Александр Сордо
Приносящий вино

Глава 1

ПРИНОСЯЩИЙ ВИНО

I. Приносящий вино

Пролог

Звезды с неба падают бисером,

Я сижу на окне под звездами,

Жду удачу, удача близится,

Нависает удача гроздьями.

Смысловые Галлюцинации, «Звёзды 3000»

В пряном от безделья воздухе пятницы сгущалось острое предвкушение кутежа. Менеджеры в опен-спейсе лениво разбирали бумаги и добивали нормы по холодным звонкам. В углу офиса, у окна с кактусами и каланхоэ, пялился в экран светловолосый молодой логист с профилем римского патриция.

Ему было скучно и хотелось пива.

Снаружи зверел весенний ветер, грубо подёргивая тонкий жестяной подоконник; летела по проспектам пыль. Густое апрельское небо низко нависло над Петербургом, а шпиль радиовышки растворялся в нём, как проволока в кислоте.

Вжикнул телефон. Пришло сообщение от старого друга: «После работы приезжай в «Мираж». Дело на мильен». Скучающий логист довольно усмехнулся и стал писать ответ.

Он не видел, как на мгновение заслонила свет пролетевшая мимо окна стая огромных чёрных птиц.

* * *

– Вдарим рок в этой дыре?!

Гул, смех и крики пронеслись по прокуренной квартире с пошарпанным линолеумом и исцарапанными обоями – полтора десятка молодых людей, одетых либо по последней моде, либо за пределами моды вообще, подняли стаканы, салютуя.

Тощий и длинноволосый, с острыми чертами лица, хозяин квартиры в майке и прожжённых трениках вихлял бёдрами, стоя на табуретке в центре гостиной. Одной рукой он теребил висящую на шее цепь – не ювелирную, а хозяйственную, с замочком, на такие закрывают амбары и сажают собак в конуру; другой – встряхнул бутылку с белым ромом и хлебнул из горла. А потом, крякнув, встрепенулся и выкрикнул:

– Ну что, оболтусы?! С возвращением меня! Завтра начинаем жарить Невский. А ну-ка, подопрём своими тощими плечами это тяжкое серое небо, а? За андеграунд!

– Скё-ё-ё-ёль! – проревел, поднимая стакан, русый бородатый амбал с кучей фенек и кожаных ремешков на запястье.

Полтора десятка молодых людей сошлись в центре комнаты, стукаясь стаканами, рюмками, кружками и бутылками. Лишь один не встал со своего места – в углу сидел на табурете носатый парень в чёрной одежде и надвинутой на брови шляпе, попивал вино, тоже из горла, и глядел в окно.

Окно заволокло чёрным – словно измазало дёгтем. Спустя секунду птицы улетели, но каждый из гостей слышал это оглушительное хлопанье крыльев.

Веселье в комнате стихло.

* * *

Мужчина, похожий одновременно и на учителя, и на директора фирмы, и на бандита, грузно уселся в кожаном кресле посреди кабинета и задумчиво провёл ладонью по лысине. На гранитном столе перед ним стояла бутылка виски со стаканом. Мужчина щёлкнул пальцами – почти сразу рядом возник тонкий франт в очках, манерно налил на два пальца виски и спросил:

– А что за повод? Что-то зреет?

– Да. Готовим комбинацию. Ставки высокие – таких ещё не было. Но даже если не выиграем… Ох, это будет произведение искусства. Китайская партия. Игра в бисер.

За плотными бархатными шторами едва слышен был звук сбивчивых хлопков, похожих на плеск.

– Это оно? Крылья? – тревожно спросил франт.

– Ага, – ответил мужчина. – Скоро всё начнётся. Уже семь?

– Без пяти.

– Значит, почти. Они уже в «Мираже».

– Кто «они»?

Вместо ответа человек в пиджаке допил виски и поставил стакан на стол. Пока услужливый франт наливал новую порцию, человек ответил:

– Всё увидишь. Ещё и поучаствуешь, не переживай.

Махнув рукой, он отослал помощника и перевёл взгляд на стену. Там висели стройным рядом гитары – разных цветов и форм. Потемневшие, искорёженные, без половины струн. Лак полопался где-то пузырями, где-то трещинами, некоторые деки позеленели, у нескольких из краёв торчали ракушки, а чёрная плесень опутывала грифы. Будто всю эту коллекцию выловили со дна залива или одного из каналов Петербурга.

– Да, – сказал мужчина, делая глоток виски. – Произведение искусства.

Глава 1

Не грусти, старый друг

Если выдалась ночь бессонная

Разболелась душа

Да навалилась тоска черная

По былым временам

Да мечтам, о которых мы грезили

По весёлым друзьям

И той жизни, в которой мы верили…

Иван Карпов, «Старый друг»

В пряном от безделья воздухе пятницы сгустилось острое предвкушение кутежа. Дрожащий полумрак бара «Мираж» синевато блестел подносами, стаканами, зубами официантов и пьяными глазами посетителей.

Вечер только начинался. Игорь ехидно поглядывал на меня, прихлёбывая «Синюю бороду», пока я дописывал сообщение Свете. Жена спросила, будем ли мы заказывать по паре абсентов после третьего пива, как в прошлый раз, и не встречу ли я её утром со смены опухшим и больным. Я отвечал, что мы сюда пришли на выступление.

На душе стыла хмарь; осенняя, дряблая серость сдавила мозг и не оставила ничего, кроме желания утонуть в пиве и музыке. Мы и тонули. Почти не разговаривали, откинувшись на мягких кожаных диванах с высокими спинками. Я боролся со свербящей тоской, вспомнив, что опять забыл позвонить матери. Игорь задумчиво провожал взглядом обслуживающую нас официантку.

Я уставился на Игоря, чешущего бороду. Подумалось вдруг, что мы обмещанились. Эти рокеры, которых мы ждём, не предали мечту. А мы – что? Закончив универ, остепенились и набрались мозгов. Теперь впереди стабильность, годы офиса или удалёнки, скучные и прибыльные работы, сероватые воротники рубашек, семейные проблемы, хронический стресс, недосып, защемления в шее и едва тлеющие на дне грустных глаз огоньки юношеских мечтаний. Вот у Игоря их видно, светятся печально и ровно, как угольки.

Такие мы. Были юными мечтателями, рокерами и бунтарями, а стали рекламщиками, продажниками и белолицыми выпивохами из среднего класса. И этот концерт, похоже, лишний раз нам об этом напомнит.

– Так где эти твои парни? – бросил я.

– Мои парни? – Игорь сдвинул брови, укоризненно уставился на меня. – Андрюх, ты так не выражайся, а не то по морде дадут, ага.

– Ладно-ладно. Музыканты эти, которые тебя за жабры сцапали.

– Ну, они только в восемь начнут. Ещё не пришли наверное даже. Пока аппаратуру настроят, пока пятое-десятое, да… Мы ещё по пиву раздавить успеем. Рассказывай, как твоя неделя.

Мы повели разговор о чём попало – о работе, о девушках, о выпивке. Игорёк затравил пару свежих анекдотов, над одним я даже посмеялся. Потом пару слов про музыку, но тут Климов только сказал, что сегодня меня точно зацепит, хотя объяснить не смог – стушевался.

– Звёзд с неба не хватают, но чем-то вот… берут за душу и всё, ага. Аж до мурашек чё-то, – пробухтел он смущённо, сунув нос в стакан.

Я не стал допытываться. Игорь никогда не был знатоком музыки. Даже когда я в студенчестве выступал в барах на всяких вечерах-памяти-летова, он приходил за компанию и больше пил, чем слушал. А, ну и ещё клеил девочек, конечно.

Потому-то меня и зацепила его печальная усмешка под пеной усов. Было в новинку видеть, как робеет и смущается этот гигант, однажды на моих глазах опрокинувший на асфальт двоих разъярённых байкеров. Чуждый всякой поэзии вечный холостяк и воротила рекламного бизнеса – и вдруг звонит мне, сбивчиво и с придыханием зовёт в старый бар, чтобы послушать неизвестную группу вместо того, чтобы накерогазиться пивом с абсентом… Давненько такого не случалось.

Сам я гитару забросил ещё с учёбы. Доучился, женился, съехал из общежития. Старую акустику, что оглашала коридоры в часы кутежей, забрал с собой, но она уже четвёртый год собирает пыль на шкафу. Достаю раз в полгода, замечаю, как деревенеют пальцы – аккорды ещё помню, но любая мелодия выходит с грязью и дребезгом. У меня тогда вянут уши, и я убираю инструмент обратно на шкаф.

Каждый раз убеждаюсь, что музыка – она как любовь. Ею надо заниматься либо постоянно, либо никак.

За ленивым трёпом проплыли минут сорок, перед нами встали ещё два бокала «бороды». Пока зал наполнялся посетителями, я не заметил, как на сцене – небольшом полукруглом возвышении в углу – появились трое. Пока они суетились с инструментами и аппаратурой, я не мог их толком разглядеть. Решил подождать; всё равно скоро начнут.

Игорь продолжал пялиться на официантку – краем глаза я отметил, что она и правда симпатичная: худая, белокожая, востроносая, с большущими глазами и татуировкой на запястье – мандалой. Чёрные волосы до плеч глянцево бликовали в синем полумраке бара.

Пиво уже ударило и в голову, и ниже, так что я отправился в уборную, оставив Игоря следить за сценой и девочкой-мандалой. Возвращаясь мимо барной стойки, увидел, как по ней едва ли не носом елозит неряшливого вида парень. Спутанные чёрные лохмы его сбились на лицо, руки дёргались, голова мелко тряслась.

– Ему плохо? – обратился я к бармену. – Может, вывести?

– Оставь, – рассмеялся тот. – Пусть сидит, развлекает нас. Хоть какая-то потеха. Послушай, что несёт!

Я наклонился, и в этот момент парень у стойки вскинул голову и выпалил мне в лицо, дико вращая глазами:

– А я такой мягкий!

Зрачки у него были размером с мой кулак, а покрытое редкой щетиной лицо налилось багрянцем В освещении «Миража» эта рожа казалась лиловой, и мне стало противно. А бармен ржал:

– Ну, видишь? Удолбан так, что пальцы сосчитать не может.

– Кури себе, жирафик, на здоровье, – согласно закивал нарик.

– Во-во. Ты что-то заказать хотел или так, за предсказанием зашёл?

– Предсказанием?

– Ну знаешь. – Бармен затряс шейкером. – Многие верят, что бармены живут на изнанке жизни и видят больше остальных. Философия, психология, прошлое и будущее – всё подвластно людям, которым подвластен рецепт твоего коктейля и краны с твоим пивом.

Надо же. Какие словоохотливые и поэтичные в «Мираже» бармены завелись. Этот новенький, наверное, я его раньше не видел. Хвост на затылке, эспаньолка с усами, впалые щёки, умные глаза.

Я усмехнулся, спросил:

– А что – и правда предсказываешь?

– Абсолютно точно.

– Ну давай. Расскажи моё будущее.

Он прищурился, набирая в стакан лагер из крана. Пожевал губы, будто размышляя, говорить или нет. И, пока стряхивал пену, взглянул на меня и твёрдо произнёс:

– Сегодня ты пропадёшь.

Я присмотрелся к его глазам. Зрачки нормальные, разве что радужки разного цвета. Гетерохромия это называется.

Значит, пропаду?

– В смысле?

– Мотание фруктами! – удолбанный парнишка за стойкой вдруг заколыхался всем телом. – На виража-а-а-а-ах!

– От винта, ёпт, – хохотнул ему в ответ бармен.

Я покачал головой и ушёл от этих придурочных обратно к Игорю. Тот уже выдул почти весь стакан и беспокойно ёрзал. Я в несколько больших глотков догнал его, крякнул и встряхнулся. Слова бармена почему-то вертелись в голове, и я хотел рассказать о произошедшем Игорьку. Но тот меня опередил:

– Гляди, – развязно кивнул он за соседний столик. – Механики какие-то гудят сегодня. На руки посмотри.

– Руки? А, ну, бицепсы.

– Да нет. Кисти, дурак. Они все в солидоле. Не отмываются. Ногти чёрные, суставы чёрные, ладони серые. Ну, я в школе с мотоциклами возился, у меня такие ж были. Мы это «татушками механиков» называли. Смотрю вот на этих, и так тепло на душе. Ностальгия, да.

– Браво, пьяный Шерлок.

Я понимал Игорька. На определённом градусе детали становятся мягче и ближе, а взгляд – острее. Хочется сидеть, ни о чём не думать и медитативно фиксировать этот мир: его звуки, оттенки, запахи. Именно так и нужно слушать музыку, именно так глядеть на мужиков с гитарами на сцене.

Мы с Игорем чокнулись, и над нами склонилась та самая официантка. Улыбаясь, пригладила волосы и спросила:

– Ещё что-нибудь?

– А-а-а… – протянул задумчиво Климов.

– Нет. Ничего пока. Спасибо, – отрезал я, прижав к столику его руку с поднятым указательным пальцем.

Я понял, что он хотел сказать. Абсент.

– Пива хоть дай возьму, – огрызнулся он обиженно.

– «Синяя борода», одна? – уточнила девица.

– Всё так.

Официантка удалилась, а я всё размышлял: для кого ж она вот сейчас приглаживала волосы? Кто из нас ей понравился? Или это обычная уловка для выманивания чаевых?

Я только хотел обсудить этот вопрос с Игорем, как музыка прервалась и над залом разнёсся низкий, хорошо поставленный баритон:

– Добрый вечер, господа и дамы.

Бар замолк. Нерешительно звякнула пара бокалов, проскрипел по тарелке нож, и через секунду стало тихо. Все глядели на троицу на сцене. Перед микрофоном стоял солист с гитарой в руках. Чёрные волосы до плеч, высокий, худой, с орлиным носом. Наверное, его можно было даже назвать красивым, хотя я не разбираюсь.

За его спиной неподвижный, точно статуя, стоял басист, держа одну руку на грифе, а другую – почему-то за спиной. Выглядел он устрашающе. Бритоголовый крепыш со шкиперской бородой и массивной серьгой в ухе. Предплечья у него были толщиной с мои бицепсы. Лицо казалось угрюмым, точно ему не нравилось всё, что происходит в этом баре, а может быть и в жизни.

Из-за барабанов внезапно помахали. К сцене метнулась официантка. Ударник вылез из-за установки, вращая палочку в одной руке и держа в другой стакан пива. Допил его залпом, отдал официантке и послал ей воздушный поцелуй. Когда барабанщик подошёл к краю сцены, стало видно, что ростом он солисту едва по плечо.

Тот оглянулся на эту суету и с усмешкой сказал в микрофон:

– Второй день подряд мы выступаем в «Мираже» и рады видеть, что зрителей сегодня стало больше.

«Просто сегодня пятница,» – подумал я, но вслух говорить не стал. В наступившей тишине слишком было бы слышно. И тут гитарист словно прочитал мои мысли:

– Или попросту наступил вечер пятницы, – ухмыльнулся он. – Но всем вам мы рады. Надеюсь, это взаимно. Итак, сегодня для вас играет группа «Гармония упадка».

Бар окатило чуть тёплой волной аплодисментов.

– Название так себе, – заметил я под шумок. – Для школьников сойдет.

– Дерьмо, – согласился Игорь. – Но погоди. Пусть сыграют.

Коротышка-ударник, смуглый и коротко стриженный, всё крутил между пальцев палочку и танцующими движениями удалялся спиной вперёд обратно за установку. И улыбался – так широко и искренне, что я тоже улыбнулся. Увидел, что и Игорь тоже скалится и кивает.

Солист потихоньку начал дергать медиатором струны. Хитрый перебор мягко скатывался по позвоночнику, как дождевые капли по стеклу.

Стукнул бас. Вслед за ним потихоньку начал отбивать меланхоличный ритм ударник.

Я пытался разобраться, вычленить последовательность звуков, так ни до чего и не добирался и уплывал вместе с музыкой в минорный эфир. Мои глаза сами собой прикрылись, я видел смутные сиреневые блики на низкой столешнице, подрагивающее колено Игоря, блеск бокалов…

Замерев, я слушал, слушал, слушал, растекаясь ушами по этим стенам, и музыка пропитывала меня. Музыка витала в душном воздухе зала, её запах вмешался диссонансом в букет ароматов бара: закусок, кальянов, вишневого с горчинкой сидра, тонкой нотки лайма в бокале «Куба-либре», запахом смеха, похоти, пятницы с субботой, грядущего похмелья, улыбок гламурных пошлячек в исчезающе коротких юбках, деловых встреч в неделовой обстановке и солидола, черными кляксами вбитого в мозолистые руки мужиков, недавно сменивших комбинезоны и гаечные ключи на брюки и пивные стаканы.

Музыка обняла меня, поцеловала в уши, дохнула в лицо.

И тогда я пропал.

Глава 2

…Горячие, как воск; холодные, как ртуть,

Мы поменяемся местами с тобой когда-нибудь,

Скажи мне, только не забудь: чего ты ждёшь?..

Ундервуд, «Чего ты ждёшь?»

Мы слушали, чокались. Заказывали ещё и благоговейно молчали. Голос солиста, мощный и глубокий, то затягивал высоко, то падал до самых низов. Коротышка-ударник колотил не быстро, но… он делал это стильно. Игрался с ритмами, но держал размер мастерски – от меня это не ускользнуло. Профессионал.

Неподвижного басиста после первого куплета словно расколдовали. На его лице проступили восторг и злость – в полумраке его лицо стало страшной маской. Он мотал головой, то приседал, то вскакивал, раскачивался на краю сцены, потом снова прыгал и падал на колени.

Я подумал, как они гармонично дополняют друг друга: танцующий скинхед с басом, терзающий гитару солист с разметавшимися по плечам патлами и барабанщик, превратившийся в вихрь рук, разгорячённый ритмом и драйвом. За один припев они раскачали зал.

А потом всё стихло.

Волна тревожного нежного трепета прокатилась где-то внутри и осела под рёбрами. Я чувствовал, как меня заряжает и музыка, и их энергия, и синий блеск на стекле стаканов; рука дрожала, и таинственное электричество пронизывало меня до коленных поджилок.

