Денис Старый
Сперанский. Начало пути

От автора

Эпоха конца XVIII – начала XIX века не менее важна для истории России, чем иные периоды. Если углубиться в события этого времени, роль и величину людей, их характеров, поступков, то эпоха становится на один уровень с самыми судьбоносными годами не только российской, но и мировой истории.

Можно немало говорить о внешней политике и её влиянии на развитие истории. Но все разговоры будут сводиться к тому, что в это время происходили тектонические сдвиги, повлиявшие на ход человеческого развития. Причём, это развитие было во многих сферах, а не только в военной. Торт «Наполеон» или тушенка, научные исследования и углубление промышленного переворота, усиление колониальной экспансии – это далеко не всё, что случилось в исследуемое и описанное время.

Такие имена, как Наполеон, Александр, Талейран, Суворов, Кутузов, вошли в историю и знакомы любому мало-мальски образованному человеку. А были ещё и Луи Пастер, Авогадро, и много людей, заложивших основы для будущего развития.

В начале XIX века в Англии, Бельгии, других странах лавинообразно растут тенденции к развитию промышленности, научным открытиям, к подготовке фундаментальной науки, к практическому внедрению новых технологий, окончательной победе промышленной революции. И это ведёт к появлению, с оглядкой на опыт Великой Французской революции, новых политических систем.

На фоне глобальных личностей, чьими именами называют торты и коньяки, в тени трудятся не менее значимые люди, без которых условные «наполеоны» никогда бы не появились на свет. Это исполнители или те люди, которых можно было бы называть «серыми кардиналами». Их словами могут говорить Великие, заучивая подготовленные речи, их мнения могут выдавать за собственные.

Я считаю, что таким человеком был Михаил Михайлович Сперанский – Великий Бюрократ и гениальный чиновник. Сперанскому повезло войти в историю, как одному из сподвижников Александра I, создателю конституционных проектов России и не только.

Его судьба была сложной и одинокой. Он летал в облаках, но был «заклёван воронами», упал на землю, а после решил уже не взлетать. Но что важно – он взлетал сам, только при малой толике помощи иных людей. Сын рядового священника стал вровень, часто и выше, чем самые властные люди его времени.

Это он был один из самых образованных людей мира, с глубокими, основательными знаниями. Это он обладал феноменальной работоспособностью, был исключительно пунктуальным и исполнительным. А ещё… в это сложно поверить, но вроде бы как, не брал взяток, а жил на своё жалование.

Я захотел посмотреть на эту эпоху глазами именно Сперанского. Увидеть Россию через призму восприятия сына священника, ставшего одним из самых видных чиновников в истории России. Прекрасно понимая, насколько эпоха сложна, изобилует именами, событиями, тенденциями, я всё равно решился.

Но Сперанский в книге не может быть тем, кем был в реальной истории. Разве может попаданец спокойно взирать на то, что происходит вокруг? Как к власти приходит Павел Петрович, как его убивают, как корпус Римского-Корсакова терпит поражение, а Суворов оказывается в окружении французов? Или позор Аустерлица и вторжение Наполеона в Россию. И нет, попаданец не захочет, чтобы Москва сгорела. Правда, а что он может?

А вот это, надеюсь, вы узнаете в книгах моего нового цикла «Сперанский».

Приятного чтения!

Глава 1

Москва

17 июля 2024 года

Сырость, потрескавшаяся тёмно-зелёная краска, частично осыпавшаяся вместе со штукатуркой. Отхожее место не предполагало наличие унитаза и было страшно зловонным, источая едкую вонь, которая щипала глаза. А ещё в небольшой ямке, откуда и смердело, кишело насекомыми.

Как в закрытую тюремную камеру могли проникнуть мухи, кружащиеся над нужником – это та забава и квест, который волновал меня последние часов шесть полного безделья. Были варианты проникновения в закрытое помещение насекомых, уже как минимум три.

Я устал сидеть, устал ходить, всё меньше реагируя на внешние раздражители, и даже мухи кажутся мне подружками. Сложно вот так, из практически роскоши, когда меня грубо ночью положили мордой в пол в современной квартире, вдруг очутиться в одиночной камере, где из мебели только одна шконка, прибитая и к полу, и к стене. А! Ну, конечно! Ещё нужник, который точно – не мебель, но весьма антуражный, в виде дырки в полу.

Двое суток я нахожусь здесь, и со мной никто не разговаривает. Как привезли сюда телом, так только и приоткрывают окошко в двери, чтобы дать крайне сомнительную еду. Впрочем, такой психологический приём мне, как имеющему некоторое отношение к ФСБ, известен. Скоро должны прийти, мягко и ненавязчиво сделать предложение, от которого я, по мнению интересантов, не посмею отказаться.

Я – это Михаил Андреевич Надеждин, секретарь заместителя министра юстиции. Ну, ещё я сотрудник ФСБ, так скажем, «по совместительству». У меня даже есть догадки, почему я здесь, и если мои предположения верны, то я сам себе не завидую. Странно вообще, что меня до сих пор не «колют».

– В одежде на выход! – в окошке показалась неприятная физиономия сотрудника того учреждения, куда меня приволокли.

Когда меня брали в квартире, укололи какую-то гадость, поэтому я даже и не представляю, где я нахожусь, как, впрочем, не имею полного разумения, сколько времени прошло, лишь догадываясь о двух сутках.

Думаю, что я недалеко от столицы и в отключке был не более трёх-четырёх часов. Вообще странно, что я всё ещё здесь, судя по всему, не в бандитском подвале, а в государственном учреждении. Неужели Александр Осипович, мой руководитель по министерству, ничего не предпринимает, чтобы меня вызволить? Коковцев наверняка понимает, что я знаю немало такого, чего знать другим никак нельзя.

– Встань прямо, чтобы я тебя видел! – грубым тоном потребовал надзиратель.

Меня вели по коридорам даже не следственного изолятора, а какой-то тюрьмы. Немного зная систему исполнения наказаний, я мог предположить, где именно нахожусь. Вот только что мне это даст?

– Стой! К стене! – командовал несимпатичный, всем недовольный, надзиратель.

Меня привели, видимо, к следователю. За железным столом, намертво приваренным к полу, сидел пожилой мужчина с уставшими от жизни глазами. Небольшое помещение пребывало в тумане табачного дыма. Я тоже покуриваю, хотя это и мало соотносится со здоровым образом жизни и тренировками, но сразу стало понятно, что сигареты здесь курились недешёвые. Простые следователи, да и не очень простые, такие сигареты не курят.

Невысокого роста мужчина встал и улыбнулся. Понятно, сейчас последует предложение, и будет отыграна роль, что мне делают одолжение. Моя же задача – прояснить ситуацию и потянуть время.

– Ну, что ж вы стоите, Михаил Андреевич, присаживайтесь! – мужчина угодливо указал на стул напротив него. – Курите? Знаю, что курите. Угощайтесь сигареткой! Здесь, наверное, с кормёжкой всё плохо. Хотите, нам бутербродов с чаем принесут? Перекусите. А через пару часов уже и в ресторане поужинаете. И всё будет хорошо.

– Только для этого мне нужно сделать что? Заключить контракт с дьяволом и продать душу? – спросил я, присаживаясь на полумягкий стул, показавшийся мне роскошным креслом.

– Ну, да, – задумчиво проронил мужик напротив. – С кем я играю? С «засланным казачком» из Конторы? Хочешь на чистоту? Давай! Бумаги! Их вернёшь, и ступай на все четыре стороны, с попутным ветром меж ягодиц.

Тон мужика изменился, и я понял, что напротив меня не усталый, дряхлеющий мужик, а акула с острыми зубами не в один ряд.

– Какие бумаги? – я всё же сделал попытку пойти в «несознанку».

Вот только у моего собеседника слишком много сведений обо мне. То, что я законспирированный конторщик в министерстве юстиции, знает крайне ограниченное количество лиц, по пальцам одной руки можно сосчитать. И этот мужик явно указывал на то, что мне не следует юлить и выкручиваться. Уже факт, что меня похитили, говорит о том, что задействованы большие силы, у которых на меня что-то имеется. Но главное, эти люди пошли войной на тех, чьи интересы представляю я, а это государство. Какой бы ты крутой не был, но против системы нечего переть.

– Майор, прекращай! Не заставляй меня разочаровываться! Неужели ты хочешь, чтобы тебя ломали, пичкали химией? Скажи, и просто разойдёмся. Забудешь обо всём, как о страшном сне. Ещё успеешь поесть кутьи на поминках своего министерского начальника, так скоропостижно покинувшего этот мир. А что поделать? Напряжённая работа, а сердечко уже немолодое, – собеседник переигрывал.

Коковцев – представитель одной из башен Кремля. Не будут конкуренты с других башен развязывать войну. Это просто вышло бы за грани правил игры, которые соблюдаются уже не один десяток лет. Я почти уверен, что Александр Осипович жив, но, вероятно, каким-то образом нейтрализован. Может, его отправили в командировку и держат заграницей или ещё что-то в этом роде, чтобы убрать из столицы на время, но он жив.

И те, кто меня взял и держат в тюрьме, сильно рискуют, поэтому в моих интересах тянуть даже минуты, потому как бумаги – это разработка одного из чиновников министерства обороны, за которым тянется длинный шлейф. И документы действительно у меня. Только они находятся не в кабинете, куда, в чём не сомневаюсь, заглянули интересующиеся люди. А вот где эти документы, мне сообщать никак нельзя.

– Пожалуй, я бы не отказался от бутербродов и нормального обеда уже здесь, – сказал я, отслеживая реакцию собеседника. – Вы, может, представитесь?

– Выбирай имя! Без разницы, – сказал мужик и нажал на кнопку рядом под столом.

Моментально материализовались три спортивного вида парня, при этом они были в балаклавах. Странно, что собеседник лицо не прикрывает, а его миньоны боятся, чтобы я их не узнал.

– Ты решил время тянуть? – устало на выдохе сказал Петух.

Да, именно Петухом я и буду его звать. Это имя, учитывая антураж и место нахождения, ему более всего подходит. А также такое прозвище более всего характеризует моё отношение к человеку напротив.

Между тем, Петух достал какие-то бумаги из своего портфеля.

– Это твоё новое имя – Евгений Андреевич Петухов, – на лице плагиатора, считай, укравшего выбранное мной имя, расплылась искренняя улыбка. – Ты осуждён за изнасилование несовершеннолетней и последующее её зверское убийство. Десять лет колонии строгого режима. Отправишься в Челябинскую область. И, сколько хочешь кричи, что ты – не ты, и чтобы дали кому-нибудь позвонить, поверь, контора тебя уже вычеркнула, я не блефую. Ты же не думаешь, что ради тебя кто-то серьёзный будет ссориться? Да, твои бумаги дадут щелбан по носу тем силам, что я представляю, да и только.

А вот здесь я серьёзно струхнул. Пусть всё и выглядит как-то нереально, слишком сложно, но это лишь на первый взгляд. Я сам знаю о нескольких случаях, когда сюжет был ещё более изощрённым, чем тот, который предлагают мне. Ну, а то имя с фамилией, которые мне достаются, – Женечка Петухов. Ну, и статья ещё та…

– Парень, не дури, не трать наше время и побереги своё здоровье! – сказал Петух, а его миньоны продемонстрировали мне электроаппарат.

Это жёстко. Месье знает толк в извращениях. Если присоединить провода с гениталиями, то «колются» все. Я, конечно, могу побарахтаться, и даже настроен на это. Кроме того, химия меня не возьмёт, не должна, учили ей сопротивляться, да и антидоты какие-то постоянно освежают. А вот полностью отключить болевые рецепторы не получится.

Ходили слухи по конторе, что есть такие люди, которым удаётся не чувствовать боль, но подобных монстров сам я не встречал. И что тогда делать? Только идти на обострение. Пусть лучше меня вырубят в драке, чем методично и жёстко пытают. Убивать не будут, так, попинают, а после ещё и в чувства приведут. А это всё время.

– Не дёргайся! – не такой простой мужик сидит напротив, словно читает меня.

Я не стал ничего говорить. Резко поднялся и в два быстрых шага приблизился, на мой взгляд, к самому опасному мужчине, что сейчас находится в комнате. Мой удар фалангами пальцев в кадык спортик пропустил. Минус один! От хука слева я увернулся, подныривая под руку бьющего и отталкивая его к стене. Сразу же бью локтем себе за спину и попадаю по третьему миньону. Вот только удар получается по касательной и не останавливает моего противника.

– Хр, – я слышу и лишь потом чувствую, как вминается мой череп в районе виска…

Темнота…

* * *

Лёгкость… Нет, правильнее было бы сказать, отсутствие тяжести. Как же мы, люди, можем жить с такими грузами? И я не о физических, хотя и они изрядно тяготят, но больше всего тяжесть присутствует в мыслях. Мы постоянно о чём-то думаем. Даже, когда считаем, что настало время отдыха, отключая себя от внешних раздражителей, мозг продолжает думать, а клетки организма несут необычайно много информации. И теперь я в пустоте, и больше ничего меня не тяготит. Казалось, что я бестелесное существо… А теперь и не кажется, пришло понимание, что так и есть. Я не напрягся в мыслях, а словно кто-то вложил в голову разумение. И ничто преобразилось в картинку.

Вот он я, лежу в крови, неестественно подогнув ноги. Вот мужчина, тот мой собеседник, имя которого сразу же из ниоткуда стало мне известно. Его зовут Николай Васильевич Ядренцев. Он следователь по особо важным делам, представляет здесь интересы никого иного, как министра юстиции. Это квинтэссенция подлости. Это же он и есть мой главный начальник. Получается, что Коковцев начал игру против своего босса? И почему меня в конторе не предупредили!? Здесь бы мне разозлиться, впасть в истерику, испытать полные негатива эмоции, но нет, я лишь спокойно констатирую факты, ничего не ощущая. Жаль… нисколько, так как эмоций нет.

А межу тем события там, в том мире, куда мне нет доступа, и на который я взираю из пустоты, стали развиваться более, чем активно. Вот вбегают бойцы в масках, наглухо укладывают всего тремя выстрелами двоих спортиков. Николай Ядренцев успевает выхватить пистолет, но вот выстрелить ему не дают. Ещё две секунды, и в камере два трупа и два избитых мужика. А нет, я же забыл себя, не посчитал. А мой труп самый симпатичный, эффектно возлегаю. Люди о чём-то говорят, я их не слышу. Понимаю, что речь идёт обо мне, так как один из бойцов начинает делать мне непрямой массаж сердца. Пусть я и не чувствую ярких эмоций, но отчего-то пришло понимание, что я не хотел бы, чтобы этот рослый мужик сидел на мне, тем более лез делать мне искусственное дыхание. Гомофобия есть и в пустоте, возможно, это более сильная эмоция, и она пробивается даже через ничто.

Я прекрасно понимаю, что ничего у них не получится. Я мёртв, и этот мир знает только один случай воскрешения, и то бестелесного. Но, что дальше? И, как только я об этом подумал, пришло понимание, что дальше – вон туда. Куда именно, не понимаю, но туда. Такая она эта нелогичная пустота.

Пришло осознание, что у меня мало времени на выбор, а ещё, что этот выбор, оказывается, у меня есть. Никто со мной не говорит, мысли сами собой всплывают. И вот на очередном «всплытии» я понимаю, насколько происходящее редкость, эксклюзивность. Мне предлагают вторую жизнь. Сложную, но жизнь. Хотя, живой человек сам творец своего счастья и может прожить её и сложно, и относительно легко. Это здесь душа ограничена в праве на передвижения и действия.

И за какие заслуги мне предоставлен выбор?

Я был чиновником, не так чтобы близко находящимся от финансовых потоков. Взяток не брал… Может потому, что мало предлагали. А если брать, то так, чтобы совесть явно была поглощена алчностью. Квартира, машина, уровень жизни – всё это вполне возможно за зарплату и премии. Ту зарплату и те премии, да ещё и в двух местах: Конторе и Министерстве Юстиции.

Может быть, нечто даёт мне шанс за то, что я не имею семьи, лишь только больную мать и память о погибшем на войне отце. В голове всплыли мысли, что я не такой уж и дрянной представитель рода человеческого, несмотря на то, что грешен. Здесь, в пустоте, понимание греха иное, впрочем, как и в жизни. Порой грех спасает души, но судить об этом не берусь, пусть религиозные люди думают такими категориями.

Мироздание не хочет меня терять. Человек продолжается, он живёт вечно или почти вечно, но в своих детях. У меня не было детей, нет и братьев-сестёр, которые могли бы пронести нашу семейную ДНК сквозь столетия. И, видимо, этот код ценный для Порядка – почему-то именно так мне хочется называть те силы, которые сейчас завладели моей душой. И ДНК не только в материальной оболочке, она заложена и в душу.

Что же такого ценного во мне? Всё время провожу… проводил на работе, выполнял много рутинной, но важной работы. Люблю я бумагу перекладывать, папки составлять, вычитывать приказы и законопроекты. Не терплю непорядка в делах.

А так… служил честно, был солдатом государства.

