгожданный дождь наград пока не обрушился на Алексея Андреевича, но именно он сопровождает государя в Сенат.

– На тебя, Алексей Андреевич уповаю. Ты наведи в Петербурге порядок. А то едешь, словно по деревне. Люди снуют, зеленые мундиры все никак по местам квартирования не расходятся. Завтра же подпишу указ о твоем назначении комендантом столицы. А еще… Ты молчишь, но в гатчинских войсках непорядок, нужно тебя генерал-майором сделать, а то полковников много, тебя в чинах иные догнали, – сказал Павел Петрович, а Аракчеев посмотрел на пасмурное небо, искренне поверив, что его мысли были услышаны Богом.

Глава 3

Глава 3

Петербург

18 декабря 1795 года. Утро.

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Я прихожу к своим друзьям, едва забрезжит утро! [Заходер Б. Третья песенка Винни-Пуха]

Можно ли того человека, к которому я набился в гости, назвать моим другом? Нет, нисколько. Но по этому поводу я не переживаю. Друг, или даже недруг. Тут определяющее то, что он – русский химик, скорее всего, лучший на данный момент. И может, если только хватит решимости, и будет беспринципным, прославит и себя и Российскую империю.

Я собирался передать чуточку своих знаний по химии. Именно передать, чтобы не быть совсем уже выскочкой. Хватит мне славы пиита, как и философа, как и государственного деятеля, как и… Короче, и так всего много, чтобы влезать еще и сюда, в теорию, которая для современников может показаться спорной.

В том, что я собирался передавать русским ученым некоторые знания, кроме естественных целей двигать русскую фундаментальную науку, есть еще один смысл. Вот можно ли будет назвать Россию «варварской страной», если русские ученые окажутся на шаг впереди любых иных? Такие обвинения будут звучать, будто сказавший расписывается в собственном бессилии. Какая Россия варварская, если тут химия на голову сильнее, чем где-нибудь в иной стране? Или физика, математика. Так что идеологический и патриотический подтекст в моих действиях так же присутствует.

– Мое имя Михаил Михайлович Сперанский я секретарь генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина, – сообщил я немолодому слуге, когда пришел к дому Якова Дмитриевича Захарова.

– Да, барин ждет вас, сударь, проходите! – сказал слуга и открыл дом.

Не так, чтобы хорошо у нас живут адъюнкты в Российскую Академию наук. А еще и брат родной не из последних архитекторов.

Дом был двухэтажным, но небольшим, даже, казалось, комично небольшим. Возникал вопрос: зачем нужен был второй этаж, если и первый неказист. Ну да ладно, на жалование в рублей триста или даже четыреста нормальную недвижимость в Петербурге не приобрести, даже в этом не самом престижном районе у Куликова Поля.

– Сударь, – приветствовал меня Яков Дмитриевич. – Законы гостеприимства заставляют меня принимать вас с утра, да и имя вашего покровителя нынче на слуху у каждого образованного человека столицы. Но я решительно не понимаю, чем могу быть вам полезен.

Еще относительно молодой человек, не старше тридцати лет, Яков Дмитриевич явно несколько себя запустил. Нет, он не был толст, или, напротив, худой. Одежда – оболочка человека, часто очень многое говорящая о личности. И вот она была не самой дешевой, но неряшливой, неуместной. Может так и должен выглядеть ученый?

– Где мы можем с вами поговорить? Прошу меня извинить, но я не располагаю временем, – не стал я обращать внимание на это интеллигентное послание к черту.

Хотелось еще добавить, что добираться к нему было не так, чтобы и быстро. Живет у черта на куличках.

– Прошу! – несколько недоуменно сказал Захаров указывая направление на всего одну комнату.

А куда еще идти, если справа скудненькая столовая, а справа лишь одна комната. Впрочем, я вообще без собственного жилья, так что нечего тут разводить критиканство.

– Скажите, вы по собственной воле посетили меня, или я заинтересовал князя? – спросил хозяин дома, как только мы зашли в небольшой кабинет.

Между прочим, хозяин и чашку чая не предложил. Ах, да, чай в этом времени – это дорого.

– Я по собственной воле. Вот примите, прошу, – я протянул папку с исписанными листами.

– Что это? – спросил ученый, не спеша раскрывать папку и изучать содержимое.

– Это огромный труд великого химика Якова Дмитриевича Захарова – ученого, который прославит…

– Замолчите! Паяц. Я имею честь вызвать…

– Это вы замолчите, пока не произнесли непоправимого! – жестко сказал я, понимая, что сейчас чуть не прозвучал вызов на дуэль.

Я не боюсь дуэлей, я хочу избежать курьеза. Если кто узнает о поединке, а о нем обязательно узнают, то как объяснить обиду? Что я вообще делал у Захарова?

– Просто выслушайте и откажете, если посчитаете нужным. Тогда мне придется передать эти бумаги иностранцам, ибо в Российской империи более достойного химика нет. С иной же стороны, такие открытия, что я предлагаю, принесут не только славу и признание, но и значительные средства на ваши изыскания в области воздухоплавания, – сказал я и стал ждать.

Захаров был химиком, но еще больше он был фанатом полетов на воздушном шаре. Ученый хочет построить свой прототип такого изделия, но по всему видно, что в средствах ученый стеснен.

Захаров прожег меня взглядом, но все же приступил к изучению бумаг.

– Это… Это… Очень спорно, моль… Вы даже единицу измерения приняли. Отчего молекулы, как вы пишите, все имеют одинаковый вес? Почему не вы сами выдвинете сию теорию? – засыпал меня вопросам Захаров.

– Сударь, я не хочу быть еще и химиком. Сильно много в чем уже заявил свое имя. Кроме прочего, у меня нет время на опыты, – отвечал я.

– А как возможно прийти к таким выводам без опытов? А теория восходящих потоков, ее не составить без того, что бы не побывать в небе? – Захаров задавал вопросы, но мне казалось, что он не так чтобы сильно жаждал ответов.

Ученый, сам того еще не осознавая, начал свое исследование прямо сейчас. Ведь прежде исследователь подымает вопросы, а уже после тратит годы и здоровье, но, как правило, находит ответы на них.

– Яков Дмитриевич, берите эти бумаги, работайте над ими, прославляйте российскую науку, чтобы любые ученые стремились к нам, в Россию, за ответами. Но моего имени звучать не должно, – сказал я, ища возможности уйти.

Еще полчаса пустых разговоров и я наконец услышал слова согласия. Вот и хорошо. Теперь русский ученый, а не итальянец Авогадро откроет фундаментальный химический закон, по которому в равных объемах различных газов, взятых при одинаковых температурах и давлениях, содержится одинаковое количество молекул. Теперь и формула воды Н2О будет выведена. А впереди… много чего, та же таблица Менделеева. Но пусть Захаров справится с тем грузом, который я закинул на его спину, чтобы далее еще больше утяжелять ношу ученого.

– Да, Яков Дмитриевич, мне было бы интересно поработать с вашим братом, не могли бы вы ему передать мою просьбу о встрече? – спросил я, когда уже находился в дверном проеме.

– У вас, господин Сперанский, и по архитектуре есть прорывные идеи и прожекты? – усмехнулся Захаров.

– О, нет, слава Богу, в области архитектуры, я не силен. Но вот заказ вашему брату может сложиться, если его заинтересует. Спаси Христос, Яков Дмитриевич, вы спасли меня, приняв бумаги! Честь имею, – сказал я и решительно пошел к карете.

Мне нужен архитектор, который смог бы воплотить в жизнь те мои задумки, которые станут внедряться в будущей сети ресторанов. И, надеюсь, я такого нашел.

*…………*………..*

Петербург

18 декабря 1795 года. День.

– Ты, Милетий, сможешь такие поставки сделать? – спрашивал я у купца Пылаева.

– Воот! – протяжно, мотая головой в жесте неодобрения, говорил купец. – Еще вчера, знамо быть, был Милетием Ивановичем, а нынче воно так.

– Ты от темы не бегай! Я же не требую, чтобы ты меня высокоблагородием или даже превосходительством окликал, а мог бы. Так что отвечай! Может мне иного поставщика искать? – Пылаев быстро собрался и опять стал мучить голову жестами, в этот раз крутя ею в отрицании так, что пышная борода купца разметала в метре от себя все снежинки, медленно спускающиеся на землю.

– Сам справлюсь, Михаил Михайлович. Зачем же иного? Нужно, так иных людишек найму, с кем сговорюсь, но готов на любые поставки, – спешно говорил купец.

– Оставляй себе список, ознакомься, что мне нужно будет и сколько сперва и сколько после! Пока найди, откуда все это поставлять. Ну а после сговоримся и о цене и о количестве, – сказал я, указывая на исписанные листы бумаги.

Мне нужен был поставщик продуктов и не только. Еще необходимы чугунки, жаровни, сковороды, посуда, хотя фарфоровую придется отдельно изыскивать. Важно, чтобы при открытии уже первого ресторана, не нужно было каждый день бегать по Петербургу и выискивать тот, или иной ингредиент, а чтобы был ответственный поставщик, который привезет весь заказ и будет иметь про запас ходовые продукты.

Пылаев, конечно, тот еще типчик, но пока он не подводил: исправно платил и мне откат и снабжал дом Куракина. Ну и нужно же кому-то доверить такое важно и большое дело. Милетий ушлый малый, пусть и стремящийся к легкой поживе. Если за ним присматривать, то многие моменты со снабжением можно закрыть.

– Михаил Михайлович… – замялся купец. – Тут такое дело…

– Ну же! – потребовал я.

– Барон просил, как только вы появитесь, сказать ему об этом. Я отправил уже мальчонку. Так что, коли уйти желаете, то нынче же, а то опосля придет тать, – роняя взгляд в пол, говорил Пылаев.

– Ты, скотина, чего добиваешься? Мне искать иных поставщиков? Что? Не найду? Еще как сыщутся, – говорил я жестко, но жесткости внутри не чувствовал.

Постращать купца нужно, это сделает его сговорчивым. Чувство вины – оно такое, делает человека более покладистым, готовым предоставлять скидки. Но менять Пылаева ни на кого не стану. Он скотина, ну уже такая, своя гадина.

Через несколько дней мне предстоит марафон по разбору дел в Сенате. Приходил посыльный от императора с предписанием. Так что нужно успеть решить, как можно больше вопросов, чтобы сконцентрироваться на одном.

– Ты меня скотиной не кличь! Я по чести тебе сказал, – обиделся купец и решил пойти на обострение.

Он решил обострять, а я нет. Просто подождал еще минут десять, пока не увидел быстро шагающего в мою сторону того самого Барона, в сопровождении двоих прихлебателей.

– Пошли! Поговорить нужно! – без приветствия сказал Барон и по-хозяйски зашел в лавку Пылаева.

Я остался на месте, контролируя действия бандитов. Те не спешили «убеждать» меня насилием.