Я думал о Свете. О себе. О матери с отцом. О прошлом. Потом о будущем. Потом о густой затхлой жиже, которую я всё ещё называл своей душой. Мне казалось, я где-то не там. Не там, где должен быть. Эти струны вели из бесконечности в новую бесконечность, и я шёл по ним как по канату, натянутому над пропастью.

Всё было чужим и холодным в этом мире, а теперь в нём зажёгся свет. Я почувствовал, что был болен, и теперь начал выздоравливать. Оказывается, музыка – она не просто как любовь. Она и есть любовь.

Я медленно вытащил из кармана телефон и написал Свете:

«Люблю тебя безумно. Расскажу завтра многое. Сегодня напьюсь. Буду больной и опухший.»

«Что-то случилось?»

«Да. Но ничего плохого.»

«Не пропадай»

Я усмехнулся, но подумал, что написать «Поздно» будет слишком жестокой шуткой. Поэтому просто поставил сердечко на её сообщение. Подумав, дописал ещё:

«Всё хорошо. Просто меня зацепило кое-что. Очень сильно.»

И снова нырнул в переплетение мелодий и аккордов. Смуглый ударник вколачивал ритм гвоздями в мой мозг, а длинноволосый солист плёл сеть из нот; и эта сеть запеленала меня, и я был младенцем, несущимся по водам навстречу величию, трагедии, смерти…

Потом гремел припев, голос срывался в крик, врезался в грудь трещиной от шеи до сердца; а барабанщик молотил по установке, чуть не высекая искры; и безумным ураганом носился по сцене сошедший с ума басист, тряся бородой.

У сцены уже собралось полдюжины человек, они махали руками, нестройно прыгали. Порой и меня подмывало вскочить вместе с ними, но я держался хладнокровно, гасил ускоренный пульс размеренными глотками. Только нога под столом дёргалась в такт.

Я глядел на солиста. Затягивая особенно высокую ноту, он закрывал глаза и обнажал зубы. Пальцы лихо терзали гриф, но сам он стоял неподвижно. И всё пел, и пел что-то о дороге, о мелькании лиц и пейзажей, что в жизни всё остаётся позади, что вечно приходится чем-то жертвовать, и как-то еще… Каждая строчка казалась мне гладкой жемчужиной – матово-блестящей, округлой и нежной, но в единое целое они не складывались, скатывались по сознанию в небытие. Текста полностью я так и не уловил, но когда стихла последняя нота, в голове осталась отрезвляющая прохлада, будто родниковой воды пролили на темечко.

На четвёртой песне из погустевшей толпы выбилась дёрганая фигура. Какой-то парень в чёрной толстовке, запрыгнул на сцену и перед самым припевом отобрал микрофон вместе со стойкой и захрипел в него что-то жуткое и нечленораздельное.

Группа продолжала играть, будто ничего не произошло.

Толпа отпрянула. Динамичный мажорный рифф гремел над баром, ударник колотил по бочкам, а басист продолжал трясти головой, но вместо мелодичного припева «Мираж» оглашал злобный инфернальный хрип.

– Так и должно быть? – пихнул меня в бок Игорь.

– А я откуда знаю?

Без понятия, что на меня нашло. Будто что-то разладилось в механизме Вселенной, и его нужно было починить. А может, я просто малость напился, но во мне проснулся зверь.

Растолкав зевак, я прыгнул на сцену, вырвал из рук хрипуна микрофон и как мог приладил его обратно на стойку. Увидел усмешку на лице солиста. Он отрешённо кивнул мне и тут же запел.

Я спихнул дебошира со сцены и спрыгнул вместе с ним. Тот схватил меня за плечи и затряс, крича:

– Я с ним пою!

Ну конечно, как же я не догадался. Жидкая щетина, зрачки размером с блюдце. Это ж тот нарик, развлекавший барменов пятнадцать минут назад. Он дёргался на месте и мотал головой – выглядело жутковатой помесью танца и конвульсий.

– Пошёл нахер отсюда! – заорал я.

– Я с ним пою! – Он тряс головой и пытался спрятаться за спину сам себе. Когда я замахнулся, он жалобно проскулил: – Я с ним пою! Я… с ним… пою…

– Понятно.

Я швырнул его на пол, в пространство между столиками. Он задёргался как испуганный паук, приподнялся и бочком пошуршал в сторонку, огибая прыгающую перед сценой толпу. Я внимательно следил за ним, опасаясь, как бы этот неадекват ещё чего не выкинул. Нарик приблизился к столику с аппаратурой у края сцены. И не успел я напрячься, как он мирно подхватил с него стакан пива (заранее там оставленный?) и удалился в дальний угол.

Как раз в этот момент песня закончилась. Когда аплодисменты стихли, солист обратился к залу:

– Уважаемая публика! Будьте так добры, не выхватывайте больше у нас микрофон – нам и так не много платят!

– А выхватывать микрофон у тех, кто выхватывает его у вас, можно? – крикнул я.

Музыкант хохотнул и ответил:

– Мужик, это же концерт в баре! Здесь и не такое бывает! – По толпе прокатился хохот. Солист отбросил со лба волосы, стало видно, что он улыбается. – Но всё равно спасибо.

– Ага, – кивнул я.

В этот момент бар огласил страшный крик:

– Где моё пиво?!

На столике с аппаратурой теперь стоял пустой стакан. Наркоши в чёрной толстовке и след простыл. Верзила с басом сканировал взглядом толпу, и на лице его пылала такая чёрная ярость, что официантка в ту же минуту принесла ему ещё стакан.

Басист моментально переменился в лице и галантно ей кивнул с лёгкой полуулыбкой. Пока он пил, солист, посмеиваясь, бормотал в микрофон:

– Я ещё могу простить вам украденный микрофон, но вот Вася едва ли простит вам украденное пиво. Потому что микрофон хотя бы принадлежит не мне, понимаете? Надеюсь, что понимаете. А то у Васи рука тяжёлая.

В подтверждение его слов басист погрозил залу огромным волосатым кулаком. Ярости в его глазах, как и пива в стакане, поубавилось.

Вернувшись к себе за столик, я кое-что понял. Во время нашей борьбы за микрофон, Игорь, похоже, всё-таки подозвал официантку. Потому что сначала мы смеялись над всем этим бардаком, а потом перед нами возникли два шота абсента. Потом мы смеялись ещё сильнее, а потом напились.

Дальше я помню плохо.

Помню, как на выходе из «Миража» мы караулили этих музыкантов и знакомились с ними. Пока ударник закуривал, мы протягивали руки солисту и представлялись:

– Андрей. Лебедев.

– Игорь. Просто Игорь.

– Евгений. Можно просто Евген. А-а, ты тот тип, который нам микрофон вернул? Красиво было! Вы куда сейчас?

– Мы пить, конечно же.

– Глупый вопрос. Мы тоже. Подержи комбарь, будь другом.

– Давай, ага. А вы куда-то конкретно?

– Да не. Куда ноги приведут.

– Так Андрюх, может, ко мне, а? Парни, тут рядом! Ну, в доме круглосут на углу, водки возьмём, белый русский сделаем, да. Я вас уже второй раз слушаю, кстати.

– Ого, второй раз! Я думал, так не бывает.

– Ничего себе! Точно надо идти, понял? Евген, давай! Значит, покупаем водку, «парламент» и пельмени на завтрак? Я даже тогда к Ирочке ночевать не поеду.

– Ночевать? Ты б хоть спросил, можно ли на ночь. Может, через пару часов на такси разъедемся.

– Да не, оставайтесь, там пара диванов и матрас, разместимся, ага. Ну что, «деревенька» или «мороша»? Или вы что покраше предпочитаете?

– Всё хорошо, что не «русская валюта»! – Ударник рассмеялся, откинув голову назад. – Игорь, да? Байрам меня звать. Если сложно запомнить, можно по-русски – Борис. Понял?

Я смотрел, как Игорь жмёт руку коротышке. Их фигуры прорезались в поле зрения точно в камне, а вот лица размягчались и плыли, как мокрая тёплая глина. Пьяная волна смывала остатки здравого смысла, и я знал, что вот-вот пропаду.

Прав был бармен, этот дьявол за стойкой.

Глава 3. Игорь

Я сказал тебе, что ночь будет длинна, но я лгал

Но мы вместе с тобой глотали адскую дрянь…

Чиж&Co «Still Life»

Ну, мы и пошли. Давненько не было такого. Прям вспомнил студенческие годы. Белые ночи, девочки из клубов, потасовки с алкашами… Андрюха ещё тогда сам на гитаре играл, чего-то сочинял даже вроде, да. Я с ним за компанию ходил на эти концерты раз в полгода. Мда, унылое зрелище было.

А сейчас вообще другое. Вроде как тогда, в дурную юность, правда уже не так тупо, что ли. Хотя тупо. До белых ночей ещё месяца два, а мы идём, орём как придурки: «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог…»

Классные ребята. Свои в доску. Ничё, сейчас познакомимся как следует. Ага, вот и круглосут. Сегодня как раз Муха работает. Парни там затиснулись кое-как в проход со своими гитарами-комбарями, головами завертели. Я им кивнул: нас с Андреем тут знают, бываем иногда.

Он как раз и залыбился, крикнул:

– Здорово, Муха!

Муха – толстый такой бородатый дагестанец, на бейджике наляпано маркером кривое «Мухаммед» – махнул нам, заржал, почесал пузо. Крикнул:

– Ва, привет, братья! Нахрэначились уже?

– В процессе!

Взяли водку, тут встрял ударник. Байрам-Борис, да. Подскочил к нам, как на пружинках, бровями так заиграл и предложил:

– Может, минералки на утро сразу? Вы какие ессентуки больше любите: четвёртые или семнадцатые?

– А какая разница?

– Семнадцатые солёные, а четвёртые пахнут бинтами.

– Э-э-э… Да пофиг. Давай с бинтами.

– Ща.

Он утанцевал к холодильнику (как всегда неработающему, вся минералка тёплая), вернулся с парой полторашек. Мы с Андреем водку выбрали. Купили-спрятали, всё как всегда. Захватили пельменей, ударник взял пачку сигарет. Глядишь, и я сегодня закурю, а год же как бросил.

До дома два шага осталось – уже не пели, гудели только чего-то, посмеивались, да. Ввалились ко мне, парни заставили всю прихожую аппаратурой. Пока разувались, я спросил Байрама:

– А барабаны где?

Тот заржал.

– Да это их барабаны, нам погонять дали. Свою установку таскать – это ж ебанёшься, брат.

– Подожи, ты дома играешь? – удивился Андрей. – А соседи?

– А соседи не играют, – ответил ударник. Потом расхохотался, сложившись пополам. Мы тоже ржали. – Та ладно, у нас репточка есть на Московских воротах. Ну, а если и дома? До десяти вечера ж можно шуметь.

– А после десяти ты типа не шумишь, казанова? – подколол Евген.

– Э-э-э, это не джентльменский разговор, понял?

– Джентльмены, доставайте водку, она у вас в чехлах, – скомандовал я.

Водку достали, переместились в гостиную. Подвинули диваны друг напротив друга, воткнули посередине журнальный столик, налили и выпили за знакомство.

– А мы ж не успели представиться, – это я уже к басисту обратился; он чего-то сидел-молчал в углу дивана как бедный родственник. – Я Игорь, это Андрей. Ваши, так сказать, большие фанаты.

– Василий Мартынов, – пробасил он и кивнул. – К вашим услугам.

Мы по очереди пожали его лапу, Андрей неуклюже шутканул:

– Ну, вернее, Игорь – большой фанат. Я, так сказать, фанат поменьше. Во мне метр-семьдесят пять всего…

Посмеялись. Байрам, опять играя бровями, с плотоядной какой-то ухмылкой написывал чего-то в телефоне. Евген его слегка стукнул по бедру:

– Давай там вылезай из своих баб.

– К твоему сведению, я сегодня в них ещё не залезал! – обиженно отозвался ударник. – И вообще, я не виноват, что они любят музыкантов, понял?

Гордеев закатил глаза. Мы с Андреем смеялись.

– Завтра такая девочка будет, ты бы видел!.. – затараторил Байрам и затряс пальцами в дёрганом «белиссимо». – Фоток не покажу, у неё в профиле нет, но там такие бёдра… А волосы!

– Это эти… – Я нахмурился, наливая. – Эвфемизмы или что? Там, откуда я родом, говорят про жопы и сиськи – или в Питере это тоже не джентльменский разговор?

– Культурная столица, ёпт, – усмехнулся Евген, поднимая стакан.

– …а как они любят музыкантов!

Байрам чего-то пытался нам объяснить про красоту там, про вкус и эту… звенящую пошлость, да. Ну, да мы, особо его не слушая, взяли и немедленно выпили. Я тут вдруг зацепился за мелькнувшую мысль.

– Мужики, надо бы добавиться. Есть у вас паблик или канал где-то? Я б ещё на вас походил. И вообще, может, помогу чем смогу.

– Да, Игорь же рекламщик! – встрепенулся Андрей, хлопнул меня по плечу раз-другой. – Дайте ему пару недель – и вы на обложке Форбс!

– Ну, ну, трепло, остынь.

– Хе-хе-хе.

Евген продиктовал адрес, группа нашлась, мы с Андреем добавились, а там в описании и остальные ссылки нашли. Мессенджер у меня пополнился новыми строчками:

«Василий Мартынов»

«Евген Гордеев»

«Bayram Kardanov»

– Карданов? Правда? – Андрей удивлённо вытаращил глаза. И хмыкнул, когда тот кивнул: – Какая удачная фамилия.

Пока они чего-то там говорили, я пялился на четвёртую строчку мессенджера: «Лина Мираж». И даже отчасти понимал Байрама-Бориса. Волосы, талия, шея, бёдра – в этих линиях чего-то есть, да. Может, и правда, в них вся суть женщины, а не в каких там… ну, не в сиськах, в общем.

А ведь как меня жаром обдало, когда она добавилась… Пока Андрюха там занимался этой греко-римской борьбой за микрофон, я сидел и лыбился как ребёнок.

И теперь стоит глаза закрыть – там она: волосы в хвост до лопаток, блестящие такие, изгиб уха, тонкие губы с колечком, мандала эта… Бывают женщины, на которых смотришь – и думаешь: «Чем-то зацепила». Хотя не понимаешь чем. Как с этой их музыкой. Я вот никак в толк не возьму, отчего вдруг пропал.

А вот Андрюха, кажется, больше моего понял. Вон его понесло.

Глянул я на Лебедева: он сидел и говорил, пялясь на Гордеева, и щёлкал так пальцами – типа мысль так усиливает. Начало я прослушал, но он вроде говорил о старом советском роке:

– …Запретный плод сладок – вот почему в то время люди так любили ту литературу, ту музыку, то кино… Вооб-бще говоря, ту культуру, на которой выжжено было ярко-красное клеймо «Нельзя!»

И завершая эту тираду, Андрей стучал кулаком по ладони.

– Точно, – Евген подался вперёд. – Когда всё нельзя, но чуть-чуть можно – этого «чуть-чуть» очень хочется. Да взять того же Высоцкого…

– Та вы вообще знаете, что тогда было? – Тут уже Байрам себя по коленкам хлопал. – Рок нужен был людям больше, чем воздух! Понял?

– А ты, что ли, знаешь, что тогда было? – хрипло буркнул Василий-басист. Но не зло – улыбался слегка уголком рта.

– Вася, вот тебе лишь бы малину попортить! Я говорю…

Я втихаря сфоткал их троих. Евген сидел с полузакрытыми глазами, откидывал назад волосы. Байрам чего-то нам задвигал: пальцы растопырены, губы трубочкой, глаза распахнуты. Вася смотрел на него – устало так, вполоборота – уперев подбородок в кулак, а локоть в колено. Как будто он их тыщу раз уже слушал и весь ход спора наперёд знал.

Скинул фотку Лине. Подписал: «Глянь, музыкантов спаиваю». И ехидный смайлик воткнул.

– … на струнах сердец!

– Игорь, нальёшь?

Пока я наливал, заговорил опять Андрей. Давно не видел его таким ошалевшим. И ведь даже не в жопу пьяный, хотя и набрался прилично.

– Вот-вот, струнах сердец! Ведь люди же рыдали на кухне в обнимку со стаканом… крутили на магнитофоне альбом за альбомом, перематывали кассеты и опять… И эти кассеты – врубаетесь, мужики? – вырастили целое поколение…

– Дворников и сторожей, – вставил Евген.

– Вот да! Знаешь, мой батя с крёстным до хрипоты спорили, о чём поёт Гребенщиков. Один говорил, что смыслы глубоко, другой – что они на поверхности. В итоге ни к чему не приходили, только напивались!

Угу, только напивались. Крёстного Андрюхи давно уже похоронили, а отец вон сейчас с печенью мучается. Цирроз, вроде. Вот тебе и советский рок-н-ролльный алкоголизм, да.

Хотя, чем он отличается от нынешнего…

– За струны сердец! – буркнул Вася.

Выпили.

– Понимаете, я ведь в музыке совсем было разочаровался. Думал, её больше не будет. Думал, нет какого-то секрета, не хватает чуда, какой-то тонкой настройки на менталитет, что ли…

– Да и нет, друг, уже этого менталитета, – серьёзно так сказал Гордеев. И тут вдруг пауза тяжело придавила диван.

Он смотрел на Андрюху внимательно, слегка осоловело, и улыбался как родному. А вздрогнул, когда его глаза увидел. Я такого раньше не видел – вот этого болотного оттенка зелёного, вот будто бархатного. И ещё это дружелюбие и участие, которые из глаз этих прям сочились – ну, они меня купили с потрохами. Гордеев нас не знал толком, а там, в глазах, уже всё было. Вот эта готовность распахнуть душу, назвать меня и Лебедева другом и братом. И как-то чуял я в его улыбке доброту, какую-то вот первозданную, искреннюю до костей. И сказать ничего не мог, да.

– Или так, – слегка растерянно кивнул Андрей – как будто о том же самом думал. – Мне это неизвестно. Я только знаю, что больше духовных лидеров, кроме старых, в нашей музыке нет. Нет никакой молодой шпаны, что стёрла бы с лица земли этих окаменелых советских динозавров! То есть, я так думал до сегодня…

– Потому что тоска.

Евген качал головой, смотрел то на одного, то на другого. Его, видать, развезло – бляха-муха, они вообще ели сегодня?