Шаг…

* * *

Это была девочка, она смотрела пронзительными глазами из своей люльки. Он осознал, что должен был увидеть в этих глазах горечь, страх, боль, безысходность, истинный грех. Но… он не видел этого. Должен сейчас ощутить истинную боль, но и её не было.

– Ты её убил. Эта девочка умерла во время штурма Константинополя, когда солдат Игнат Платов оставил её одну, спеша исполнить твой приказ, – нагонял жути Карл Петер.

– Но я не чувствую скорби, боли, сожаления! – спокойно ответил он.

Наступила пауза, а я, Михаил Андреевич Надеждин, отчётливо ощутил сконцентрированный на некоем человеке взгляд миллионов глаз, большинство из которых были благодарными. Я оказывался сторонним наблюдателем, смотрел на этого человека, понимал, что он прожил вторую жизнь, и сейчас происходит суд. Судьёй выступает не Бог или какие-то иные Высшие, а сам человек.

– Значит, ты сделал многим много добра, и благодаря тебе множество душ нашли себе новые телесные оболочки. Ты сделал всё правильно! – раздался громоподобный голос [отсылка к циклу книг Дениса Старого «Внук Петра»].

Всё исчезло. Остался я. Пришло понимание, что подобный Суд ждёт и меня. Будет другая жизнь, прожить которую я должен так, чтобы миллионы глаз спасённых людей смотрели с благодарностью, перекрывая обзор тысячам, которые пострадают от моего вмешательства.

Вмешательства во что?..

Глава 2

Петербург

8 января 1795 года

Из сна меня вырвало, словно кто-то сильно толкнул в спину. Именно из сна, потому что я спал. Я – Михаил Михайлович Сперанский. Осознание этого факта пришло в голову, как само собой разумеющееся. Между тем, я ощутил некоторое разочарование. Всё-таки безмятежность в пустоте была по-своему привлекательной, ни тебе переживаний, ни болезненных ощущений. Смирение, а более ничего. Теперь же я был погружён в мысли. Они накатывали лавиной, заполняя только что бывшее свободным пространство. Это были мысли двух человек, в чём-то похожих, но во многом очень разных.

Пульсирующая головная боль ещё больше укрепила понимание, что это не сон, не какие-то выверты сознания. Я – живой человек. Или я – это два человека, воюющих прямо сейчас внутри моего сознания, захватывая вражескую территорию, казалось бы, с использованием стратегического ядерного оружия. Ставкой в этой войне было само существование. И я, Михаил Андреевич Надеждин, захватил большую часть территории Михаила Михайловича Сперанского. Но и я, Сперанский, не сдавался, а занимал круговую оборону в самых важных узлах сопротивления.

Каждая война заканчивается миром. Случился такой мир и в моём сознании. Две личности смогли ужиться, договориться и разделить сферы влияния. Правда, человек из будущего всё же превалировал над сознанием человека из прошлого.

Только сейчас я полностью осознал себя, вспомнил, где нахожусь и что вообще должен сделать. Сейчас решается моя судьба, а я устроил войну в собственном сознании.

Покрутив головой на все сто восемьдесят градусов, осмотрел помещение, в котором оказался. На ум почему-то пришло понятие «ампир». Хотя, если я есть Сперанский, то… В голове всплыла словно справка из интернета, указывающая на ошибку. Ампир ещё не начался. Этот художественный стиль интерьера и архитектуры связан, скорее, с Наполеоном. А Наполеон также ещё не пришёл к власти. Нет, он где-то во Франции строит свои «наполеоновские» планы, но пока он никто, и звать его никак.

Излишне вычурные стулья, стол на кривых ножках, барельефная лепка на потолке, стенах и над дверьми. Классицизм. Да, именно так назовут этот стиль, но вот часть моего сознания, Сперанского, не помнит такого названия, а этот человек, точнее я, ходячая энциклопедия.

Если бы я не знал точно, что нахожусь в доме у князя Алексея Борисовича Куракина, то всё равно определил, что помещение принадлежит человеку небедному, скорее всего, аристократу.

Невыносимое, жуткое, непривычное желание покоряло мой мозг. Я захотел работать, закончить начатое. Нет, и в прошлой жизни я был трудоголиком, по крайней мере, чаще, чем позволял себе леность. Но испытывать такой дискомфорт от осознания не до конца выполненных дел? Создаётся впечатление, что я могу здесь и сейчас упасть в обморок, или начнётся приступ эпилепсии, если не начну работать. Мой разум превалирует над разумом молоденького Сперанского, хотя его привычки, знания присутствуют во мне и уходить никуда не собираются, о чём, в том числе, свидетельствует желание работать. И как мой донор позволил себе уснуть, если не доделал какое-то дело?

Что ж, посмотрим, что нужно сделать, иначе трудоголик внутри меня взорвётся термоядерным взрывом. А там ещё не затянулись воронки от недавних боевых действий.

Письма. Я должен написать одиннадцать писем. Причём, это абсолютно разные по своему настроению и сюжету эпистолярные сочинения. Князь Куракин решил испытать меня, дал задание написать одиннадцать писем, а сам преспокойно отправился спать. Не гад ли? Но это шанс, тот, который выпадает далеко не каждому человеку, и то раз в жизни. Быть бы мне преподавателем в семинарии всю свою сознательную жизнь, если бы Куракин не возжелал заполучить себе грамотного секретаря. Ну, или если бы Алексей Борисович знал русский язык в той достаточной мере, что и французский.

Последнее письмо. На самом деле, я молодец и уже написал десять писем. И на последнее есть время. Судя по темноте в непривычно маленьких окнах, ночь ещё не готова сдавать свои позиции. Но в январе день такой короткий, что может быть сейчас уже и за шесть часов утра. Князь не особо рано поднимается. В голову загрузилось воспоминание, что вчера после того, как Алексей Борисович дал мне задание, князь отправился играть в карты. Так что его светлость лёг спать поздно.

И с кем играл, если нынче Куракины в опале и подверглись остракизму со стороны высшего света? Ну да, ищущий, да обрящет!

– И какое же письмо у нас осталось? Что я не осилил? – сказал я, перебирая исписанные каллиграфическим почерком листы.

Любовь. Любовное письмо. Действительно, откуда молодому человеку, проживавшему до того в высокоморальном обществе священников, закончившему семинарию, где не участвовал в попойках и карточных играх, хоть что-то знать о любви?

– Не боись, теперь я у тебя есть. Чего-нибудь эдакое напишем, – сказал я, напрягая мозг в поисках «эдакого» из будущего, что можно было бы использовать для красивого любовного письма.

– Я вас любил, любовь ещё быть может… Стихи Пушкина – было первое, что ворвалось в мою голову. Нет, у «нашего всего» красть не хочу. Слишком он по времени близок. И пусть эта близость составляет лет двадцать до первого стихотворения гениального поэта, коробит что-то красть у него, – вёл я беседу с замечательным человеком, то есть с самим собой.

Марк Твен – а насколько меня коробит воровать у него? Конечно же, Тома Сойера я переписывать не буду, а вот письмо Твена к жене, которое отчего-то помню, напишу. Взяв письменные принадлежности, чуть ли не выматерился на неудобство письма, но работаем с тем, что имеем. Испортив два листа кляксами, я немного приноровился, а, может быть, часть навыков перешла от моего второго Я, но писать начал: «Мой милый друг! В глубине моего сердца протекает великая любовь и молитва за то сокровище, которое было передано мне, и которое я обязуюсь хранить до конца своих дней. Ты не сможешь увидеть во мне этой любви, моя дорогая, однако они текут к тебе, и ты сможешь услышать их, подобно лёгкому шуму прибоя вдалеке» [письмо Самуэля Кременса (Марка Твена) к жене Сьюзи Клеменс].

А ведь отлично получилось. Да, чуть выходит за рамки образов и стиля, существующего в этом времени, но гениальное – оно во все времена гениально. Я не почувствовал ни единого противоречия, протеста от того, как было написано это коротенькое, но эмоциональное письмо. Тот я, который от Сперанского, ничегошеньки не понимал в женщинах. Тот же я, который от Надеждина, кое-какой опыт имел. Не сказать, что большой, но женщин не страшился и рядом с ними не терялся.

А почерк у меня изменился. И тот, который я сейчас наблюдаю, великолепен. Отнюдь не против, если получится взять от реципиента что-то хорошее, и удачный навык от Сперанского – только начало. Ну, и разбавить всё это умениями Надеждина, тогда и вовсе может получиться взрывная смесь.

А вообще, мне, наверное, да нет, точно повезло. Вот только сейчас пришло осознание того, что Михаил Михайлович потенциально более сильная личность, чем Михаил Андреевич Надеждин, хотя и тот, то есть я, точно не был слабаком. Сперанский мог целиком поглотить сознание человека из будущего.

Сложно нам придётся. Ладно, высокая работоспособность от Михаила Михайловича – главнейшая характеристика, а подобному рвению я даже рад. Но вот то, что он полностью отрицает насилие… с этим я собираюсь бороться.

Серафим, гадёныш! Это он полгода назад в семинарии принялся позорить преподавателя математики, то есть меня, Сперанского. А я всё это проглатываю и делаю вид, будто не слышу оскорблений [по всем свидетельствам современников, Сперанский мало реагировал на многочисленные оскорбления, даже на те, которые касались не его работы и творчества, а личности]. Скорее всего, всё же это не трусость, а некая философическая позиция.

Итак, что мы имеем? Среднего роста мужчина, даже чуть выше среднего, худощав, но несимметрично худобе чуть выпирает живот. Больше о внешности сказать и нечего, так как зеркала не наблюдаю, да и в потёмках сижу, так что вообще сложно что-то рассмотреть. Это вам не лампочка на квадратный метр помещения, это шесть свечей. Кстати, и на том спасибо, так как не сказать, что это дёшево.

Но вернёмся ко мне новому, Михаилу Михайловичу Сперанскому. Ощупав лицо, я не нашёл явных уродств. Нос, глаза, уши – всё на месте. Может, только показались глаза чуть раскосыми, но точно не узкими. Осмелюсь предположить, что в целом я нормальный мужчина. По физической форме сложнее. Ранее Михаил Михайлович не озадачивался физическими упражнениями и, как всплыло в памяти, чаще всего имел бледный нездоровый вид. Но это мы подправим. Насколько присутствует во мне теперь стремление к работе, настолько я привнёс и желание развиваться физически, не забывая навыков из прошлой жизни. А ещё этот Серафим! Как же он раздражает! Сколько же стоит сил не поддаться порыву придушить его? Но с подобными типами мы справимся.

Теперь вопрос другой. Зная, как пойдёт история дальше, могу ли я участвовать в её изменении? Не окажется ли, что я, Сперанский, вволю неких обстоятельств окажусь не способен возвыситься, как это было в известном мне будущем? Задача. Но я же здесь для чего-то? Явно не для того, чтобы поставить шалаш в сибирской тайге и налаживать контакты с волками. Значит, кто-то или что-то от меня ждёт действий. В такой связи появляется новый ряд вопросов. Из вороха интересующего я выделил один вопрос, который негромко, но озвучил вслух.

– Почему Сперанский?

Может быть в том, что я сейчас и есть Сперанский, кроется моё предназначение? Неужели продвинуть конституцию? Что там я в иной реальности надумал? Государственную думу, выборность? Но проблема заключается в том, что та моя часть, которая от Надеждина, она не слишком-то либеральна. Нет, я за выборность против самодурства правителей. А, может, консерватор в будущем – это ни что иное, как либерал в прошлом?

Между тем, заниматься только лишь законами и делопроизводством, пусть это и очень важная работа, я не могу и не хочу. Сидеть в тёплом помещении с бокалом вина и гольштейнскими устрицами, когда русские будут умирать на полях сражений? Не смогу. Уже сейчас просыпается желание бить врага. Я солдат своего Отечества, хочу им и оставаться. Вот только и военная карьера претит. Создать бы свою военную компанию!

Жить на оклад – тоже не в моих силах и желаниях. Сейчас я получаю двести семьдесят шесть рублей в год. При этом у меня ставка преподавателя математики в Александро-Невской семинарии, там же полставки русской словесности, почти ставка философии, а ещё во всём помогаю ректору этого же заведения, занимаю должность префекта.

Получается, я везу, а на мне едут. Удобненько устроились! А если я изменюсь и потребую изменений условий труда, уважительного к себе отношения, чтобы не нагружали чуть ли не всей работой семинарии только лишь по той причине, что я могу её выполнить? Но здесь есть очень серьёзная опасность, которую уже сейчас, на третьем часу своего попаданчества, я начинаю понимать. А не была ли причиной быстрого взлёта Сперанского именно эта его характерная черта – быть молчаливым, неконфликтным, необычайно скрупулёзным исполнителем?

– Эй, там, а можно мне в кого-то другого? В царя, например? – воззвал я к Силам, но мне не ответили, лишь складывалось ощущение, что из пустоты кто-то показал неприличный жест с оттопыренным средним пальцем.

Что ж, играем теми картами, что выпали при раздаче. А между тем, за дверьми уже началось какое-то шевеление.

*…………….*………….*

Петербург

9 января 1795 года

– Vous avez termine ma mission? – в комнату вошёл заспанный, в цветастом домашнем халате, князь Алексей Борисович Куракин [фр. вы выполнили моё задание? Далее диалоги на французском языке будут писаться по-русски].

– Да, мсье, – отвечал я на языке Вольтера.

– Признаться, меня это удивило. Я не ограничивал время лишь ночью. Впрочем… Подобное рвение мне нравится, если только письма справно написаны, – сказал Куракин и стал читать мои произведения эпистолярного жанра.

Что сказать о князе? Хлыщ, повеса, манерный мажор. А ещё не лишён обаяния, приветлив, вполне себе не глуп, скорее всего. Это не только моё наблюдение сейчас, за те пару минут, что я созерцал Куракина, это мнение и того Сперанского, который жил – не тужил до появления моего сознания в голове, нынче общей.

Лучше всего о таких людях сказал, ну, или ещё скажет, Александр Сергеевич Пушкин: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Так воспитаньем, слава Богу, у нас немудрено блеснуть» [поэма «Евгений Онегин» А.С. Пушкина].

Нахватался князь всяко разных штампов, заучил их, как стихотворение, и бросается фразами везде, где надо, да и там, где не стоит. В целом же, как человек, а не эрудит или чиновник, Алексей Борисович был более чем симпатичен, если сравнивать приторно-лживые нравы современного русского общества. Наверное, его с некоторой долей допущения можно назвать порядочным человеком. Вот и меня приютил, почти что.

Понятно было, что князь ищет такого исполнителя, чтобы пользоваться талантами человека для своих окологосударственных дел. И задание об этом красочно говорило. Но тут он рискует попасть под влияние амбициозного секретаря, который попытается вложить в голову князя свои нарративы.

– Напишите мне одиннадцать писем, словно это я сам их пишу! – говорил мне вчера Куракин.

Потом князь объяснил, что хотел бы сказать в каждом из писем, при этом изъяснялся на французском языке. В прошлой истории Сперанский с блеском справился с задачей и смог удивить своего будущего покровителя. В этом тоже должно получиться. Всего одно письмо написано мной, частью и Михаилом Михайловичем Сперанским. Так что я уже рассчитывал войти в ближний круг Куракина.

– … и ты сможешь услышать их, подобно лёгкому шуму прибоя вдалеке, – зачитывал вслух последнее, любовное, письмо Алексей Борисович.

Наступила пауза. Куракин за гранью приличия стал рассматривать меня. Так вот что чувствуют кони, когда их покупают? Что? Сейчас потребует открыть рот, и князь проверит зубы? Кстати, у меня великолепные зубы! В прошлой жизни с этим имелись проблемы, и были потрачены немалые средства на протезирование и лечение. В этом теле проблем с зубами нет совершенно. Может быть, и потому, что я, Сперанский, почти не ел сладостей.

– Вы были в море? – задал неожиданно вопрос князь.

– Нет, Ваша Светлость, – отвечал я, стоически выдерживая осмотр.

– Странно, такие образы использовали, незнакомые, но весьма поэтические, – задумчиво говорил Куракин, он резко остановился и воскликнул. – Ну, это никуда не годится! Мой секретарь должен выглядеть идеально. Что это за платье? Не комильфо!

– Простите, Ваша Светлость, но вы меня фраппируете, – сказал я, используя ранее мне незнакомое слово.

– Я? Тебя, Миша? Это ты меня удивляешь и шокируешь, – сказал Куракин, а я понял, что слово «фраппируете» использовал неправильно.

Я же хотел сказать, что поведение князя вызывающее… Впрочем, чихать мне на всё. Согласится ли пригласить к себе в секретари или нет, всё равно освоюсь во времени и сделаю себе имя. Талант пробьётся везде, а я талантлив. Без ложной скромности. Если нужно, то для достижения цели я использую таланты других людей. Хорошо, что на память никогда не жаловался, оттого и стихи, и школьную программу, как и не только школьную, помню. Ну, а что не прямо сейчас могу выложить, то обязательно вспомню после.

– Сегодня же придёт мой портной, и не противьтесь быть обряженном в достойное платье, – князя больше задевала моя одежда, но он так и не сказал главного.