– Пошли, говорю… твое благородие! – процедил сквозь зубы Барон.

– Высокоблагородие, – поправил я и все-таки вошел в лавку.

– Вон пошли! – рыкнул на своих сопровождающих Барон.

– Что случилось? Отчего такой настрой суровый? – спокойным голосом спросил я, присаживаясь на лавку.

– Я расскажу тебе, семинарист… – тяжело дыша попытался говорить со мной грубо Барон.

Резко встал с лавки и ударил бандита в солнечное сплетение.

– Ты, мужик безродный, с потомственным дворянином говоришь, – сказал я, взяв за волосы бандита и придвинув его лицо к себе.

– Ты тоже, – задыхаясь сказал Барон.

Или не Барон?

– Вот сядь, расскажи про себя, выскажи, от чего на меня осклабился! – спокойным голосом сказал я.

Барон зло посмотрел на меня, но не стал ни звать своих головорезов, ни угрожать, или оскорблять, а лишь сел напротив.

– Это ты стрелял на Мойке. Я знаю, – сказал, пришедший в себя Барон и внимательно посмотрел на мою реакцию.

Я оставался невозмутимым. Знал бы Барон, что это точно я, так продал бы информацию уже давно. А так, может и есть какие догадки, но ничего более.

– Все? – спросил я, нарушая затянувшуюся паузу.

– Я знаю, что ты хорошо стреляешь, что знаешь штуцера, а еще, что ухваткам обучен и оттого мог убить моих людей, когда они те штуцеры продавали, – Барон устало опустил голову. – У меня осталось только пять человек, остальных порешили. Я те штуцеры сам покупал, чтобы перепродать. Вот так и вышли на меня.

– Тебя успокоит, если я скажу, что ни причём? – спросил я.

– Да уже все одно. Отстали ото всех. Но я более не смогу быть с тобой в делах. Мало людей, мало страха и возможностей, – сказал Барон и мне даже на мгновение стало его жаль.

Это, на самом деле, ужасно, когда мужчина вызывает жалость.

– Рассказывай о себе, подумаю, чем помочь! – сказал я.

На самом деле, даже не представляю, чем помочь. Скорее не так. Я не знал, чем мне может пригодиться этот человек.

Янош Михал Крыжановский был шляхтичем, который спокойно жил и не тужил, владея небольшим поместьем между Пропойском и Быховом. Но пришли русские. Как рассказывал нынешний бандит, мало что изменилось для тех, кто поспешил присягнуть императрице, у них даже не проверялись документы с подтверждением шляхетства.

Отец Яноша, Михал Анжей Крыжановский, не только отказался покорятся новой власти, но и всячески обвинял и оскорблял императрицу. Ну а когда отец собрал отряд из крестьян и еще десятка иных шляхтичей, то его схватили и повезли в Петербург. Жена, взяв десятилетнего сына, отправилась в столицу ненавистной империи, с целью или вызволить мужа, или оставаться с ним по близости.

– Мать умерла через два года тут, в Петербурге. У нас закончились все деньги, об отце никто ничего не говорил. Я не так давно, пять лет назад, узнал, что отец не доехал даже до Петербурга, он затеял драку, будучи еще в Смоленске, ну и был заколот, – рассказывал поляк.

– И ты решил остаться в столице? Для чего? – спросил я.

– Я не собирался убивать императрицу. Так случилось, что я в двенадцать лет оказался сирым и пришлось промышлять, чтобы жить. Вот и добился признания тут, у разбойничьего люда. А тут появляешься ты и у меня все рушится. Не знаю я, ты это или не ты стрелял. Знал бы, то уже убил бы. Но я за другим пришел, – Барон посмотрел на меня странным взглядом, в котором одновременно читалась и просьба и требование. – Ты привечаешь людей из имения князя Куракина, отчего не приветить и меня с людьми? Знаю я, что прибыли из Слабожанщины и ты им дома снял.

– Ты почему мне все это рассказал? – спросил я, пока не отвечая на вопросы странного бандита.

– Про себя? Так нужно было вспомнить корни. Да показать тебе, что я не подлого сословия. А как звучно, по-шляхетски звучит мое имя! – Янош Михал Крыжановский улыбнулся.

– Ну а то, что ты обо мне узнал должно показать твою полезность? – спросил я.

– Да, как и предупредить вас, ваше высокоблагородие, что умею узнавать о людях… многое, – вновь улыбка бандитская осветила темное помещение лавки Пылаева.

Умный малый. Бывают люди, которые даже от природы обладают аналитическим складом ума. Янош-Барон из таких. Может чему-то и получилось обучиться, пока мать жива была, но все же такой гибкий ум – Божий дар. Понятно, почему смог стать бандитским лидером. Ну и меня он почти просчитал. Понимает, что я такой ресурс буду иметь про запас.

Банда из пяти человек – это не банда, а объект для удара. Ну а я что? Если пару своих человек дать, того же Северина, да кому-то платить за поддержку, то и маленькая банда способна оставаться на плаву. Мне от этого есть выгода, потому, да, – помогу.

– Хорошо, все в силе. Уходи из своих остальных грязных дел, работай только по трактирам! Гибче будь! Я так понимаю, что с силой уже не очень хорошо, людей потерял, в крайнем случае, прикройся мной. Я предупрежу своих людей, что по необходимости оказали помощь. Ты уже знаешь, кто я, нужен буду – найдешь. А дальше подумаем, – сказал я.

– Так это вы стреляли на Мойке? – спросил, ухмыляясь Янош.

– Ха-ха. А вы, пан Крыжановский веселый! – я искренне рассмеялся.

– Попробовать стоило бы. Ходят слухи, то за стрелка кое-кто готов платить пять тысяч серебром, – усмехнулся и бандит, который, как я думаю, готов стать на путь исправления.

Только еще чуточку грязных дел сделает для меня, ну и все, можно становиться правильным.

*…………..*……………*

Петербург

18 декабря 1795 года. Вечер

После Пылаева, я направился на квартиру к одному человеку, через действия которого хотел, чтобы русский поход на Кавказ состоялся.

Вечером я стремился завершить дела, чтобы уже послезавтра полностью сконцентрироваться на работе в Сенате. Взяв подготовленное письмо, выверенное, не раз переписанное, я поехал к Мириану Багратиони, ну или как его еще именовали, Мириану Ираклиевичу Грузинскому.

Грузинская диаспора в Москве и Петербурге разрасталась и она, как было известно многим, близко к сердцу восприняла известия о Крцанистской битве, ну и о последующем разграблением и практическом уничтожении Тифлиса. Даже тот самый, который уже позиционировал себя, как русского человека, Петр Багратион, и тот стремился всеми силами уговорить Екатерину Алексеевну ускорить процессы формирования экспедиционного корпуса на Кавказ. Не успел.

Павел Петрович уже заявил о том, что он не желает воевать с кем бы то ни было. Армия замерла в ожидании реформ и возвращения старых порядков, со всеми буклями, косичками и шагистикой. Потому был большой риск, что действия Ага Мухаммад-хана Каджара останутся без внимания России. А это значит, что мы, русские, вновь будем создавать себе проблемы, чтобы после героически их преодолевать. Сперва отдадим весь Кавказ персам или туркам, они там укрепятся, а после кровавыми штурмами мы их выбьем. При этом теряя своих людей, ресурсы, ну и кровью восстанавливая к себе уважение.

В письме, которое удалось передать младшему сыну картли-кахетинского царя Ираклия II, коим и являлся Мириан Ираклиевич, была не просьба о помощи, а мольба к русскому монарху. Ни слова про то, что Российская империя должна выполнить свои обязательства, предписанные в Георгиевском трактате, но были намеки на это. А еще, письмо было составлено, словно оскорбленная девушка Грузия просит сильного и честного рыцаря, русского царя, защитить честь и достоинство той, которой была обещана защита. Именно так, чтобы Павел Петрович – рыцарь – как он себя позиционирует, не имел шансов отказать, без того, чтобы не растоптать свою честь.

И письмо это должно исходить от того, кто имеет непосредственное отношение к Картли-Кахетии. Повезло, что Мириана Багратиони не оказалось дома и письмо было отдано слуге. Встречаться и объясняться не хотелось.

Не получится так достучаться до императора, тогда буду думать, как действовать дальше. Важно, чтобы те силы, которые уже готовы выступать, все-таки отправились на Кавказ, пока еще не слишком поздно. Не придет Россия в регион сейчас, дальше восстанавливать репутацию среди кавказских народов, будет ой как сложно.

С Павлом Петровичем я решил «работать» тонко, через эмоции и творчество. Как сейчас с письмом.

Что сделать такого, чтобы имя сразу же прозвучало очень громко? Ну и чтобы иметь возможность заработать на эмоциях государя? Я знал, что император начнет свой аукцион щедрости в самое ближайшее время. Павел Петрович осуждает свою мать за фаворитизм, утверждая, что она много земли и душ передала любовникам. И это так.

Но Павел… Если он поведет себя таким же образом, как и в иной истории, то сам за время своего правления раздаст земли едва ли не больше, чем мать. При том, что править Павел Петрович будет несравненно меньше, ну если я не подкорректирую историю своим вмешательством.

Моему покровителю уже обещано полное погашение долгов, а это более трехсот тысяч рублей – линейный корабль, два фрегата и почти стоимость плавания до Калифорнии. Так, просто выкинул транжире Куракину, вместо того, чтобы вложить эти средства в полезное дело.

А что может получить человек, который сочинит сверхпафосное стихотворение и в добавок к нему вероятный гимн Российской империи? Надеюсь, что хоть что-то.

Вот в этом есть некоторая прелесть для попаданца. Можно войти в доверие, вспомнить хотя бы школьную программу и выдать публике все стихи и «Парус одинокий», «Белую березу». Может рановато для стихов народолюбца Некрасова, но вот многие иные подойдут.

– Боже, Царя храни, славному долги дни дай на земли! Гордых смирителю, слабых хранителю, всех утешителю – все ниспошли! – зачитывал я свой вирш [Жуковский В. Молитва русских. Полное стихотворение в приложении].

Это же чудо, как подходит к характеру Павла Петровича. Всех утешать… Это он, это император. И пусть Павел никого и не будет никогда утешать, но от этого он не перестанет ощущать себя этаким рыцарем, который строптивого укротит, ну а слабого утешит.

Если за это стихотворение я не получу чего-нибудь полезного, хотя бы и денег, то плохо понимаю людей и Павла Петровича, в частности. А, почти уверен, что понимаю. Ведь не только вижу современного монарха, слышу, что о нем говорят, анализирую его поступки, но я знаю и то, что он будет делать, или уже сделал, но в иной реальности.

– Боже, Царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, царя храни! – спел я вероятный гимн [полный текст гимна Российской империи с 1832 года].