– Игорь, начислишь ещё?

Я с опаской налил. Теперь с уставшими улыбками на Евгена смотрели и Байрам, и Вася. Ну. А мы с Андреем – с интересом и непониманием.

– Тоска, – отчеканил Гордеев, подняв стакан, – в душе русского человека жива и будет жить; и будет гнить, покуда ему некуда будет её вылить. Покуда не будет нот, которые будут перебирать пацаны-самоучки во дворах… или там гаражах, или подвалах… Понимаете? Покуда не появится слов, которыми можно будет пронзить эпоху, как евс-стевс-то-ис-пытатель протыкает бабочку… ну, булавкой… чтоб её как следует рассмотреть. Вот таких слов. Слов вечных и потусторонних, над которыми не властно время.

– Парни, а вот вопрос. – Я наконец додумал мысль. – Как вы собрались эту тоску выливать и бабочку, там, прикалывать, если о вас никто не знает? В смысле…

– Ну, спасибо, что напомнил, – обиженно буркнул Байрам. – Курить где тут можно?

– Да подожди ты! Я говорю… А, вон балкон, только закройся снаружи. Так вот, я говорю… Может, вам и правда раскрутиться, а? Вы ж сами по себе с этими барами, ну, ничё не добьётесь. Сколько у вас тут, двести человек в канале? Тут же столько работы нужно, чтоб подняться. – В голове вдруг закрутились шестерёнки какие-то, а сквозь пьяный дурман посыпались картинки, цифры, календарь… – там выступить, здесь засветиться, с теми познакомиться, в эту жопу без мыла пролезть…

Хлопнула балконная дверь. Байрам, видимо, реально обидевшись, закуривал и чего-то строчил своим амуркам.

– Очень было бы здорово, – Евген грустно качнул стаканом, вздохнул, – если б я знал, как это всё делается.

– Ну… Так я знаю. Не знаю пока, ладно, но разберусь. Мой же профиль, – может, это мне так водка на мозги надавила, но очень захотелось им помочь, они же… – Вы же этого заслуживаете. Ну, серьёзно.

Они переглянулись с Васей. Гордеев пожал плечами.

– Я только за. Мне бы только ритмиста ещё толкового найти. А я сколько ни тусуюсь что на улицах, что в барах – нигде нормального звучания не слышал, разве что у Зильбера. А он гнида.

– У кого? Кто? – не понял я.

– Какого звучания? – встрепенулся Андрей.

– Это не объяснить, – Евген поморщился. – Извиняйте, парни. Будем.

Мы выпили. Пустую бутылку убрали за диван, ляпнули на стол вторую.

– А чего ритмист? – спросил я. – Вон же, Байрам.

– Ритм-гитарист, – пояснил Гордеев. – Надо, чтобы он звучал. Чтобы синх-хрон-н…

– Синхронизироваться, – басист даже не запнулся.

– Спасиб, Вася. Я что-то уже малость поплыл…

Гордеев откинулся на спинку дивана, и его добрые пьяные глаза закрылись. Но он вроде не спал, да.

– Так а чего, ну, гитарист. Андрюха раньше играл. Мечтал о банде, ну.

– Да ну, чего ты, я ж так…

– Жопой об косяк, Андрей. Тебе судьба шанс даёт, а ты сидишь, вон, водку с пальцев слизываешь.

– Ну, облился, с кем не бывает…

– Короче, парни. Отчего бы вам с Андреем не стосковаться… Тьфу, не то слово…

– Состыковаться, – подсказал опять Вася.

– Во-во. Ну, если подойдёт – отлично. А нет так нет – я вам помогу и засветиться где-т, и, глядишь, ритмиста найти. А пока, как пойдёт.

– Давай, – кивнул Гордеев, не открывая глаз. – Давай соц-стыкуемся. Спасибо, брат. Буду век благодарен.

– Сочтёмся.

– Начисляй, наверное?

Ну, я и потянулся к бутылке. Открыл. Тут с балкона вместе с табачным амбре зашёл Байрам.

– Игорь, мне половинку, – Андрей вдруг вытянулся, проморгался, типа трезвея. – Мне ещё завтра жену со смены встречать, надо водички там, душ, завтрак… Я сейчас уже того, на грани. Бахну с вами и лягу, ага? И никаких вам ритмистов, мы тут напились, вот вы и…

– Бахни, – Байрам ухмыльнулся, с размаху сел напротив. – Телефон только дай, я тебе будильник заведу, понял? Есть у меня одна идейка. Доедешь завтра вечером до центра?

– Ну, могу…

– Вот, дай запишу, чтоб не забыл. Покажу кое-что интересное.

– Да я не…

– Просто экскурсия, брат! Просто покажу кое-что. Погуляем, понял?

Андрей чего-то завозился с карманами, потом отдал Байраму телефон. Тот стал в него тыкать, потом отдал. А мы чего, мы взяли по рюмке, подняли. Андрей, пошатываясь, встал и пробурчал:

– Я завтра, наверно, передумаю… хотя… Человек, приносящий вино…

– …не имеет права молчать, – закончил шёпотом Гордеев.

Мы выпили, и я задумался. Вспомнил. Это был припев последней песни, что они играли в «Мираже». Я ж ещё тогда подумал: странная какая-то строчка. Вроде будто какая-то отсылка, только непонятно, к чему.

И тут – с какой-то вот этой хрустальной пьяной проницательностью – я увидел по глазам Евгена: там, за этой строчкой, какая-то глубина прячется. Непонятная, мрачная. Не, не буду я в это лезть, запачкаюсь ещё, ну его. Не буду…

Глава 4

С тобою тепло и светло,

С тобою я сыт и свят.

И искренне, всем назло,

Ты веришь, что я богат.

Веня Д’ркин, «Девочка с флейтой»

Утро принесло грохот в недрах черепа – как будто вчерашний Байрам без остановки молотил в тарелку, – засуху во рту и затекшую руку. Я лежал с закрытыми глазами и вспоминал, пробирался памятью сквозь муть вчерашнего вечера. Помню, как мы ушли к Игорю. Как знакомились на выходе из «Миража», как эти музыканты оказались такими простыми и светлыми, как меня потом понесло под водку и я говорил что-то… да, о музыке, о времени и вот этом всём. Прорвало, поговорить об этом было давно не с кем. Света с Игорем всё уже слышали, а с отцом уже толком и поговорить не удаётся…

Черт, кажется, и про отца с крестным трепался. Да, про магнитофон и эти их стаканы. И вот этот… Евген, да. Вот он ещё так удачно подхватывал, про тоску и про боль, а потом Игорь ещё что-то… проклятье, во рту как кошки нагадили…

…А потом мы все болтали про то и это, спорили, братались, смеялись…

Муха. Муха был. «Четвертые или семнадцатые». Байрам, пельмени. Куревом тянет и сквозняком. Балкон не закрыли, похоже.

Я встал, стараясь не потревожить спящего рядом в одежде Игоря, и потихоньку, полубочком выбрался из спальни. В гостиной на разложенном диване, также не раздевшись, дрыхли музыканты. Василий лежал боком, прижавшись спиной к подлокотнику и уткнувшись бородой в грудь. Лицо его было каменно серьезным даже во сне. Евген лежал на другом краю на животе, повернув голову – лицо закрыто волосами, торчит только орлиный нос. Между ними в позе морской звезды на спине раскинулся Байрам. Уж не знаю, что ему снилось, но улыбка дрожала на его губах в такт похрапыванию, а ноги то и дело подёргивались. Я кивнул сам себе и поволок свое ослабевшее тело на кухню, придерживаясь за дверные косяки.

Там, на табурете, перебинтовавшись литром ессентуков, я достал телефон и узнал, что ещё только начало десятого. От меня до Игорька ехать четыре остановки на троллейбусе, можно обойтись без такси.

Будить никого не стал. Через пятнадцать минут был дома.

Света после ночной смены обычно спит до обеда. Я в это время, если у меня выходной, готовлю завтрак, смотрю кино, по мелочи убираюсь. Хотелось спать и теперь, но усилием воли я заставил себя залезть в горячий душ, размокнуть там до состояния вареной говядины, намылиться и смыться раза два, вычистить зубы, ополоснуться холодной водой – и тарелки в голове почти стихли. Для верности я выпил аспирина и сварил кофе.

Улыбаясь бьющему в окно утру, я чувствовал, как это бывает с судьбоносного похмелья: открывается какая-то новая страница. Я проскочил в воспоминаниях обратно сквозь душное марево и вернулся в тот сверкающий цветом и звуком вечер в «Мираже» – такой же пьяный, но ещё красивый.

– Доброе утро, – раздалось у меня за спиной с ноткой усмешки. – Доброе же?

– Ох, Светочка, ты не представляешь, какое доброе.

Она, в сиреневой ночнушке, заспанная и такая красивая, щурилась на окно и глядела на меня голубыми, почти бирюзовыми глазами. А я – распахнутый, влюбленный в этот мир и в нее – подошёл к ней, сияя, и сжал в объятиях, да так, что она даже пискнула.

На мои невнятные извинения Света ответила звонким смехом и, поцеловав меня в скулу, ускользнула в ванную.

Пока за стенкой раздавался плеск воды, я включил плиту, поджарил яйца и подсушил хлеб. Нарезал немного сыра под аккомпанемент шумящего электрочайника. Потом его синий огонёк со щелчком погас – и в кухне остался только звонкий солнечный свет, запах горячего хлеба и постреливающей на сковородке яичницы.

Только тогда до меня дошло, до чего я голоден. Разложив завтрак по тарелкам, я налил чаю Свете и уселся у окна, жуя тост и жмурясь от переполнявшей меня радости. И всё вспоминал минувший вечер, концерт, разговоры, строчки из песен и даже почему-то ту худенькую официантку. Даже не заметил, как Света села напротив и внимательно на меня уставилась, поигрывая лукавой улыбкой.

– Ну-ка, что случилось? – спросила наконец она.

Я дожевал тост с сыром, запил кофе и ответил:

– Хочу тебя кое с кем познакомить.

– Ого.

Света рассмеялась, обнажив зубы. Взметнулись её пушистые ресницы. Она смотрела внимательно и – теперь капельку напряженно. Но зря.

– Ничего особенного. Просто люди хорошие. И музыка у них хорошая. Тысячу лет ничего похожего не слышал, думал, такого уже не делают.

И я рассказал ей всё. Как я пропал, как мы с Игорем сидели, зачарованные, забыв про пиво, и как я выхватывал микрофон, и про нарика за стойкой, и про ессентуки с бинтами, и пересказал те разговоры о тоске и музыке. И что не было у меня сил оторваться от этих разговоров и этих людей, пока не сработал автопилот.

– Не очень помню, как мы спать легли, – подытожил я. – Но помню, что поздно. И правда, ни о чём не жалею. Меня отчего-то так вдохновило… Даже самому захотелось гитару достать.

– Да ладно?! – она вскинула брови. – Я уж думала, не дождусь.

– Ну правда. – Я замялся. – Не знаю, может, опять блажь, меня ненадолго хватит. Но хочется что-то вспомнить, поиграть…

– А сыграешь мне?

Света наклонилась через стол, поцеловала меня в нос.

– Ну уж, что вспомню… – протянул я, растерянно улыбаясь.

– А я любила, когда ты мне играл, знаешь?..

Её бирюзовые глаза сверкали, согревая мне сердце. И где-то там, внутри, зазвенели натянутые сквозь это сердце струны. Я накрыл её руку своей – белой ладонью офисного клерка. На миг представил чёрные кляксы механика, а потом – ухоженные тонкие пальцы Евгена с длинными ногтями. Звон внутри всё усиливался, пока не грянул аккордом смех Байрама:

«А как они любят музыкантов!» – гремел он у меня в ушах.

– Считай, что у тебя есть личный музыкант. – Я улыбался, а меня переполняли солнце и воздух.

Когда я доставал гитару со шкафа, то неуклюже стукнул её об угол. Гитара отозвалась обиженным гулом, и я пригладил её, успокаивая. Расстегнув пыльный чехол, вынул инструмент. Дека сверкнула бликом, словно бросая мне короткое: «Ну, привет».

Настроил быстро, минут за пять. А вот дальше стало сложнее. Аккорды-то из головы уже не исчезли, один раз забитые туда намертво. Но все мелодические партии рассыпались на ходу. Немного выручала мышечная память – когда не я пытался вспоминать, а давал пальцам ходить по струнам по инерции. Но звук выходил грязный, одна нота звучала громче другой, то и дело врезалась фальшь…

– Yesterday… – пальцы послушно, пусть тихо и неуверенно, отыграли пару тактов. – All my… А, ч-чёрт, не то. All my… Не помню.

Стал перебирать струны на открытом грифе. Точно так же, на автомате, вспомнил Металлику. Дело пошло бодрее. Вскоре указательный скользнул по струне, царапнул, дёрнул, глухо вжикнуло, и ошибка выбила из меня весь задор. Я вздохнул и отложил гитару.

Света подошла и мягко обняла меня за плечи, села ко мне на колени. Поцеловала и шепнула ласково:

– Ничего, что забыл. Можешь разучить заново. Для меня, а?

И этот шёпот был таким проникновенным, что я почувствовал – будто вовсе не привычная это фигура жены, уставшей и невыспавшейся медсестры, а какое-то незнакомое молодое тело прильнуло ко мне. Я почувствовал себя снова юнцом, беззаботным и пьяным, дышащим силой и жаром. Будто я снова не сплю по две ночи подряд, целую студенток, рву струны и глотку, а каждое прикосновение к женской талии раздувает пожар в груди.

Я поднял глаза на Свету, чувствуя, как сыплются из них искры. «Как же они любят музыкантов».

– Да, только сначала…

Она не дала мне договорить, перекинув ногу, обхватила бёдрами. Вспышки замелькали в мозгу; мы кусали друг друга за губы и щеки, целовали и гладили, я нёс её в кровать, где мы сплелись и растворились в восторженном голоде, а потом был крик, вдох, судороги и волна неги и блаженства. Но привычная сонливость не пришла. Сердце колотилось, будто мне вкатили кубик адреналина. Я смотрел на свою любовь и улыбался, а потом сказал ей:

– А теперь пойду разучивать. Ты же хочешь музыканта?

– Безумно хочу! – И Света плотоядно облизнулась, потягиваясь на скомканном одеяле.

Следующие четыре часа я сидел перед компом, разбирая с экрана ноты, от которых давно отвык. К концу третьего часа я начал подвывать от боли в подушечках пальцев. Но в груди ещё горела страсть, молодая оголтелая страсть – вино жизни, пьянившее сильнее лихого кутежа или женского шёпота.

Голова не болела, работа осталась за горизонтом, ворчание родителей тоже развеялось как дым, я забыл про всё, кроме того, что ещё молод, и что можно ещё эту жизнь жить, а не доживать. И по сравнению с этим сладостным чувством любая боль была нипочем. Напротив – она лишь заостряла этот мучительный восторг непрожитых ещё дней.

Там, под восхищённым взглядом жены, то и дело отрывавшейся от книги, сплавились воедино мой восторг от группы Гордеева, тёплые лучи, моя боль и моя радость – и задеревеневшие было пальцы, красные и ноющие от стальных струн, потеплели и запульсировали от разбежавшейся по жилам тёплой крови. И я готов был сквозь слёзы просидеть с гитарой ещё час, пока не сработал будильник.

«К1800 к Зимнгеру.Бвйрам» – светилось на экране.

Глава 5

…Минуту еще, мой ветер не стих,

Мне нравится здесь в Королевстве Кривых…

Пикник, «Королевство кривых»

Липкий призрак минувшей ночи скользнул по черепу, и я вспомнил. Ведь точно. Байрам же просил приехать… что-то показать, кажется.

Мне стало не по себе. Ехать я не хотел, но и соскакивать было бы некрасиво. Да и незачем – всё-таки, судя по тому, что я четыре часа терзал гитару, наша встреча стала чем-то большим, чем случайное знакомство. Подумав, я выдохнул и выключил будильник. На минутку откинулся на кресле, массируя виски.

– Что такое? – спросила Света.

– Да… один из вчерашних ребят меня просил доехать до центра. Что-то хотел показать. А мне так неохота…

– Да ладно, – Света подняла бровь, пожала плечами. – Съезди развейся. Сидишь целый день как сыч.

– Завтра к маме с отцом собирался, – угрюмо выдохнул я.

– Ну, так… тем более развейся.

Голос её стал чуть минорнее. Приходилось признать, что она права. Визиты к родителям для меня всё больше превращались в муторную обязаловку. Отцу не становилось лучше, мать старела на глазах вместе с ним. Дежурные заезды с продуктами и аптечкой превращались в сеанс перестроечного артхауса. Я выходил из их квартиры с желанием смыть с себя хлоркой липкий слой безнадёги. Но вместо этого на следующее утро ехал в офис.

И правда, чего не развеяться. Пальцы всё равно уже не гнутся. Решив поиграть ещё завтра вечером, я принялся одеваться.

Шаг, четкий, как метроном, вел меня к метро. По дороге я достал наушники, включил старый плейлист, ощутил, как трепещет внутри что-то почти забытое – та самая лихая искра из дурной юности. Я машинально замурлыкал в такт музыке и тут же закашлялся от порыва ветра, бросившего в меня горсть питерской уличной пыли.

Да уж, как давно я не пел.

Время продолжало утекать, а я продолжал за ним гнаться, скача в такт музыке вниз по эскалатору. В перегонах шум и тьма сжимали вагон, оставались только безучастные лица вокруг и отголоски песен в наушниках.

Выйдя из вагона, я бегом преодолел переход «Площадь Восстания – Маяковская», проколбасился ещё одну станцию в толкучке, пролетел чуть ли не вприпрыжку через «Гостиный Двор» и вскоре уже поднимался на эскалаторе на Невский. На дорогу ушло чуть больше получаса. Сердце возбуждённо постукивало. Я взглянул на часы и здорово удивился: 17:56.

Выскочив из метро, я встал на светофоре перед «Зингером». Пока сменяли друг друга красные цифры, осматривался вокруг. Гуляющие парочки, стайки разодетых девушек, смеющиеся темнокожие парни, пожилые азиаты с фотиками, мамы с детьми, компании студентов и школяров – кругом гуляла вся эта обыкновенная для Грибоедова публика. Толпа сгущалась, и я собрался было звонить Байраму, как вдруг увидел его на мосту.