Из того, что мне предлагают сменить гардероб, понятно, что я принят, да это уже и прозвучало. Но вопросов только прибавилось: сколько платить будут, как сопряжать работу в семинарии и у Куракина, тем более, что без разрешения митрополита я никуда. Такие правила. Ну, и хотелось тогда понять, где я буду жить, и когда, наконец, тут покормят?

– Вы хотите предложить мне работу? – задал я насущный вопрос.

– А это, разве не понятно? – удивился Куракин.

– Безусловно, Ваша Светлость. Но каковы условия моего приёма на работу, и как договориться с митрополитом? – сказал я, прикрывая своё нетерпение церковным иерархом.

– С митрополитом Гавриилом договорюсь. В конце концов, это он посоветовал мне тебя, Миша. Оклад будет четыреста рублей. Жить будешь у меня, ещё учить станешь сына и племянника, – озвучил условия Куракин [такие же условия Сперанский получил в РИ].

– Благодарю, Ваша Светлость! – искренне сказал я.

Четыреста рублей – это… А не знаю я, насколько это много. Я не так чтобы сильно интересуюсь ценами, только если поверхностно, и то в отношении одежды. Кормят в семинарии, теперь и у князя столоваться стану, а на большее и не трачу деньги. Нет, вспомнил, что несколько раз ходил в театр, покупая самый дешёвый билет за двадцать пять копеек. На книги мог тратиться, но это уже за счёт семинарии.

Так что я вообще хотел бы оставить преподавательскую стезю и искать возможность заработать денег. Я не бессребреник, деньги люблю. Не казнокрад, не сибарит, однако, и не аскет. Мне деньги не для роскоши нужны, хотя и глупо отказываться от комфорта, если он возможен, а для того, чтобы я имел дополнительные инструменты для своего становления и развития. А взятки? Принципиально буду честным. Нужно же быть кому-то и таким в сонме русских чиновников. Ну, и для честности также лучше иметь доход.

– Митрополит Гавриил не отпустит меня, – произнёс я.

– Пока я в некотором отпуске, работы много не будет. Только два-три письма в день и обучение детей. Так что справишься и успеешь преподавать в семинарии, – сказал Куракин.

Тупенький у меня покровитель, но это, скорее всего, для меня в плюс. Я ему намекаю, что нужно уговорить митрополита, а он только усложняет. Уже понимаю, что примерно может меня ждать, и нельзя, чтобы история пошла по другому сценарию, а я, Сперанский, в лучшем случае, остался бы при своём статусе никому неизвестным преподавателем. Что-то в будущем я не слышал об удивительных исследователях-преподавателях Александро-Невской семинарии.

– Как чуть потеплеет, мы отправимся в имение Белокуракино. Императрица… – Куракин вздрогнул, словно прозрел. – Я не должен тебе это рассказывать.

– Смиренно прошу прощения, Ваша Светлость, но был бы я более волен в своих решениях, то отправился бы с вами, если таковая вероятность присутствует, – сказал я.

– Я поговорю с митрополитом, – решил для себя что-то князь.

– Премного благодарен, Ваша Светлость, – не так чтобы искренне отвечал я, но титулярное обращение выделил.

Принимаем условия игры, если сам не модератор игрового процесса. Стрессоустойчивость во мне есть, это одна из главных характеристик разведчиков или других сотрудников, работающих под прикрытием. Поэтому я не стал исполнять истерику, кричать о невозможности реальности, щипать себя до синевы, чтобы проснуться. Отчего-то сразу пришло понимание, что нужно работать под прикрытием, осмотреться на местности, постараться не выдать себя ничем.

Здесь и приходят на ум слова, которыми только иногда заигрывал с женщинами. Это те, что: сударыня, а не совершить ли нам адюльтер? Позвольте заглянуть Вам в душе… в душу. Ну, и всяко-разно. Сложность была определиться: князь – это «светлость» или «сиятельство»? И тут приходит на помощь Михаил Михайлович, оставивший свой слепок в уже моей голове.

– Коли всё так, как тебя, Миша, отрекомендовал Владыко Гавриил, то мне нужен такой человек… МОЙ человек, – Куракин пристально посмотрел на меня.

Не тот это взгляд, от которого стоит содрогаться. Конъектурный он человек, этот князь, не сказать, чтобы с сильным характером. И это понимание пришло после быстрого сопряжения мнения бывшего хозяина тела и оценки меня, Михаила Андреевича Надеждина. Такими людьми можно пробовать манипулировать, хотя это и опасно. Если вдруг подобный типчик поймёт, что озвучивает не свои мысли или поступает не сообразно обыденному, то горе манипулятору.

– Прошу простить мою дерзость, Ваша Светлость, но что вы имели в виду под эпитетом «мой человек»? – спросил я не без участия слепка сознания другого человека.

Вот только вопрос дался мне сложно, были силы внутри меня, которые протестовали от подобного тона, как и вообще поднятия вопроса о личной свободе. Но лучше я окажусь вдалеке от царственных особ, чем стану, по сути, чиновником в крепости.

– Не во всём был прав Владыко, – после некоторой паузы сказал князь. – Ты, Миша, ещё ничего для меня полезного не сделал, чтобы являть строптивость. Да – мне нужен МОЙ человек.

– Прошу простить меня, Ваша Светлость ваша, – я даже не заметил, не успел среагировать, как стоял покорнейше склонившись в глубоком поклоне.

Это как? Я не хозяин тела? А мои мысли могут быть быстро скорректированы? Но, наверное, правильно было повиниться. Я, Сперанский, хотел сотрудничества с князем. Не для того, чтобы прорваться в российскую элиту, об этом я ранее и не думал, и не предполагал, что такое вообще возможно. Моё второе сознание, которое было грубо потеснено сознанием Надеждина, требовало чуть большего кругозора, вырваться из замкнутости кельи в семинарии.

А ещё… митрополит Гавриил. Это он окрутил меня и решает какие-то собственные задачи с Куракиным. Владыко манипулирует мной, как хочет. Накидывает должностей, а достойно не оплачивает мой каторжный труд, работающего на разрыв. Я же преподаю три предмета, фактически исполняю обязанности руководителя Александро-Невской семинарии, участвую в коррекции некоторых текстов от Гавриила. Пользуется он мной, сыном сельского священника. А что взять от поповича? Он должен быть благодарным, что сам митрополит одаривает своим вниманием. Оплата труда? Нет, не слышали.

Но это я так понял, а вот для Сперанского подобное стечение обстоятельств было более чем привычным, приемлемым и не встречало противление жизненной позиции.

– Через месяц мы уезжаем. Поговорю с Гавриилом, чтобы дал отпуск тебе, Михаил. Если покажешься полезным, и мои недоросли станут покорно учиться словесности и математике, поговорим о будущем. К середине лета я имею планы вернуться в столицу, но надеюсь, что сие случится ранее, – Алексей Борисович пристально посмотрел на меня. – И почему я тебе рассказываю о своих планах?

– Покорнейше благодарю, – отвечал я, заполняя начавшуюся паузу.

– Так-то лучше, – сказал Куракин, сделал шаг ко мне, согнувшемуся в поклоне, и потеребил волосы.

Сука! Пришло в голову воспоминание, как сложно и муторно я наводил марафет. Как выстраивал модный нынче хохолок – мини-ирокез на голове. Противным гусиным жиром поднимал волосы. И всё это…

– Одеть тебя нужно, – придирчиво-оценивающий взгляд князя признал мой «лук» не годным. – Поспи пока, умаялся, небось, а к вечеру прибудет мой портной, сам подберу тебе платье. Поживёшь у меня, на то есть договорённость с митрополитом [есть упоминания, что князь Куракин лично выбирал наряды Сперанскому, впрочем, с поступлением Михаила Михайловича на государственную службу, Сперанский стал одеваться сам и слыл очень аккуратным].

Вот, ей богу, крепостной и есть. Князь Куракин делит холопа с митрополитом Гавриилом. Но не устраивать же революцию? Покориться, затаиться, иначе провал и неотвратимость преподавать в семинарии до конца своих дней, а там этот… Серафим.

– Пришлю какого халдея к тебе, – Куракин рассмеялся.

Вот только ни я, человек из будущего, ни я, современник князя, не поняли юмора, совершенно. Недаром придёт время, и князь превратится в посмешище, когда его слова будут восприниматься, как глупость, даже если они не лишены глубокого смысла.

Придётся полгода побыть вне столицы. Зачем мне вообще переться на Слобожанщину, к Харькову? Всплыло в голове знание, что именно там расположено большое имение Куракиных Белокуракино. А для чего мне переться туда, отвечу.

В России, этой России, зарабатывать деньги можно не так чтобы и многими способами. Не развита промышленность, всё ещё мало финансово-обменных операций. Главным источником дохода является земля, в чуть меньшем объёме винокуренное производство, ну, и промышленность Урала. Земля – кормилица, и то, что вырастишь, то и продашь. Может, что-то предложу в реорганизации имении, посмотрю, что можно сделать. Это ещё один шажок, чтобы стать незаменимым для Алексея Борисовича и упрочить своё положение.

Между тем, Россия конца XVIII века, именно в этот период я попал, – поле непаханое для всякого рода ухищрений. Насколько я знаю период, тут многие хитрости пока не в ходу. А я всё же о времени имею представление – хорошо учился, с интересом, огоньком, да и сознание Сперанского мне в помощь, тут можно развернуться и заработать большие деньги. Отсутствие промышленности – это не только минус, но и жирнейший плюс для коммерсантов и всякого рода дельцов.

Напрашивается сравнение с 90-ми годами предпоследнего столетия в моей прошлой жизни. Простым людям жилось тогда сложно. Рухнул СССР с его коллективизмом и простой бывший советский гражданин оказался в замешательстве. Предпринимательскую жилку никто не развивал, если только она не дарована природой, ну, или не был функционер замешан в расхищении социалистической собственности.

Но для того малого процента людей, которые всё же были готовы к риску, имели мозги и стальные яйца, начало демократической России – кладезь возможностей. Одни стремительно нищали, другие же ещё более богатели. Любой открытый ларёк, глупая, непродуманная, но реклама, и всё – уже потекли рублики в карман. Поделился с крышей и спи спокойно в строящемся дворце-коттедже.

Но об этом я ещё подумаю. Одно дело знать об эпохе по учебникам, да хоть по документам, иное – полное погружение, понимание психологии людей. А ещё всегда есть такие моменты, о которых не напишут даже в мемуарах. На чём строятся отношения людей? Какие не прописанные правила имеются в разных средах общества? Ну, и всё такое…

Кроме того, я собирался системно и очень много работать. Имею совершенно невероятные возможности стать поэтом, математиком, философом. И пусть обкрадывать Пушкина я не хочу, но Есенина… Он же родится задолго после. Не хочу обкрадывать Александра Сергеевича, но не против своровать творчество Сергея Александровича? Цинично, но лишь потому, что Есенин далёк, а Пушкин может даже и родился. А есть ещё в памяти Афанасий Фет. Да, хватает в моей голове квартирантов.

Тут не в воровстве дело, а в выживании. Не смогу я без достаточных средств существования. Деньги – зло, но и его можно направлять на благие цели. А ещё будь Сперанский, кроме прочего, важным промышленником, Александр не прогнулся бы тогда под шепотком недоброжелателей Михаила Михайловича и не сослал бы выдающегося человека, то есть меня, в Пермь, лишая Россию, может, и единственного честного чиновника.

– Сударь, не соизволите ли проследовать за мной? – сказал лощённый слуга, выверено, я бы сказал «дрессированно», зашедший в комнату.

Всё здесь… напыщенно как-то. Слуга смотрел, словно в сторону, при этом повёрнут был ко мне. Такому учиться нужно, опять же, быть выдрессированным. Любит князь фасон держать. Или здесь во всех домах аристы так живут? Сознание Сперанского не подсказало ответа, он и сам в первый раз бывал в подобном доме. А вот мне, человеку, обладающему послезнанием, кажется, что Куракин не менее, может, и более остальных стремился к подобному уровню. Позёр.

– Могу ли я испросить завтраку? – спросил я.

Вдруг накатил волчий голод. Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал такое непреодолимое желание поесть. Может быть, это последствие переноса, так как знал, что перед приездом к князю Куракину очень плотно ужинал в гостях у митрополита. Не могла прошедшая ночь спровоцировать такой голод.

– Его Светлость распорядился оказывать Вам всяческое внимание. Вам принести завтрак в Вашу комнату? – спросил слуга.

Альтернатив тому, чтобы есть в выделенной мне комнате, предоставлено не было. Видимо, слуга не был уверен, что мне можно питаться в столовой. Но и я больше предпочитал поесть в одиночестве. Прошлый Сперанский был знаком с этикетом, где и в чём держать какую вилку, но подобные знания были больше теоритическими из-за отсутствия практики присутствия на приёмах.

Да и не только отсутствие публичного приёма пищи смущало, но и то, что просто хотел есть в одиночестве, ибо я очень хотел есть, а не ковырять блюдо больше часа к ряду.

Комната была простой, но лишь в сравнении с теми помещениями, которые мне пришлось видеть. И тут была лепка, но чуть менее вычурная; двери, но менее массивные и с меньшим украшательством резьбой; кровать, можно сказать, «полуторка», да ещё без балдахина. И как я буду спать без этого самого балдахина? Если что, то это сарказм.

Не думаю, что такие же комнаты у прислуги. Получалось что-то среднее между господскими и халдейскими помещениями. Вот и я сейчас себя осознаю, как нечто среднее. Не барин, но уже и не сын сельского священника.

Из мебели порадовал основательный стол, выкрашенный почему-то в ярко-красный вызывающий цвет. Я бы предпочёл нейтральный, тёмный оттенок. С таким ярким рабочим местом быстрее будут уставать глаза. Стулья были красивые, но накатила тоска по своему рабочему креслу из будущего. Спина может болеть, если долго засиживаться на тех стульях, которые были мне предложены в этом доме. Но вариантов нет. Привык, понимаешь, окутывать себя ортопедическими прибамбасами.

Стук в дверь прервал моё любование помещением.

– Да! – выкрикнул я, и слуга, тот самый, который меня сюда привёл, вошёл в комнату.

– Завтрак подавать? – всё таким же механический голосом спросил слуга.

Или приказчик? Мажордом? Управляющий? Дворецкий? Похоже, именно этот мужчина лет пятидесяти, но вполне моложавый и с пышными чернявыми бакенбардами, главный среди слуг. За спиной управляющего стояли ещё три лакея с подносами, но говорить с господами было позволено только этому… Ивану. Сперанский знал, как зовут дворецкого.

– Подавай… те! – стушевался я, не понимая, как именно обращаться, на «ты» или «вы».

Сегодня на завтрак было… Хотелось бы перечислить много чего из деликатесов, но это оказалось бы перевиранием и необоснованной фантазией. Гречневая каша, солёные огурцы, глазунья из двух яиц, да краюха хлеба.

Я удивлённо поднял брови, но мажордом Иван никак не отреагировал на моё безмолвное возмущение. В голове всплыли предпочтения Сперанского. Пусть этот человек и не предавался чревоугодию, да и предложенная еда вполне себе соответствовала обычному рациону префекта семинарии, но всё мое сознание, без разделения, разочаровалось. В доме князя Куракина должны были кормить более изыскано.

Мы то, что едим! Так гласит мудрость, которая звучала в будущем. Вот только в том времени, из которого я переместился, подобный подход стирается. Уже нет больших различий между едой богатых людей и менее богатых. В будущем тот, кто имеет более-менее оплачиваемую работу, может позволить себе достаточно много изысков в еде. Морепродукты? Пожалуйста, но замороженные. А богатому человеку могут из Лондона чартерным рейсом прислать устрицу, только что извлечённую из морских глубин. Я видел в этом только выпендрёж. Есть огромное количество продуктов в доступе в каждом магазине.

А здесь иначе.

Ладно, кормят, и то хорошо. А так завтрак получается даже «зожным». И пусть распорядитель Куракина не имеет понятия, что гречка – это сложные, полезные, углеводы, а яйцо – отличный белок, но мне же нужно искать положительное во всём. Как сказал Пьер Бомарше: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придётся заплакать».

Вот и я смеюсь над всем, что со мной произошло. Там, в будущем, уже наверняка похоронили, мама расплачется, тётка будет стоять рядом и обнимать резко постаревшую мать… Жутко становится от нарисованной в голове картины. Но… этого же не произошло? Более того, если верить Рею Бредбери про его бабочку, которая способна изменить всю историю, то попадание меня, со всем грузом знаний, фобий, устремлений, способно сотворить много дел. Армагеддон для вероятностных линий развития история выходит.

Необходимо как можно быстрее заняться планированием. Пусть планы и будут корректироваться, так как вводных для анализа маловато, но нужны ориентиры, куда двигаться, уже сейчас. Если брать в расчёт, что мне в этом мире, облике, обществе, существовать долго, сколько и будет длиться жизнь, то нужно построить долгосрочные цели и задачи. Меня приучили планировать, разделять оперативное планирование жизни, стратегическое. Жить по наитию не хочу, да и не умею. Посему – планы.