Нужно найти музыкантов и композитора, которые не только бы написали ноты, но и могли сами исполнить перед государем такое произведение. Вот спросит Павел Петрович, чем меня отблагодарить, попрошу линейный корабль и два фрегата. Шутка? Нет!

А музыкантов найти нужно будет попросить Куракина. Не захочет ли он тогда примазаться к виршу и тексту гимна? Нет, не должен. Это же не законопроект, который он еще мог бы сформулировать, наверное, это творчество, которое, далеко не каждому дано. Да и я уже в случае чего взбрыкну. Хватит Куракину и того, что я его личный секретарь.

Тихий стук в дверь заставил меня свернуть работу. Так стучит только одно существо в этом доме, а, может, и в мире. Маленькое такое, симпатичное существо.

– Входи! – сказал я, собирая бумаги и пряча их в шкаф.

Доверяй женщинам, но не забывай прятать при этом все документы и деньги! Впрочем, относительно мужчин, такая фраза так же актуальна.

– Что делаешь? – спросила Агафья, обнимая меня.

– Жду тебя, – соврал я.

Порой, чтобы сохранить ровное психическое состояние, нужно чуточку приврать. На самом деле, я не особо сегодня хотел бы видеть девушку. Дело не в том, что она мне разонравилась, нет, но хотелось бы просто выспаться впрок.

– Ты завтра уедешь? В доме говорят, что можете с князем и ночевать там, где-то… А куда вы? – спрашивала Агафья и, казалось, что она хочет что-то выведать.

Да, нет же, на воду дую. Впрочем, это же не государственная тайна, что завтра вступает в свою должность новый генерал-прокурор Правительствующего Сената князь Алексей Борисович Куракин. Ну и тянет за собой в Сенат незаменимого личного секретаря.

– Ну иди уже сюда! – сказал я.

А про себя подумал: «Коли пришла».

*………….*…………*

(Интерлюдия)

Николай Иванович Салтыков уже устал злиться. Уж были выпороты слуги, что попались под горячую руку, прозвучали скверные слова, даже жена Наталья Владимировна, и та была обругана. А теперь граф просто устал от бурных эмоций.

Вот только недавно все было хорошо. Салтыков играл роль моста между государыней и наследником, был воспитателем старших внуков императрицы. И все, вдруг, рухнуло. Почему? Это сделал тот самый Куракин? Николай Иванович знал Алексея Куракина, потому не верил в резкое изменение его ума и характера.

Но вот был еще один человек, появившийся рядом с Куракиным. Именно тогда и начал князь покорять разум Павла Петровича. Мало того, даже императрица стала произносить имя Сперанского. А потом…

– Нет, он не мог, это слишком, – озвучил свои мысли граф.

– Ваше сиятельство, прошу простить меня, вы что-то повелели? – спросил личный помощник Салтыкова Иван Владимирович Радков.

Радков был из бедных дворян, при этом получил подобающее образование, благодаря, прежде всего, Николаю Ивановичу. Все догадывались, что Иван был ублюдком, ну или бастардом, самого Салтыкова. У матери Радкова имелся грешок, вот только никто точно сказать не сможет, чей все-таки Иван сын.

– Иван, за Сперанским точно никто не стоит? – спросил Салтыков Радкова.

– Никто, ваше сиятельство. Так спрятать общение нельзя, – отвечал помощник Николая Ивановича.

– Не находишь, Иван, что этот Сперанский презанятная фигура? Стихи пишет, был во дворце. Я сам его видел, как он садился в карету к Алексею Куракину. Если все успехи князя Куракина только лишь от Сперанского, то я смогу свалить этого выскочку. Или он масон? Нет, вряд ли, – бурные эмоции вновь начали захватывать уже старого человека.

– Ваше сиятельство, я узнал, что Михаил Сперанский родился Черкутино, – сказал Радков.

– И что мне это даст? – Салтыков замер. – Это мое Черкутино? То, что под Владимиром?

– Да, ваше сиятельство. Там семья Сперанского. Отец – настоятель храма отец Михаил, в миру Васильев.

Граф Салтыков задумался. Ему очень хотелось насолить пусть и Сперанскому, если до Куракина пока не получится добраться. Еще несколько лет назад Николай Иванович отправил часть крестьян из Черкутино Владимирской губернии, под Воронеж, где основал на своей земле новую деревню Новочеркутино. Так от чего не сделать так, чтобы на землях Салтыкова под Владимиром не осталось крестьян? На зло бабушке отморожу уши? Да, такая поговорка более всего подходит под обстоятельства. Но чего не сделаешь, чтобы только чуточку насолить недругам.

– Распорядись, Иван, от моего имени переселить всех крестьян из Черкутино в Новочеркутино. Там и земли лучше и больше… – от мелкой пакости Салтыкову даже стало легче.

Он лишит отца Сперанского паствы. Вот так, росчерком пера, или даже небрежно брошенной фразой, Салтыков распорядился судьбами людей и оставил храм почти без прихожан. Ну а после нужно посмотреть, насколько родители ценны для Сперанского. Может быть, это его болевая точка, на которую можно исподволь давить?

Глава 4

Глава 4

Петербург

19-24 декабря 1795 года

Утром 24 декабря 1795 года два русских вельможи и я, пока что только клерк, но с нюансами и с большими амбициями, прибыли в здание Правительствующего сената. Кроме меня и самого главного человека в Сенате, только что назначенного генерал-прокурором Алексеем Борисовичем, прибыл и Гаврила Романович Державин.

Русский поэт пришел не для того, чтобы продекломировать свои новые стихи, отнюдь, здесь и сейчас находился чиновник высокого ранга, сенатор. Ранее, в прошлой жизни, я знал о поэте Гавриле Романовиче, ну и о том, что тот был личным секретарем государыни Екатерины Алексеевны.

Я считал, что такая должность для творческого человека была даже не дана, а дарована, по причине его деятельности на литературном поприще. Ну пишет вирши – молодец, но нужно же еще сытно кормиться в условиях слабо развитой коммерции в издательском деле. Потому дали должность, где и работать не нужно, пусть дальше вирши сочиняет.

И был я в корне неправ, вот вообще. Державин был великолепным знатоком русского законодательства, что уже, в причину бессистемности оного, делает Гаврилу Романовича человеком со сверхспопобностями. Я, к примеру, несмотря на память самого Сперанского, не могу пока себя назвать знатоком русских законов.

Державин уже был больше трех лет сенатором и знал всю подноготную работы, ну или бездействия этого государственного института Российской империи. Можно, даже нужно обвинять и Гаврилу Романовича в том, что Сенат стал болотом в непроходимой чаще русской бюрократической системы. Мало того, в последнем разговоре он сам признался в своих проступках.

Но так было ранее принято – числиться, но не работать. Вся Россия знала, что Сенат – это отстойник… так все же нельзя, но по смыслу… Да можно, и так! Если только вслух не говорить.

Сняли с должности человека, который успел заработать себе авторитет на иных постах, оброс он связями, или же первоначально был из самых высших кругов русского общества, так вот – в сенат. И все, и власть и сам чиновник, знают, что это своего рода ссылка, правда, в некоторых случаях и кадровый резерв. Посидел, стало быть, в Сенате, стало понятно, что ранее на определенной должности работал достойно, ну или чуть нового назначенца, так и возвращайся!

Нередко случалось и так, что сенаторы совмещали должности, как тот же Державин, являющийся еще и Президентом коммерц-коллегии. Правда, и тут Гаврила Романович получил чемодан без ручки, так как такая коллегия просто не работала. Там не было даже сотрудников, но жалование Президенту платили. Чем не жизнь?! Не работай, числись, но деньги и положение в обществе имей! Да при такой системе самый целеустремленный, перспективный, работоспособный человек уже скоро разочаруется и перестанет что-либо делать. Поэтому нужно вдвойне ценить тех, кто работает и работал на благо Отечеству, вопреки всему.

И вот мы – три человека, на которых и возложена большая миссия по очистке свинарника, стоим с лопатами в резиновых сапогах и с респираторами на лицах. Вот только наши лопаты – это ворох русских законов, по которым и стоит разгребать дела; резиновые сапоги, чтобы сильно не запачкаться в кучах навоза – это указ государя о назначении Алексея Куракина генерал-прокурором и о его полномочиях; ну а респираторы… пусть будут те помощники, которые оказались в нашем распоряжении.

Для помощи в разборе сенаторских завалов были привлечены некоторые семинаристы из Главной семинарии. Это я, от имени князя Куракина попросил митрополита Гавриила о помощи. На первых порах предстоит систематизация дел, составление реестра и ряд рутинной работы, не требующей высокой квалификации.

Однако, уже скоро должны прибыть два десятка студеозусов из Московского университета, которые специализировались на изучении права. Вот с ними, людьми, с еще не до конца зашоренными умами, будем и разгребать накопившиеся дела в Сенате, ну и я стану присматривать себе команду для иных дел. Собрание законов Российской империи само не соберётся, да и в кодексы не систематизируется. А за эту работу я хочу многое получить, как и закрепить свое имя.

А вообще, в задумках процессуальная реформа, с введением института адвокатов, ну и государственных прокуроров. Чуть позже о ней поговорю, так как подобное точно не назрело и нельзя перегрузить изменениям общество, перегреть реформами государственную систему Российской империи. Ну и не хочется, что бы все мои предложения только лишь валялись в архивах для поиска материала для диссертаций историков будущего.

– Для скорого разрешения дел, вводятся новые департаменты: Первый временный казенный, Второй временный апелляционный, Третий временный межевой, – князь, генерал-прокурор Алексей Борисович Куракин зачитывал проект перед членами Сената. – Создается Общее собрание. Все эти департаменты, как и собрание носят временный характер, пока воля государя-императора Павла Петровича не будет исполнена.

Сенаторам было уже все равно, что там создается, какие собрания. Они хотели домой и ждали только одного – свободы. Вот-вот Рождество, Новый Год, который непременно нужно праздновать, так как император подтверждает и возвеличивает дела Петра Великого, в числе которых и утверждение праздника Нового Года. А они, уважаемые люди, томятся тут, даже ночуют.

Стоило заметить, что у каждого сенатора теперь тут, в здании Сената оборудована комната, двое, а то и трое слуг обслуживают своих господ. Так что Сенат нынче гостиница, не иначе, но никак не институт власти [в РИ Павел Петрович заставлял сенаторов ночевать в здании Сената не сразу, а только когда те начали расписываться в бессилие быстро разрешить под 12 тысяч старых дел. Ну а Куракину удалось решить проблему, скорее всего, не без помощи Сперанского, который взял самый сложный кусок работы].

– Кроме сказанного, вводится временное понятие «за сроком давности», когда дела, подлежащие рассмотрению лежат более тридцати лет. Истцам почтой будет отправлено уведомление о закрытии дела и они смогут повторно обратится, в случае, если тяжба все же имеет место быть и по ныне, – сказал Куракин и ошеломленно посмотрел на меня.