Карданов стоял, прислонившись к парапету, в круглых чёрных очках а-ля Оззи Осборн, и читал толстую книгу, а за спиной у него висел чехол с гитарой. Когда загорелся зелёный, я перешёл дорогу; Байрам заметил меня, улыбнулся и, заложив книгу пальцем, протянул руку:

– Думал подождать пятнадцать минут и идти. А ты даже вовремя.

– Обещал же, – пожал я плечами, чувствуя лёгкий укол совести.

Байрам сунул руку в нагрудный карман клетчатой рубашки и вынул оттуда флаер с рекламой какой-то кафешки, вложил вместо закладки в книгу и захлопнул. «Братья Карамазовы» – успел я прочитать на обложке.

– Почему Достоевский? – не зная зачем, спросил я.

– Хобби у меня такое – чужие души постигать, – развёл он руками.

– Чужая душа – потёмки.

–– А своя – так вообще редкостный бурелом, – Байрам хохотнул, закуривая. – А это, кстати, тебе. Понял?

Он скинул с плеча гитарный чехол и протянул мне. Я взял, и рука моя ухнула вниз под непривычной тяжестью. До меня дошло.

– Электро…?

– Ну да. – Он махнул рукой, разгоняя дым. – Моя старая гитара. Я раньше тоже бренчать пытался, потом понял, что не дано. Евген звучание искал, у меня деньги были – подумал, вдруг, талант открою… – снова затянулся. – Как в кино бывает, понял? Но нет, таланта у меня только два, и те не знаю, куда девать.

Ну да, конечно. Ритм и женщины.

– Но это ж…

– Да, инструмент недешевый, выкидывать жалко, продавать некому, а мне уже как-то и не нужен, понял? Возьми, потыкай. Если оставишь – о цене договоримся. Тут комбик ещё, но я его пока сам понесу, чтоб тебя не грузить.

Только теперь я заметил небольшой черный ящик с крутилками и тумблерами, стоящий возле его ног.

– Э-э-э… Да. Да, спасибо, – пролепетал я.

– Пойдём, – Карданов хлопнул меня по плечу.

Я пытался втиснуть плечи в узкие ремни чехла. Коротышка-ударник не рассчитал нашей разницы в габаритах. Я попыхтел, пристраивая гитару так и этак, и повесил её на одно плечо, придерживая сзади. Подумав, всё-таки спросил:

– Байрам, а как тут лямки увеличить?

– Лямки у лифчика, – отозвался тот. – Это ремни, Андрей, понял? Не вздумай такое при Евгене ляпнуть. Хе-хе-хе, давай сюда.

Мы удлинили эти пресловутые «не лямки, а ремни». Загорелся зеленый, и мы пошли к «Зингеру». Проталкиваясь через поток людей на мосту, я на миг замер, заметив колоннаду Казанского собора на другой стороне Невского. Надо же. Сколько лет его не видел.

Наверное, я бы и не обратил внимания, если бы, как коренной петербуржец, не появлялся на Невском раз в полгода. Или если бы тот день не был таким необычайно ярким. Или если бы сам в этот день не проснулся новым человеком.

Всё вокруг стало каким-то новым, даже старые уникально-одинаковые здания питерского центра. Даже Казанский вытянулся ввысь. Будто обычно тучи давили на него сверху, сплющивая и утяжеляя, а теперь расступились. И полукруг колоннады, и купол со шпилем рванулись к солнцу и небу, взирая на суетящихся внизу туристов и гуляк дружелюбно и умилённо, как просыпающийся великан.

Оказавшись внутри Дома Книги, мы по инерции толклись ещё минуту вместе с толпой.

– Давай наверх, – Байрам хотел, кажется, снова хлопнуть меня по плечу, но я неудачно повернулся, и хлопок пришёлся по гитаре…

Та отозвалась гулким стуком, совсем не похожим на воздушное гудение акустики. И всё же лёгкая вибрация прогладила мне спину, и я застыл, взволнованный, как эти шесть струн. Замерев, я вдыхал запах книг и, кажется, голова стала подкруживаться. Хотя я всего-то несколько лет не был в Доме Книги и не держал в руках гитары.

Я топал вверх по лестнице, и понимание обрушивалось, как лавина. Та самая музыка, которую я так любил, но которой не знал – она спрятана в тонком чехле позади меня. Уже скоро из натянутого молчания струн я начну извлекать мелодии, риффы и целые миры. Новая жизнь пульсировала в зудящих пальцах. Сегодняшние четыре часа – это только её невнятный пролог. Настоящая история таится у меня за спиной – завернутая в брезент, висящая на ремнях, а не на лямках.

Байрам, не обращая внимания на чёрный ящик в руке, скакал по лестнице быстро и плавно. Как будто танцевал. Я прокрутил мысленно, как он стучал по барабанам на концерте, как ловко пробирался вдоль дивана на балкон у Игоря. В его движениях менялся темп, но… Этот человек жил в вечном не слышимом никому более ритме.

Интересно, это был секрет одного его таланта или обоих?

Я шагал через ступеньку рвано и дергано – шагать так же изящно мне не удавалось.

– Борис, – окликнул я его, запыхавшись. – Что ты мне хотел показать?

– А? А! Да просто, брат, просто поговорить хотел, понял? Ты утром уехал, даже «пока» не сказал, я волнуюсь. Всё в порядке у тебя?

– В порядке. Я просто… Ну, там же…

– Жена, я помню. Всё хорошо у тебя с ней? Ну и рад, поздравляю, молодец, молодец.

Он всё стучал меня по плечу и улыбался. И до того комично и нелепо мне стало, но таким искренним весельем сверкал взгляд Карданова, что я расхохотался. На меня начали коситься.

– Спасибо, – сквозь смех выдавил я. – Так ты только гитару передать хотел?

– Ну не. Хочу тебе немножко уличной музыки показать. Не помню, кто сегодня где из наших, да ничего, скоро увидим.

– А «Зингер»-то зачем?

– Да не знаю, вдруг почитать что-то хочешь? Ты ж не думай, что мы умеем только водку пить и песни петь.

– Да я и не…

– Вот-вот. А магазин прикольный, окна эти, вид… – Он не особо меня слушал. – Евген тут обычно стихи покупает, он же у нас тексты пишет – надо же ему где-то черпать… материи, матерь их так, понял? Ха-ха!.. Вася – философию и всякое умное. Ты не смотри, что у него глаза убийцы. Он добряк. Ха-ха. А я тут ищу – да что попало. Чтоб в потемках души поблуждать, понял?

– Какой души? – уточнил я, все сильнее теряясь.

– Своей в основном. – Байрам усмехнулся. – Знаешь, я не поэт никакой – тоже пробовал. Но здесь, – он обвёл жестом зал со стеллажами, – я типа пытаюсь в себе разобраться, понял? Познав себя, познаешь целый мир. Вася тебе умнее расскажет, про буддистов ещё что-нибудь. А я помню, оно было ещё у этого… – Он щёлкнул пальцами. – Франсуа Вийона.

– Кого?

– Слышал стихотворение: «Я знаю всё, но только не себя»? Попроси как-нибудь Евгена исполнить – он его на музыку наложил. Вещь. Там эти строчки ещё: «…Я знаю шлюх – они горды как дамы; я знаю дам – они дешевле шлюх… – Байрам глядел сквозь окна на оживлённый Невский и ласково улыбался своим мыслям. – Я знаю то, о чём молчат годами, я знаю то, что произносят вслух…»

– Ага, – брякнул я.

Я смотрел на Бориса и думал, где этот человек был вчера. Почему молчал и отпускал сальные шуточки. Неужели из-за выпитого? А мне, значит, в голову и не приходило, что за наружностью хитроглазого смуглого коротышки прячется большая и чуткая душа? Или нет никакой души, а только заученные сентенции и отрепетированный ироничный пафос?

Опять я глядел чужими глазами и не понимал, правда ли вчера впервые в жизни увидел этого человека. Даже не его, а лишь макушку, торчащую над барабанной установкой, и всплески рук, отбивающих ритм. И пальцы, тягающие рюмку за рюмкой. В самом деле, что я мог о нём знать?

О них, поправил я себя мысленно.

Карданов, похоже, заметил моё замешательство и хохотнул, ткнув меня в плечо острым кулаком. Мы помолчали немного, глядя на вереницы машин внизу. Я спросил:

– Слушай, а как девчонка-то твоя?

– Что? – захлопал он глазами. – Какая из?

– Ну… Ты вчера ещё говорил, мол, ночевать не поеду…

– А-а-а! Ирочка! Ну да, зачем мне было к ней ехать? Отлично же посидели.

– А не обидится?

– Мы не настолько близки, – усмехнулся он. – Пусть ещё помаринуется немного. А вчера я всё равно был уставший, не в форме… Ну, ты понимаешь, хе-хе. Короче, хуже не будет, если дистанцию выдержать, понял?

– Ну-у…

– А, ты же женат, откуда тебе. Но вот ты раньше как это проделывал?

– Не задумываясь, – я смущённо пожал плечами.

Байрам, коротко хохотнув, кивнул.

– Значит, тоже что-то смекаешь. Но ты смотри, я много думал, как это всё устроено. Женщины – это вообще целый мир. И чтобы его покорить, нельзя делать ошибок, понял? Нельзя бежать к девушке с хером наперевес! И нельзя ухаживать.

– Чего-о?

– Да ты подумай! С поклонником она может поиграться, подразнить, посадить на короткий поводок. А когда ты с ней на равных, она такая типа: «Ого! Осторожно, тонкий лёд!» Такому она сама захочет угодить и в конце концов на этот поводок себя посадит сама.

Я поразмыслил, но так и не смог согласиться. За Светой я в своё время ухаживал. Но спорить не хотелось, и я спросил:

– А тебе так нужен её поводок?

– Да ну! – Байрам отшатнулся, будто я его хотел испачкать. – Нафига он мне? Мне другое надо – чтобы поводка не было на моей шее. Понял?

– Ага. Понял, – эхом отозвался я. Меня чем-то даже заинтересовал ход его мыслей. – Как по нотам.

– Вот, в точку! Ха-ха! Ща, погоди.

Он вытащил из кармана телефон, принял вызов.

– Да, Евген, слушаю… Данила? У-у-у… – Борис сделал сложное лицо, потом опять заулыбался, на этот раз уже совершенно загадочно. – Хорошо. А на Конюшенной – это Большой или Ма… ага. Понял. Выдвигаемся.

Байрам отбил звонок, убрал в карман телефон и осклабился.

– А теперь боевое крещение. Пойдём, сейчас будет шоу.

Глава 6

Летят, летят по небу косматые кометы,

Кометые косматы, цветные города.

Исследователь жизни плевать хотел на это,

Закинулся бумагой и сам себе звезда…

Агата Кристи, «Легион»

Гордеев шёл навстречу, засунув руки в карманы брюк. Я узнал издалека его долговязую фигуру и длинные тёмные волосы. Подойдя, мы пожали руки, Евген одобрительно кивнул на чехол за моей спиной.

– Ремни не жмут? – спросил он.

Я качнул головой, смеясь своим мыслям.

– Так что, Зильбер объявился? – бросил Байрам, закуривая. – Я думал, он сдох уже.

– Да щас. – Евген задумчиво скривился. – Ещё нас с тобой переживёт, сволота. Стритует там, у аллеи, с какими-то типами. Из старых один только, и того не помню, как зовут.

Я шёл молча, не решаясь влезть в разговор. Про меня будто забыли. Я вспомнил, как в детстве ждал конца родительского спора, чтобы отпроситься погулять, мне стало не по себе. А они всё так же тоскливо морщились, и Байрам выдохнул с дымом:

– Как он их только находить умудряется?

– Так все знают, что он легенда. Бессмертный, в смысле.

– Да, но… А, ладно. А чего пропадал-то?

– Да вроде лечился опять.

– Опять, – повторил Байрам со смешком. – То есть, их это не напрягает? И то, что у него один состав больше полугода не держится?

– Бабло всем нужно, – передёрнул плечами Гордеев. – И засветиться. Плюс, все хотят у него чему-то научиться, но… М-да, не все соображают, куда стоит влезать, а об кого лучше не пачкаться.

– Так я не понял, что это за Зибер такой? – вклинился наконец я.

Никогда не любил смотреть сериалы с пятой серии.

– Зильбер, – поправил Евген. Скорчил мучительную гримасу и глянул на Байрама, будто прося помощи. – Данила. Гм… старый знакомый. Как тебе рассказать, что он за тип…

– Невыносимый, короче говоря, тип, понял? – развел руками ударник.

– Это я догадался. И почему?

– Как минимум, он долбит всё, что можно и нельзя. Трезвым его, наверное, только мама видела, и то последний раз – в начальной школе. – Евген хмыкнул. – Короче, ходячий стереотип древнего рок-н-ролла.

– Новая версия Сида Вишеса, – добавил Карданов.

– Вроде того, – кивнул Евген. – Только с одним отличием. Данила хотя бы умеет играть.

Карданов расхохотался, энергично кивая. Сам Евген тоже посмеялся этой шутке, которую я, признаться, не понял, но на всякий случай улыбнулся.

Мы остановились на переходе перед аллеей на Большой Конюшенной. Увидели уличную группу, но за мельтешением машин я толком не мог их ещё рассмотреть. А вот музыку слышал. Сквозь шум и шуршание до меня доносилась навязшая в зубах цоевская «пачка сигарет». Кажется, если пройти по центру и ни разу её не услышать, можно провалиться под питерские текстуры и там умереть среди болот и останков шведов.

– Короче говоря, парень без малого гений, – нехотя бросил Гордеев. – Абсолютный слух, мультиинструменталист, ритм, стиль – играет как сущий чёрт. Н-но… редкостная сволочь и конченый наркоман. Вроде того, что вчера на концерте бучу поднял. В наших кругах это типаж не редкий…

– Есть ещё Дольче Витя, – кивнул Байрам.

– К-кто?..

– Забей.

– …но Данила – прямо-таки контрольный, мать его, образец.

Ближе всех к нам сидел по-турецки парень с дредами, выписывающий дроби по зажатому между колен тамтаму. Рядом играли два растатуированных парня в одинаковых безразмерных пальто. Один с басом, другой с электроакустикой. В центре у микрофонной стойки с угловатой синей электрогитарой замер, как я догадался, Данила Зильбер.

Выглядел он… болезненно. Стоит, вихляя коленками, в плотных камуфляжных штанах и чёрном свитере. Глаз за зеркальными авиаторами не видно, но краешки тёмных подглазных кругов торчат из-под очков. Впалые щёки, волосы длинные, чёрные, как у Евгена, но немытые и разметанные по лицу и плечам. Над широким воротником свитера блестит…

– Цепь? – Я вытаращил глаза.

Гордеев засмеялся, запрокинув голову.

– Ага! Всё ещё носит, значит! Цепь от собачьей конуры из хозмага. И замок оттуда же.

Я разглядел и маленький замочек на уровне ямки между ключиц.

– Цепь, ага? – Байрам оскалился. – Я всё жду, когда он ключ где-нибудь потеряет и потом её будет болгаркой пилить, понял?

Мы заржали. Я представил себе искажённое страхом лицо Зильбера, искры от болгарки, фонтан крови из шеи – мне почему-то стало смешно, и я мысленно себя одёрнул.

Гордеев с улыбкой щёлкнул пальцами:

– А ведь, между прочим, работает. Не каждый до такой хрени додумается. Броско, оригинально. Особенно школота ведётся: начинают наворачивать про то, как эта цепь символизирует, бла-бла-бла…

Я вынужден был согласиться.

– До Мэнсона ему, конечно, далеко, но…

Мы замолчали. Цепь была исчерпана. Осталось только слушать.

Пришлось мне признать, что играть Зильбер умел. И петь тоже. Голос у него был выше, чем у Гордеева, но и на порядок богаче. Впечатленный вчерашним выступлением в «Мираже», я думал, что не слышал такого тысячу лет. А тут – вот он. Наркоман и алкоголик стоит передо мной, легко и виртуозно терзает гитару и затягивает такие вокализы, что у меня волосы на затылке шевелятся.

Я ничего не знаю об их мире, дошло до меня.

Проходя мимо этих бесконечных кукушек и пачек сигарет по Невскому, я отвык смотреть на них своими глазами. Презирал туристов, бросающих им мелочь. Плевался от десятитысячной версии попсовой классики – кривым зеркалом отцовского магнитофона – и даже не знал, что среди всех этих людей есть таланты. Что на этих улицах есть Гордеевы и Зильберы, которые умеют пустить под футболку мурашки.

– Ты ещё девушек не слышал, – серьёзно сказал Гордеев. – Вот где амброзия для ушей. Была у нас одна… От её голоса даже Данила трезвел.

Он слышал мои мысли? Или я сказал вслух? Или так все реагируют?

Я глядел на пальцы Зильбера, на его бесстрастное лицо, и от восхищения и зависти мне сводило скулы и сушило глаза. Да, этот парень виртуоз. Все эти игры со звуком он проделывал интуитивно, не напрягаясь – я думал об этом, и истерзанные днём пальцы пульсировали болью.

– Поддержите музыкантов? – пропищал кто-то рядом.

Передо мной возникла низенькая симпатичная девчонка – совсем молодая, почти школьница. Вязаные цветастые гольфики радужной расцветки и короткие шорты, подчёркивающие стройные ноги, ядовито-голубой топ на маленькой груди под лёгкой ветровкой – она была одета по-боевому. Стразы-липучки на скулах, желтые тени, отрепетированная улыбка – она смотрела в душу жалобно и проникновенно, в такт музыке качая головой, отчего взметались вихрями два ярко-рыжих, явно крашенных, хвостика. Прошла мимо Евгена и Байрама – как мне показалось, споткнулась – а может, просто припрыгнула. Протянула мне безразмерную серую шапку-«чулочек»; я уже полез было за кошельком, чтобы кинуть пару монет.

– Лер, это свои. – Евген придержал меня за локоть. – Не знал, что Данила вернулся.

– А-а-а, – выдохнула девушка и прощебетала: – Уже вторую неделю как приехал. Тебя что, в беседе нет?