Первое – социализация. Не Сперанского, а той психологической химеры, что родило единое сознание Надеждина-Сперанского. Нужно окунуться в эпоху, при том посмотреть на мир не только разумением Михаила Михайловича, но и умом Михаила Андреевича… Надеждиных. Вот только сейчас догадался, что Сперанский и Надеждин, почитай, единая фамилия. Спераре – надеяться с латинского. Есть какая-то ниточка, иллюзорная, но зацепка, почему для меня был уготован именно Сперанский, а не тело, скажем, Аракчеева, если брать эту эпоху.

Кстати, интересное совпадение – поместье брата моего покровителя, Александра Борисовича Куракина, называется «Надеждино». К чему это, не понять, что факт – слишком многое крутится вокруг слова «Надежда». Я – надежда на что-то? Такой посыл намёка от неких сил?

Но вернёмся к планам. И второе, что мне необходимо – создание собственной финансовой независимости. Для чего? Почему бы и не жить на жалование? Так я не тот Сперанский, чтобы жить за зарплату, я Сперанский этот, другой, мне, как ещё скажет незабвенная Фаина Раневская, «королевство маловато». Россия велика, и я не о ней. Я о тех рамках, в которых мог жить и работать Михаил Михайлович Сперанский, не обрушься на него я, такой-сякой непоседа. А деньги – это ещё и крепость позиций в государстве.

Был бы Сперанский промышленным гигантом, доля которого в системе вооружения страны оказалась немалой, разве же поступил бы с ним подленько император Александр Павлович? Уверен, что ни о какой ссылке и речи бы не было. Такой промышленник не мог ни иметь дополнительное лобби в правительстве или даже собственную партию. Вот и я хочу влиять на людей в высших эшелонах власти, причём без разницы как именно: полюбовно ли или по принуждению через компроматы, шантаж и другие грязности. Хотелось бы иметь вес и в армейской среде, даже купеческой. Для всего нужны деньги. Сидеть на задворках, когда непонятные сверхсилы послали меня сюда, не стану. Должны же на меня иметь какое-то воздействие те, кто придумал подарить вторую жизнь.

Что ещё по планам? Поспать. Чем сейчас и займусь.

Глава 3

Петербург

9 января 1795 года (Интерлюдия)

Двое мужчин буравили друг друга взглядами. По своему положению в обществе сложно было решить, кто из них стоит выше, слишком много факторов нужно было сравнивать. Однако, именно сейчас тот мужчина, который выглядел постарше из-за морщинистого лица, а не только из-за пышной окладистой седоватой бороды, занимал более выгодные позиции в обществе.

Дело в том, что статус митрополита Гавриила неизменный, а вот князя Куракина вариативный. Был он в фаворе, дружил со своим коллегой по масонской ложе Новиковым. Потом попал в опалу с предписанием отправиться в имение под Саратовом. Вернулся, был принят императрицей-матушкой, после вновь почти что опала. Тут причины разнились, но Алексей Борисович не мог скрывать своего раздражения личностью и деятельностью фаворита императрицы. Так что выходили не статус, а качели.

Нынче же от одного слова Куракина митрополит не побежит исполнять княжеские желания. Гавриил, проживая в Петербурге, прекрасно лавировал в околодворцовой круговерти, понимал, что Алексей Борисович Куракин нынче чуть больше, чем никто.

– Владыко, наследник Павел рано ли поздно ли, но станет императором, – непрозрачно намекнул Куракин своему визави.

Митрополит усмехнулся и как-то укоризненно посмотрел на князя.

– И ты знаешь, что сего не случится. Александра поставят, – Гавриил наставительно поднял палец.

– Того нет. Павел Петрович в наследниках. Было бы иное, так матушка-императрица оповестила бы, – не соглашался Куракин.

Алексею Борисовичу было даже больно думать, что существующее положение дел не изменится. Если вольнодумство и произвол Платона Зубова останется и после смерти государыни, то плохо придётся. Ну, или это, конечно, не хорошо так думать, если государыня сильно повременит на Суд Божий.

– Политика сие! Не говорит всему миру, а сама уже и завещание написала. Никто же не отменял указы Петра Великого о престолонаследии. Вот она и назначит, – тон митрополита насыщался наставительными нотками.

Гавриил никуда не уезжал. Прибыв вчера в дом Куракина в Петербурге, митрополит тут и остался. Чего в ночь ехать, если у князя великолепные повара, а блюда столь искусные, что Новгородский митрополит ужинал более трех часов, выдержав шесть смен! Был у владыки грешок чревоугодия, проявлявшийся, правда, не столь часто, а по случаю.

Не уехал Гавриил ещё и по другой причине. Ему было крайне любопытно, чем закончится остроумное испытание Куракина. Надо же! Написать одиннадцать пространственных писем, да ещё и, чтобы мысли были не свои, а князя… Это хитро и сложно для исполнителя.

Митрополит разгадал и второе дно в таком испытании – Куракин хотел понять не только глубину ума Сперанского, уровень его исполнительности, самопожертвования во имя работы, но и как именно Миша понимает его, Алексея Борисовича Куракина. Князь хотел получить себе что-то вроде бы исполнительного, всем ему обязанного приятеля. Пусть Сперанский делает всю работу за Куракина, который, конечно, будет направлять в нужные стороны семинариста. Работать будет Сперанский, а князь получать похвалу и более материальные выгоды от такого работника.

– Я поспешаю уехать на Слабожанщину, чтобы не отправили в имение у Тобольска, – произнёс Куракин.

– Бежишь, значит… Павла Петровича оставляешь без своего участия? И не слухи всё то, что ждёт нас царствование Александра в обход отца его, – Гавриил не мог скрыть своей радости.

Это митрополит соломку подкладывает, продолжая общаться с Куракиными, чтобы, если вдруг, когда Павел придёт к власти, то у Гавриила было знакомство с теми, кто непременно станет у трона. А так митрополита всё вполне устраивало. Главная семинария исправно получала финансирование, он стоял во главе епархии. Церковь вообще находилась чуть в стороне от политических игр, но вопросы финансирования и покровительства оставались важными и несколько зависели от воли государя.

– Нет же, не бегу. Нужно проверить, как дела обстоят в поместьях. А что до Павла Петровича, так он никого нынче не принимает, – Куракин не хотел признаваться, что Павел Петрович уже как четыре месяца отказывался принимать своего друга, то есть самого князя.

Мало было друзей у наследника, и Куракин условно считался одним из них. Почему лишь «считался»? Всё просто. Даже друзьям нельзя постоянно общаться с Павлом, иначе в свете вообще принимать не станут. Это таким, как Аракчеев, без разницы. Его и раньше в высшем свете не жаловали, а вот Куракин не мог допустить в отношении себя забвения.

Более тесно же из Куракиных с наследником общался Александр Куракин. После того, как были разгромлены русские масоны, арестован Новиков, в опалу попал и Александр Куракин – личный друг Павла Петровича. Ну, а после, не сразу, но начали оттирать от всех дел и других Куракиных, лишившихся единства и возможности взаимопомощи.

– Платоша чинит бесовство? – ухмыльнулся митрополит. – Молодой он, неразумный, но любим государыней.

– Владыко, мне с тобой не с руки обговаривать придворные сюжеты, – отмахнулся Куракин.

Ох, как же он ненавидит «сынка», именно так для себя князь называл выскочку Платона Зубова. Был бы жив Светлейший Потёмкин… Вот, кто мог бы укоротить молодого, зарвавшегося фаворита Зубова. А так и нет никого, кто мог бы указать на место Платону. Он уже решает, кого принимать государыне, а кому и отказывать. Расскажет смешную историю императрице, а та и подписывает любые документы, что подсовывает фаворит.

Платон ненавидит Павла, который пылает той же зловещей страстью к последнему маменькину фавориту. Последнему, потому как уже многие ожидают, что в ближайшее время всё изменится. Императрица уже сильно больна, хотя медики и говорят, что не так всё плохо.

А ещё Алексей Борисович не скажет митрополиту, что причиной бегства князя, кроме прочих, являются долги перед кредиторами. Задолжал Куракин немалые средства, некоторые имения уже и заложены. Оно и не мудрено, с таким эпикурейским образом жизни [эпикурейство – философское течение, главным образом направленное на достижения удовольствия и счастья любым путём]. И пусть ситуация не такая уж уникальная, многие аристократы в подобном положении, но на фоне отлучения князя от двора, кредиторы заволновались и начали требовать свои деньги.

– Скажи, князь, что ты решил со Сперанским? Оказал ли я тебе услугу? Доволен ли ты? – Гавриил решил сменить тему и, по сути, начать торговлю, где главным товаром оказывался префект Главной семинарии.

– Чего ты, Владыко, хочешь за него? – напрямую спросил Куракин.

Митрополит сделал вид, что задумался. На самом деле он хотел, скорее, приручить князя, сделать его зависимым от Сперанского, ну, и от него самого, от Гавриила. Священнослужитель прекрасно знал Куракина, понимал, что такой человек, как князь, может работать только там, где работать, собственно, и не нужно. А Сперанский работает и там, где можно и не работать. Князь привыкнет к тому, что ставленник митрополита выполняет всё за него, и тогда можно многое спросить с Алексея Борисовича.

Но приходят иные времена. Будь кто придёт к власти: или молодой и романтичный Александр, или обозлённый на весь мир Павел, всё равно будут повороты политики, реформы и новые решения. И тут уже придётся работать всем. При этом, если императором станет всё же Александр, то Куракину будет жизненно важно показать свою полезность молодому правителю, так как без круга опытных царедворцев Александру Павловичу не получится царствовать. Если князь не будет в этом круге, то он пропал. С долгами нужно расплачиваться [судя по свидетельствам, Куракин имел много долгов, которые выплатил за него Павел Петрович].

– Я не отдам тебе Сперанского, покамест не отдам, – установившуюся тишину нарушил бас митрополита.

– Какими обязательствами перед тобой, Владыко, он осложнён? – хоть Куракин и раздосадован, но в князе уже просыпался азарт.

Любитель игры в карты, особенно в фараона, Алексей Борисович, загорелся идеей забрать себе Сперанского любой ставкой… ценой. Если до встречи с Гавриилом князь ещё сомневался, брать ли себе семинариста на ответственную должность личного секретаря, то сейчас Куракин уже и не представлял, что может быть иначе.

Гавриил же молчал. Не в том нынче положении князь, чтобы митрополиту отвечать ему сразу и быстро, как и идти на уступки. Будучи в силе и зените своего благополучия, князь Куракин помогал и поддерживал Гавриила. Тогда первенствующий член Священного Синода сотрудничал с Александром Борисовичем Куракиным, как и с другими братьями Куракина. Немало средств было пожертвовано Александро-Невскому монастырю, в котором Гавриил был, ко всему прочему, священноархимандритом. А нынче что взять с Куракина?

– Владыко, ты же понимаешь, что отплачу? Иначе нашей встречи и не состоялось бы. Зачем ты показал мне этого разумника? Не для того же, кабы забрать?

Куракин всё понимал: и своё положение, и мотивы поведения Гавриила, оттого и задавал те вопросы, которые должны подвигнуть митрополита, наконец-таки, озвучить условия.

– Он поработает у тебя, но после примет сан. Ты же, княже, поможешь в этом! Ну, и не забудешь о бедном служителе Господа, обо мне, когда вновь в силу войдёшь! – озвучил условия митрополит.

Куракин хотел было рассмеяться, но сдержался. Не преминет Гавриил поискать свою выгоду. Неужели так хорош этот Сперанский, чтобы заполучать за него долги, которые, может быть, более опасные, чем денежные? Но и отступать князь уже не будет, о чём прекрасно знает митрополит. Что же касается сана, то тут, что бы ни говорил Гавриил, князь ничего делать не будет. Сам человек принимает такое важное решение.

– Я заберу его в имение, – констатировал Куракин, показывая норов.

Если бы сейчас Гавриил стал артачиться, то сделка могла сорваться.

– Сожалею я, что на время уйдёт Михайло Сперанский, но что же не сделаешь для доброго и честного человека, – митрополит улыбнулся.

Дальше разговор пошёл уже в совершенно ином ключе. Гавриил рассказал о сложностях монастыря, какие нерадивые слушатели в семинарии, что и по десять лет учатся, никак не могут сдать все испытания.

– А что нынче делает Михайло? Может мне с ним распрощаться? – спросил Гавриил, собираясь уже покидать дом Куракина.

– Франсуа Лебре, тот, который ученик самой мадам Розы Бертен, которая обшивала французскую королеву Марию-Антуанетту, снимает мерки с Миши, – похвалился Куракин.

Гавриил не проникся тем, что сам Франсуа Лебре будет шить платья семинаристу-секретарю. При всём своём интересе к светским делам, священник не был достаточно в них погружён, ограничиваясь больше политическими перипетиями. Между тем, имя Розы Бертен знали все модники высшего света. Это имя было на устах у дворян, и митрополит, общаясь с аристократией, не раз слышал про распутную девку. Как же? Она обшивала саму французскую королеву Марию-Антуанетту, больше года назад, как казнённую.

Что же касается Франсуа Лебре, то он частью проходимец. Сделал себе имя, всем рассказывая, что это именно он подавал большинство идей для нарядов французской королевы, а не знаменитая Бертен. В России французу поверили, тем более, что он был поистине отличным портным. Вот только более всего у Лебре выходили именно мужские платья, а не женские. И услугами Франсуа Лебре пользуются самые, что ни на есть, аристократы, чтобы только чуточку прислониться к французской моде и величайшей модистке Розе Бертен.

*…………..*……………*

Петербург

11 января 1795 года

Из дома Куракина я сбегал. Ощущение золотой клетки, а мне и нужно было чуточку посидеть вне общества, смириться с существующим положением дел, что-нибудь уже написать, сплагиатить из будущего или же по физике-математике трактат подготовить. Но не мог долго находиться в четырёх стенах.

Я и так писал, меняя перо за пером, постоянно требуя у дворецкого Ивана чернил и бумагу. На той основе знаний, которая досталась мне от бывшего хозяина тела, да приправить это частичкой знаний из будущего… Это же имя! Академия наук!

Вот скажите, на кого проще наезжать: на Сперанского, который отличный исполнитель, много работает, но даже проглатывает оскорбления, или на знаменитого пиита, математика, физика, академика, богатого промышленника? Ответ очевидный. Чем более медийная фигура, да ещё и при больших возможностях, что сулят большие деньги, тем больше этот человек защищён от опалы.

Безусловно, я понимаю, что сметут и такого, но в подобном варианте развития событий я всё равно останусь тем, кто будет влиять на будущее России. Предприятия отжимать тут не так чтобы принято, потому буду не просто просиживать штаны где-нибудь в Перми, а работать и создавать новое, что станет двигать прогресс. И тогда не настолько будет важно даже решение государя, если только тот не захочет меня арестовать. А вот тут нужно вести себя так, чтобы все знали, кто является главным патриотом России.

А ещё в этой России сильно оглядываются на мнение Европы. Если мной, как… ну, физиком, будут восхищаться во Франции, Пруссии, Англии, то даже самодержец будет выискивать во мне только лишь положительные качества. Только бы Наполеон не хвалил. Такая похвала в иной реальности сильно подкосила Великого Чиновника Сперанского. Но я сработаю на опережение и стану главным противником Наполеона, правда, только после того, как Павел… того… Ну, если только моё мнение кого-то будет интересовать.

Я говорил про своё почти идеальное терпение? А вы были на примерках у дотошного француза, который чуть ли не стал замерять то, что в Средние века засовывали в гульфик? Три часа длилась работа портного со мной. Потом… ещё четыре.

Поэтому, когда настало время вернуться в Главную семинарию, я не тратил ни единой минуты. При том надел свою старую одежду, хотя один наряд от француза был уже готов. Зная обстановку в учебном заведении, я не хотел шокировать ни учащихся, ни своих коллег новыми одеждами. Да таким дорогим костюмом я бы смутил и самого ректора, если б только застал его на месте. Нет, не хочу я, будучи префектом, заниматься всей бумажной волокитой за ректора, притом, почти что на общественных началах.

«НЕ ХОЧУ!» – мысленно потребовал я, задвигая протест от части своего сознания.

Вдруг пришло чувство неловкости, брезгливости от непорядка. Сперанский только-только привёл в систему всю документацию семинарии, он и работал дальше, потому что не мог допустить прежнего беспорядка. А я требую больше не делать того, что никак не поможет в дальнейшем. Не буду я работать в семинарии, так и Бог с ней и с её документацией. Ладно бы митрополит был в курсе событий, так нет же, ректор приписал себе все заслуги в делопроизводстве в семинарии.

«ЛОХ – ЭТО НЕ ПО-НАШЕМУ!» – мощный импульс кругами отправился во все закоулки сознания.

Что сказать про семинарию? Критиковать учебное заведение? Говорить о том, что коридоры слишком узкие, или что кабинеты маленькие, с давящими стенами? Не стоит – это не основное, что может характеризовать уровень образования. Тот Сперанский, который после нашего некоторого выяснения отношений в едином сознании замолчал, соизволил послать волну знаний о других учреждениях образования. Нормально тут всё, оказывается, даже очень. Ну, а самообразование даётся честно или почти честно.

Семинария – на самом деле это не только подготовка будущих священников. Тут учились и для того, чтобы получить достойное светское образование. Не хватало в России учебных заведений. Один Московский университет не справлялся к количеством соискателей образования.