«А что, покровитель? Нужно же хотя бы читать те тексты, которые ты получаешь от кого бы то ни было, и которые после зачитываешь перед всем Сенатом!» – подумал я, но ни грамма не раскаялся.

Да такие понятия, как «истец» редко используются в формулировках юридических документах, но само слово существовало издревле, да и обозначало подачу челобитных. Так что никаких особых противоречий тут выйти не должно.

Тогда что смущает генерал-прокурора? По истечению срока давности? А это вообще нормально, что в Сенате есть нерассмотренные дела еще со времен эпохи дворцовых переворотов? Уже черви обглодали истцов, а дела все еще в наличии. Так что, да – закрыть. Ну а проблема осталась – пишите новое заявление и оно будет под 1796 годом, а нормы рассмотрения дел, которые следовало установить, – полгода. Это даже очень щадящий режим для работы, если работать.

Ну а не справились, не рассмотрели в положенный срок, так Сенат вернет стоимость государственной пошлины. Как с пиццами – не принесли вовремя, так отдайте бесплатно, но пицца до страждущего дойти обязана. И подобное – это самое революционное из того, что имеет шансы быть внедрено в бюрократическую систему Российской империи. Можно было еще жестче поступать, но тогда все, поголовно, начнут фраппировать правила.

А вообще, вот что мы за люди такие? Год ничего не делаем, или откладываем дела на потом. И вот приходит это «потом», внезапно, как эякуляция у подростка, и все начинает работать. Мозг, словно получает большое количество стимуляторов, моментально накидывает пару путей решения проблем, ноги уже не устали, не болят, а бегут в нужном направлении, куда еще вчера лень было сходить. Сонливость, как рукой снимает и работаешь, работаешь.

Пятилетку за три года? Пятилетку за две недели! Вот какая «штурмовщина» бывает у чиновников. Умеем мы, русские, как и те представители иных народов, что живут рядом, штурмовать. Причем штурмуем и бюрократические крепости, ну и военные. И тут и там с разным успехом, но свои победы, свой «Измаил», есть всегда и у военных и у чиновников.

На второй день работы, когда были только разложены по стопочкам всего две тысячи дел, ну или около того, стала понятна ненадобность большей части сенаторов.

– Ваша светлость, обращался я к Куракину, ну отпустите вы этих бедолаг! Помощи от них нет, только уныние навевают. Пусть они помогут людьми. У нас почитай, что и нет нарочных, а рассылать дела по державе придется много и часто. Вот и пусть отрядят своих людей, за их кошт! А мы будем готовить письма к истцам и отправлять, – упрашивал я Куракина.

На самом деле, сенаторы, они ведь, может и работу запороли, и заслуживают такое наказание, как спать и дневать в здании Сената. Но без гибкого, аналитического ума у власти долго не продержишься, сожрут быстро, переварят и после… Короче, зевать не приходится. Не стоит на ровном месте ссориться с теми, с кем ссориться не обязательно.

Так что некоторые личности выявили, кто является моторчиком всего процесса. Пусть этот мотор, то есть я, и спрятан под капот и на виду лишь яркие обводы корпуса автомобиля – князя Куракина, но вся эта красота не поедет если не заведется мотор. Вот я и завелся, когда стали то и дело отвлекать от работы. А просьба у все одна, пусть и с разными формулировками и доводами – домой хотят, к деткам, внукам, к нормальной постели ну и так далее. Вот ей богу, я в школе более интересные отмазки придумывал, чтобы отпроситься с последнего урока.

Было в такой ситуации и второе дно, циничное, рациональное, нужное мне для будущей карьеры. Сенаторы просили у меня, так как Куракин включил непоколебимость и даже становился груб. Князь решил выслужиться перед императором, немного позабыв, что каким бы самодержцем не был Павел Петрович, свита все равно делает короля. Ну а будь король упертым, так своя табакерка с шарфом на каждого найдется.

Если после просьбы ко мне, я смогу добиться разрешения для ряда сенаторов уйти домой, то они не только перестанут под ногами путаться, но и не смогут этого забыть. Где честь не позволит, а подобное, на мое удивление, тут имеется. Ну а где и здравый смыл. Тот, кто управляет генерал-прокурором, твоим начальником, тот весьма полезный человек. Получается как? Куракин управляет Сенатом, я управляю Куракиным.

Из послезнания мне ведомо, что Алексей Борисович Куракин превратится в комичную фигуру, которую станут, не всегда заслужено, наделять качествами, сродни глупости. Да сенаторы не посылают по матушке Куракина только потому, что еще не знают, чего еще ожидать от нового императора. А даст Павел чуточку, лишь капелюшечку слабости, так на его людей обрушатся с остервенением. Оно мне надо? Лавировать и вылавировать – вот, что нужно.

Между тем, и так сенаторам предписывалось приходить на работу пять дней в неделю, кроме субботы и воскресенья. Ранее, при Екатерине они обязались посещать собрания только в понедельник и четверг. И то, часто Сенат переезжал вслед за Екатериной, и бывало и по две недели из-за переездов не собирался. Так что нажим на сенаторствующих чиновников оказывался нынче и без того неслабым, сравнительно, конечно.

– Хорошо. Я сам объявлю сенаторам. Пусть приходят на работу, как положено, но могут находиться дома, – сказал Куракин.

А между тем, работа кипела. Мы сортировали дела, среди которых большинство были имущественные дела. Условные «Дубровские» делили земли с «Троекуровыми» [Отсылка к произведению А.С. Пушкина «Дубровский», где помещик Троекуров отобрал поместье у Дубровского-отца].

Тут же, помощниками, искались законодательные акты, которые регулировали бы такие дела. Все архивы были в нашем доступе, архивариусы, видимо, решили смахнуть пыль с себя, или прикоснуться к реальным делам, и спешили на помощь. Условие было только, чтобы в итоговой реляции по результатам работы, некоторые имена были написаны и поданы императору. Да и ладно, если люди делают вклад в общее дело, так и пусть, после моей фамилии, написанной большими буквами будут и другие. Как в титрах к фильму: режиссер такой-то, продюсер этакий, ну а дальше обои с именами, которые никто и никогда смотреть не будет.

Уже на четвертые сутки работы, когда усталость начала пробиваться сквозь картонную стену из кофе, прибыли студенты из Москвы. Семинаристов не отпустили, несмотря на то, что такая договоренность с митрополитом Гавриилом, шефом Главной семинарии, была. Сперва понадобился день, чтобы студенты вошли в курс уже систематизированной работы и стали действенно помогать.

То, что так быстро, несмотря на заснеженные просторы, привезли студентов, заслуга Державина, который сейчас отправился повидаться с родными, ну или просто устал и придумал повод, но помог крепко. Студенты, наверняка, прокатились с ветерком. Тут, может и запряженными тройками доставляли.

И что сказать? Не зря. Это я хорошо придумал насчет такой вот практики студентов университета. У парней горели глаза. Это же просто успех, разбирать дела за Сенатом! Так и сам себя сенатором начинаешь чувствовать. К чести сенаторов, оставались и те, кто постепенно, но вливался в работу и брал то одно дело на рассмотрение, то другое.

Все дела, которые уже рассмотрены и по которым вынесены предварительные вердикты, отправлялись на согласование в Общее собрание Сената, после чего решение по делу утверждалось. Было несколько дел за два дня, которые вернули на доработку, ну и парочка сенаторов направилась в Межевой департамент, чтобы там еще раз все основательно посмотреть по тем двум делам, да вынести «правильный» вердикт. Я понимал, что кому-то наступил своим решением на пятку, оттого не противился изменению вердикта, за что получал благодарность и даже приглашение на обед.

Ну а 24 декабря безумный марафон прервался. Все-таки Рождество и работать в такой праздник, как и в Новый Год, было бы неправильным. Даже государь не одобрил бы.

*………….*………..*

Петербург. Зимний дворец

24 декабря 1795 года. Вечер (Интерлюдия)

Император Всероссийский Павел Петрович пребывал в растерянности. Государь занимался законотворчеством и подписывал указы, которые были готовы еще до того, как наследник престола стал приемником.

Полчаса назад был подписан указ о создании фельдъегерского корпуса. В Пруссии он есть со времен Фридриха Великого, так почему нет в России? Не порядок, должен быть. Впрочем, такое подражание можно считать вполне продуманным и нужным для России.

– Вот, Юрий Александрович, и не знаю, как поступить с двумя людьми, – обращался Павел Петрович к только позавчера назначенному статс-секретарем императора Неделинскому-Мелецкому.

– Дозволено ли мне будет узнать, государь, о ком идет речь? – спросил уже бывший директор Главного Народного училища в Москве.

– Я о Костюшко и о Салтыкове Николае Ивановиче. С поляком несправедливо обошлась моя матушка. Я уже писал Тадеушу, чтобы он присягнул мне и пошел на службу в русскую армию. Такая свежая струя в нашей закостенелой армии нужна. Но он отказался, да еще в наглой форме. Ну а Салтыкова я хотел бы наградить, но не хочу видеть близко рядом со собой, – рассказал о своих печалях император.

Неделинскому-Мелецкому было интересно, почему именно об этих людях думает император, если уже через три дня Павел Петрович наметил похороны матушки, ну и… батюшки, тело которого уже эксгумировали и проводили повторное бальзамирование, чтобы тот мог не пугать своим видом, а быть, словно только что почил. Не о похоронах ли нужно разговаривать?

Однако, Юрий Александрович, еще две недели назад считавший, что никогда не будет более принят в высшем обществе Петербурга, да и в некоторых домах Москвы, не станет перечить своему избавителю от забвения. Нынче Неделинский-Мелецкий сделает все, чтобы остаться рядом с троном.

Это же сладостное чувство, когда те, кто еще двенадцать лет назад отказали Юрию Александровичу в визитах, теперь унижаются, готовы на все, лишь бы выказать новому статс-секретарю свое почтение. Так что, нет, пусть император будет безумным, Неделинский-Мелецкий готов вместе с монархом сходить с ума.

– Скажите, Юрий Александрович, а обязательно ли мне, даруя чин генерал-фельдмаршала, назначать того человека на должность? – спросил император, но не дал ответить статс-секретарю, продолжил. – Да, так верно будет. И почет и высший чин армейский, ну и поместье присмотрю Салтыкову. Людишек и земли не бывает много. Так и сделаю!

– Это мудро, Ваше Императорское Величество, – сказал Неделинский-Мелецкий.

– А с Костюшко… Слово пусть мне свое даст, что воевать супротив державы моей не будет и путь себе в Америки уезжает! Да, так! Пусть все знают, что государь Российской империи не злоблив, но справедлив! – настроение Павла Петровича резко улучшилось, когда он нашел решение волнующих вопросов.