– Неа, вышел.

– Поддержите музыкантов?

Она, резко потеряв к нам интерес, упорхнула дальше скользить вдоль толпы зрителей со своей шапкой, улыбкой и калейдоскопом цветов на гольфиках.

– Знаешь, зачем шапка? – спросил Байрам.

– Чтобы деньги собирать.

– Нет, ты не понял, – улыбнулся он. – Можно ведь бросить гитарный чехол и не напрягать лишнего человека.

– Ну, может, чтобы не украли?

– Тепло. Но представь себе: выхватить горстку купюр из чехла уличных музыкантов? У всех на виду? Ты бы действительно смог?

– Нет. Но если у кого нет совести и есть быстрые ноги… Ладно, мимо.

– Зачем быстрые ноги, если есть мигалка? – Гордеев подмигнул мне. – Стритовать – не совсем законная штука.

– Скорее, неузаконенная, – поправил Байрам.

– Ага. Такую группку запросто и оформить могут со всем барахлом. Там административка, суета всякая… Обычно им лень с этим возиться, просто изымают всю выручку и выгоняют стритеров с точки. Дело обычное.

– Обычное?

– Да. Мы так тоже попадались. – Он пожал плечами. – Эти ребята – стреляные воробьи. Чуть завидят мигалки – девочка прячет шапку и исчезает в толпе. И пусть докажут, что это не бесплатный концерт на добровольных началах. Прогнать, конечно, всё равно прогонят, но хотя бы выручка спасена. А отойти на сотню-другую метров и расчехлить инструменты там – вообще не напряжное дело.

– И прямо здесь, на виду?.. – недоуменно выронил я. – Ведь полицаи же…

– Ну, – Евген сплюнул. – Не круглосуточно же они тут пасутся.

И, чёрт подери… Это было восхитительно.

Снова ударило в голову вино новой жизни. Той, где неопрятный нарик поёт как ангел, где звон гитар и стрёкот тамтама раздвигают стены домов, где маленькая рыжая бестия глядит своими большими синими глазами, вытаскивая из тебя очередной полтинник; где в любую секунду может остановиться патрульная машина и разогнать всю эту дискотеку; где полно дыма, смеха, музыки и всякой этой «гармонии упадка»; где либо нет коротких путей, либо все пути коротки…

Я и сам весь превращался в улыбку, дрожа в унисон с чужими струнами. Как киты отзываются на песни друг друга за многие мили, так и гитара за моей спиной отозвалась немой и пронзительной песней, слышной только мне, – отозвалась неуловимой вибрацией на призыв уличных музыкантов. На звон судьбы?

Всё-таки Игорь правильно сделал, что потащил меня в «Мираж».

– Ты чего? – толкнул меня локтем Евген.

С каждой минутой я всё больше был готов занять своё место на этом фронте, протянувшемся сквозь бары, переходы и вагоны метро, паутиной точек оплетающем унылый Петербург, которому так хотелось глотка свободы и гармонии.

– Я… Просто… Мне нравится, – улыбнулся я нерешительно.

Тут и Данила Зильбер доиграл своё соло.

– Спасибо, друзья! – его обыкновенный голос оказался крикливым и почти писклявым. Полная противоположность бархатному баритону Гордеева. – О, Жека!

Евген помахал в ответ.

– И даже Байра-амчик! – Данила всплеснул руками, чуть не заехав грифом гитары в ухо своему ритм-гитаристу. – Какие люди! Так, я курить. Пацаны, ебаните «Батарейку».

Он снял гитару с плеча и положил рядом с барабанщиком прямо на землю. Ритмист начал играть, и на первых переборах из толпы раздался разноголосый женский визг. Мы отошли за кривящимся Зильбером дальше по аллее.

– Ну, че расскажете нового, братцы? – Он подмигнул нам, остановил взгляд на мне. – О, а это кто?

– Это наш друг, – спокойно ответил Евген. – Хороший человек.

– Люблю хороших людей. Только это обычно не взаимно.

– Не удивлён.

– Да.

– Андрей, – я протянул руку.

– Данила.

Его рука была очень мягкой и немного влажной. Он сжал мою быстро и несильно, отдавая дань надоевшему и неважному ритуалу.

– Короче, ребят, – проскрипел он, доставая сигарету, – надо как-нибудь собраться. Тусу устроить. У меня щас все собираются. Девочек и бухнуть организуем, музычку порубить можно. Чтоб красиво. Я вас не видел тыщу лет. Все мозги высосали в этом рехабе ебучем.

Он прикурил и затянулся. Байрам протянул руку, Зильбер угостил сигаретой и его.

– Можно, – пробормотал Евген. – А что за ребята у тебя новые?

– Хрен их знает. Я объяву кинул, пришли некоторые, ну и взял, кто получше. Всё равно играют как свиньи. Надо новых искать, да где их найдёшь подходящих…

– А есть на стрите хоть кто-то, кто тебе бы подошёл? – Байрам выдохнул дым, прищурился.

– Ну, вон, Гордеев шарит малость… – Данила сплюнул, пожал плечами: – Но ты, Жек, тоже дилетант, без обид.

– Угу.

Помолчали. Гордеев смотрел куда-то на дома и окна. На фоне завывал, трескаясь ломким голосом заместитель Зильбера. Толпа с восторгом подпевала. Сам Зильбер скрипел зубами.

– Нашёл ты своё звучание? – бросил он вдруг Евгену.

– Не знаю пока, – отмахнулся тот. – Может быть. Парочку новых написал, но…

– Не-не. Звучание.

– Не нашёл. Думал попробовать с кем-то на две гитары партию разложить.

– Не пой-дёт, – отчеканил по слогам Зильбер, скаля желтые зубы. – Гордеев, блядь, ты не первый год пишешь, должен понимать. Вся фишка игры на две гитары – в сложности! Как…

Байрам потянул меня за локоть, мы отшагнули назад. Под шумок он бросил мне на ухо: «Евгена бесит, когда его зовут по фамилии. Не подрались бы».

– Зильбер, угомонись, я тебе не про «Драгонфорс».

– А я тебе про него! Когда сложно и зрелищно, тогда можно и зарубить. А представь себе этот детский сад – перебрасывать друг другу обломок какой-то мажорной гаммы в модерато?

Я снова почувствовал себя дураком. Евген ухмыльнулся. Байрам снова пояснил:

– Всё норм, он в жизни музыкальных школ не оканчивал. Нахватался где-то терминов и понтуется, понял?

– Да какая разница, братцы? – всплеснул руками Зильбер, на этот раз услышавший его слова. – Суть одна. Это – говно.

Он выбросил окурок в редкую траву аллеи, снова сплюнул, хрустнул пальцами.

– А ты сам-то смог бы? – выпалил зачем-то я. – Или просто боишься, что тебя обскачут?

Голова его перекатилась от плеча к плечу на шее-шарнире, он уставился на меня долгим и пустым взглядом. Снисходительным и даже… соболезнующим. Я почувствовал себя каким-то липким, захотелось отпрянуть, но отвести взгляд было нельзя. Наконец, Данила проскрежетал:

– Ты-то че тут воняешь? Я тебя не знаю даже.

Я уже порядком вскипел, так что среагировал машинально, как в средней школе:

– Мать твоя воняет. Слушай сю…

С возгласами «тиха-тиха», «ладно, стоп, хорош», Евген и Байрам оттеснили меня подальше, стуча по плечам. Да уж, только тупого мордобоя нам не хватало, с досадой подумал я. Почувствовал себя так, будто вляпался в дерьмо и, проведя подошвой по траве, не отчистил его, а растер ещё сильнее.

Сукин сын Зильбер даже не переменился в лице.

– Рад был знакомству, приятного дня, – процедил он и развернулся, не подав руки.

– Пока.

– До скорого.

Только это и бросили ему вслед Байрам с Евгеном. Последний то ли сочувственно, то ли одобрительно похлопал меня по спине. Я смотрел на тощие плечи Зильбера, на его черные патлы до лопаток. Вдруг вспомнилось и зазудело на ладони его липкое, мягкое пожатие.

– Вот говнарь, – вырвалось у меня.

Гордеев хлопнул меня по плечу еще раз. Я понемногу успокаивался.

Глава 7. Евген

Целую ночь спишь, то не спишь.

Целую ночь спишь, а то не спишь.

Целую ночь спишь, а то не спишь.

То так, то этак.

Целую ночь спишь, а то не спишь.

Раз на раз не приходится…

Звуки Му, «Спишь, не спишь»

Эх, жаль. Не получится у нас с ним. Не чувствует, не слышит. Слишком простой, прямой, как палка – нам такой не подойдет. Нужен кто-то со змеинкой в глазах, кто-то с ядовитой волей и скользким хвостом. Кто-то тонкий, смелый и слышащий ветер.

Ладно, поиграет, напьёмся с ним пару раз, пусть его. Случается. Человек пришёл, потоптался немного и вышел. Некоторые расстраиваются, их колет этой острой горечью невстреч…

Хорошая строчка, надо записать.

…Некоторые – нет.

Меня не колет давно, с тех пор как мой первый ударник сел на героин, а закодированный басист спился, узнав, что жена подрабатывает на вебкаме, пока он репетирует. Погуляй по улицам и увидишь, как за спинами музыкантов вздымаются чёрные крылья судьбы.

Сколько нас, подпирающих плечами реальность, пало жертвами Печатей – не сосчитать. Скольких выпила досуха тишина, что прячется по ту сторону пыльных улиц… Чёрные птицы и разноглазые бармены, ползучие проклятия Невского проспекта и отчаянные паладины струн – порой я думаю, что зря приехал в этот город. Сбежать мне уже не дадут. Остаётся держаться вместе с остальными.

Мы вроде падших ангелов в музыке, только ранги очень уж условные: есть легенды вроде Зильбера, есть середняки типа Олафа и Злобного, есть однодневочная шваль, которой и рубля бросить стыдно. Есть я и мои ребята. Где мы на этой вертикали, я сам пока не знаю точно, но чувствую, что немножко вне, рисуем по воздуху и ходим по воде. Чую: мы за пределами этой струны, натянутой из прошлого в будущее, пляшем среди звёздчатых спиралей и звучим с ней в унисон…

…А может, это всё блажь и мания величия. Или что я – лучше Зильбера?

Может, и лучше. А может, нет. Я-то хоть бываю трезвым, зато он сам себе не врёт.

Я сидел, пялился в зеркало на свои запавшие глаза. За окном по улицам барабанили дожди-пистолеты, а передо мной на журнальном столике валялось всякое: скомканные блокнотные листы, хлеб с потекшим микроволновочным сыром и бутылка водки с сиротливой рюмкой.

За строчкой о горечи невстреч я вписал строчку о горечи утрат, а потом другая горечь приобрелась моим пищеводом, и воспаленная творчеством голова отозвалась медным гулом. И началось: залаяла собака за стенкой, послышался соседский мат, трубы загудели, будто отзываясь на жжение в горле. Сыр на бутерброде давно застыл, и я жевал его тихо и безмолвно, как просветленный.

Тишина многоквартирной ночи никогда не была абсолютной. Я знал: даже если надеть наушники или вставить беруши, за очередной рюмкой последует гул. Это внутренняя антенна настраивается на мысли спящих за стенками человечков и никак не может настроиться – ловит их все сразу и транслирует белый шум. Поди выхвати из него что-то внятное. Нет, остается слушать только себя.

Ом-м-м-м, прогудел я, глотая остывший сыр с холодным хлебом. Нестерпимо захотелось чаю.

Я решил пойти и заварить. А водку оставить на завтра.

Пью-то я обычно редко – только когда совсем не пишется.

***

Утром позвонил Игорь, бородач, у которого мы возвыпили после «Миража». Сказал, что нашел контакты главного в «Лихолетье» – внушительный такой дорогой бар с кучей постоянных. Один из постоянных, видимо, сам Игорь или кто-то из его знакомых. Я прикинул бакшиш, согласился.

Он потом спросил, нет ли интереса выступить в «Рыжем бизоне», деревянном таком заведении: брёвна, мох, жестяной рукомойник, пучки веточек и травок, зверобой, лаванда, домашние настойки; там обычно фолк играют, но и забористый рок в почёте. Я сказал, что из забористого у нас только мат Васи, который ненавидит всю эту фольклорную срань на бересте, помноженную на домовых и леших. Игорь что-то пытался объяснить, но я-то Васю знаю. Не вариант – и всё тут.

Хотя я бы не отказался, что мне до этой бересты. Может, и про неё чего-нибудь напишу. Только без партии баса, очевидно.

Неделя началась нормально. С утра написал Пилипчук – попросил подменить у них Олафа, а то он чего-то запил. Не отказался, рука руку моет. Мелькнула мысль с Олафом поговорить, но не-не-не, сам разберётся, не маленький. Хотя, лишь бы не Печать…

Что дальше…

Завтра вторник, значит, за нами точка у Грибоедова, на выходе из метро. «Лихолетье» у нас в пятницу…

Я достал из холодильника йогурт, съел его не спеша. Вдруг телефон забрякал вызовом. Звонил Андрей, друг Игоря. Восторженный наш. Невстречец.

– Слушай, Евген, – сказал он. – Я тут сижу вторую неделю вспоминаю, какой стороной гитару держать. Оно даже легче, чем мне казалось.

Из трубки донёсся приглушенный треньк струн (бронзовый звон пронзающий звёздные бездны… ммм, надо ещё поиграть в аллитерации будет). Акустических, кстати, судя по звуку; странно, ему же Байрам свой «Ибанез» отдал. А, ладно. Может, не разобрался с комбиком, попросит помочь. Пускай себе. Да.

– Поздравляю. – Я щелкнул кнопкой чайника, прижимая к уху телефон. – И к чему ты это?

Взял бутылку, размышляя, поболтал в руке. Не, не хочется. Убрал в холодильник. Улыбнулся.

– Я подумал. Наверное, не стоит мне сразу к вам лезть? Ну, вдруг не справлюсь. Это же сыграться ещё надо и всё такое…

– Буду откровенен. – Я вздохнул. – Вся эта идея ещё может оказаться пьяной блажью. Понимаешь?

– О чём разговор, естественно. – Надо же, он даже не замялся. – В общем, я сразу по существу. Размял я тут пальцы, погонял песни, что-то вспомнил, что-то разучил. Ну, стандартный уличный репертуар плюс немного нестандартного.

– Это хорошо. Нестандарт на контрасте заходит, если хорошо и в меру, – кивнул я, увлеченный его тоном. И спохватился: – Так ты к чему клонишь?

– Идея простая как ножка от табуретки. Я возьму гитару и постритую сам. Давай к концу недели? А там уже решим, дадите ли вы мне шанс. Если нет – поеду к Зильберу, поставлюсь там героином и буду жить до конца своих дней счастливый… пару месяцев.

Меня зацепила перемена в тоне Лебедева. Он не зажимался и не запинался, как это с ним было там, на Невском. Как будто он натренировал в себе что-то, помимо пальцев. И, пожалуй, этот цинизм. Он сразу в нём был, а я просто не замечал?

А ведь не безнадёжен парень.

Я сказал:

– Шутка так себе, но идея неплохая. Прикину свободную точку в центре, напишу тебе время. День какой?

– Давай в субботу, – бросил Андрей. – Часов в пять.

«Напишу тебе время». Я усмехнулся. Хорошо, будет тебе точка в пять, раз ты теперь знаешь, чего хочешь.

– Договорились. Придём послушать. Может, возьмём кого ещё. Если нам не подойдёшь – может захватить Головин или Злобный, да мало ли кто.

После небольшой паузы Андрей сказал:

– Да.

Наступила моя очередь молчать и думать. Что-то покалывало меня в затылок. Сам не понимаю что, но чутью привык доверять. Как будто за эти полторы минуты линия судьбы невстречца-жука-древоточца сделала мертвую петлю. Поэтому сказал:

– Если будет время – приходи вечером в среду в бар «Лихолетье» – это недалеко от Маяковской. Адрес скину. Выступаем там.

– Спасибо, – ответил Лебедев, – но вряд ли. Я сейчас по вечерам занимаюсь, мне пьянствовать некогда.

Это уже не мёртвая петля – это меня скосило подножкой и поскребло зубами по асфальту. Мда… Мало у меня знакомых, которые бы отказались от кабака в пользу репетиции. Даже среди музыкантов.

– Настроен серьёзно, да?

– Да. – Его голос был тихим и грустным. – Вы мне вроде как приоткрыли ворота рая. И я теперь тоже туда хочу.

– Странный ты.

– Да нет. Совершенно обычный. Именно поэтому и.

В глубине души я его понимал. Но в глубине, на самом дне. Обычной жизни нюхнуть мне почти не довелось. Я её забыл. И уж точно никогда не видел, чтобы кто-то был готов разменять её, привычную и въевшуюся в кости долгую счастливую жизнь, на всё это: безумие улиц и струн, пепельно-розовую похоть, скрипящие матрасы, колючую хватку репейника и чёрные рожи тварей, живущих в безмолвном предрассветном небе.

Я выглянул в окно, размышляя, что ответить. Солнце светило пронзительно и лукаво – точно очнувшийся от дрёмы добрый бог подмигивал огромным глазом. Как будто сверкала золотая монета, плата за выход из черной пелены андеграунда. За скобки года, из ворот тюрьмы…

Звучание…

Своему чутью я привык доверять. А оно снова, как тогда, после бара, сигналило мне: попробуй.

– А знаешь, – медленно проговорил я, надеясь, что не буду жалеть. Электричество всё ещё щекотало мне затылок. – Лучше приезжай в четверг к восьми на Московские ворота. С гитарой Байрама и комбиком.

– Зачем?

– Есть там один спортзал. Мы там это… репетирываем. Давай-ка попробуем, что из этого выйдет. У меня отчего-то хорошее предчувствие.

Тишина скребла мне уши несколько долгих секунд, я даже подумал, что звонок случайно сбросился.

– Алло? Андрей?

– Спасибо, – донеслось из динамика. – Приеду.

Лебедев поспешно отбился. Видимо, чтобы я не заметил, как у него дрожит голос. Но я заметил. И теперь был спокоен: пил чай, ни о чем не думал и молча улыбался звенящей пустоте в своем мозгу.