Что же касается того, чему учили в семинарии, то, как это ни странно, кроме богословия, семинаристам давалась вполне глубоко математика, история, даже философия. При этом изучались и французские вольнодумцы. Конечно, Вольтер, Руссо, Монтескье учились пол лозунгом «знай врагов в лицо», но учились же.

– … Таким образом, Вольтер мог использовать достижения Дидро… – читал я лекцию по философии.

Я доверился себе же, не выдумывая ничего лишнего, только озвучивал выверенную лекцию на тему, которая звучала в этих стенах в тысячный раз. На минуточку… В семинарии изучают Вольтера и других просвещенцев-извращенцев. Я в шоке. Ладно в университете, но в семинарии… Даже Сперанский рассказывал про Вольтера с толикой симпатии, скрыть которую не получалось.

– Отчего мы учим безбожника? – перебил меня… Серафим.

– В просвещении есть суть. Мы должны понять, почему он безбожник, обличить заблуждения, чтобы уверовать ещё больше и без сомнений, – пока что спокойно отвечал я.

Серафим Пылаев – сын не самого бедного купца, скорее даже богатого. Его отец отправил сыночка получать образование, так как лелеял надежду, что кто-нибудь из рода станет-таки дворянином. Тут могли быть варианты: стать таким богатым, чтобы быть замеченным императором, и тот даровал бы дворянство, выслужиться в армии и стать офицером, что для Серафима недопустимо уже по морально-психологическим характеристикам. Ну, и третий путь – чиновничья служба.

Оказывается, я немало знал о Пылаеве, собирал информацию о нём. Так вот, пусть его отец и является одним из меценатов семинарии, поддерживает в Калуге три храма, что-то там ещё с монастырями у него, снабжение что ли. Но даже несмотря на это, его сынок учится уже восемь лет. Вот тут и есть честность заведения: если не успеваешь, то остаёшься на второй год. Есть такие, что учатся и по двенадцать лет. А в первый год и вовсе отсевается половина всех учащихся.

– Я удивлён, Пылаев, что ты добрался до философии, – сказал я с вызовом.

– Вы ошиблись, наставник, я господин Пылаев! – сказал Серафим и вызвал смех в аудитории.

Руки стали подрагивать. Как же, оказывается, я ненавижу этого человека. Я младше его на пять лет, преподаю, но он всегда, или почти всегда, срывает мои лекции. Раньше я молчал, не шёл на конфликт, механически, словно бесчувственная машина, исполнял свои обязанности, как казалось, с честью и достоинством. Ну, не опускаться же мне до уровня глупца? Я, Надеждин, так не считаю.

– Господином ты станешь лишь в том случае, если получишь дворянство, а пока халдей, – спокойным тоном я пошёл на обострение.

Хотя, какое обострение, если я в любом случае стою выше.

– Ты… попович! – последнее слово прозвучало, словно оскорбление.

В понимании Серафима, так и было, но вот то, что в семинарии восемьдесят процентов поповичей, он не учёл, оттого гогота в аудитории не случилось. Напротив, Пылаев получил множество неприятельственных взглядов. Однако, нужно закрепить результат и окончательно поставить на место зарвавшегося ученика. Это же насколько нужно запустить ситуацию, чтобы сын торгаша меня задевал? А, господин Сперанский?

– Ты мне, говоришь, что я попович? В стенах семинарии оскорбляешь служителей церкви нашей православной? Мне, помощнику князя Куракина, указываешь место? – козырнуть титулом покровителя было важно, чтобы знали. – Десять палок тебе!

– Не посмеете… – неуверенно сказал Пылаев.

Все молчали. Этот курс был всегда невыносимым, им я всего лишь зачитывал лекцию, невзирая на полное отсутствие дисциплины на занятии. Но стоило только вступить пока что в словестное противоборство, и все сдулись. А палочное наказание… Как префект я имею право назначать «палочное научение», как преподаватель, нет. Если ректор захочет отменить наказание, то пожалуйста, пусть снимают с должности префекта. По деньгам префект – это плюс пятьдесят рублей в год. Куракин будет платить четыре сотни, да ещё с полным пансионом.

– Занятие закончено. Все свободны, а тебя, Пылаев… – не мог я превозмочь себя и почти процитировал «мгновения». – Я попрошу остаться.

– Господин префект, я имею намерение замириться. Осознал, что был не прав, – сказал Пылаев.

Мой кулак вписался в место, где у Серафима печень. Рослый, даже слишком, а ещё и тучный, он осел со скривлённым лицом.

– Ты всё понял? – прошипел я.

– Да, – болезненным тоном ответил Серафим.

– Уходи! – потребовал я.

Ну, что? Получилось избавиться от одной из фобий? Сперанский начинал учиться с этим Пылаевым, оттого, вероятно, сын торгаша и был столь дерзок, что знал префекта, как замкнутого, где-то забитого, а на самом деле отрешённого от весёлого коллектива, человека. Михаил Михайлович никогда не давал отпора, а в семинарии были и пьянки, и драки, даже карточные игры. И вот во всём этом Сперанский не участвовал, он читал, учился. А как к таким ботанам относились в будущем? Так же, как и в прошлом [по свидетельствам современников, в Главной семинарии того времени были и пьянки, и карты, и все атрибуты теневой стороны студенческой жизни, ну, а Сперанский чурался подобного общества].

Один раз позволишь себя унизить, и после очень сложно вернуть уважение. Сперанский позволил, а после считал, что находится выше всех этих дрязг. Подобное он стал бы проявлять и своём будущем. Я так не смогу.

Через два часа, когда я давал урок математики, вновь высвобождая часть сознания семинариста, прибыл сам митрополит Гавриил. Хотя, что ему прибывать, если «офис» митрополита располагался буквально в десяти минутах ходьбы. Ладно, по снегу – двенадцать минут.

– Скажи, Михайло, ты отчего сменился так? Это потому, что князь пригласил тебя в секретари? По чину ли ведёшь себя? – засыпал вопросами Гавриил.

Пришлось частью пересказать суть конфликта с Серафимом Пылаевым, акцентируя внимание на оскорблениях. Естественно, умолчал про «урок» в печень. Камер слежения нет, свидетелей не было. Моё слово против слова набившего оскомину Пылаева?

– Владыко, вы имели разговор с князем Алексеем Борисовичем Куракиным? – спросил я после того, как митрополит пропесочил за то, что вообще допустил перепалку на занятиях.

– Говорил, – сказал митрополит, нескромно рассматривая меня.

Хотя, чего ему скромничать? Он – величина. И то, что вообще со мной разговаривает, должно наводить шок и трепет. А я веду себя спокойно, без раболепия. А вот не могу иначе, не получается. Так и прёт наружу чувство собственного достоинства. Как там у классиков? Служить бы рад, прислуживаться тошно? [Грибоедов А.С. «Горе от ума»].

Сидим. Молчим. Чего сидим? Чего молчим? Ну, ведь напрашивается вопрос, о чём договорились Владыко и князь, это понятно. Так чего бы и не рассказать.

– Смирение, Михайло – это была и должна остаться главная твоя добродетель… – начал нравоучение Гавриил.

Вот чего они все так хотят меня заполучить? И митрополит намекает, что Куракин – это лишь проходной вариант, своего рода практика. А моё предназначение – быть монахом. И в этом большое будущее. Гляди, так и епископом стать могу. И все эти разговоры, как мягкое масло стелились на разум Сперанского. Кабы не Надеждин, то сложно было бы не поступить по наводке митрополита [в РИ Сперанский сильно сомневался уходить на светскую службу, всерьёз рассматривая предложение принять обет и строить карьеру в церкви].

А на каком поприще можно больше сделать? Вот убрать всё то, что является моей нынешней сущностью, оставить только долг служения России. Где возможности шире? И сложно ответить. Быть митрополитом – это иметь немалое влияние хоть на что, особенно на людей, обряженных властью. И тут никто не упрекнёт, что низкого социального положения. Так что плюсы есть. Но обет безбрачия… А ещё я настолько свыкся с тем, что работаю над своим телом и навыками бойца, что не смогу без этого. Тренировки были частью меня, они… как поесть, как поспать, без них нельзя. В сане же уделять внимание своему физическому развитию сложно. Получился бы такой воинствующий епископ или архимандрит. Да у меня монастырь был бы больше шаолиньским с монахами-воинами. Нужно такое Церкви?

Нет, не хочу сана, да и не быть мне достойным священником, особенно после того, как влилось сознание человека будущего.

– Владыко, спаси Христос за науку! – я поклонился. – Но дым Отечества нам сладок и приятен [строки из «Горя от ума», но раньше они были в стихотворении Г. Державина «арфа»]. Служить России хочу, православной, но светской.

– Не отпущу! – громоподобный бас разнёсся по кабинету префекта, где и происходил разговор.

Я проявил спокойствие. Ну, не учить же мне прописным истинам митрополита, не «прописывать» же ему удар в печень?! К слову, а почему я не могу уйти? С этим вопросом я обратился к сознанию бывшего хозяина тела. А я на контракте, письменном уговоре о службе в семинарии. Минимум три года я, словно крепостной.

– Ты подумай, Михайло! Как там может сложиться с князем, то только Богу ведомо, а церковь будет всегда в России, при любом царе. Поезжай с Алексеем Борисовичем! Через две седмицы прибудет тебе замена. Но опосля ты возвернёшься и будешь при мне, – сказал Гавриил и для убедительности даже пристукнул посохом. – Я так решил!

И этот хочет себе литературного раба, решала нашёлся.

Глава 4

Москва

21 февраля 1795 года

Не читайте имперских газет до обеда! Пищеварение будет нарушено напрочь. Как же не хватает доступа к информации и толковой, пусть и желтушной, работы журналистов?!

Стараясь быть в курсе событий и проникнуться духом времени, я читал газеты. Главный рупор «екатерининского курса» – газета «Петербуржские ведомости» – это что-то с чем-то. Может для современника всё написанное интересно и архиважно, но для меня подобная писанина – халтура. Может только описание европейских событий чуть трогает, но и только.

В пути я старался читать газеты. И понял, что быть в курсе событий посредством прессы сложно. Вот возьмём «ведомости» за 12 января этого года. Так там на четырёх страницах расписывается повышение в званиях. И описывают не то, чтобы генералов или полковников, а всех гвардейцев до сержантов. И немного, как по мне неинтересно, описаны события в Европе.

– Французы распоясались, – высказал своё мнение Куракин после того, как я сообщил ему, что прочитал очередную газету.

– Безусловно, Ваша Светлость, – отвечал я.

Мы ехали в карете-санях, удаляясь от Москвы. Складывалось впечатление, что это не что иное, как бегство. Десять экипажей стремительно скользили по снегу. Погода благоволила, и метелей не было, потому по свежему, немного морозному воздуху мы скользили в южном направлении. Остановки были только на ночлег, и нигде не останавливались более одного дня. Я понимал, что такое поведение Алексея Борисовича не типично. В иных условиях он давал бы приёмы в каждом заштатном местечке, уж тем более в Москве, где столичному франту легче щеголять меж московской знати.

Говорить о причинах подобного стремительного перемещения было не принято. Но многие оказались осведомлёнными о проблемах князя. Алексей Борисович метался между двумя огнями. Платон Зубов охамел и оборзел в конец, это он сейчас даже не правит, а куражится с государством. Примыкать к партии фаворита Куракин категорически не желает, тем более, когда его лишили всех должностей. Думается мне, что в эту партию его особо никто и не приглашает, но легче же полагать, что это решение его собственное.

С иной же стороны – Павел Петрович, пока ещё официальный наследник, такой, судьба которого крайне неопределённа, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: «хромая утка». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так ещё и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.

Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.

Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины всё, что угодно. Наверняка он задумался о своём будущем и смог в чём-то убедить государыню. И это «в чём-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.

Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания накрыл наследника. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения у наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.

Ну, и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросит напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жёсткую опалу с лишением, может, даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, неправильно это. В любом случае – предательство и осуждение от всех сторон.

Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А ещё у Куракина долги. И чем сильнее становится очевидной более жёсткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.

Вот кого нужно в журналисты – прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, притом весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это нетрудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посерёдке, но больше всё-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.

– Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? – спросил Куракин, которому становилось всё более скучно.

– Да, месье, конечно, – отвечал я на французском языке, на котором и был задан вопрос.

– Это же ужасно! Сколько уже крови пролилось! – деланно возмущался князь.

Это не был разговор, Куракин, можно сказать, имитировал пустую светскую беседу. Всё же он человек двора, не хватает ему общения и сплетен, промывания косточек всем и каждому. И во всей его свите, что отправляется в Белокуракино на Слобожанщину, я оказался единственным «в теме».

Разбавить скуку Алексея Борисовича могла бы его супруга, Наталья Ивановна, но эта шальная женщина решила остаться то ли в Берлине, то ли в Вене ещё на недельку-другую, а то и на полгода.

Странные у них отношения, мне не понятные. Живут чуть ли не разными жизнями. Наталья Ивановна певица, по крайней мере, она именно так себя позиционирует, любит общество, но, скорее, европейское. Ездит по Европе по нескольку лет без посещения России. И всё это без мужа. И всё равно все считают, что у них счастливый брак. Ну, да это их личное.

– Этот ужас будет во Франции продолжаться, пока не появится монарх, – поддерживал я тему под болтанку в карете.

– Ты предполагаешь, что могут пригласить Бурбонов? Роялисты побеждены, не будет этого, – князь снисходительно улыбнулся. – Конвент не допустит. Там столько крови роялистам пустили, что просто некому сопротивляться.

– А я не о Бурбонах. Среди революционеров выделится персона и возглавит Францию. Думаю, что это будет решительный военный. Вот мне на ум пришло имя… Наполеон Бонапарт, – включил я оракула.

– Что-то слышал о нём… А! Да, припоминаю. В числе тех, кто смещал Робеспьера, было такое имя. Нет, Мишель, этот офицер не может возглавить Францию. Это против всего: и республики, и монархии с ее преемственностью, нет, решительно ты не прав, – с чувством превосходства объяснял мне князь.

Во мне просыпался азарт. Я хотел поспорить с Куракиным на приличную сумму денег. Он любит подобное, не отказал бы в пари. Но зачем же создавать проблемы на ровном месте? Вот поспорю, что Наполеон захватит власть и даже станет императором, выиграю, ну, сто рублей, пусть пятьсот, а сколько подозрений будет? Такие предсказания нельзя объяснить анализом. Сейчас Наполеон ещё сильно в тени иных военных и просто лидеров-демагогов. Вот устанет народ от постоянно трёпа без существенных изменений и элементарно хлеба, да и будет искать сильную руку.

Но вот говорить и даже писать о будущем, якобы анализируя, я собираюсь. Тут без имён, только сущность тенденций. Подобное может привлечь внимание вплоть до императора, кто бы им ни был. Наряду с тем, что я собираюсь ещё делать, подобное быстро выделит меня из толпы даже без Куракина, но с ним будет легче.

– Но частью, Мишель, я с тобой соглашусь. Республика – это красиво, но даже во Франции, которая, не в пример России, просвещённая, не сработало. Вокруг только пролитие крови и мракобесие. Ты же слышал, что Робеспьер даже предлагал поклоняться какой-то там богине, отрицая христианство? – продолжал разговор Куракин.

Это всё интересно, но сегодня я больше хотел не языком цепляться с князем, а спать. Последняя ночёвка была, так скажем, бурной. Мы остановились на постоялом дворе, занимая сразу все жилые комнаты. Досталась и мне комнатушка. Такая себе, с высоким содержанием клопов, пауков, муравьёв, к тому же ещё и морозная, так как труба только чуточку выступала из стены, и этого не хватало для комфортной температуры.

Но мне и не пришлось мёрзнуть. Я попробовал своё тело на предмет… Интимный предмет. И так как такие эксперименты лучше всего совершать не одному, пригласил к себе дочку трактирщика. Перекинувшись с девушкой словами, я напрямую предложил денег. Такая торговля была вполне нормальным явлением для Марты, так звали дочь немца-трактирщика в Туле.

Не скажу, что мне край, как нужна была женщина. Нет, я бы даже сказал, что очень странно, но нет, я не испытывал влечения к женщинам. Была в свите князя парочка девиц-слуг, которые непонятно какой функционал имеют, но и к ним я был равнодушен, не хотелось задирать подол. А в прошлой жизни без женской ласки было никуда, я прямо-таки психологически высыхал. Чтобы вот так и без женщин? Раньше через неделю уже был готов с любой. Потому всерьёз испугался, что я какой-то не такой, не дай Бог, что вообще другой. Да ещё вспомнил, прибегнув к послезнанию, что Сперанский провёл в браке только год или чуть больше, но никаких женщин более в жизни чиновника не появлялось. Вот и подумал, что нужно проверить эмпирически.

Результатом эксперимента доволен. Всё со мной нормально. Большую часть ночи провёл в сладострастном упоении, позабыв обо всём. Вот сейчас еду, Куракин втирает мне про французскую революцию, не страшась уже ничего, крамольно расписывает прелести республики, а я думаю: не подхватил ли сифилис. Читал, что в этом времени чуть ли не каждый третий – сифилитик. А то, что Марта уже не любительница, а профессионалка, говорит о том, что многие постояльцы экспериментировали с полноватой немкой подобным мне образом.