Ну а насчет похорон, так император не волновался. Состоятся, куда деться. Пышностей отдельных не будет. Такие представления, что были когда-то на похоронах Елизаветы Петровны, избыточны. Главное, чтобы коронация прошла успешно, да у присутствующих дам падучая не случилась от того, что мертвеца, пролежавшего в земле более тридцати трех лет, переоденут и на его голову возложат корону.

Ну а как же? Должна же справедливость восторжествовать! А еще, Павел Петрович должен убрать и малейшее инакомыслие по поводу своего права повелевать и быть монархом-самодержцем. Если отец не был коронован, а мать узурпаторша… Можно же всякие дурные мысли положить на эту основу несправедливости. Нет, все будет, как нужно, и он, Павел восстановит порядок.

Был еще небольшой, но значимый повод для того, чтобы перезахоронить Петра Федоровича, отца нынешнего императора. Екатерина намекала при дворе о том, что Павел, сын не своего отца, законного Голштейн-Романова, а Сергея Салтыкова, с которым, тогда еще только жена наследника Российского престола, Петра Федоровича, крутила роман. Конечно, все это не правда, Павел это точно знал, у него даже портрет отца есть и он сравнивал себя и Петра Федоровича. Похожи, даже очень, больше сходства, чем с самой матерью. Но для всех остальных нужно провести неприятную процедуру и показать преемственность от отца к сыну, но никак иначе, чтобы даже стереть с памяти узурпаторство матери.

– Что там у меня еще? Куракин Алексей Борисович? Может войти! А какие сведения от Александра Борисовича Куракина? Едет ли, поспешает? – спрашивал и частично сам же отвечал император.

– Да, Ваше Императорское Величество, генерал-прокурор ожидает в приемной. Александру Борисовичу отправлен нарочный, но из Саратова не так легко добраться по снегу. А вот Степан Борисович Куракин отписался, что прибудет на днях, – отвечал статс-секретарь.

– Хорошо, пусть войдет князь! – повелел Павел и сел за стол.

Через пять минут генерал-прокурор Алексей Борисович Куракин уже докладывал государю о той работе что ведется, что сделана, ну и о сроках, когда все будет готово.

– Я доволен, князь. Мне докладывали, что такое число дел нельзя и за год разрешить, но ваш подход весьма понятен и приемлем, – император усмехнулся. – А ведь на вас поступил донос, Алексей Борисович. Пишут, что тиран, ну это ладно, там, думаю иначе и не сладить ничего. Но еще пишут, что вы сами ничего не делаете, а лишь обвиняете в бездействии иных. Поставили, стало быть, своего секретаря, а он и всю работу выполняет.

Павлу понравилась реакция Куракина. Растерянность, смущение, злость, ну и осознание вины. Значит, все же есть такое, что работу выполняет секретарь.

– Ха-ха! – сдержано посмеялся император. – А вот представьте, князь, что мне придет донос, что помещик не высаживает самолично репу, потат, или сам не доит корову. Так что? Виноват в чем-либо помещик, если и репа уродилась и потат не сгнил, да и молока в хозяйстве много? Нет, помещик все правильно сделал. Ну так в чем разница в вашем случае?

– Вы мудры, Ваше Величество, – с облегчением сказал Алексей Куракин.

– У меня много Куракиных, как и Безбородко и других, главное, чтобы порядок в управлении был и толк, – говорил император с видом, словно озвучил ответ на главные вопросы всего человечества. – Впрочем, ваш… Сперанский, кажется, может далеко пойти. Он принят вами на службу?

– Да, Ваше Императорское Величество, как секретарь генерал-прокурора он нынче надворный советник, – отвечал князь.

– Стало быть, потомственный дворянин и пехотный подполковник. Презанятно. Но я даровал вам полномочия и подобное назначение не считаю за недостойную протекцию. Коли работает справно, так тому и быть. Это же он еще и пиит и проект финансовых преобразований через вас подал… Занятный у вас секретарь, Алексей Борисович, не отдавайте его кому иному, а то… – Павел Петрович рассмеялся.

Павел Петрович не сказал, но подумал, потому и рассмеялся, что не будет такого секретаря и Куракин, как чиновник ничего из себя представлять не будет. Но такое отношение отнюдь не значило, что государь преуменьшает роль Куракина. Дела делаются и всегда в том есть заслуга именно руководителя.

Дождавшись, пока государь отсмеется, нехотя, но все-таки Куракин открыл свою папку и вынул оттуда два листа.

– Что сие? – без особого интереса спросил Павел, даже с нотками укора.

Император посчитал, что Куракин решил воспользоваться ситуацией и будет сейчас просить. А Павел не терпел, когда на него нажимают, он сам решал кому и что даровать. Но, бумагу взял, готовясь ставить генерал-прокурора на место и отчитывать.

– Это вирши, вернее сказать, вирш и текста вероятного гимна. Мой музыкант и ноты подобрал. Если будет угодно Вашему Величеству ознакомится, – сказал Куракин, ловя себя на мысли, что он-то хотел бы, что император не знакомился с такими великими словами, сложенными виршем.

Вот только, Сперанский тогда издаст стихи в журнале, где публикуется, и тогда государь все равно узнает о таких виршах. Не то, что Куракин не мог обмануть своего же секретаря, но тот уже дворянин, значит человек с честью, с которым так же следует честно поступать. Тут же Сперанский и на дуэль вызвать может, а он даже в Сенат вызывает учителя фехтования и тренируется во дворе три раза на неделе. Ну а стреляет… нет, не нужны дуэли, а нужно и дальше брать от Сперанского все, что можно, ну и давать все, что… Нет не все, а так, по необходимости.

– В счастье смирение, в скорби терпение, дай на земли! [Жуковский В. Молитва русских. Полное стихотворение в приложении] – прочитал император и задумался.

– Пропитано… Россией, православием, единением царя и верноподданного народа. И гимн… Боже, Царя храни! Строк мало, но какие же они… сильные. Это же тоже его стихи? Умом Россию не понять?.. – я в восторге. – Музыкантов! Я желаю музыкантов!

На крики государя, в кабинет зашел статс-секретарь Неделинский-Мелецкий.

– Музыкантов! – потребовал государь.

Понадобилось еще минут десять для того, чтобы уговорить императора самому выйти в другое помещение, так как музыканты просто не могли поместиться в кабинете, или сделали бы это, но не складно.

Через сорок минут под сводами Зимнего дворца впервые прозвучали строки «Боже, храни царя». Что еще было важнее для Павла, так то, что не царицу, не какую еще женщину, а гимн взывает к Господу за царя. Прозвучал будущий гимн нескладно, фальшиво, но музыканты заверили, что такое произведение они освоят быстро, найдут певцов, все будет хорошо и уже скоро представят государю.

– Чего желаете вы и ваш секретарь? – спросил государь.

– Я не смею…

– Сметете! – выкрикнул Павел. – Когда я спрашиваю, смеете!

Перед Куракиным встала дилемма. Он прямо сейчас может сильно спустить на грешную землю Сперанского, ведь тот в шутку, или всерьез, но сказал о желании заполучить корабли. Но не скажется ли немилость государя, неизбежно последующая за таким желанием, на самом князе.

– Я уповаю на волю вашу, государь. А мой секретарь строптивость выказать возжелал. Кораблей просит для себя, – сказал Куракин, и на него резко накатило острое желание провалиться под землю.

– А я было начал думать о Сперанском, как о разумном человеке. Но никто не скажет, что за такие вирши государь не отплатил по-царски. Дам ему имение… Где ваши земли? – спросил государь.

– Под Орлом, на Слабожанщине…

– Вот там, на Слабожанщине и дам. Есть там еще землица с людьми. Три сотни душ и земли преизрядно и доброй. А корабли… Я так думаю, что сие или в шутку сказано, может статься и с каким умыслом. Не может ваш, князь, секретарь, что такие вирши пишет и помогает вам с работой глупцом быть. В нашем отечестве не много кораблей, державе они всяко нужны, – сказал Павел задумчиво.

Он уже что-то слышал про корабли, которые хотели приобрести в частные руки такие разговоры имели место еще при живой матушке. Вроде бы просили ее еще о разрешении на монополию в Америке, да и спрашивали про покупку кораблей. Екатерина Алексеевна тогда отказала, так как была против любых монополий. Но он, Павел не против, если на общее благо.

Глава 5

Глава 5

Петербург

27 декабря 1795 года

В 11 утра 27 декабря 1795 года, когда на улицы Петербурга уже стали выходить чуть заспанные обыватели, они узрели картину, которая заставляла одних становится на колени и читать молитвы, иные просто крестились. Кто-то даже ронял скупую слезу. Все провожали в последний путь Великую императрицу. Ну а кто еще может лежать в гробе, который расположился на черном катафалке, ну а позади его шла императорская фамилия? [здесь и далее приближенное описание событий, согласно летописи Александро-Невской лавры].

Узнай горожане, что в гробу лежит только недавно выкопанный из могилы мертвец, то действия людей должны были быть сродни тем, что они, пребывая в неведении, и делали. Может только крестились еще неистовее, да большее количество мирян плюхнулись на колени, приминая неубранный снег. А еще, неизменно иными были бы взгляды, без слез, но с ужасом.

Мерно шел снег, тяжелыми хлопьями устилая мостовые, которые немного оледенели и оттого, казалось, что процессия, следующая за гробом чуть пошатывается, несколько неуклюжа. Так можно идти или в состоянии глубокой печали, или, что и было на самом деле, дабы не упасть на скользких камнях мостовых.

Ни у кого не возникало особого желания думать. Зачем? Разве есть место рациональному в период скорби? Но случись то, что пытливый разум затребует ответов, то первым вопросом будет: а почему они идут со стороны кладбища во дворец, а не наоборот? Впрочем, кто их знает, этих венценосных особ! Они и могилы в храмах копают для своих родственников.

– Охочки! Какоже ему бедняге тяжко! – высказывалась одна пожилая женщина, глядя на человека, который плелся сразу вслед за кавалергардами.

Впереди шел Алексей Григорьевич Орлов, тот самый, что принял деятельное участие в смерти Петра Федоровича, кто написал письмо Екатерине Алексеевне, в котором говорил о нечаянном, непреднамеренном убийстве.

Павел Петрович посчитал, что так, подобным шествием, сродни Крестному, Орлов-Чесменский если и не искупит свою вину, то хотя бы покается в содеянном. Были мысли у Павла Петровича заявить во всеуслышание то, что ему рассказали только по восшествию на престол. Он хотел кричать, карать, потом миловать, после замкнулся и долго смотрел в окно, не замечая происходящего. И лишь идея заставить Алексея Орлова нести корону, которую после возложить на гроб Петра Федоровича, смогла немного затушить бурлящие эмоции и чувства русского императора.

Последний кирпич, одиноко валявшийся около места, где мог быть семейный многоэтажный дом, полный любви и взаимопонимания, и тот, как многие ранее, превратился в труху. Мать убила отца! А убил он – Алексей Орлов.