Глава 8

Меня зовут последний поворот,

Меня вы знаете сами

По вкусу водки из сырой земли

И хлеба со слезами.

В моем дому все хрен да полынь,

Дыра в башке – обнова.

Мне нож по сердцу – там, где хорошо

Я дома там, где херово.

Аквариум, «Последний поворот»

– Сынок, положить ещё куры?

– Нет, мам, спасибо, я наелся. Давай чайник поставлю.

– Да сейчас я, сейчас я сама… Ой-й…

Мама припала на одну ногу, сморщилась, хватаясь за бедро.

– Сиди, я сейчас.

– Там горелка иногда не загорается, надо крутилочку нажать от себя… Дай покажу, как надо… Ох.

– Мам, ты мне каждый раз про эту крутилочку говоришь. Я помню.

На кухне родителей всё было как всегда. Пожелтевшие обои в розовый цветочек. Сервант с сервизами, который мама открывала раз в год – чтобы перемыть в нем весь хрусталь и фарфор. Липкий налет на кафеле над плитой, сломанная вытяжка и наполовину выцветший линолеум.

За окном было пасмурно. Отец сидел напротив, сероватый дневной свет делал его желтое лицо ещё более землистым. Я глядел на его запавшие щеки, елочки морщин во лбу и уголках глаз. Разглядывал седину и залысины и не мог вспомнить, а был ли он когда-то не седым.

Был, конечно. Только лучше не вспоминать.

Или мне лишь кажется, что я помню? Всё-таки я у них поздний ребёнок, потому они так рано и постарели.

– Павел, ты таблетки выпил? – встрепенулась мать.

– Ну.

– Не «ну», а выпил или нет?

– Таня, ты мне их сама давала перед обедом, – процедил отец, оторвав глаза от кроссворда.

– Ой… – Она махнула рукой перед глазами, села обратно на скрипнувший стул. – С ума сойдешь… Это сделай, то сделай, туда сходи, за свет заплати, папке таблетки надо дать, уколы сделать… Тяжело, Андрюш.

Сердце сдавило. Я глядел на пляшущий под чайником синий цветок горелки и умолял, чтобы вода закипела как можно быстрее.

– Мам, я же тебе говорил, что оплачивать ты с телефона можешь.

– Ой, мне эти интернеты… Я в этом не разбираюсь. Ещё зайду куда-то не туда, мошенники всё снимут, как я буду потом папку лечить? На какие шиши?

– Я же тебе всё показывал, – устало пробормотал я. – Есть специальный сайт, всё на нём дел…

– Андрюш, давай ты будешь делать так, как ты привык делать, а мы будем делать так, как мы привыкли?

Я вздохнул и кивнул. Помолчали.

На моей душе с каждой минутой оседал такой же липкий налёт, как на их кафеле. Серый свет со двора, равнодушное лицо бати, воспаленная суетливость мамы, её кряхтение от больных стоп, жалобы и нравоучения каждый раз душили меня; хотелось рвать криком горло, бить бесценный хрусталь из серванта и распахивать наотмашь окна. Хотелось засыпать всё хлоркой и облить кипятком.

Я силился вспомнить детство, и не мог. Да, были дворовые игры. «Сифа», «банки», казаки-разбойники. Были турники с «лесенкой». Были робкие попытки курить за кустами и оборванные батей уши.

Да, дома были игрушки, тетрадки, нотный стан. Какие-то ужины с друзьями родителей. Бардаки и кабаки, когда отец перебирал и начинал буянить. Были слёзы матери – тогда ещё не такой обрюзгшей, тогда ещё зрелой, но не старой женщины с ясным взглядом и лучезарной улыбкой.

Но больше я не мог вспомнить ничего из дома, в котором я рос. Помню их скандалы. Помню синяки на плечах матери. Помню её горькую усмешку: «Не бери в голову, сынок. Все так живут».

Помню, конечно же, отцовский магнитофон – и это, кажется, почти единственное светлое воспоминание из детства. И ещё улыбка дяди Бори, крёстного. Железнозубая стальная усмешка – добрая миниатюра той уродливой морды железного века, в котором ему пришлось жить. Наверное, поэтому та музыка так сильно застряла в моей памяти. Крёстный был единственным человеком, способным успокоить пьяного отца.

Когда дядя Боря умер, я рыдал. Не только потому, что любил его. А от несправедливости. Крестный никогда не повышал голоса и не поднимал ни на кого руки. Он глядел слезящимися глазами на мир и обнимал его своей душой. Он плакал у нас на кухне, заводя в очередной раз магнитофон. Он гоготал, рассказывая анекдоты, которых я не понимал в детстве. А всё туда же – сгорел от водки раньше, чем батя.

А отец мой тогда продолжил пить. Поверил, что бессмертный теперь. Но он не обнимал мир и не смеялся, когда пил. Он становился злым, развешивал нам с матерью подзатыльники, кричал. Пугал нас. Сколько раз я был благодарен судьбе, что пошел не в отца и на меня алкоголь действует не так…

Пауза затягивалась петлей на горле, пока я предавался воспоминаниям.

Я оторвал глаза от конфорки. Мать перекладывала на столе салфетки, отец не отрывался от кроссворда. Он вообще словно выпал из жизни после того, как бросил пить. От него осталось сухое больное тело, которое почти не разговаривало – только огрызалось.

– Ну как, что нового расскажешь? – выдохнула мать, потирая колени.

– Да что тут рассказать, – развел я руками. Вспомнил грохот гитар и тамтамов на Невском. – Всё по-старому. Недавно со Светой в центр выбирались. Погулять.

– Погуля-ять… – Мама вытянула ноги, показывая распухшие ступни в шлёпанцах. – А я, сыночка, уже забыла, когда последний раз гуляла. У меня нет времени гулять. Или сил нет. Потому что пока дома приберёшься, пока за курой сходишь, пока приготовишь, пока опять уберёшься, пока в аптеку…

– Мам, ну я-то в чем виноват?

– А кто тебе про тебя говорит? – всплеснула она руками. – Ты молодец, у тебя все впереди еще. У тебя пока и гулять есть силы, и жена красавица. Тебе ещё жить да жить. И детей ещё растить и воспитывать, а потом, глядишь, тоже будешь старым, и не будет уже никаких сил ничего делать. Ты себе не представляешь, что это такое. Вот я вчера…

Я налил всем чай, невпопад кивая маминому рассказу.

– …а спина уже не та. Представляешь, по лестнице шесть килограмм тащить?

– Мам, ну сказала бы мне, я б купил тебе эту картошку и принес сегодня.

– Да конечно! А нам с папой вчера что было – водичку из-под крана пить, что ли?

Я вздохнул.

Она продолжила:

– Ты-то вон вчера гулял. А мама как сайгак по лестницам: блым-блым-блым…

Я вздохнул ещё раз. Отпил чая. Мучительно хотелось водки. Посмотрел на отца – расхотелось. Глотнул ещё чая. Смотрел в окно, даже не пытался кивать.

– …Ой-х-х, ладно… Устала я, сынок. Пойду в туалет схожу.

Мать грузно поднялась с табурета, похромала из кухни. Отец подул на чай и посёрбал. Потом вписал ещё одно слово в кроссворде.

– Ну… – От молчания мне стало ещё тоскливее, чем от ворчания матери. – Как вы вообще? Новости есть?

– Да как всегда, – скрипнул отец. – Какие у нас новости.

– А. А мы… – Я сделал над собой усилие и всё-таки попытался: – А мы по Невскому гуляли со Светой. Слушали там музыкантов. Ну, знаешь, уличных.

– А, этих, – кивнул он, снова отсёрбнув чая. – Ясен хер, работать никому не надо, одни соевые эти в стране.

– Да причём тут…

– …всё просрали. Вон сколько лодырей по улицам шляется. Лучше б на завод пошли какой. Или метро строить, а то сколько можно – рук, что ли, нет?

У меня задёргалась щека. А тут ещё мать вернулась, топая по линолеуму.

– Да ладно, при чём тут метро, я тебе вообще не о нём рассказывал, – медленно проговорил я. – Играют себе и играют, чего ты взъелся? Нормальные музыканты.

– Да щас. Хоть бы играли нормально! А то… творцы, бляха-муха, – отец цыкнул зубом. – От слова «тварь».

– Паша! – мама поджала губы.

– В жопе простокваша. Ты чего лезешь? Спрашивали тебя?

– Рот закрой.

Мать закипела. Батя смотрел исподлобья, отставив в сторону чай. Ну вот так всегда. И часа не прошло, начали лаяться. У меня уже кончились силы вздыхать и смотреть в окно, я дрожащими пальцами вливал в себя ещё не остывший чай.

Нет. Не мог я им рассказать о «Мираже», о Евгене и остальных. О том, что произошло в минувший четверг. Меня распирало от желания поделиться, но я видел высохшие от усталости и тоски глаза, видел липкий налёт на кафеле, чувствовал, как сонная вялость разливается по моим венам. Слышал, как звенит в воздухе назревающий скандал.

Тряхнул головой. Мать спросила: «Чего ты?». Сделал вид, что отгоняю муху.

Вспомнил, как терзал струны по три часа подряд вечерами. Как Света запрыгивала на меня, ослепляя искрящимся взглядом, обнимала, кусала, любила… любила музыканта. Вспомнил озорной крик Гордеева, вспомнил дрожащий воздух Невского.

На глаза навернулись слёзы.

Я был готов нырнуть туда. Один. Ничего никому не объясняя, уйти в новую жизнь, потому что старую выносить просто невозможно.

Допив чай, я поднялся, сполоснул кружку, пока мать с отцом начинали собачиться. Поставил кружку на полотенце вверх дном, чтобы стекало. Вышел с кухни и стал обуваться.

«Потому что тоска», – звучали в голове слова Гордеева, услышанные в гостиной Игорька.

– Андрей, ты куда? Ты чего? – донеслось с кухни.

Я накинул куртку и вышел за дверь. Меня трясло.

Глава 9

Ни тень под глазами, ни хилые нервы

Ни траурный марш забывших дорогу домой

Не ранят навылет как пуля

Как дождь над Невой.

И кто-то говорит мне, что я дьявол,

Кто-то говорит, что я пророк.

Но я не собираюсь спорить с вами.

Я просто играю рок.

ПилОт «Рок»

До того, как Евген меня позвал, мне пришлось месяц ломать пальцы об гриф. Поначалу было сложно. За пять лет без практики старые мозоли от струн размягчились. Долго не проходила дёргающая боль в пальцах, пока я учился играть заново. Приходилось даже печатать на работе одной рукой, а стоило прикоснуться левой хоть к краю стола – пальцы прожигало, хотелось взвыть и сунуть многострадальную конечность под холодную воду.

Когда я поделился по телефону ощущениями с Гордеевым, он понимающе усмехнулся и сказал:

– Ты же знаешь, как это работает. Либо справляешься с болью и лажами, либо выставляешь гитару на «Авито».

– Знаю, – протянул я. – А есть в запасе какой-нибудь мотивирующий обезбол? Я имею в виду, кроме бухла.

Подумав, он ответил:

– Ладно, вот тебе легенда: Цой днём работал реставратором – чистил потолки – и ему в трещины мозолей сыпалась с потолка известковая пыль. А вечером он играл в барах. У него не пальцы были, а мясо.

– И как он играл?

– Понятия не имею. Наверное, музыка была сильнее боли.

– Как-то слишком пафосно.

– А мотивирующий обезбол без пафоса, – вздохнул Евген, – это бухло.

Я, стиснув зубы, вечерами стал проигрывать всё более сложные ходы, заучивая по одному-два каждый вечер. Если не оставалось сил или места в голове, то через силу хватался за гриф и тратил хотя бы минут пятнадцать на то, чтобы прогнать старые и не давать пальцам застаиваться. Когда стал чувствовать себя увереннее, позвонил Гордееву и попросил помочь с точкой для выступления. И выпал в осадок, когда он позвал меня на репетицию.

Жизнь разделилась на до и после того четверга в спортзале. Помню, когда зашёл, с порога неуклюже пошутил:

– Здрасьте, а у вас есть «Крылья» Наутилуса?

Байрам заржал, Гордеев хмыкнул. Вася просто кивнул. Я не понял, оценил ли он шутку, да и вообще – понял ли. Мне вспомнилось, как он орал в «Мираже» на официантов, когда тот нарик украл его пиво. Пугал меня этот бородач с ледяным взглядом.

Внезапно появился Игорь. Да ещё и не один.

– Здорово. Ты чего тут делаешь? – спросил я, пожимая ему руку.

– Прикидываю концертную программу, – он поводил указательными пальцами у висков, изображая мыслительный процесс. – А здесь мне лучше думается. Знакомься, Ангелина.

– Можно просто Лина, – прощебетала его спутница.

Та самая официантка из «Миража». Мандала на запястье, чёрный хвост, большие глаза. Красавица. Ну, глядишь, и Игорёк остепенится. Вон, серьёзно как выглядит. Будто его этот месяц тоже с ног на голову перевернул. Или скорее наоборот. С головы на ноги.

– Очень приятно, Андрей. – Я улыбнулся, мягко пожимая девушке тонкую ручку.

Каждый раз чувствую себя странно, пожимая руки женщинам. Хорошо, что этот обычай давно не в моде и вполне можно просто кивать. Плохо, что я каждый раз об этом забываю.

Потом Евген скомандовал начало. Мы подключили инструменты, Байрам легко и звонко отстучал какое-то соло, разминаясь. Игорь отсалютовал нам пивом. Рядом лежал открытый рюкзак, из которого торчали горлышки зелёного стекла.

И тогда я решил признаться:

– Ребята, а ведь на электрогитаре я почти не играл.

Пробовал, конечно, немного потыкать, но не особенно разобрался, что к чему.

– Андрей, – Евген оторвался от подкручивания колков, посмотрел на меня проникновенным, чуточку насмешливым взглядом. – Как говорил мой учитель: после акустики играть на электрогитаре чуть сложнее, чем рукоблудить.

В этот раз посмеялись все, особенно Игорь. Он сел с Линой на стопку матов напротив нас, открыл звенящий стеклом рюкзак и выхватил оттуда бутылку пива. Мне было холодно, хотя в зале было градусов двадцать, а с улицы в окна било рыжеватое солнце.

Играли мы что-то простенькое – из того, что обычно на улицах звучит. Не совсем «Батарейку», но что-то недалеко от неё. Цоя или Агату Кристи, что ли.

Ощущения сбивали с толку: пальцы налезали на соседние струны, дрожали и холодели руки, я путался в ладах и сбивался с ритма. Видел задумчивый взгляд Гордеева, терпеливые вздохи Байрама, угрюмый, исподлобья, взор Василия. Скрипя зубами, пытался выправиться на ходу, ловить ритм и не промахиваться. Мысли скакали как бешеные обезьяны.

– Представь, – говорил мне Евген между заходами, когда мы обрывали игру из-за моих промахов, – что если ты будешь лажать, то с луны слетят чёрные птицы и выклюют тебе глаза.

– Понял.

Я посмеялся, стыдливо и грустно, кивнул. А вот Вася стукнул Гордеева по плечу и злобно на него зыркнул. Тот поморщился и сказал:

– Ладно, забудь про птиц. Я пошутил. Ничего такого, просто соберись.

Уж не знаю, что там у Васи за суеверия в голове, но только собраться мне удалось – следующие несколько минут я играл значительно лучше.

Игорь, прихлёбывая пиво, набрасывал что-то в планшете. Лина, обняв его руку, положила подбородок ему на плечо и глядела то в записи, то на нас. В какой-то момент, напряженный до трясучки, я поймал её взгляд и увидел, как она улыбается.

Лина подмигнула мне, как старому другу. Так же могла бы подмигнуть Игорю Света, сиди она рядом с ними на мате.

Я улыбнулся непроизвольно в ответ и почувствовал, как пальцы наливаются теплом, как удобнее ложится в руку гриф, как точно и хлёстко бьёт по струнам медиатор. Оглянулся снова – Лина кивала в такт, убрав голову с плеча Климова. Глядела то на нас восхищенным взглядом, то на Игоря – влюбленным. Доигрывал я, ни разу не запнувшись.

– Во-от. – Евген тряхнул головой, откидывая назад волосы. Уголок рта у него был приподнят. – Пристрелялся?

– Да, распробовал. Поначалу неудобно было, а сейчас вроде порядок.

– Хорошее дело. Давай пройдёмся по списку.

Евген стал спрашивать меня, какие песни я знаю, параллельно выхватывая из рюкзака Игоря пару бутылок. Подключенная к усилку гитара гудела дисторшеном и периодически взвизгивала, когда он задевал рукавом звукосниматель.

– …«Зоопарк» Летова?

Я кивнул. Мы сделали по глотку. Гордеев назвал ещё с десяток песен, половина мне была незнакома.

– За неделю выучу, – уверенно сказал я. – Может, и раньше.

– Отлично, – улыбка на его лице застыла, глаза довольно застекленели. – Значит, мы с одного концерта приобрели и ритмиста, и старшего подносчика пива.

– Кого?

– Это он меня так называет, – откликнулся Игорь. – Я им пиво приношу на репетиции. Ну, когда прихожу сам.

– А я младший подносчик? – поинтересовалась, хлопая ресницами, Лина.

– Подносчица, – поправил Игорь.

– Подносиня, – добавил Евген.

– Подносчицесса! – крикнул из-за установки Байрам.

– Ну хоть не подноска, – фыркнула Лина, прижимаясь щекой к бицепсу Игорька. В глазах её застыла зефирная безмятежность.

Я, встрепенувшись, выдул залпом полбутылки, чувствуя, как голова изнутри приобретает жемчужную матовую гладкость – и вовсе не от опьянения, а от того, каким матовым и гладким был этот день. Эта жемчужина календаря, эти сутки, разделившие мой мир надвое. Я был рядом с теми, кто стал центром моей жизни, с кем мне суждено было жить, и умирать, и снова жить – это чувствовала моя душа, дрожащая как струна.

Единственное – не хватало Светы, чтобы разделить этот триумф с ней.

***

…Но когда я примчался домой и стал вываливать все подробности вечера, она сияла. Жемчужно, ласково. Она напоила меня чаем, почти ничего не говоря, утащила на диван, положила голову мне на колени и закрыла глаза, слушая.