Вот же будет хохма, если Сперанский заболеет сифилисом, и на этом его карьера и закончится. Что-то я не слышал, чтобы в России были безносые тайные советники или статские. А лечить тут эту болезнь никто не умеет. Нет, не будет этого. А если что, так у меня будет такая всепоглощающая мотивация создать пенициллин, что я это сделаю.

– Миша, Миша! – перейдя на русский язык, пытался вернуть меня в русло разговора Куракин. – Ты что уснул?

– Нет, Ваша Светлость, задумался. Скоро русским солдатам воевать с французами, вот я представил эти сложные бои, – сказал я.

– Не включай предвидение Кассандры. Россия только пошлёт флот в помощь англичанам для блокировки портов. Воевать с Францией на суше будет кому, – скептически высказался Куракин. – Какие бы французы не были отчаянные, они не смогут разбить славную армию Пруссии. Австрийцы тоже решительно настроены.

Я не стал спорить, незачем. Тут только бы поддерживать разговор. Между тем, уже в этом году должен формироваться русский экспедиционный корпус. Будет подписан какой-то там акт, договор с Англией и ещё с кем-то. Только смерть русской императрицы, как и отвлечение России на войну на Кавказе, не позволят осуществиться острой фазе русского противостояния французской республике. Но после будет Суворов и Альпы.

Куракин не унимался ещё долго. Потому, как только он пересел в другую карету, бывшую более тёплой, я выдохнул и решил почитать. Скоро ко мне в карету придут сын и племянник князя, и я должен провести урок. Куракин посчитал, что дорога – это не повод не учиться.

Однако, началась серьёзная метель. Вдруг пошёл снег, и необычайно сильный ветер метал снежинки, увеличивая сугробы прямо на глазах, если эти глаза получалось разлепить от снега. Наш поезд остановился.

Приоткрыв дверцу, моё лицо сразу же было залеплено снегом. Пришлось закрыться в карете и накинуть тулуп. Куракин и даже его дворецкий, который также ехал в поместье, были в шубах. А мне только и выдали, что тулуп. Ну, да ладно.

– Любезный, кони стали? Помочь чем? – выкрикнул я мужикам, которые суетились у кареты.

– Сяди, барин, тута переждать нужно! – отвечал мужик.

Но я не пожелал сидеть. Задница болела от такой поездки, а ноги затекли. Потому даже в такое ненастье я решил размяться. Куракин, как будто знал, что вот-вот начнётся буря, пересел в карету, в которую была заряжена шестёрка самых сильных лошадей. Вот они и уехали даже в такую погоду, а моя карета с четырьмя кониками встала.

Я взял за уздцы одного из коней и, зарываясь в снег, отворачиваясь от летящего снега, понукал животное двигаться. Если просто стоять, можно зарыться и потом будет намного хуже продолжать движение. Ещё придётся потратить время, чтобы откопаться.

– Барин, а ты прям златоуст! – усмехнулся мужик, когда мы уже двигались, а буря чуть утихла.

Я не ответил. Что тут говорить? Когда тебе холодно, глаза закрыты, и не можешь их открыть, а холод пробивает даже через тяжёлый овчинный тулуп, не особо будешь контролировать слова. Так что, может так быть, я обогатил лексикон мужиков новыми производными от уже знакомых слов.

В дальнейшем до самой усадьбы проблем не было. Если только не считать проблемой то, что вдруг закончились постоялые дворы. За Белгородом до самого Белокуракино ночевали на хуторах и в деревнях. При этом две ночи я провёл в карете из-за недостатка спальных мест. Продрог – не то слово. Если кто меня в те ночи слышал, то ещё больше могли обогатить свой словарный запас.

Но всё заканчивается, как и дорога к поместью. Самое интересное, что это – близко. Были альтернативы. Алексей Борисович мог уехать и в Надеждино к брату Александру. Такое название имения мне нравилось, даже очень, но ехать на край Пензенской губернии… Чур меня. Там же ещё холоднее. Ещё князь имел земли под Саратовом. Так что Слобожанщина – отличный вариант.

Дворцов тут не было, а земли – завались. Сколько людей в имении, непонятно, но, скорее всего, не так чтобы много. Хотя эти земли и заселялись даже до того, как Крым поменял свою гавань, говорить о многочисленности населения не приходится. А вот о том, что тут можно развернуться, создать отличное и прибыльное хозяйство, стоило бы подумать.

Это сколько же тратит Алексей Борисович, что не хватает доходов с такого множества имений? Хотя, это же дело нехитрое, тратить. Слышал, что люди говорили о стоимости некоторых княжьих нарядов. Потратить на одно платье тридцать пять, а то и сорок тысяч? Стоимость, как я узнал, фрегата? Силён мой покровитель позёрствовать!

Странно было видеть тот дом, в котором предстояло жить князю Куракину, уж не знаю, куда меня определят. В будущем я бы мог даже сказать, что этот строение богатого человека, но здесь мне уже есть, с чем сравнивать. Для одной семьи дом действительно огромный. Здесь могли бы спокойно жить четыре, а то и пять семей, скромненько, но поместились бы. Вот только слуг у Алексея Борисовича, которых он забрал из Петербурга, было более двадцати. Да и местных, то ли слуг, то ли каких приказчиков, хотя они тоже для князя слуги, было более десяти человек.

– Господин учитель, прошу вас последовать за мной! – всё тот же строгий дворецкий повёл меня в сторону от барского дома.

И всё-таки я – халдей. Места в княжеском доме мне не нашлось. Хотя… так, наверное, лучше. Отдельный дом на две комнаты, кирпичный, не какая-то мазанка.

– Сударь, вам будут предоставлены десять свечей на три дня. Дважды в день будет приходить истопник. Завтрак, обед и ужин будут подавать, если его светлость не соизволит видеть вас за своим столом, – сказал дворецкий и ушёл.

Ей Богу, будет возможность, сломаю ему руку, раздражает так, что нет сил. При этом я понимаю, что он своего рода ретранслятор. Решает лишь князь, а этот озвучивает решение. Но делает это так, будто он право имеет, а я червь.

У меня создалось впечатление, что кто-то управляет мной, соответственно, моей судьбой. Нет, я не о том, что перенёсся в прошлое, в чём сомнений уже нет. Я о том, что мне, как будто дают время подумать, проанализировать, всё осмыслить, выстроить планы, цели и задачи. Вот и дом отдельный, чтобы пребывать в мыслях.

Это я, словно старик, брюзжал, что меня не пригласили в барский дом, на самом же деле именно здесь, в уединении, у меня больше возможностей для работы, чем, когда быть постоянно на виду у князя. Нужно этим пользоваться, так как скоро Куракин заскучает, и ему потребуется моё общество. С кем ещё Алексею Борисовичу разговаривать о французской революции? Но всего десять свечей дали! Это же так мало. Видимо, у князя дела вообще плохи, или сволочь дворецкий сам решил на мне сэкономить.

– Лэська, пишли! – услышал я голос, когда в углу комнаты раскладывал свои небогатые пожитки.

– Северин, да ты шо, це ж барская хата, – отвечал звонкий девичий голос.

– Не дури, Лэська. Его светлость тута не живёт, – в голосе мужчины чувствовалось, что он теряет терпение.

Ещё мне не хватало сидеть здесь, прятаться, пока какой-то Северин будет приходовать какую-то Лэську. Потому я решил выйти из своего укрытия, а некая игривость и реальная накатывающая скукота создали условия для глупости. Хотя ещё большей глупостью было бы прятаться и слушать всяко-разное.

– Вы, вероятно… – я вышел из укрытия прямо в то место, откуда доносились голоса, сделал это несколько резко, не специально.

– Чёрт поганый! – последнее, что я услышал, прежде чем ожгло скулу.

*……..…..*…………*

Гатчино

21 февраля 1795 года

Двое мужчин обсуждали серьёзные вещи. Глядя со стороны на этих людей, впрочем, даже если подслушивать их разговор, на лице любого человека невольно проступила бы усмешка. Мало того, что мужчины внешне имели массу изъянов, словно рассматриваешь французскую карикатуру, так и предмет разговора казался немыслимым, несообразным положению дел, да и вовсе нелепым.

Это были наследник российского престола, пока не доказано обратное, Павел Петрович Романов и молодой офицер-артиллерист, нынче комендант Гатчино, Алексей Андреевич Аракчеев. Аракчеев был высок, худощав, но жилист, с непропорциональной головой, огромными ушами. А ещё, что несомненно привлекало Павла Петровича, у Аракчеева был несуразный нос, широкий, угловатый, со вздутыми ноздрями.

Нос был важнейшим атрибутом при выборе Павлом Петровичем офицера-артиллериста в свои гатчинские войска. Сам Павел имел чуть вздёрнутый нос «картошкой», и это наряду с низким ростом, часто непослушными волосами делало Павла предметом насмешек со стороны многих, особенно сейчас, во время засилья фаворита матушки Платона Зубова.

Необходимо сказать, что внешность Аракчеева способствовала старту карьеры офицера, но сближению с императором помогли личные качества Алексея Андреевича. Неуживчивый характер наследника натолкнулся на исключительную исполнительность Аракчеева.

И вот, ещё вчера ротмистр, а сегодня уже полковник артиллерии, Аракчеев стал достаточно близким человеком для Павла Петровича. Офицер соответствовал всем тем критериям отбора, которые выстроил наследник. Павел искал офицера-прусака, отлично знающего артиллерию, и нашёл такого в лице уроженца Новгородской губернии Алексея Андреевича Аракчееве.

Аракчеев выполнял любые поручения и приказы Павла Петровича, какими бы нелепыми они ни были и сколь сложными не оказывались. Не задумываясь, Алексей Андреевич делал всё нужное, оставляя инициативу за наследником и никогда не проявляя собственной. Кроме того, Аракчеев был мастером муштры. И то, как овладели искусством шагистики гатчинские солдаты, может быть, было даже на уровень выше, чем подобный навык некогда имелся у лучших гренадёров Фридриха Второго Прусского, кумиром которого себя считал Павел.

– Господин комендант, вы осознаёте степень моего доверия и то, сколь решительное действие я вам предлагаю? – спросил наследник российского престола Павел Петрович.

Павел не любил вести серьёзные разговоры, глядя в глаза собеседнику. Кладезь психологических проблем и фобий привела к тому, что у Павла появились многие привычки, кажущиеся людям пока что забавными. А стань этот человек императором, то забавные привычки станут пугающими. Вот и сейчас Павел Петрович отвернулся к окну, неестественно склонив голову, проявлял изрядную нервозность в разговоре с Аракчеевым.

– Что прикажете, то исполню тотчас, – решительно, словно и не сомневаясь, ответил Аракчеев.

А может он действительно не сомневался, а был таким вот исполнительным механизмом?

– А если мои поступки будут не одобрены матушкой-императрицей? – чуть подрагивающим голосом спросил Павел.

– Что прикажете, то и исполню, – отчеканил Алексей Андреевич.

– Отлично. Я в вас не сомневался! – весёлым голосом воскликнул Павел Петрович.

Настроение наследника российского престола резко изменилось. Он хотел видеть в Аракчееве своего соратника, волновался, что Алексей Андреевич возмутится и станет проявлять верноподданнические чувства к Екатерине. Теперь же Павел был радостен и воодушевлён. Подобные смены настроения у наследника были обычным делом.

– Что ж, давайте с вами рассмотрим диспозицию и наметим план действий, э-э… – Павел хотел сказать: «план действий на момент смерти императрицы», но это было бы явной крамолой.

Между тем, у Аракчеева не было сомнений, чем именно они занимаются. В одной из комнат Гатчинского дворца был составлен макет центра Петербурга за Фонтанкой и дальше, как и на правом берегу Невы. Точные копии домов, храмов, иных сооружений, улиц. Рядом на стене висела большая карта столицы Российской империи.

– Вот здесь, на мосту, нужно поставить не меньше роты, перекрыть вот эту улицу, – Павел указкой показывал места на макете.

Наследник предполагал, что его восхождению на престол могут попытаться помешать. Павел Петрович не мог себе представить ситуацию, при которой Зубовы, прежде всего Платон, чуть меньше Николай Зубов, не попытаются ничего предпринять, будут только ждать и надеяться. Сколько обид и прямых оскорблений пришлось вытерпеть Павлу от этих подлецов! Он уже решил, что пощадит их, чтобы показать свой рыцарский дух, милость. Ну, и для того, чтобы окончательно не испугать всех екатерининских птенцов. Это он знает, а другие, как и сами Зубовы, будут уверены, что снисхождения никому не будет. Вместе с тем, новый император явит своё милосердие, и верноподданные вновь включатся в работу, но уже с удвоенным рвением, так как избавятся от наказания.

Павла Петровича сильно заботили в последнее время распространяющиеся слухи, что матушка-стервь (у себя в голове можно не стесняться говорить так) поставит в обход его, Павла, императором Александра Павловича. Через Николая Ивановича Салтыкова Павел передал письмо матери, чтобы она объяснила, откуда взялись все эти домыслы и досужие рассуждения о вероятном царствовании Александра. Николай Иванович, конечно, ещё тот плут, умудряется быть хорошим и для императрицы и не быть плохим для наследника, но он точно передаст письмо. В обоих случаях нужно проявлять недюжинные таланты, чтобы поддерживать связь с двумя сторонами, если не конфликта, то серьёзного противостояния.

– Ваше Императорское Высочество, – в комнату зашёл единственный приближённый слуга Павла, Иван.

– Что тебе, Ванька? Изрядно отвлекаешь нас, – спрашивал Павел Петрович.

– Так, прибыли-с его сиятельство Николай Иванович Салтыков, – объяснился слуга.

– А-ха-ха-ха-ха, – заливисто рассмеялся Павел. – Вспомни чёрта – и он здесь, прости Господи.

Павел перекрестился, бросил быстрый взгляд на расставленных солдатиков внутри макета Петербурга и поспешил выйти из «Петербурга».

– Господин полковник, а вы останетесь здесь и ещё раз продумайте, как нам осадить гвардейцев и не выпустить их в центр города, – уже выходя из комнаты, не поворачиваясь к Аракчееву, сказал Павел.

Быстрым шагом, семеня своими короткими ногами, Павел направился в свой кабинет.

– Николай Иванович, не думал, не чаял вас нынче увидеть, – с некими нотками сарказма приветствовал графа Салтыкова наследник.

– Отчего же, Ваше Высочество, вы так скверно обо мне думаете? – спросил Салтыков.

– А не от того ли я могу не доверять вам, что Платошка Зубов – ваш протеже? – Павел Петрович пристально посмотрел на Салтыкова.

– Да, когда это было, Ваше Высочество!? Знал бы я тогда, кем станет Платоша, – тон Салтыкова был лилейным, необычайно мягко ложился на любой слух.

– Будет нам пикироваться, Николай Иванович, – Павлу не терпелось продолжить обсуждение с Аракчеевым плана взятия Петербурга под контроль. – С чем прибыли?

– Матушка ваша повелела прибыть вам к 11 марта, – сообщил граф Салтыков.

– А что у нас изменилось, любезный Николай Иванович, что матушка повелела вам сообщить, а не прислала своих янычар? Они-то стребовали бы с меня, а вы просите, – спросил Павел.

Салтыков лишь отшутился. На самом же деле государыня действительно повелела уведомить наследника на одном из приёмов посредством отправки офицеров Семёновского полка. Это уже Николай Иванович Салтыков подсуетился и решил больше нужного не раздражать наследника и не плодить новые проблемы. Павел подчиняется требованиям Екатерины Алексеевны, но всегда делает это столь неохотно, что может и какую глупость сотворить или прилюдно высказать неудовольствие.

Что же касается общения Салтыкова с фаворитом, то Платон Зубов помнит того, кому обязан своим восхождением на Олимп Российской империи. Поэтому и не составляло труда чуточку изменить волю императрицы и послать Николая Ивановича, а не гвардейцев, в обход обыкновению. И так Салтыков поступает во всём. Но он – единственный более или менее прочный мост между бушующим океаном императрицы и пока ещё небольшой речкой, но могущей стать морем, Павла Петровича.

– А ваш нос стал ещё длиннее, – пошутил Павел.

– В сравнении с вашим носом, Ваше Высочество, любой покажется длинным, – ответил Салтыков, и они оба рассмеялись.

Подобные шутки про нос были в манере общения Салтыкова и наследника. Павлу нравилось указывать на чуть более длинный нос графа, ну, а Салтыков всегда тонко чувствовал тот момент, в котором будет удобно отшучиваться.

– Пренепременно буду, Николай Иванович, мне есть, о чём поговорить с матушкой, – сказал Павел и поспешил избавиться от графа, которому не терпелось избавиться уже от компании Павла.

Так что уже через минуту граф, столь быстро выполнивший свою миссию, поспешил в Петербург, дабы рассказать государыне, как сложно было уговорить наследника прибыть на важный приём, но он, Николай Иванович Салтыков, смог заставить Павла Петровича это сделать.

Глава 5

Белокуракино

21 февраля 1795 года

– Ваш… е брод.. ие, – сквозь пелену, размываясь, в сознание проникали звуки.