Брат бывшего, ныне покойного, фаворита Екатерины Алексеевны Григория Григорьевича Орлова, еще не настолько старый человек, чтобы было, действительно тяжело идти. Но мужчина только за сегодняшнее утро постарел лет на десять от понимания, какому унижению он сейчас предается. Он, герой Чесменского сражения, где Россия разгромила наголову превосходящий турецкий флот, он, человек, который половину жизни положил на то, чтобы в России были отличные лошади и, казалось, вечный дефицит в кавалерии оказался конечным. И сейчас все смотрят на убийцу, а не на героя. Все заслуги Алексея Орлова меркнут перед одним эпизодом пьяной драки с уже подписавшим отречение Петром Федоровичем.

Орлов шел, как и другие, стараясь не упасть на скользких камнях, не за себя боялся, а за то, что он, и так уже униженный, может уронить корону, которую нес на вытянутых руках. Напряжение, некоторые боли в ногах из-за варикозного расширения вен, страх, униженность – в итоге Алексей Григорьевич казался болезненным и вышагивающим только на морально-волевых качествах.

Невообразимое, оскверненное, началось сегодня еще до восхода солнца, когда в семь утра, тело Петра Федоровича положили в новый гроб, оббитый золотым глазетом, с императорскими гербами и с серебряными гасами. В Благовещенской церкви открыли гроб для того, чтобы все желающие могли «проститься» с императором. Да, именно так и требовал относиться к своему отцу Павел Петрович, словно тот был коронован. Хотя… церемония перезахоронения еще не закончилось, будет и коронация.

Павел подошел к гробу и первым, среди присутствующих, поцеловал в лоб своего отца. Рядом стояла супруга императора, его дети, жена наследника.

– Ну же, прощайтесь со своим дедом! – заметив смущение, потребовал Павел Петрович.

У императора застило глаза, он перешел в состояние безумия. Павел хотел рыдать, понимая, что у него отобрали жизнь, когда убили отца. Не видя матери, лишь покоряясь императрице, уже давно Павел Петрович идеализировал своего отца, находя в этом отдушину и наделяя такое явление сакральными смыслами.

– Ну же! – теряя последнее терпение, выкрикнул император.

Будущая императрица Мария Федоровна с укоризной посмотрела на своего супруга, после перевела взгляд на детей, сочувствуя им и сопереживая. Сейчас придется целовать уже не человека, а начавшее разлагаться тело, которое пытались бальзамировать вторично, но от этого труп не мог стать приятственным глазу.

Мария Федоровна подошла к гробу, еще раз умоляюще посмотрела на своего супруга, но Павел демонстративно отвернулся и лишь обидчиво чуть поворачивал голову в сторону гроба, чтобы зафиксировать взгляд на том, как лобызают останки его отца. Мария Федоровна поцеловала, резко выпрямилась, приложила платок ко рту и усилием воли сдержала рвотные позывы. Она сделала несколько шагов в сторону и спряталась за колонну. Совершив несколько глубоких вдохов и выдохов, будущая императрица вернулась к гробу и с еще большей укоризной, не отворачивая взгляда, смотрела на своего мужа.

А в это время демонстративно спокойно, даже с некоторой горечью о потере своего дела к гробу подошел Александр Павлович. Внешняя оболочка спокойствия и великолепная актерская игра позволили Александру почти не проявить своего недовольства и брезгливости. Он также поцеловал и руки своего деда Петра Федоровича и лоб, то что от них осталось.

Решительно, синхронно сделали шаг к гробу жена Александра Елизавета Алексеевна и второй сын императора Константин Павлович. Константин замялся. Он не знал, как поступить. По этикету он должен уступить даме право первой попрощаться с усопшим, пусть даже это не ее прямой родственник. Вот только в подобной ситуации такая уступка может расцениваться и как бесчестие, словно не защитил даму перед некой опасностью.

– Прошу вас, Константин Павлович, это же ваш дед, – тихонечко, словно мышка, на французском языке сказала невестка императора.

– Благодарю вас, сударыня, – вполне искренне отвечал Константин.

Константин Павлович не был брезгливым человеком. Да, и тот, кто готовится к военной карьере и грезит сражениями, бояться трупов в любом их виде не должен. Решительно и без сантиментов Константин облобызал своего предка.

– Все, родные попрощались, закрывайте гроб! – повелел Павел стоящим рядом кавалергардам.

И вот после этого и появилась процессия, направляющаяся из Александро-Невской лавры во дворец. Теперь по решению императора два гроба, почившей императрицы и убиенного тридцать три года назад отца нынешнего императора, будут находиться вместе.

По задумке Павла Петровича в закрытом гробу Петра III Федоровича условно коронуют. Корона Российской империи в соседстве со скипетром и державой будет не на императрице Екатерине Алексеевне, а водрузится на гроб не состоявшегося, отрекшегося от трона императора Петра III.

Императорская фамилия воссоединится, словно все эти тридцать три с половиной года правила не узурпаторша, а природный царь, сыном которого является нынешний император.

– Повелеваю всем две недели печаловаться по усопшим моим родителям, – громогласно провозгласил Павел Петрович и приказал капитану-гатчинцу, либо самому, либо кого-то назначить записывать, кто и какое время печаловался, плакал ли.

И в тот же день выстроилась очередь, и весь двор, а после и иные люди высшего света подходили к гробам, чаще игнорируя Екатерину, но отдавая должное Петру Федоровичу.

* * *

Белокуракино

15 января 1796 года (Интерлюдия)

Аннета Мария Мелле была весьма энергичной и любопытной девушкой. Ее любопытство простиралось на многое, но главное, на чем концентрировалась молодая, пышущая жаром, француженка, так это на мужчинах. Девушка испытывала неимоверное удовлетворение, перерастающее в страсть, когда понимала, насколько мужчины теряют самообладание, непременно поддаваясь чарам Аннеты.

Когда ювелир Мелле со своей дочерью переехал из Нанта в Петербург, Аннета Мария еще только формировалась как девушка, но уже и в то время, в тринадцать лет, юная француженка, и откуда все берется, поняла, каким оружием обладает. Уже скоро она поняла, насколько ей самой сладко и приятно разрешать мужчинам пользоваться таким оружием.

Аннета любила отца. Каспар Мелле души не чаял в своей дочери. Мать умерла от болезни живота, когда девочке было восемь лет. Врача не сразу вызвали, и было уже поздно что-либо исправить. Матери не стало, и отец словно зациклился лишь на одном, точнее, на одной – своей дочери.

С того времени дочь своего отца научилась хитрить, играть нужные роли, лгать во благо любимого родителя, сохраняя иллюзию того, что она скромная девочка. Но скромность и Аннета – это противоположности. Мужчины бывали в доме ювелира часто, порой случалось так, что в одной комнате спал отец, а в соседней его дочь работала над отсрочкой платежей по кредитам. Самое противное или удивительное, это смотря какую мораль выбирать, но Аннете такое положение дел нравилось. И, непонятно было девочке, что больше по душа: секс или адреналин, который выделял женский организм во время неуклюжих ситуаций – быть на грани обнаруженной своим отцом.

Когда ювелир со своей дочерью переехал в деревню со сложно произносимым для любого француза названием Буэлокурьякино, Аннета решила, что должна быть с месье Сперанским. Ее тянуло к этому человеку, а Аннета уже научилась чувствовать сильных и перспективных мужчин. Обидно было девушке, что ей отказали, вот она и растерялась, совершила необдуманную глупость. Девушка обрушилась на охраняющего дом Северина Цалко и принуждала того раз з разом пользовать француженку. Впрочем, казак не сильно и сопротивлялся.

Неделю Каспар Мелле сокрушался и откровенно плакал. Рухнули его ожидания. Впрочем, заказ месье Сперанский сам себе не выполнит. Потому ювелир сконцентрировался на работе, словно забыл об остальном. Они вместе с Аннетой завтракали, обедали, но неизменно в тишине, не разговаривали.

Долго маяться от безделья натура Аннеты не могла. Француженка узнала о молодых парнях и девчонках, которые бегают по снегу, валяют друг друга, стреляют из пистолей и фузей, и что-то там еще делают. Интерес к тому, что сильно выбивалось из размеренной тихой жизни деревни, настолько поглотил Аннету, что она стала искать подходы к тем людям, которые устроили эту школу подготовки сирот. Француженка загорелась идеей узнать, к чему готовят парней и девчонок.

И она нашла, как внедриться в эту компанию. Камарин Карп Милентьевич, пусть и был мужчиной немолодым, но и он стал заложником очарования Анеты. После батюшка в храме нарадоваться не мог, от того, что казак истово молился и неизменно помогал храму, замаливая свои грешки. А француженка начала тренироваться.

Вначале она бегала, потрясывая своим бюстом и формируя сладострастные сны и у парней-подростков, с которыми тренировалась, ну и у казаков, которые эти тренировки проводили. Но чем дальше, тем больше Аннета входила во вкус и ей начало нравится получать нагрузки, становится сильной. Обнаружились склонности девушки к точной стрельбе. Она входила в тройку среди воспитанников по такому показателю.

– Девка, все, сил моих нет, – как-то взмолился Карп Милентьевич. – Хлопцы слюни пускают, я на жинку смотреть не могу. Нельзя все это, нельзя. Сие от Лукавого. Живи мы во время дедов моих, так сожгли бы тебя за ведьмаство.

– Не понимать, – звонким голосом с придыханием, от которого у мужчины начинало сильнее биться сердце и не только этот орган волновался, отвечала девушка.

– Как хочешь, но я отписал письмо Михаилу Михайловичу. Пусчай забирает тебя в Петербург. Там тебе быть. Через месяц пятерых недорослей я отправлю к господину Сперанскому, и ты езжай, – сказал Карп и поспешно ушел, чтобы вновь не сорваться и не накинуться на девку.

Позже состоялся разговор с отцом. Каспар Милле не собирался оставаться в Белокуракино больше. Месье Сперанский писал, что более проблем с криминалом не будет. Мало того, с жильем также не должно возникнуть трудностей. А с теми самопишущими перьями, что уже готовы к продаже, весьма вероятно, если только русский заказчик и покровитель не обманет, ювелир сможет обеспечить и себя и дочь.

Так что через месяц отец и его взрослая дочка поедут в Петербург и кто знает, какую судьбу предложит выбрать месье Сперанский и для Каспара и для Аннеты Марии Милле.

*………......*…………*

Петербург

17 января 1796 года. Утро.

Работа в Сенате кипела. Студенты, заручившись обещанием, что пять из двух десятков прибывших на помощь из Москвы останутся служащими в Правительствующем Сенате, рвали жилы, спали по нескольку часов, но делали все быстро и качественно.