Я не затыкался, рассказывая про свои лажи и успехи, про отличие электрогитары от акустики, про то, какая у Игоря, оказывается, милая и смешная новая девушка, потом про глаза Гордеева, которые после репетиции глядели так тепло и пьяно…

Хотел поведать про его странные слова – он в конце репетиции обнял меня и чуть нетвёрдо проговорил: «Вот теперь зазвучим, – он выделил это слово. – Вспугнём с проводов этих птиц, которые только и могут, что гадить нам на голо…» – тут его прервал Вася, и мы стали собираться.

Этого я не успел рассказать. Света прислонила указательный палец к моим губам. Я замолчал. В синеватых весенних сумерках я видел, как моя благоверная улыбается, ерзая ногой по ноге. Как закусывает губу. А я, ещё витая в мире аккордов и снов, не сразу понял.

Но потом понял, конечно. И поцеловал её.

«Как же они любят музыкантов», – мелькнуло в моей голове, прежде чем волна жара выбила из неё все мысли.

***

Так и пронеслось моё лето. Днём я сидел в офисе, рассылая письма и обзванивая номера по базе. Заключал контракты, разбирался с задержками, про себя матерился на таможни. Только теперь отстраненно, на автопилоте – словно выполнял программу, вписанную в прошивку.

На деле я занимался другим.

Я составил на телефоне кучу плейлистов с музыкой, рассортированной по жанрам, группам и альбомам. Евген то и дело подкидывал мне ещё – с пометками «обязательно послушай». Иногда мы спорили, когда «гениальный концепт» казался мне второсортным проходняком. Я каждый раз ожидал, что он качнет головой, скажет, что я дурак, и выгонит обратно из группы. И все-таки, я не мог заставить себя не быть с ним честным. И если я плевался на очередной альбом при встрече на репетиции, Гордеев только улыбался и кивал.

– Как знаешь, – говорил он. – На вкус и цвет.

На репетициях я часто спотыкался об сложные ходы, это заставляло репетировать ещё яростнее. Когда я в сердцах кричал Гордееву: «Да это физически невозможно сыграть!» – он смотрел на меня добрыми глазами, не моргая, и спокойно наигрывал тот самый рифф, для которого мне просто не хватало рук. Я злился, вечерами садился за гитару и доводил себя до такого изнеможения, что засыпал, когда Света ко мне приставала.

Мы стали общаться и переписываться в общем чате, куда меня добавили вслед за Игорем. После репетиций обсуждали музыку, новости, жизнь. Байрам, как всегда, рассказывал про девушек, Вася иногда после трёх-четырёх пив мог рассказать что-нибудь про квантовую физику или немецкую философию. Я не всегда вслушивался.

Игорь часто травил истории про админов баров. Гордеева с его ребятами пару раз успели надуть, зато с Игорем такого произойти не могло. На стрите этот месяц тоже выдался урожайным. Их только раз разгоняли фараоны, и то не забирали выручку. Лина собирала деньги и успела спрятать шапку.

Кстати, о шапке.

Игоря прорывало на гениальные идеи. Однажды, лет семь назад, провожая девушку домой на Удельную, он остановился на барахолке и там по наитию за две сотни купил ушанку: штопанную, латанную, плешивую и огромную. На кого она была рассчитана – загадка. В неё влезло бы по меньшей мере полторы моих головы. Именно её они использовали для сбора денег, когда аскали. Чаще всего с шапкой ходила Лина, но иногда её заменял сам Игорь. Я даже ездил со Светой на Невский ради такого зрелища. Бородатый здоровяк с лыбой до ушей, нависающий над зеваками с этой дурацкой ушанкой – на это стоило посмотреть.

Ребята каждый раз срывали куш.

А в барах шапку надевал Вася. Смертельно серьёзный в огромной ушанке с оттопыренным ухом, падающей на глаза, он выглядел незабываемо. А когда входил в раж и начинал скакать в ней по сцене, играя мускулами, из рядов девушек поднимался пронзительный визг.

Поистине, музыка на стрите – это полдела. Нужно шоу. Нужна изюминка.

У Гордеева и компании изюминка была. Они никогда не играли каверы как копии оригиналов и никогда не играли их плохо. У большинства новых групп бывает либо одно, либо другое.

Как-то незаметно, общим решением (впрочем, озвученным впервые именно Игорем), группа переименовалась. Пафосно-претенциозная «Гармония упадка» ушла, пришёл загадочный «Приносящий вино» – в честь лучшей песни из репертуара. Я заслушивал её до дыр в записи: демо и студийную версию, записывал на выступлениях: на улицах и в барах. Пытался разгадать её секрет и чувствовал только звенящую боль, спрятанную между нотами.

А возвращаясь домой, снова резал струнами пальцы, ругая себя за каждую фальшь и малейшую грязь. Перед сном слушал чужие альбомы. Погружался в этот мир с головой, взахлёб, впитывая риффы и пассажи, порой импровизировал что-то, но очень плохо.

В «Мираж» всё это время я не ходил.

А с руками интересно вышло. Ещё с началом лета мозоли окончательно затвердели, и я открыл новую забаву. Света стала так забавно извиваться, когда я гладил ей животик шероховатыми подушечками пальцев.

И конечно, музыканта она любила. О, как она любила музыканта…

Глава 10. Лина

Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом,

Мы одни на целой земле, в самом сердце моих картин.

Целый мир придуман, целый мир придуманных истин,

Я нуждаюсь в твоём тепле, я хочу быть смыслом твоим.

Flëur – Будь моим смыслом

Поразительно, как сложилась судьба – полгода уже; сегодня календарь показал, что ровно полгода прошло с того странного вечера, когда на баре работал какой-то незнакомый парень, а на сцене выступали… эти ребята. Вот был апрель, а теперь уже октябрь, и лето, полное страсти, музыки и солнца, уже позади; зато впереди ещё больше музыки, блаженства, мечты… Эти полгода они возвращались в «Мираж», снова пили и строили планы. Только тот светленький, Андрей, обычно с ними не приходил. Игорь всё упоминал его, остальные одобрительно кивали, но больше этой темы не касались – а я всё забывала уточнить, что с ним не так. Ладно, если он не пьёт – но почему не участвует тогда в этих сборищах?

Так и сегодня, за угловым столиком, вдали от колонок с навязчивым блюзом, четверо молодых мужчин снова собрались строить планы; все они что-то предлагали, спорили, придумывали, набрасывали схемы на салфетках и изредка обращались ко мне за разрешением вопросов. Я, как всегда, занимая не много места, глядела и впитывала. Когда спрашивали – отвечала, не задумываясь, первая мысль – самая верная, как говорит мой психотерапевт. Эти трое – мне было их жаль – они были бедными художниками, такими же, как три месяца назад, до знакомства с моим Игорем. А теперь он сидел с ними в том же баре, с которого все началось, и в синевато-розовом полумраке строил для них лестницу в небо.

В этот раз в «Мираже» я была не на смене; я сидела рядом с любимым, положив голову ему на плечо, а он – он был великолепен, такой серьёзный мужчина с разложенными по полочкам идеями, планами, стратегиями…

И я не могла не любоваться, не могла не слушать его уверенную речь, вовсе не страдающую от парочки слов-паразитов (я как-то пыталась его отучить, почти получилось, но он чуть не потерял весь свой шарм, и я перестала); он излучал уверенность и стать, хотя при первом взгляде я ни за что бы не подумала, благо и редфлагов я в нём не заметила.

Умный, чуть неуклюжий, но таящий внутри смертоносную силу – как дрессированный медведь, которому в любой момент надоест танцевать под балалайку, и он кинется драть дворовых собак. Да, на Игоре я чувствую такую же цепь, иногда боюсь, но потом дышу квадратами и понимаю головой, что цепь не хрупкая, что ему в ней комфортно, что он мой.

 А потом меня прошибало до ласковой дрожи осознанием, что он мой. Этот человек. Тот, который кажется неуклюжим, пока дело не доходит до постели или до кухни – и да, готовит он тоже лучше всех. Порой он кажется рассеянным, пока не садится работать; со стороны он кажется грузным, пока его не разденешь – и там, под рубашкой в полоску, обнаружишь бычью грудь с темной подушкой зарослей, бугры бицепсов и широкие квадратные плечи; о да, он кажется грубым, но под его большими пальцами я таю как лёд в его стакане с виски.

И пусть он иногда заводит меня в сомнительные компании – страшные, полные триггеров, почти до паничек – но его присутствие меня успокаивает лучше, чем атаракс. В толпе бледноглазых наркоманов и малолетних пьяниц я знаю, что меня никто не обидит, пока Игорь рядом. И мне легко.

Так и этими вечерами в «Мираже» он кажется пьяным, когда обнимает меня, и кажется трезвым, когда после третьего абсента говорит о болях и крючках. Он такой разный, такой большой, такой проницательный; то молчаливый, то голосистый; такой ловкий, но такой простой; такой добрый гигант, но такой дикий зверь.

Он такой, такой… мой. Уже полгода.

– …Смотрите, запускаем флешмоб. В сети. – Чертя пальцем по мокрой столешнице, Игорь выкладывал план. – Серию постов с хештегом, начинаем с вас, да. Рассказываете о своей любимой песне. Ну, я имею в виду, из ваших. У кого-то «Мигающий фонарь», у кого-то «Ножички», там, «Приносящий вино», «Базилик», «На выход» и так далее, ага? Прикол в чём: чтобы флешмоб сработал, надо что-то цепляющее и прикольное сделать. Например, снять видео под эту песню или прицепить фото: «Если бы песня была человеком». Ну, можно пару инсайдов: что чувствуете, как писалось и так далее.

– Писал-то всё я.

Все посмотрели на Евгения, скребущего ногтями подбородок. Он скользнул по нам чуть виноватым взглядом.

– Ладно, расскажу… Если надо.

– Похеру, дело не в этом. – Игорь ткнул пальцем в стол. – Люди это распространят, ну. Я напишу тоже. Лина?..

– Конечно! – Я погладила его под столом по коленке. – Мне очень «Трамвайная песня» нравится, можно?..

– Нужно, – Игорь тепло улыбнулся, сжимая мою ладонь. – Так, Андрей со Светой подтянутся, уже семеро… ну, и где-то столько же наберётся со стрита. Я с ними переговорю. Кому пиво проставлю, кто так согласится…

– Да какой смысл?! – Байрам вскинул бровь, хлебнул пива. – Пятнадцать человек – что такое пятнадцать человек? Это ничего, понял? Это даже не сто, это…

– У каждого из пятнадцати увидят ещё человек пятьдесят, – терпеливо объяснил Игорь. – Среди них человек по пять зайдут, послушают и подпишутся. Получается, мы без копейки денег соберем больше полусотни человек. Может, меньше, может, больше. Сколько человек было у вас в канале, когда мы познакомились?

– Двести.

Байрам уткнулся носом в стакан, двигая головой как автомобильный болванчик.

– И все на силе стадного чувства. Людям нравится играть в игры. Человек читает пост, думает: ура, флешмоб! надо подыграть! – и он наш. Ради интереса он послушает, а потом всё. На крючке. Расскажет другим. И так далее. Надо бить по площадям – сработает на одном из десяти, это уже хорошо. Дальше реклама. Тут я…

Он плохо читает настроение отдельного человека, но прекрасно чувствует толпу. Он мог быть оратором, мог быть адвокатом самого дьявола, мог быть ведущим свадеб и модным конферансье в джазовых барах ревущих двадцатых. Но он человек, в голове которого лозунги и призывы переплетаются с крючками и болями. Он тот, кто способен накормить голодных художников и вытащить их на Парнас. И в этот вечер я сидела рядом и видела, как горят у него глаза, и как они покраснели и ввалились от напряжения и недосыпа.

К нам подошёл официант Юрик – мой сменщик – и, сухо кивнув, спросил:

– Повторить что-нибудь? Ммм, у нас скидка на авторские коктейли, если жела…

– Слушай, друг, – меланхолично бросил Евгений, подавшись вперед. – Авторские, говоришь? Сделайте мне что-нибудь на абсенте. Или на джине. Что есть?

– Коктейль «Туман над Невой». На абсенте с джином. Крепкий и горький. Как… Ммм…

– Как вода в Неве? – подсказал Байрам.

– Ммм, не знаю, не пробовал.

– Коктейль или воду?

– Ни то, ни другое, если честно.

– Пусть будет «Туман над Невой», – махнул Евгений. – Хочу. Абсент с джином – горький, как жизнь.

– Принято, – Юрик кивнул, записывая. – Ммм, что-то ещё?

– Всем то же самое, – бросил Игорь, чуть раздражённо махнув рукой.

Юрик ушёл, напоследок бросив на меня удивленный взгляд. «Кто эти люди?» – спрашивал меня этот взгляд. Не знаю, Юрик. Не знаю. Но я с ними нашла свою зону комфорта. Как будто сама стала причастна к творящейся здесь магии, как будто это больше, чем КПТ и арт-терапия… Что делать, если именно их музыка прочищает мозг лучше, чем всякие сеансы…

– Так… Дальше. Донаты пора подключать, пару раз в месяц пост, пятое-десятое… Тут одним инфостилем не вывезешь, надо поэтическую нотку врубать, с этим мне Андрюха поможет.

Кажется, все увидели, как у Евгения дернулась щека. Потом поднялась бровь. Но Игорь перебил:

– Евген, я же говорю, нотка. Ты мне этой поэзии вагон насыплешь, а нам надо до-зи-ро-ван-но. Андрюха в этом мастак, он мне уже пару идей кое-каких подсказывал.

– А где он, кстати? Такой приятный молодой человек, а с вами почти не бывает… – Я легонько толкнула Игоря локтем, получив в ответ острый и щекотный тычок под ребра. Пришлось пискнуть, чтобы он, довольный, не стал меня щекотать.

– Его какая-то муха укусила – с гитарой носится как чокнутый. Я его таким даже в универе не видел. Ну, оно и к лучшему. Чем раньше он окончательно встанет в строй, тем нам же будет легче. Говоришь, Евген, богаче звучать будет?

– В разы, – уверенно кивнул тот. – Андрей – самородок. Странно, что я сразу не разглядел. Вы на нас свалились, конечно, как снег в июле. Ещё и так удачно – каждый по-своему, как…

– Как абсент с джином, – хохотнул Байрам. – Скоро там принесут, кстати? Попробовать уже хочется.

– Погоди ты пьянствовать, ну. – Игорь поморщился. – Слушай дальше. Потихоньку буду рекламу вам покупать, чтоб народ шел. Это параллельно с этим флешмобом. Надо, чтоб про вас говорили в других группах, которые известны. В общей группе питерского стрита объявим, но это ладно, там в основном и так свои. Я нашел несколько банд, приплачу им, и…

– Так подожди. Какое ещё «куплю, приплачу»? – вскинул руки Евгений. – Ты не путай. Мы нищеброды, у нас в чехлах килограмм мелочи и горстка соток. Мы с тобой не расплатимся.

Ах, художник! Зачем ты это говоришь? Оставь, сохрани в своих глазах голодный пьяный блеск! Игорю ничего не нужно, он идёт сквозь толпы, трафики и переговоры, как тот медведь через кусты.

И действительно, я увидела, как помрачнело у Игоря лицо, как он пожевал губы, подбирая слова, – и поняла, что он задет. Нет, он не боится нового, он любит рисковать и он не любит считать деньги.

– Евген, послушай. – Он смотрел по-доброму, но слегка колюче, из-под нахмуренных бровей. – Это нормально. Это не для вас. Считай, что вы вроде моего хобби. Я всем этим занимаюсь, чтобы в форме себя держать. У нас, рекламщиков, это обычное дело – помимо основной работы брать и раскручивать какой-то проект, чтоб всегда быть в курсе работ всех площадок и всякого такого. Понимаешь?

– И много ты таких уже раскрутил? – поинтересовался Вася. Я, кажется, четвёртый раз в жизни услышала, чтобы он говорил.

– Ну, с полдюжины, что ли. Там разное было. Авторская одежда, хэндмейд-украшения, крафтовые пивоварни, кофейни, чего там ещё… А, ну из последнего – подкаст был. – Игорёк чуть запнулся, но потом засмеялся и сказал: – Там всякое… Ну, про секс и такие штуки. Так что, если чего, я вас могу по ассортименту секс-шопов консультировать, да.

Байрам округлил глаза, забарабанил пальцами по столу:

– О-о-о-о-о-о, это мы хотим, – протянул он, искрясь улыбкой. – А расскажи… М-м-м, даже не знаю, расскажи про…

– Ты меня до утра будешь допрашивать, чёрт бешеный, – оскалился Игорь. – Один вопрос – и баста.

Ударник набрал воздуха в грудь, поёрзал, повращал глазами и выпалил на одном дыхании, не переставая сверкать зубами:

– Какого размера анальная пробка и с какого цвета камушком идеально подойдет девушке ростом метр-шестьдесят, пятьдесят три килограмма, волосы каштановые, глаза серо-голубые? – Помолчал и добавил: – Полных лет двадцать три.

Игорь долго и задумчиво смотрел на Байрама, а потом тихо сказал с вежливой улыбкой:

– Ей-богу, я тебя щас ударю.

Гордеев беззвучно хохотал, откинувшись на диване. Вася похлопал Байрама по плечу и пробасил, глядя на меня, извиняющимся тоном:

– Ты уж извини, у нас всегда так. Только кто-нибудь соберётся рассказать про ассортимент секс-шопов, как придёт поручик Карданов и всё опошлит.

Пока мы смеялись, Юрик принес коктейли. Мы разобрали стаканы с чем-то мутноватым, пахнущим полынью, анисом, можжевельником… Я вдохнула – от затейливой смеси запахов слегка кружанулась голова.

– За добрый вечер, – сказал Игорь.

Прозвенело стекло, я попробовала коктейль через соломинку. Травяной дух, горькая пряность и свежая кислинка – в этом было что-то от ветра и тумана, что-то от ледяной воды, от бликов редкого зимнего солнца на взгорбленном льду, от тоскливых лохматых снежинок, несущихся сквозь флёр тусклых фонарей… В этом была вода Невы. Зимней Невы. Серовато-белой, ледяной, меланхоличной. Я почувствовала, как плотно скатанный снежок проскользнул в пищевод и растворился, оставив на языке горечь хвои и полыни… Полыни-полыньи…

Впечатляет. Не знала, что у нас такое есть. Хотя я люблю послаще, но… Сегодня – это то, что нужно. Сегодня – да.