– Леська, беги! Тебя тут не було! – требовал мужской голос.

– Северинушка, любы, но как же так? – неуверенно отвечал звонкий девичий голосок.

– Дура! Я ударил барчука. Если он какой важный, то меня и сечь станут. Зачем тебе позориться, что была со мной? – настаивал парень.

– Спаси Христос тебя! – уже уходя, проронила та, которую парень называл Лесей.

– Сударь, сударь! – тормошили меня.

– Руки убрал, сука! – взревел я, наконец, придя в себя после нокаута.

Я лежал на полу, в левой щеке пульсировала боль, чуть кружилась голова. Давненько меня так… Впрочем, после похожего удара я и перенёсся в это время.

– Ты кто такой? – спросил я, приподнимаясь.

– Северин Цалко, – отвечал мужчина лет двадцати двух или немного старше.

Зрение вернулось, и я мог отчётливо рассмотреть обладателя весьма тяжёлого удара. Парень был чернявый, имел нос с горбинкой и чуть раскосые глаза, что наводило на мысль о шальных предках, которые ловили татарок для пополнения казацкого войска. Конечно же, не этими женщинами восполняли убыль воинов, а казачатами, рождёнными от полонянок. Парень был рослым и явно на печи не отлёживается, а впитывает казацкую науку. Хотя, есть ли тут казаки? Екатерина же их уже давно того… В будущий рай, то бишь Краснодарский край, отправила, ну, или, действительно, того… в рай.

Могло быть и так, что и не малоросс передо мной, а серб или хорват, последнее в меньшей степени. Здесь рядом, насколько я уже знал, немало станиц и городов, основанных сербскими переселенцами. Впрочем, намешано в этих местах так, что только что индейцев и не было, хотя не факт.

– Так, Цалко, обиды я не прощаю, – сказал я и увидел, как парень понурился. – Вот пока тебя так же не успокою с одного удара, так и буду обиду держать.

Северин поднял глаза, полные недоумения, и посмотрел на меня ещё раз более пристально и заинтересованно.

– Ваш бродь, ты шо со мной на кулачках? Али так решил без ответа ударить? Ты ж, барин, учти, что я не хлопий какой, а казак, и наняли меня до лета, кабы земли охранял. Тому власти твоей надо мной нет. Наказывай деньгой за то, что ударил, слова не скажу, всё, что есть, отдам, но сечь меня и бить – не дамся, – Северин встал, подбоченился. – Только ежели князь прикажет, как батька враз высечет, но не ты.

Было видно, что он не понимает, с кем именно имеет дело. Съезди он так по физиономии Куракину, так засекли бы до смерти, и никто бы слова не сказал, а здесь я, непонятный человек «с бугра».

В это время сложно понять, какого человек сословия, почти что. Знаю, что даже Павел Петрович в иной истории озаботился тем, чтобы человек одевался сообразно сословию, и было сразу понятно: нахрен можно посылать или же послать можно, но после на дуэли биться?

Так вот, я одет, скорее, как интеллигент-мещанин, чиновник самого низшего пошиба. По моей одежде можно было бы предположить, что я – дворянин, но не с той точностью, как при виде князя Куракина. Кто-кто, а Алексей Борисович даже в пути выглядел сущим франтом в цветастых одеждах. Мне же было жаль протирать дорогущие наряды, которые ранее оплатил князь. Так что одет я был простенько, но и не по-купечески, и не по-селянски. Наверняка, смущало Северина и то, что я здесь нахожусь, в домике для гостей самого князя.

– Скажи, барин, кто ты есть? – несколько измученным голосом спросил Северин.

Я улыбнулся. Прекрасно понимаю парня, этой искренностью он симпатичен. Запутался Северин, как ко мне обращаться, и кто я есть вообще такой. Если бы он меня не вырубил, так и вообще проникнулся к нему и сразу же подружился. Мне же нужен партнёр… Как-то двояко звучит… Для тренировок.

– Слушай меня, Северин! Я учитель сына князя и его племянника. Но ты мне должен, – усмехнулся я.

– Барин, так ты лучше мне кулаком, да в морду. Не хочу я должным быть никому, – говорил Северин, явно осмелевший, что я ни какой-нибудь там родственник князя.

– Окстись, решим опосля. Ты, Северин, приходи ко мне завтра поутру, пока ещё князь точно спать будет, поговорим, – предложил я, копаясь в ящике с моими пожитками, чтобы найти зеркало.

– С чего это? – спросил мой обидчик, который, видимо, уже и забыл о том, что сделал.

– А с того, что князь прознает, что ты девок водишь в дом, в который и входить нельзя. Что меня, друга и наставника княжича, по лицу ударил. Так что жду тебя, – решительно, с металлом в голосе, сказал я.

Понурив голову, буркнув что-то вроде «добре, приду», Северин ушёл. Как же хотелось здесь и сейчас проучить этого «недоказака». Именно об этом «наказании» я и говорил Северину. Идти и жаловаться князю? Нет, конечно. Даже тот я, который был до синергии сознаний с человеком будущего, не стал бы так поступать. Что говорить обо мне, Надеждине, чье мужское самолюбие было изрядно задето.

Я уже понял, что все мои навыки из прошлой жизни пока не работают. Дело в моторике. Я знаю, что нужно делать, но не получается, мысли летят быстро, а вот действую медленно. Проводя бой с тенью, приходится, так сказать, «думать медленнее», чтобы успевать сделать то, что планировал. А как можно, к примеру, правильно и эффективно ударить, если рука слабая, растяжки никакой, сухожилия не укреплены тренировками? Так можно повредить конечность даже ударами по воздуху.

Северин. Он удачно попался под руку, вернее, моя щека удачно попалась под его удар. Мне, как я понимаю, сидеть в имении не менее полугода. Чем заниматься я уже знаю: «писать» стихи, готовить трактат по математике и, вероятно, по физике, а также намерен вспомнить из послезнания и сформулировать ту самую Конституцию, которую в иной реальности Сперанский предоставил императору Александру.

Нет, я не столь наивный, чтобы бежать к Екатерине или чуть позже к Павлу и кричать о Конституции. Тут даже это слово нельзя произносить. Но проект будет написан и, вероятно, чуть подправлен. Я учил в университете проект Конституции Сперанского, даже разбирали его на коллоквиуме. Так что задача проста – написать то, что уже знаю, а не вымучить решение о переустройстве общественной системы Российской империи. Мне легче. День-другой и всё – фундаментальный проект готов. Не нужно изучать чужой опыт, вести исследования.

Кроме всего прочего, нельзя забывать об армии. Есть и тут к чему стремиться и не только в технических решениях. Конечно, не престало Сперанскому полки в бой водить, но можно же найти какого-нибудь ретранслятора. Задружиться с Барклаем де Толли или с Аракчеевым и через них прогрессорствовать.

Дел вагон и маленькая тележка, если учитывать, что намерен развиваться физически, ибо испытываю постоянный дискомфорт от этого не совсем удачного тела. Ну, не может человек, не наделённый парой десятков лишних килограммов, задыхаться от пятиминутной быстрой ходьбы! Да и болезненность эта… А ещё психологически мне крайне неуютно, если не сказать больше, от того, что не могу вот такому условному «Северину» набить морду, а лучше провести эффектный приём. Пока что меня на то и хватило, чтобы дать в печень Серафиму, так после того удара я руку три дня баюкал, думал уже, какая трещина в кости.

А между тем, погода стояла прекрасная. Тут, на Слабожанщине, казалось, чуть теплее. Так оно и должно быть, юга всё-таки. Но снега было и здесь вдоволь. Однако, светило солнце и, несмотря на то, что февраль для Петербурга отнюдь не последний месяц зимы, тут уже можно было различить тонкие нотки аромата весны.

Выйдя из дома, сменив дурно пахнувший тулуп на жюстокор несколько устаревшего фасона, с чуть расширяющимися полами, я вышел на морозную свежесть уходящей зимы.

Тот домик, в котором меня поселили, пусть и был основательным, из кирпича, всё же резко контрастировал даже с таким относительно убогим помещичьим домом, где расположился Алексей Борисович Куракин. Что-то мало похоже, что моё жилище – это домик для гостей. Это если только гости с явно низшим статусом, чем у князя Куракина. Но не собирался я жаловаться на своё жилое помещение, а вот что мне выделили крайне мало свечей, при случае скажу.

Моё жилище находилось почти в углу большой огороженной территории, центр которой занимал княжеский сельский дворец. Да, наверное, более всего подходящая характеристика. Чуть вдали виднелись хаты-мазанки с небольшими наделами земли, словно дачи на пять соток. Каждый такой огород был обнесён тыном – плетёным забором. Хозяйственные постройки тоже были. Такие же мазанки, может только менее аккуратные, порой с зияющими дырами.

Как я знал, считается, что люди здесь живут богаче, чем, скажем, на землях сильно севернее. Пусть моим источником информации был сам князь и некоторые более дружелюбные, чем дворецкий Иван, слуги, но не доверять им нет смысла. Тем более, что Сперанский, та некоторая часть меня, прекрасно помнил, как жили крестьяне в том селе Владимирской губернии, откуда он родом. Тут пусть и мазанки, но дома, а там не редкость и полуземлянки. Не шибко хорошо живётся крестьянину. И жить ещё им таким образом долго, тут я вряд ли чем существенно помогу. Хотя, поживём – увидим.

– Михаил Михайлович, – прервал моё прищуренное любование окрестностями знакомый голос. – Вас Его Светлость требует, отобедать с ним.

– Благодарю, – ответил я, демонстративно даже отвернувшись.

Дворецкий Иван раздражал. И то, как он смаковал слово «требует», не приближало время, когда я стану относиться к этому человеку с уважением. И пусть князь вправе «требовать».

Вновь переодеваться. В этом времени внимание к одежде столь пристальное, что небольшая деталь не по месту может привести к серьёзному апломбу, а то и к скандалу. Не то, что в будущем, когда и богатый, статусный человек может надеть джинсы и футболку и в шлёпках пойти в магазин. Редкость, но если верить социальным сетям, а кому же ещё верить, если не им, то все богачи в будущем так и поступали.

Чулки и кюлоты – это неудобно. Где нормальные прямые штаны с карманами? Кюлоты, которые в моём понимании больше бриджи, может и ничего страшного, не сильно стесняли движения, но в комбинации с чулками чувствовал себя, прости Господи, каким-то трансвеститом. Не дай Бог! В целом же понадобилось минут двадцать, чтобы облачиться подобающе и в ту одежду, которая была пошита за деньги князя.

– Ваша Светлость, – я обозначил поклон, как только вошёл в столовую, где уже был князь.

– Садись, Миша! – сказал Алексей Борисович, указывая на один из стульев за столом.

Князь выглядел озадаченным, немного отрешённым.

– Сейчас приведут детей, и мы отобедаем, – посчитал нужным, сообщить мне князь Куракин.

– Ваша Светлость, уместно ли мне будет узнать причину вашей озадаченности? – спросил я, усаживаясь на краешек стула.

Да, вот так ещё позировать нужно. Сесть на край стула, предельно, чтобы только не свалиться, выпрямить спину, одну ногу вперёд, вторую чуть подогнуть, а ещё шею вытянуть. Но часть сознания Сперанского так поступала, а я не видел смысла сопротивляться.

– А? Да ничего, Миша, только разные мысли меня обуревают. Отчего же поместье, которое и большое и людей вдоволь, почти не приносит доходу? Был тут раньше немец управляющим, так отчего-то попросился в иное поместье, – сказал князь и вновь углубился в свои раздумья.

Вот и мне это было интересно. То, что мой благодетель «в долгах, как в шелках», я уже знал. И по этому поводу даже без существенного анализа мог дать некоторые рекомендации. Мог, но не буду, так как такие советы, что напрашивались, бывшие на поверхности проблемы, мне давать не по чину.

Девятнадцать человек прислуги приехало с нами. В столичном доме осталось ещё примерно столько же. Зачем так много слуг, я не понимал. А каждый из них – это уже большие траты. Ну, да ладно, в сравнении с остальными тратами, большой штат прислуги – мелочь. Только сейчас, в поместье, князь был одет не менее чем на три тысячи рублей. Это огромная сумма даже в России, в данный момент ощущающей обесценивание рубля. И это, так сказать, повседневная одежда. А ещё аксессуары… Я заметил пять табакерок, каждая по своей стоимости словно фрегат, ну, или сравнима. Это изделия из золота с бриллиантами, рубинами, и бог знает какими ещё камнями.

И так во всём у Куракина. А грабить, как я понял, не получается. Генерал-прокурора Российской империи практически оттёрли от финансовых потоков, к которым присосался Платошка Зубов и те, чьи интересы он блюдёт. Да, я теперь это прекрасно понимаю. Достаточно было соединить три составляющих, чтобы всё сложилось: знания Сперанского, послезнание и некоторый опыт из будущего Михаила Надеждина.

Партия фаворита Зубова, резко усилившаяся после смерти четыре года назад Григория Потёмкина, сметает всех со своей скользкой дорожки. Всех, кроме, конечно, своих, без которых, даже при условии быть любимым и единственным для императрицы, невозможно держаться на вершите российской политической системы.

Сволочи. Золотой век Екатерины нынче превращается в заскорузлый застой с уже нарастающими тенденциями к деградации. Ну, да мне не по чину с ними бодаться, даже думать об этом было бы глупо, не являйся я попаданцем.

Князь молчал, не спеша продолжать начатую им же тему. Я же не мог настаивать. Между тем, было очень интересно вникнуть в экономические процессы. Мне казалось, что я мог бы создать высокоэффективное хозяйство. Есть такое впечатление, что в этом времени всё чуточку, но легче, чем в далёком будущем. Российский рынок не перенасыщен, конкуренции, почитай, и нет. Сколько подсолнечного масла не выжимай, на любые объёмы найдутся покупатели. Также, вопреки расхожему мнению про то, что Екатерина распространила картофель, я, Сперанский, ел этот овощ только один раз. Удивительно, но мне не понравилось, был полусырой. Не распространён картофель, который может открывать большие возможности в сельском хозяйстве.

– Этого управляющего мне отрекомендовал брат мой, Александр. Белокуракино же наша, почитай, вотчина. Вот и хотелось сделать тут просвещённую экономию. А нынче… – после долгой паузы сокрушался Куракин. – Может, что-то я не так делаю. У брата моего в Надеждино, почитай, уголок просвещения и изящества, не то, что здесь.

– Может быть не всё потеряно, Ваша Светлость? – спросил я, только чтобы выразить своё участие в проблеме.

Хотелось, очень хотелось полистать документы, провести расследование, спросив того же Северина о положении дел. Жители поместья всегда могут много чего интересного рассказать про своего управляющего, особенно если будут чувствовать себя в безопасности. И нет такого руководителя, у которого всегда и всё идёт гладко в сложном деле управления. Нередки случаи некоторых нарушений и даже не для пользы своей, а общего дела ради.

Может быть тот Сперанский, тело которого я занял и сознание которого задвинул, был тем единственным в истории России чиновником и управленцем, который взяток не брал и вообще работал честно? Это тогда что? Некие силы захотели в тело праведника засунуть грешника, чтобы воссоздать баланс и не пускать более честных во власть? Шутка… надеюсь.

– Я признаюсь тебе, Миша. Имения приносят всё меньший доход, а пребывание в Петербурге требует всё более возрастающих затрат, – сказал Куракин и пристально посмотрел на меня, как будто удивляясь, почему это он так разоткровенничался и перед кем…

– Ваша Светлость, я многое понимаю, уж простите за дерзость. И то, сколько нужно подарков преподнесть некоторым людям в близком окружении Её Величества императрицы Екатерины Великой, тоже разумение имею. Аппетиты людей всегда растут, – говорил я, а Куракин ухмылялся и чуть кивал головой, соглашаясь.

– Прогнило что-то в нашем государстве, если даже семинарист понимает ущербность некоторых нравов при дворе, – сказал князь.

– Всё течёт, всё изменяется, как говорили великие греки. Между тем, неизбежна и тимберовка корабля, коим является Российская империя, – сказал я, намеренно используя образность, чтобы поддерживать некоторое своё реноме не только человека-канцеляриста, но и пиита [Тимберовка – частичная замена не менее половины принципиальных частей корпуса кораблей].

– Вы ещё и в морском деле разбираетесь? Владыко Гавриил сказывал о великом охвате вашего ума, я начинаю верить словам митрополита, – князь чуть задумался. – А образ с тимберовкой удачный, этого не отнять. Только не стоит подобные метафоры использовать в ином обществе. Опасно называть прогнившим нынешнее положение дел, очень опасно, Миша. Да и я в ином случае выгнал бы тебя взашей и указал митрополиту на излишнее вольтерианства твоё.

Ничто не меняется под луной, и в России лучше промолчать про реальное положение дел, чем что-то менять. Ну, с постаревшими правителями так всегда. Плохо ли начинал Леонид Брежнев? Реформа Косыгина в первые годы брежневской эпохи была хороша. Это её в полной мере реализуют в Китае. А после страна села на нефтепотоки и успокоилась в застое. Или можно вспомнить Московское царство в последние годы правления Ивана Грозного. Царь, начинавший величественно и решительно своё правление, даже прогрессивно во многом, к концу жизни выжал соки из государства.