Уже стали выделяться некоторые личности, которым удавалось не только сортировать дела, или находить подходящие правовые нормы для решения тех, или иных дел, но и писали свои выводы, где предлагали решения. Мне оставалось только утверждать и отсылать на подпись генерал-прокурору Куракину. Ну а тот, подписывая, складывал пачку бумаги с вынесенными решениями для сенаторов. Сперва те пытались вникать, кому что присудили, но быстро, по мере нарастания объема в предоставленных папках с бумагами, стали подписываться под решениями не глядя.

Особенным пониманием дела, как и работоспособностью выделялся Тимковский Илья Федорович. Сперва я, почти что профессионализм, молодого человека отнес к тому, что он был на последнем курсе университета, ну и имел некоторую юридическую практику. А после, когда накопился круг лиц, и было с кем сравнивать, понял – передо мной талант.

Первым делом в голов всплыла гнилая мысль, чтобы постараться задвинуть парня подальше, дабы не мешался передо мной и не стал конкурентом. После, такие помыслы были отринуты. Хороший парень, такого можно брать в команду. Мало того, он еще и стихи пишет и прозой балуется [в РИ истории Тимковский сменил Сперанского с должности секретаря Сената, так же занимался систематизацией российского законодательства].

Состоялся зловещий спектакль, не понятый в обществе, с эксгумацией Петра Федоровича и захоронением его рядом с Екатериной Алексеевной, начался и быстро закончился траур, все события пролетали где-то рядом и были отголосками той жизни, что временно была отринута. Нужно сделать большую работу – это вызов, который был мной принят. И я делал.

Еженедельно князь Алексей Борисович Куракин ездил к императору на доклад и неизменно возвращался радостным, если не сказать счастливым. Государю доложили, может быть тот же Безбородко, назначенный, наконец, канцлером Российской империи, что разобрать такое количество дел за год представляется сложнейшим или даже героическим мероприятием. Но Куракин приносил доклады, где цифры нерассмотренных дел становились все меньше.

Да, имелись случаи несогласия истцов или ответчиков с решением, уже были вне очереди рассмотрены пятьдесят три апеляции. Но что такое чуть больше пяти десятков апеляций, когда рассмотрено почти семь тысяч дел? Капля в море.

– Что, Михаил Михайлович, устали? – с задором в голосе спросил меня Куракин, выбивая из задумчивости.

– Неразумно было бы отрицать очевидное. Мы все устали, – последней фразой я несколько польстил князю.

За последнюю неделю, он может только часов пять и поработал, и то время было потрачено на подписание документов, и уж никак не на их подготовку, или же на иные особенности работы генерал-прокурора.

Я знаю, что уже тонким ручейком, грозящем стать бурной горной рекой, потекли жалобы и прямые доносы на Алексея Борисовича. Император их игнорирует, что вполне разумно, так как нельзя менять коня на переправе. Ну а что будет, когда завалы в Сенате разгребем? А это время не за горами! От государя можно ожидать многого. Он монарх мудрый, не без этого, но такой… с изюминкой, размером в добрый чернослив.

– Мне нынче по полудни на доклад к государю, ну а позже… я настаиваю, как ваш начальник, непременно жду вас на ужине. Прибыли мои братья и они желали бы познакомится и с вами, в том числе. Особенно, Александр. Так что дайте поручение своим крепостным студентам, – Куракин рассмеялся, придуманному им же каламбуру. – Тому же Тайниковскому, или лучше Цветаеву. И все, Михаил Михайлович, сегодня же жду дома! Будет прием, вы приглашены.

Лев Алексеевич Цветаев отчего-то больше нравился Куракину, как исполнитель, конечно. Как по мне, парень еще не готов к самостоятельной работе, требующей большой ответственности и выдержки. Цветаве всего на втором году обучения, пусть и отличник учебы. Так что придется перепоручать дела Тайниковскому, а самому думать не о том, как вкусно поесть в доме Куракина, да в каком углу зажать Агафью, а о том, как сделать новый шаг, шажище, на пути к Олимпу.

Я знал, что Сперанский, в иной реальности, пусть и был на слуху и о нем знали, но не воспринимали всерьез до того времени, пока он не стал сам ездить на доклад к императору. Именно после этого, к Михаилу Михайловичу, то есть ко мне, но в иной исторической парадигме, стали присматриваться, не только как к исполнителю, но и руководителю, а то и законотворцу.

В своей реальности, я уже более чем на слуху, и как поэт, прожектер [в это время данное слово еще не носит ярко негативной семантики]. Может настало время и появится свет ясные очи государя?

«Только бы я не ошибся с дозировкой, ну или не обманули» – думал я, когда подмешивал князю сильное слабительное на основе стрихнина.

Должно было получиться так, что он не сможет часов пять-семь уходить далеко от горшка. Ничего дурного не может случится, надеюсь. Как-то не уверен я, ну да ладно. Принял решение – действуй! Создай рандеву с горшком своему покровителю, неблагодарная ты тварь!

А я и не хочу быть благодарным. Точнее не так, я считаю, что только благодаря мне, Алексей Куракин сейчас в таком фаворе у государя, что нет семейств, что не хотели бы посетить дом Куракина. Есть в этом моя большая заслуга. А еще это я приблизил на год воцарение Павла Петровича и сильно сберег нервы своему покровителю, который все время боялся, что его как-то накажут за дружбу с опальным наследником. Можно еще перечислять свои заслуги, но я скромный, потому скажу одно: без меня Куракин ничего бы не добился. Тогда получается, что я не скромный. Пусть так.

– Что-то мне нездоровится, – сказал скрученный в позу эмбриона, Куракин. – Через час уже нужно выезжать на доклад к государю. Как же так? Какой апломб!

– Придется отписаться государю, что вам нездоровится. Устали на работе, все же уже какую ночь не спите, – предложил я, сразу понимая, что император не тот человек, который захочет вникать в проблемы профессионального выгорания на работе.

Ну а насчет того, что Куракин не спит по ночам, так нет, спит, сладко и основательно, что уже начал опаздывать на службу.

– Нельзя так с его величеством! Он может сделать вид, что проникся, но уже станет воспринимать меня, как неспособного к работе и порядку. Не уберег себя, вина вся на мне. И отчего так живот крутит? – сказал Алексей Борисович и стал выискивать горшок.

Пришлось выйти. Я знал, что в этом мире вполне нормально было решать даже государственные вопросы, сидя на горшке. Так поступали французские монархи. Но меня к тому жизнь не учила. Так что я вышел и только минут через пятнадцать наш разговор продолжился.

– Ваша светлость, – я наедине иногда все-таки льстил Куракину, «обзывая его светлостью». – Нужно послать кого-либо на доклад к государю. Гаврилу Романовича Державина, или иного сенатора.

– Это еще спасибо господину Державину, он помогал, а кто иной сколь деятельной помощи оказал? А у Павла Петровича всякий хвост распушит и принизит меня. Так что… – Куракин задумался.

«Ну же, решай!» – мысленно сказал я.

Но Куракина озаботило иное.

– И как получится, что я не поеду на доклад, а прием вечером состоится? – задал резонный вопрос князь.

Действительно! А как? Государь узнает, что был прием, это к гадалке не ходи. Отменить? Так только сейчас высший свет стал искать благосклонности Куракиных. Отменить в последний момент прием? Это сильно ударить по самолюбию людей, ну и по их кошелькам.

Для того, чтобы выйти в свет, порой, тратиться столько денег, что деревушку можно прикупить у худого помещика. Впрочем, если каждый раз вместо приемов аристократия покупала деревню, то в России таковые кончились еще полвека назад, а худые помещики вымерли бы, как вид.

Или отказать приглашенным? Нет, это слишком. Потому, раз сказали Куракины, что хотят дать прием по случаю возвращения Александра Борисовича в Петербург, так тому и быть и пока дом Алексея – это лучший вариант для приемов.

– Идти нельзя, и нельзя не идти, – констатировал я.

– Может станет легче, – сказал Куракин.

Было видно, что он и сам не верил в то, что полегчает. А я это знал.

– Прикиньтесь больным, Алексей Борисович. Не срамной болезнью живота, а… – я сделал вид, что задумался. – Лоб расшибли. Повязку можно наложить на лоб. Ну и на приеме всем будете рассказывать, что упали с лестницы, когда самолично лезли за указом государя, пусть Петра Великого, ну и слетели с лестницы. Пробыли без сознания, а тут нужно уже и к государю. Вы, как верноподданный быстро пошли, но… покачнулись и пришлось лечь на кушетку.

– Вы, конечно, пиит и, смею быть уверенным, что хороший. Но такие сказки сочиняете, что в пору русским сказителем стать, – усмехнулся Куракин, но, что важно, идею не отринул. – Вы и пойдете, Михаил Михайлович, как МОЙ секретарь.

На слове «мой» князь сделал такое логическое ударение, что я в какой-то момент даже почувствовал себя рабом, вещью. Но это чувство улетучилось, а на смену пришло другое: нужно же быстро подготовиться, еще раз перечитать доклад, который я же и готовил для Куракина. Не то, что я стал сильно мандражировать, но… Это же оказаться перед императором! Тот самый шанс, что может и не выпасть раз в жизни.

– А где взять крови, чтобы повязка была похожа на правду? – спросил Куракин.

– Ваша светлость, хотите, я вам дам своей крови? – в шутливой манере сказал я и мы рассмеялись.

Никогда не смейтесь во время расстройства желудка, ни к чему хорошему это не приведет!

Глава 6

Глава 6

Петербург

Зимний дворец

17 января 1796 года. День

Мне не приходилось еще видеть, как опытные собаководы рассматривают щенков борзой. И уж точно я не могу знать, что при этом чувствуют любители собак. Может они рады самому существованию щенков, словно родители этих скулящих созданий, или же, напротив, лишь решают, сколь много можно выручить серебра за каждого щенка. Нет, я не знаю чувств собаководов, но я уже примерно понимаю, что могут чувствовать сами щенки, будь у них чуть больше разума.

Я стоял, идеальной стойкой чиновника пред царствующей особой. Тренировался, сравнивал с иными. И, да, – моя стойка близка к идеальной, породистой. Полна аристократизма, но, вместе с тем, есть тут и толика покорности. Глаза смотрят вперед, чуть выше, головы императора. С Павлом Петровичем это очень простая задача, с его-то росточком, не приходится сильно высоко запрокидывать голову, напрягая шею.

А меня рассматривали, обходили стороной, заглядывали в глаза. Щенок… Да я щенок борзой, меня оценивают, как домашнего питомца. И важно, чтобы я, не теряя чести, в тоже время не превращался из щенка борзой в бо́рзого щенка.

Опыта общения с сильными мира сего у меня предостаточно. Все-таки в будущем я занимал высокое положение и по службе приходилось и видеть власть имущих людей, общаться с ними, а для кого-то и быть тем самым имущим власть человеком. В том мире получалось и держать марку и не раздражать начальство своим разумением.

Но тут иное. Царь, император – это нечто сакральное, ибо он помазанник Божий, что накладывает отпечаток религиозности. Он не чиновник-временщик, он печать государства Российского, когда слово – закон. Посему нужно отринуть все модели поведения из будущего и покориться правилам нынешним.

Еще Петр Великий прописал модель поведения перед начальствующей персоной. Я не хотел иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать императора. Думаю, что такое поведение уже не столь актуально. Но некоторая толика истинны в словах Петра Великого, как показало время, присутствует в системе общения подчиненных и начальников во всех реальностях.

– От чего же князь, сам генерал-прокурор, не смог прибыть? – спросил император, продолжая меня рассматривать.

Большое зеркало в приемной перед кабинетом позволило мне еще раз рассмотреть себя, внимательно, даже придирчиво. Не было найдено изъянов, одежда сидела как и положено, все подогнано, все чистое без единой лишней складки. Так что не стоило думать, что государь найдет какое-либо несоответствие во внешнем виде.

– Ваше Императорское Величество, – с придыханием произносил я. – С его сиятельством приключилось незначительная неприятность. Переутомление сему виной. Много дней без надлежащего сна. Он упал с лестницы и расшиб себе голову. Ничего существенного, но кровь не сразу остановили. Князь порывался на доклад, и он прибудет немедля, коли воля Ваша на то будет, но кровь лишь недавно остановили.

– С ним все будет в порядке? – проявил заботу император, правда в его тоне не звучали эмоции, а лишь данность этикету общения, может только чуть раздражительности.

– Ваше Императорское Величество! С ним все хорошо, лишь в повязке побудет день-два. Главное выспаться и несколько отдохнуть, – отчеканил я.

– Иные получают ранения на полях сражений, а генерал-прокурор Правительствующего Сената на своем рабочем посту. Нелепица, не находите? – усмехнулся государь.

– Мы все, Ваше Императорское Величество, солдаты Ваши и Вашей империи и каждый на своем посту, – несколько дерзновенно ответил я, добавив в голос более нужного пафоса.

Император хмыкнул, но промолчал, направляясь к столу.

– Ну же, господин секретарь генерал-прокурора, подойдите ближе и зачитайте свой доклад! – сказал Павел Петрович.

Было видно, что мое замешательство и то, что я остался стоять на месте, как болванчик, ну или потовой солдат, пришлись по душе императору. Есть в нем тяга видеть перед собой покорность.

– Прошу меня простить, Ваше Императорское Величество! – почти что по-армейски отчеканил я, делая чуть ли не строевые шаги к столу.

Ухмыляющийся Павел провожал меня глазами, со все еще оценивающим взглядом. Шагистика моя пришлась по нраву императору. А я мало того, что тренировался, так и в будущем имел понятие о строе.

– За прошедшее время с последнего доклада… – начал я говорить, не глядя ни в какие бумажки.

Конечно же, в письменном виде вся информация так же систематизирована и представлена пред светлые очи императора. Отчет готовил я, ну и львиная часть работы оставалась на мне, так что куда-либо смотреть за подсказками, не было нужды.

Я сыпал цифрами и смотрел за реакцией императора. Если ты погружен в тему, а еще не скован презентацией или откорректированным начальством текстом, то появляется немало возможностей, чтобы реагировать на слушателя, ну или принимающего доклад. Потому, как только государь проявил некоторую рассеянность после очередных цифр по работе Межевого временного департамента, я сразу же перешел к тому, как организована работа. При этом акцентировал внимание на бытовых условностях, которые возникли при налаживании механизма обработки обращений в Правительствующий Сенат.

– И что, сенаторы до сих пор спят на месте? – заинтересованно спросил император.

– Частью, Ваше Императорское Величество, но неизменно находятся на постах с понедельника до пятницы, – отвечал я.

– А я говорил, что работать могут все, если император и сам радеет на благо Отечества и своего народа, – подхватился Павел Петрович, вышел из-за стола и стал ходить по кабинету. – Нареканий у меня нет. Признаюсь, что ожидал худшего. Но работы еще много, по сему нельзя расслабиться в полную меру. Восхвалите Господа нашего Иисуса Христа и снова за работу во благо Отечества.

–Безусловно, Ваше Императорское Величество. В графике работы запланированы выходные дни лишь с двадцать пятого по двадцать седьмое декабря и первого января. Остальные дни рабочие, – докладывал я.

Император снова с интересом посмотрел на меня.

– Ваши вирши пришлись мне по душе. Я велю вам издать «Молитву» и гимн с нотным станом! Не могу сказать, что гимн станет более величественным, нежели вирш «Молитва». Но я хотел бы слышать его на своей коронации. Чего хотели бы вы, господин Сперанский? Я не могу не быть благодарными и, как монарх просвещенный, не ценить пиитов.

– Пуще иного, Ваше Императорское Величество, мне сладостно и почетно отдавать всего себя на службе Вам и Отечеству, – соврал я.

– Скромность хороша, когда просишь государя, но она неразумна, когда сам император спрашивает о награде. Я не могу не одаривать тех, кто служит верой и честью. Оттого, я уже повелел присмотреть вам поместье, – вдруг Павел Петрович рассмеялся. – А вот кораблей не дам, пока чин морской не выслужите. Посему, никогда не дам!

Император посчитал, что он сейчас очень остроумен, смеялся и веселился. Не даст он корабли… Сам куплю, украду, но, если они мне нужны, то значит будут. Ничего, наладится с русско-американской компанией, так и корабли будем покупать.

– Что-то еще? – резко прекратив смеялся. строго спросил Павел Петрович.

– Если позволите, Ваше Императорское Величество, я осмелился бы просить посмотреть прожект, который через два месяца готов предоставить по развитию Русской Америки, – сказал я, смиренно, чуть-чуть более, чем нужно, кланяясь.

Вот сейчас я прочувствовал себя бо́рзым щенком. Взгляд государя изменился, он даже не посерьезнел, а посуровел. Только что сам Павел Петрович говорил о том, что он не любит «прошащих», намекая и на то, что эти просители зачастую выбирают удобные моменты, но неизменно портят государю настроение. А тут… Ну а мог ли я не воспользоваться ситуацией? Не мог.

Уже может и через месяца три должен прибыть Николай Рязанов. И я обязан показать ему свою полезность, так как большим капиталом, сравнительно с тем, что должен иметь сам Рязанов от наследства Шелихова, вложиться не смогу. И самое главное – это принципиальное согласие Павла Петровича на создание такой компании.

РАК – это главное условие для моего прогрессорства и даже возможности влиять на ход истории. Это даже свои войска…

– Доведите одно дело, после беритесь за иное, господин Сперанский. Я доволен вашей работой, мне нравятся ваши вирши, но доказывайте свою состоятельность не прожектами, а исполнительностью воли государя вашего. На сим доклад принят, а вы свободны! – сказал государь и демонстративно отвернулся.

– Ваше Императорское Величество! – сказал я, сделал в поклоне пять шагов спиной вперед, после выпрямился и вышел из кабинета императора.

Ну а выходил не семинарист, не попович, даже не секретарь генерал-прокурора. Я сделал такой вид, будто из кабинета государя вышел Чиновник, с большой буквы, претендующий войти в элиту. Пусть привыкают и уже сейчас ищут со мной встречи, или, по крайней мере, не слишком воротят носы от меня.

Что касается проекта РАК, то главное, что он остался на столе у государя. Любопытство должно свое взять и тогда Павел Петрович подпишет этот документ. В иной истории подписал, в моей реальности имеются многие различия, но не критические для понимания императора. Да и подражание иным странам все-таки есть. Это же почти калька с Ост-Индских компаний.

* * *

Петербург.

Дом Куракиных

17 января 1796 года. День

Я еще никогда в этом мире не был на приемах. Много слышал о таком излюбленном времяпрепровождении аристократии, но мой покровитель Алексей Борисович Куракин был в опале. Нынче же Куракины входили в такую силу, что к дому Алексея Куракина могла выстроиться длинная очередь из желающих хотя бы засвидетельствовать свое почтение и «попасться глаза» входящему в силу вельможе. Вот бы на входе продавать билеты. Все бы финансовые проблемы решились. Но, увы, подобный бизнес в обществе будет не понят.

Меня не пугал прием, на который, межу прочим, я был официально приглашен. И ничего, что я всего без году неделю, как потомственный дворянин, и вообще поповский сын. Мало ли, как именно будет править Павел Петрович, который не скрывает двух своих кумиров, подражать коим император стремится. Фридрих и Петр, оба прозванные великими, были весьма особыми правителями. Нельзя так говорить вслух, но мысли-то еще читать не научились, так что я бы назвал двух монархов людьми с придурью. Ну а русский монарх приближал к себе людей, которых было сложно возвышать в сословном обществе, даже царям. У Петра Великого был Алексашка Меньшиков, не то, что поповский сын, а и вовсе торговец пирожками. Ничего, Светлейшим князем стал.

Так что, кто его знает, кем в итоге могу стать я. Ну а нынче же Сперанский, парень чуть за двадцать лет, служит секретарем Правительствующего Сената. Да и слухи ползут о том, что большую часть работ по наведению порядка в Сенате взял на себя тот самый Михаил Михайлович Сперанский. А еще раскрыта личность таинственного «пиита Надеждина». Так что, да, – я должен быть интересным обществу.

А еще, я уверен, что весь Петербург, или как минимум высший свет, уже в курсе, что я был на аудиенции императора. Так что, на такого зверька всем приглашенным на прием в дом Куракина будет занятно посмотреть.

Это я к тому, что не должен быть слишком лишним на приеме у Куракина. Ну, а остальное все зависит от меня, и Надеждин мне в помощь. Стихи мои многие из собравшихся должны были читать.

Я приехал в дом своего покровителя сразу же после доклада императору. Ехать в Сенат и работать еще час-полтора, чтобы после стремглав лететь и готовиться к приему, было не резонно. Тем более, что я был почти убежден, что со мной захотят пообщаться братья Алексея Борисовича.

Уверен, что главным моим экзаменатором станет Александр Борисович Куракин, личный друг государя, ожидающий сейчас от него назначения. Александр – искушенный в интригах человек и, если чего-то не знает, то способен сопоставит факты и проанализировать, какие были причины для быстрого взлета Алексея Борисовича. И кто, как не брат Александр, будет знать характер, ум и способности брата Алексея.

Я был собран, несколько насторожен, но встречи не боялся. В конце концов, я только что был у государя. И сравнительно того, что мне известно о Павле Петровиче, моя аудиенция у государя прошла очень даже конструктивно, точно не провалена. С иными чиновниками, рангом сильно выше, чем я, Павел вел себя куда жестче.

Уже прозвучала искрометная фраза, сказанная Павлом: «В России велик тот, с кем я говорю, и только пока я с ним говорю!» Так что высший свет уже несколько напрягся и принял выжидательную позицию. Слова монарха означали то, что не будет никого, кто мог бы советовать государю. На самом же деле, такими высказываниями Павел хотел откреститься от фаворитизма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.