Вот и сейчас в России полная стагнация всех процессов. Я не могу говорить, что нужны кардинальные реформы, но хоть какие-то изменения необходимы. Или, по крайней мере, нужно прекратить разложение административной системы, что сейчас идёт семимильными шагами. Есть государыня, но нет правящей длани, как и правления.

– Впрочем, свернём с тернистой дороги обсуждения власти, а поговорим с тобой, Миша, о том, как и чему ты будешь учить моих детей. Вот этого вольтерианства нужно поменьше, и сын и племянник должны любить монарха и быть преданным больше России, чем какой Франции, прости Господи, – определял общие цели обучения князь.

Меня сильно смутила формулировка «преданным больше России». Я, как бы, не вижу ни единой причины, чтобы быть преданным, пусть и в меньшей степени, иному государству. Куракин, как я знаю, не особо осуждает французскую республику. Он рад, безусловно, падению Робеспьера, исподволь нахваливает Директорию. На минуточку, Россия сейчас в антигитлеровской… Тьфу ты, антифранцузской коалиции, а князь симпатизирует французской власти.

– Математика, французской язык, основы латинского… – я перечислял науки, которые должен втолковывать княжеским недорослям.

Если все эти предметы давать основательно, то не останется времени более ни на что. Или сам урок проводить, или придётся готовиться к новым урокам, а ещё долгие приёмы пищи, если в компании с князем, время на одевания-переодевания, сон. Вот и всё. А я ещё хотел тренироваться, писать своё, создавать некоторый задел на будущее.

– Прошу простить меня, Ваша Светлость, но, быть может, часть нагрузки будет у господина Колиньи? – с опаской спросил я.

Эжен Колиньи – француз. Он лекарь, но позиционировал себя, как человек большого кругозора. Бежал от революции, ну и, как всякое отвергнутое во Франции, быстро нашёлся в России. Тут уже традиция привечать отвергнутых иностранцев. Правда, по чести сказать, так многие служат России и помогают нашей державе.

– Француз… позже можешь Колиньи передать латинский язык, а пока он будет пользовать моих людей в имении, – сказал князь.

Куракин жил в некотором романтизме Просвещения. Князь и мне говорил, что был бы готов освободить крестьян. Тут, в Белокуракино, есть приходская школа, которая финансируется от мизерных доходов имения. И, несмотря на то, что имение чуть более, чем убыточное, князь требует увеличить охват крестьян для их образования [в РИ князь А.Б. Куракин освободил своих крестьян в большинстве имений, пользуясь законом «О вольных землепашцах»].

– Ты, Миша, хочешь выделить себе время? Для чего? – словно, обличая меня в каком непотребстве, спрашивал князь.

– Когда, Ваша Светлость, вы меня приглашали к себе в секретари, разговор был более про то, что я стану работать над различного рода законопроектами, слагать письма, вести за вас переписку… – подобное уточнение моих функциональных обязанностей было несколько грубовато.

Вот только обучение сына князя и его племянника, путь он и тот самый будущий великий чиновник Уваров, было лишь сопутствующим. Меня просили подучить детей, а тут я, получается, большую часть своего времени и сил буду тратить на обучение.

– Не прав был Владыко Гавриил. Не столь ты, Миша, покладист. Норов показать можешь. Удивительно сие, так как митрополит ранее никогда не ошибался в оценках людей, – я снова ловил на себе пристальный взгляд князя.

Так можно и дыру прожечь.

– Докажи свою полезность сперва! – голос «покровителя» стал чуть жёстче. – Опосля требуй! Более работы, а менее слов об условиях работы.

– Могу ли я провести аудит имения? – спросил я, словно, забывшись, как будто и не отчитывали меня до того.

Это такой психологический приём, чтобы вовремя сбить у собеседника желание продолжать моральную порку. Сперанский, тот, что до синергии, сейчас бы промолчал, да он предпочёл безмолвствовать и по многим другим вопросам. Но я не могу. Не такой. Да и нет во мне раболепия, пусть и перед таким «вельможей в бегах», как князь Алексей Борисович Куракин. Мы, люди будущего, всё же живём иными ценностными ориентирами, и мне непросто приспособиться под современность.

– Аудит? – смаковал слово князь. – Это что?

Я объяснил. Алексей Борисович лишь небрежно пожал плечами. Смысл посыла был такой: нечем заняться, проводи свои аудиты. Куракин был уверен, что ничего я не обнаружу, мол, образование моё не такое.

– Если только твои познания в математике помогут… Впрочем, я препятствовать не стану, – сказал князь, когда нам принесли уже первую очередь блюд.

Всего у князя подавали не меньше пяти перемен. И это даже немного прижимисто. Князь был франтом, модником, профессионалом в позёрстве, но когда нет тех, перед кем можно показывать себя хлебосольным, Куракин обходился немногим. Сегодня мы отобедали ухой из какой-то рыбы, похожей на судака, после были телячьи отбивные с пшённой кашей, ещё какая-то котлета, я бы сказал «шницель», варёные яйца с чёрной икрой, которую князь предпочитал красной, бисквит, ну, и кофе. На самом деле, очень даже скромненько. На ужин же, куда я вновь приглашён, будет запечённый гусь с гречкой.

После обеда князь решил отдохнуть, а мне предписано проводить первый урок с детьми. Знаю я этот отдых одинокого алкоголика. Нет, Куракин не закладывал за воротник слишком часто, но хандру сбивал именно таким образом.

Следует сказать, что во время уроков недорослям я некоторым образом «отключался» и давал волю той части себя, что составляла сознание Михаила Михайловича Сперанского. Вот в чём никогда я, Надеждин, не был замечен, так в преподавании. Включаться всем своим сознанием в непростое дело обучения детей я решил позже.

Только через три часа я понял, что на сегодня достаточно и закончил уроки. Уверен, что мои ученики, Борис Куракин и Сергей Уваров, утомились, и теперь что им не рассказывай, сколько не требуй, на пользу не пойдёт.

– Закончили? – спросил меня князь, который, как будто дежурил под дверьми.

Что-то мне подсказывает, что так оно и было. Я и сам понимаю, что вёл себя несколько не так, как от меня того ожидали. Да и говорил, строил предложения… Ну, и ладно, уроки, в этом я уверен, прошли замечательно и продуктивно. А вот от князя веяло лёгким амбре.

–Ваша Светлость, сегодня мои ученики меня порадовали, – отвечал я.

– Ну, ты, Миша, говори, если что не так. Пороть может и не стану, но внушение сделаю. Впрочем, – Куракин усмехнулся. – Нужно, и выпорю.

При этих словах Борис вжал голову в плечи, а вот Сергей напротив, поднял в горделивой позе подбородок. Вот они характеры, которые уже в столь юном возрасте проявляются. И откуда всё берётся, если воспитываются совместно. Гены?

– Нужно им выписать учителя фехтования, – сказал я, провожая взглядом детей, которых забрали двое «дядек».

У недорослей были своего рода няни, но мужчины. Ветераны, которые, как считалось, не только присмотрят за мальчиками, но помогут им пристраститься к военной службе.

– Ты, Миша, может и был прав. Я вызвал ещё раз управляющего и сказал, чтобы тот принёс все инвентарные и иные книги учёта к тебе. Заволновался, злодей, аж руки трястись начали. Я тебе ещё кого из охраны дам, а то управляющий мой боевой, инвалид, – сказал князь, естественно используя слово «инвалид» в понятии «ветеран». – И не падай более, а то вон щека раскраснелась, будто лошадь лягнула.

На самом деле щека даже чуть посинела, а один зуб стал пошатываться.

Глава 6

Белокуракино

22 февраля 1795 год

Ничто не ново под Луной. Меня хотели купить. Николай Игнатьевич Тарасов, управляющий поместьем Белокуракино, сразу же предложил деньги.

– Сколько? – спросил я тогда.

Просто интересно, насколько меня оценивают. Так-то я был в дорогом наряде от лучшего петербуржского портного, и если Тарасов в этом разбирается, то мелочь не предложит.

– Четыреста пятьдесят рублей дам, Михаил Михайлович. Более того, что вам положил на год его светлость, – прошептал управляющий.

Сперанский внутри забурлил, закипел. У него случилось то, что можно было бы назвать «острой аллергией на взятку и всяческую коррупцию». У Надеждина таких экзотических болезней не случалось. Однако, никакой частью своего сознания я не собирался брать взятку. Напротив, я стремился найти как можно больше нарушений. И тут, конечно, одними бумагами я не обойдусь. Да и так… некоторое хулиганство проявил, покуражился.

– Хм… – я сделал вид, что задумался. – Как же мало я был оценён.

– Ну, знаете ли! Пятьсот рублей – это очень большие деньги, – управляющий поднял цену моей честности ещё на пятьдесят рублей.

Почти уверен, что любой или почти любой, кто оказался бы на моём месте, не преминул поторговаться до шестисот рублей и непременно взять деньги. А мне было противно, аллергия прогрессировала. А ещё был один проект у меня в голове. О том, как можно не сразу, но со временем, иметь стабильный доход с земли, даже не имея в собственности оную. Но об этом чуть позже, когда проект вырастет в перспективный бизнес-план.

– Прекращаем торг, оставляйте книги, пока уходите, завтра пополудни жду вас, Николай Игнатьевич, у себя! Возьмите сани, вероятно, нам придётся осмотреть окрестности, – решительно, с металлом в голосе, как ранее Сперанский не умел, проговорил я.

Если бы Тарасов умел метать глазами молнии, то я был бы уже сражён. Но мне плевать на эти невысказанные угрозы. Нет, я не безрассудный, я уже послал за Северином и рассчитываю с его помощью составить картину происходящего здесь. Как я понял, охрана и управляющий – это две стороны, пусть, скорее всего, охрана поместья и куплена. Ну, не пойдут же они против князя!

Мой обидчик, после удара которого шатается зуб, уже был рядом с домом и не решался зайти, пока там был управляющий. Но не постеснялся это сделать, как только Тарасов вышел.

– Лучше, ваше благородие, я в ответ получил бы кулаком, – отвечал мне Северин, когда уже в потёмках прибыл ко мне. – Не стану я наговаривать на своих.

– Не наговаривай на своих, я всё уже понял. Прикрывали вы, нанятые князем, грязные дела подлеца Тарасова. Завтра же Его Светлость пошлёт в Старобельск или ещё куда, чтобы выслали роту солдат. Так наводить порядок? Или ты, как и твои други, поспособствуете мне, а я скажу князю, что охрана помогла обличить управляющего? – Северин Цалко задумался.

– Со старшим нужно погуторить, – принял решение казак.

– Утром жду тебя. А ещё… Коли на меня ночью кто нападёт, или загорится дом, то я уже передал письмо князю, он прочтёт его утром, и тогда будет плохо всем, – блефовал я.

Ночь прошла нормально, без серьёзных эксцессов, если не считать кабыздохов, непрестанно лаявших до самого утра, пока эстафету не подхватили петухи. Чтоб они помёрзли все! А ближайший куриный бульон, который я буду пить, надеюсь, будет из самого крикливого петуха.

Семь из десяти свечей были использованы, но я, исследуя учётные книги, нашёл, с чего можно было начать расследование. Хотя, признаться, не так чтобы было к чему прикопаться. Очевидно, что управляющий ворует, но доказать это не так легко, по крайней мере, по предоставленным книгам.

Много, считай четверть, урожая было потеряно. Я мог в это поверить, если бы не обоснование потери. «От 6 сентября сего года…», – писалось в амбарной книге. – «Крестьянин Яков сын Терентия по недомыслию своему и неразумению оставил четыре воза пшеницы на дворе под дождями, отчего зерно погнило. Крестьянин был наказан плетьми, и у него отобрана на месяц корова».

Что за чушь? Кто должен отвечать за то самое зерно? Крестьянин? И что это за наказание такое, забрать корову? Если бы кормилицу забрали навсегда, так нужно было ставить её на инвентарь, а так забрали-отдали. Мутит Тарасов, и это хорошо. Для меня, конечно.

Однако, к управляющему нет негатива, напротив, уже по книгам, как всё было прикрыто, можно сказать, что Тарасов или профессионал, но тут, насколько я знаю, такому не учат, либо от природы весьма смекалист.

Я ведь не за деньги Куракина беспокоюсь. У него есть ещё с десяток похожих имений, большая часть под Саратовом, во всех и не разберёшься. А за то, чтобы я перестал быть для князя «Мишей», а быстрее становился «Михаилом Михайловичем». В один уровень с князем мне вряд ли придётся стоять, не сейчас и не через год точно, но получить уважение хотелось бы. А ещё было бы неплохо, чтобы Куракин поступал так, как того хочу я.

Были и иные весьма сомнительные вещи, что я высмотрел в документах. Так, судя по всему, в имении были три лесопилки. При этом две из них вышли из строя и уже не используются. Моя чуйка говорила, что двух лесопилок никогда и не было.

– Господин проверяющий, – раздавалось за входными дверьми.

Я уже проснулся и даже выполнил небольшой комплекс упражнений. Какой же я хилый! Не больше тридцати секунд простоял в планке, и руки дрожат, а по всему телу начались опасные вибрации, которые могли перерасти в судороги. Отжиматься после планки и вовсе не стал. Но о том, что я далеко не боец, понял ещё ранее, практически сразу после попадания в тело Сперанского. Ничего, воля есть, психологическая готовность и мотивация к работе над собой наличествует, а это главное.

На пороге моего дома облепленные снегом стояли три человека. Двоих я знал – управляющий Тарасов и любитель ласкаться с девушками в барских помещениях Северин. А вот третьего, самого сурового на вид мужчину, видел впервые.

– Я Богдан Стойкович, его светлостью назначенный главой охраны имения, – представился мужчина, более всего соответствующий моим стереотипным представлениям, как выглядели запорожские казаки.

Длинные усищи Богдана, наверняка, серба, сосульками свисали почти до плеч. Был ли чуб у этого человека, не знаю, так как тот мог быть спрятан под высокой меховой шапкой. Северин и Богдан были одеты в полушубки с мехом наружу, Тарасов же имел одежду мехом внутрь, как по нынешней моде принято в аристократической среде.

– Кто отвечает за мою безопасность? – спросил я.

– Так я и отвечаю! – сказал Богдан, как-то потупив взор.

Не нравится мне это. Могут прикончить меня и закапать в сугроб? Могут, если на кону их жизни и большие, действительно большие, деньги. Конечно, нужно будет придумать, что именно сказать князю, но тут могут вдруг появиться волки, роль которых сыграют напавшие на меня обученные собаки или ещё какие звери. Могу же «случайно» упасть с какого холма.

– Хорошо, нынче же пойдём к Алексею Борисовичу и обскажем ему, куда и зачем мы отправляемся, – сказал я.

– Нужно ли по пустякам беспокоить благодетеля? – спросил Тарасов, бросив короткий взгляд на Стойковича.

Я решил немного шокировать местных коррупционеров.

– Ну, так не думаете же вы, что можете избавиться от меня? Пусть князь знает, куда и с кем я уезжаю, а ещё что со мной может какое несчастье произойти, из-за чего я не вернусь с проверки. А коли так будет, то пусть и вызывает солдат, да берёт всех под стражу, – сказал я, внимательно наблюдая за реакцией мужчин.

Даже прожжённого шпиона или диверсанта может выдать реакция, особенно при выводе людей из зоны комфорта. Эти товарищи ни разу не подготовленные психологически, чтобы скрыть свои намерения. Но мне показалось, что всё же меня не хотели убивать, скорее, будут давить на то, чтобы взял деньги. Ножик к горлу приставят, пригрозят смертью, а потом и деньги предложат, да пообещают, коли что, так сразу «бритвой по горлу и в колодец».

Но в таком деле есть серьёзная опасность, что это самое «по горлу» и произойдёт. Там рука дернется, тут нервы не выдержат, или так в роль войдут, что при неповиновении и полосонут. Конечно, дальше князь по голове не погладит, но мне-то какая разница, что там будет дальше. Если бы знать, что эта смерть не окончательная, и я вновь попаду в кого-нибудь и желательно более существенного деятеля, например, в тело Александра Павловича или в какого ещё правителя, так и ладно.

Вот только будет ли такое? Всё больше я думаю, что выбор реципиента был некоторыми обстоятельствами обусловлен. Совпадений между мной и Сперанским на самом деле хватает: тут и имя, и фамилия, и день рождения в самый неподходящий день, первого января, отчества только разные, но отца своего в той реальности я не знал. Дед был чекистом, по его стопам и пошёл, а отец, якобы, погиб при исполнении ещё до моего рождения. Так что, при всём моём уважении к маме, которая всю жизнь жила для себя, скинув сына на деда и бабушку, могло быть всякое. Что же касается фамилии, то Сперанский от латинского sperare-надеяться, получается «Надеждин». А ещё я по образованию юрист, пусть и в экономической плоскости, но юрист. Академию ФСБ не заканчивал, а по протекции деда прошёл обучение после экономического ВУЗа в специальной школе, тайно, чтобы иметь возможность работать под прикрытием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.