Иногда нужно пробовать что-то новое.

– Бр-р-р, забористое! – встряхнулся Байрам. – Слушайте, мне вчера Ежевика написала. Говорит, в воскресенье где-то в центре, у Сенной, вечер музыки и поэзии… Э-э-э, не помню, чему посвященный, но наших там будет много, ага? Она туда с Головиным идёт, вроде он что-то играть будет, а она со стихами. Ну своими… вы поняли. – Он загадочно поиграл бровями, остальные посмеялись, а я не поняла. Решила, что спрошу потом. – Вроде заявки ещё принимают, может, и нам туда…

– Забудь. – Игорь вынул соломинку, бросил на стол, отпил прямо из стакана, зажмурился, улыбаясь, побрякал льдом о стекло.

– В смысле? – поинтересовался уже Гордеев.

– Был я на этих вечерах. Там чувак ещё такой всё на входе трётся, на Иисуса похожий. Вход бесплатно, выход за донат, ха-ха. Ещё на улицу выбегает – следить, чтоб никто за углом своё пиво не пил, а заказывал в баре. У них на этом вся схема и строится – в бары их пускают, чтоб кассу делать.

– Так что тебе – жалко что ли? – спросил Вася. – Ну возьмём мы в баре по пиву, что теперь?

– Не в этом дело, да. – Игорь качнул головой. – Туда приходят вот такие же ребята – «наших много». Ну, три с половиной группы, десяток унылых поэтесс, пяток бардов с такой, знаешь, однообразной авторской песней… Ну, или разнообразной, тут как повезёт. Все с парой-тройкой друзей, которые кидают донат в шляпу этому Иисусу и пьют пиво. Бар делает кассу, Иисус получает свой процент. Зрители приходят пофоткать «своих», а остальных прослушивают, сидят и скроллят телефончики. – Он откинулся на диване, посмеялся, отпил ещё коктейля. – Ух, хорошая штука, да, надо рецепт узнать… О чём я? А. Толку от таких сборищ – ноль с половинкой. Ну, один-два человека на вас подпишется – да вы с одного стрита больше народу зацепите. Нефига там ловить. В барах выступать и то лучше, ага – там хотя бы публика не подсадная.

– Что, неужели вообще ни одного нормального музыканта? – Евгений морщился то ли от слов Игоря, то ли от горечи «Тумана над Невой», но смотрел внимательно и задумчиво – как он умеет.

– Как сказать. Бывают хорошие, да. Но это начинающие – те, кто ещё не понял, куда попал. Одна жемчужина на полсотни пирсингованных шалашовок со стихами про тройничок в туалете.

– Про что? – не выдержала я.

Хм… Это печально.

– В туалете бара, если быть точным, – вклинился Байрам. – Да, я тоже на этом выступлении Ежевики был. Она тогда много выдала э-э-э, как это называется…

– Эпатажа? – подсказал Вася.

– Поебени, – Байрам щёлкнул пальцами. – Во.

Мы засмеялись. Коктейль стремительно таял в стаканах, как и лёд. Как необычно, вроде такой горький, а утекает сам собой, оставляя прохладу и меланхолию. Надо будет на смене такой же попросить…

Так, что-то я отвлеклась, пора выныривать из полыньи – и я прислушалась снова к Игорю:

– …поэтому я и говорю, уж если делать музыку, то всерьёз. Если идти в вечность, то широкими шагами, ага. Да, на старте придётся потоптаться, но как только вы будете готовы – врываться в большой мир, не размениваясь на мелочи.

– Это всё здорово, конечно. Но это риск, понял? А если не выгорит?

– Всё, что угодно, – риск. Десять лет мыкаться по барам, играя за копейки, и набрать два десятка преданных слушателей – ну, это тот же провал, только растянутый во времени, ага. А если ты поучаствуешь в фестивалях, запишешься, покрутишься на площадках и обломаешься – ну чё, меньше времени придётся тратить на музыку. Спокойно выставишь гитару на «Авито» и пойдёшь на завод или в общепит, да. Или хер знает, куда ты там захочешь пойти.

Евгений потёр переносицу.

– Если так, – вздохнул он, – то я скорее выпилюсь. Ничего, кроме музыки, не умею и не хочу уметь.

Мы молчали и пили «Туман над Невой», горький, как его слова.

Когда пауза затянулась, я осторожно спросила:

– А когда вы всё-таки на улицу? В смысле, играть?

– Завтра, – твёрдо сказал Евгений. – Андрей уже готов.

Глава 11

Я ищу таких, как я

Сумасшедших и смешных

Сумасшедших и больных.

А когда я их найду,

Мы уйдём отсюда прочь,

Мы уйдём отсюда в ночь,

Мы уйдём из зоопарка!

Гражданская Оборона,

«Зоопарк»

В середине октября мы выступили на улице. Самое злачное место у канала Грибоедова нам не перепало, но и на Площади Восстания было вполне людно.

Солнце ещё грело, ветер слегка студил, першило в горле. Я глядел на лица: счастливые, равнодушные, угрюмые, вспотевшие, сияющие, смешные и грустные – бил по струнам и улыбался им всем в ответ. Аскал Игорь.

Видел ту рыжую с хвостиками, кажется – а может, и не видел; может, она лишь привиделась мне, как призрак уличной музыки. Мне ведь мерещилась и собачья цепь на собственном горле, и запах «Куба-либре», и привкус металла на языке, и аккорды, пронзающие небо.

Надо предложить Евгену название песни: «Теория струн». Хотя, скажет, что банально. Нот всего семь, до нас наверняка всё придумал какой-нибудь Зильбер.

Я видел, как прыгает и трясет бородой Вася, и старался покачиваться хотя бы в такт с ним, чтобы неподвижный и серьёзный Евген смотрелся эффектнее на фоне нас. Я видел, как подмигивает мне Байрам, выбивая из кахона зубодробительный ритм. Я чувствовал, как вибрируют рёбра, отзываясь на бас, и вспоминал, как объяснял Свете, зачем он нужен:

– Понимаешь, мои риффы и аккорды – это штукатурка, а соло и вокал Евгена – краска. Рисунок, понимаешь? Фреска. Для неё нужна стена. И эта стена – бас. Убери его – останется тонкая перегородочка, которая шатается от малейшего чиха.

– А Байрам?

– Ударные? Ну, это… Это, пожалуй, фундамент под стеной.

Она умудрялась подловить меня даже там, где я считал себя знатоком. Она заставляла меня чесать затылок и мычать, подбирая слова, а потом смеялась и целовала мои растерянно моргающие глаза. Она была моей мечтой. Самой близкой женщиной, чью руку я мечтал сжимать крепче и дольше, чем даже гриф гитары.

…Как-то незаметно Света влилась в нашу компанию. Позже она иногда «аскала» на стрите, подходя к зевакам с шапкой-чулочком. Голубоглазой блондинке в приталенном летяще-голубом пальто мало кто мог отказать.

Она быстро нашла общий язык с Евгеном, который неизменно отвешивал ей смущённые комплименты. Поладила с Байрамом, который осекался после каждого слова, боясь ляпнуть какую-нибудь скабрезность. Даже Вася при ней будто бы теплел, и его молчание из угрюмого становилось просто меланхоличным.

Мы со Светой ходили по улицам и слушали их. Иногда Гордеев, бродя с нами, рассказывал что-то про знакомые банды. Иногда Игорь с Линой говорили, что слышали у тех или других. У кого-то были особенные фишки, у кого-то – только голос или музыка. У большинства, впрочем, не было ни голоса, ни стиля, и мы, морщась, проходили мимо.

Игорь преобразился. Из неказистого бородатого здоровяка он превратился в солидного крупного мужчину. Пока мы выступали в барах, он неизменно сопровождал нас в строгом костюме – миниатюрная Лина рядом с ним смотрелась как восьмиклассница.

В барах мы получали немного – по двадцатке за выступление. Зато нам наливали, с нами знакомились и фоткались. Пару раз нас узнавали на улицах, подходили люди. В соцсетях закапали подписчики. Через месяц после нашего знакомства их было четыреста. К осени – уже восемьсот. Наша музыка расползалась как вирус.

Я выучил все песни Гордеева. Теперь мы играли не только «классический» репертуар, но и свои вещи. Евген наконец объяснил мне про Звучание. Я стал понемногу, несмело предлагать ему музыкальные ходы, которые придумывал иногда вечерами сам. Евген хмыкал, гонял их так и этак, а потом возвращал чуточку переделанными. Надо сказать, его версии и правда звучали лучше.

Иногда было грустно. Но я пожимал плечами и продолжал играть. Больше ничего не оставалось. Тяжёлое питерское небо вываливало на город сизый крупный дождь, а я сидел и извлекал из грифа незнакомые звуки. Старался нащупать мелодию, которая передала бы этот дождь и запах мокрого асфальта с прелой листвой. Звуки не нащупывались, но я играл, пока не кончался этот дождь или мои силы.

В такие моменты Света не отвлекала меня нежностями, но могла поставить рядом швабру. Тогда я прерывался – домашние дела мы всегда делили поровну.

Мы ещё выходили на улицы и грели их, подгоняя музыкой тающее осеннее тепло. И нам, как идолам, приносили в жертву деньги, кивки и улыбки. И когда мы играли у входа в метро «Невский проспект», мне хотелось крикнуть миру: «Смотрите! Я нашёл себя! Я – это музыка, я раб и жрец её, она мой бог, и я умру с гитарой в руках или сойду с ума!» – прокричать это на весь канал Грибоедова, чтобы плеснулась в нём волна и задрожали стёкла в «Зингере». Но я молча играл, выстилая штукатурку риффов для нашей фрески, и улыбался.

Вскоре уличные выступления стали реже из-за дождей и холодов. Начинался полумертвый сезон. На улицах осенью и зимой почти не поиграешь – зато бары набиваются битком. Только вот других желающих выступить тоже навалом.

В конце октября мы играли в «Лихолетье» – впервые обновлённым составом. Я переживал из-за большого зала, богемной публики, дорого-богатой обстановки. Сидел перед выступлением, попивая пиво, за угловым столиком. Ко мне вдруг подошёл невысокий худощавый парень в шляпе. Надо же, какой щеголь. Ещё бы трубку в зубы сунул и закурил.

– Слуш, а ты неплох, – сказал он. – А тишины ты не боишься?

– Какой? В смысле, в зале?

– Нет. В зале тишину надо создавать. Чтоб они все молчали и глядели на тебя. И на улицах так же. – Он поморщился, мазнув по мне скользким взглядом серых глаз. – Я про ту тишину, что в городе.

– Ты наркоман или что? – вздохнул я.

– А. Ты ещё не понял, во что влез. Тогда извини, – хмыкнул он. – Наркоманы же, они какие: сначала кайфуют от дозы, а потом страдают без неё. Вот так же и мы. Сейчас ты кайфуешь от музыки, а потом будешь страдать от тишины. Ну, я тебя предупредил. Только не спрашивай меня больше. У нас об этом не говорят. Дурная примета. Печать поймать можно.

– Значит, всё-таки наркоман.

Я пожал плечами и хлебнул пива – и едва не поперхнулся, когда он бросил мне:

– Если что, у Зильбера, встретимся. А пока не вылезай из тени. Мы-то знаем, что вы делаете.

– У Зильбера? Что делаем? Кто?..

Он сощурился, явно наслаждаясь моей реакцией, и эффектно ускользнул в толпу. Больше я его в тот вечер в баре не видел.

К выступлению я успел успокоиться. Прикинул: Зильбера же наверняка знает вся тусовка. Этот безумный шляпник – очевидно из неё. Он же логично предположил, что я уже прописался на улицах и тоже знаком с местной легендой. Вот и сыграл у меня на нервах удачной угадайкой. И эта его усмешечка…

И… как он сказал? «Страдать от тишины»?

Весь вечер слова «тишина», «андеграунд», «печать», «музыка», «страдать» громоздились в моей голове, наступая друг другу на ноги, как толпа перед сценой. Голова распухала, и в конце вечера мне уже не удавалось ни мотать ей, ни даже качать в такт ритму. Я лабал свою партию, а бар в глазах плавился и плыл, будто у меня подскочила температура.

Почти всё я играл, не открывая глаз. Все ходы были мной настолько заучены, что смотреть на гриф не приходилось. Но к последним двум песням я поплыл. Стал промахиваться, скрипеть и визжать струнами, ловить на себе недовольные взгляды Гордеева.

Он стал петь громче, чтобы меня было похуже слышно, а я дышал, борясь с головокружением и тошнотой. Выступление висело на грани срыва. Меня покачнуло, и я на предпоследней коде просто перестал играть – к счастью, в тишине последнее затихающее соло Евгена прозвучало пронзительно и чисто, так что овации мы сорвали.

Я поднял тяжёлые веки и пробежал по залу взглядом. Вот обнимаются Лина с Игорем – Красавица и Чудовище; даже в тесноте у сцены они ухитрялись двигаться ловко и плавно. Лина порхала как фея, а Игорь оказался таким проворным – ни разу за пятнадцать лет его таким не видел. Тут же, закрывая глаза, я заметил, как из толпы мне салютует бокалом тощий остробородый мужчина, смутно знакомый мне откуда-то.

«Ты пропадёшь», – щёлкнуло сухо у меня в голове.

Я вспомнил. Но открыв глаза, уже не увидел того странного поэта-бармена из «Миража», предсказывавшего мне судьбу по пивной пене.

…Зал сверкал, лучился красным и синим, переливались огоньки и блики, чужой смех звенел, как разбитое стекло, в уши били басы и тарелки, баритон Евгена прокатывался по позвоночнику и оседал в мозжечке. Я был роботом. Зомби. Зомби. Зомби.

Я видел блики и лица за всполохами софитов как сквозь мутное стекло. Теперь мерещилась другая знакомая фигура, неуклюже танцующая с какой-то блондинкой чуть в стороне. Но со спины, даже несмотря на тонкий хвост волос, было не узнать. Но вот, пролетая мимо сцены, он распахнул колючую улыбку и ехидно подмигнул мне. Этого ещё не хватало, зачем он тут…

Из последних сил, лажая каждые пять секунд, я доигрывал «Приносящего вино». Руки тряслись, будто я разгрузил три вагона с углём, а не сыграл двенадцать песен. Зал окончательно смыло жгучей мутной волной, пот защипал глаза, синие-красные-зеленые блики, лица, Зильбер, Игорь, мандала, улыбки, стаканы, струны, вино…

…не имеет права молчать.

Молчать мы не имели права, но говорил только Гордеев. Он рокотнул что-то своим сценическим голосом, очаровательно улыбнулся и дал отмашку. Зал ещё долго захлебывался в аплодисментах.

– И что это было, ковбой? – под шум оваций спросил Евген.

– Я просто… Голова просто разболелась, – промямлил я. – Я не знаю…

– Давай-ка впредь чтобы всё работало, – угрюмо бросил он, глядя на публику. – Чтобы всё звучало.

– Х-хоро…

– Ладно. Выпей пока – легче станет.

Блестя собачьей цепью, из толпы вышел Зильбер. Медленно хлопал, скалился и вертел головой, похрустывая шеей, как боксер перед раундом. Потом рядом с ним появился Игорь.

Я почувствовал, будто на сердце защёлкнули холодное кольцо, когда увидел, как они пожимают руки. Что-то здесь явно происходило, а я ни о чем не знал. Опять. Опять то чувство, когда «взрослые говорят».

Даже, возможно, трусость. Я все еще боялся выпасть из системы. Оказаться чужим. Оказаться тем, кого не слушают и не слышат. Мне хватило родителей, не хочу этого снова.

Складывая инструмент в чехол и сматывая кабель, я считал про себя до пятнадцати, ожидая, что всё это как-то прояснится. Тревога подрагивала где-то между кишок, выталкивая через горло густой и кислый страх.

– Дарова. Ну что, ко мне? – проскрипел Данила.

– А… Можно. – Евген махнул рукой в сторону сцены. – Тебе как?

– Пойдет. Неофит ваш пока ни в зуб ногой, но старается. В конце поплыл пиздец, я б его выгнал. – Он даже на меня не посмотрел, грыз ноготь на тонком пальце. – А начало ничего. Уже хоть немного звучите.

Евген постоял, наматывая на руку кабель. Потом кивнул без всяких эмоций.

Подошел Байрам, блестя голым торсом и вытирая пот со лба футболкой. Подманил Зильбера и спросил на ухо:

– А эта блондиночка с тобой?

«Блондиночка» как раз отошла на пару минут.

– Сегодня да. Симпатичная? Только что познакомился. Скажи, на Винтер похожа, а? Сейчас с ней в зоопарк поедем.

Мне показалось, что у Евгена дернулся уголок рта. Но он добродушно бросил:

– Погоди, ты же нас к себе зовешь?

– Ну да. Я так и сказал. Так что, поехали?

Глава 12

Пьяные споры,

Волчьи метанья,

Блудные взоры,

Страх воздаянья…

Оргия Праведников

«Catcher in the rye»

– У тебя есть кто-нибудь? – спросил Евген, поднимаясь по лестнице.

– Относительно, – процедил Зильбер, передавая мне один из звякающих пакетов.

– Это как? – поинтересовался я.

– Есть пара человек, но они сейчас больше похожи на мебель.

Данила отпер побитую временем дверь из заляпанной краской фанеры. За ней оказалась вполне приличная просторная «сталинка». На первый взгляд, из следов Зильбера в ней был только легкий бардак. Длинный коридор, заваленный тапками и кроссовками, висящий в воздухе запах сигарет и как будто… паленого укропа, что ли.

Пока мы все раздевались, Зильбер уже набирал какой-то номер и зазывал кого-то к себе по «делу чрезвычайной важности». Мы прошли в гостиную и увидели, что на надувном матрасе у стены лежат два тела. Данила не соврал – они и правда сливались с мебелью.

Одно из тел было очень тощим, длинным, закутанным в необъятный серый свитер, натянутый до бедер – я сомневался, что под ним что-то ещё надето. Рыжая башка тела склонилась набок, из распахнутого рта вырывался храп.

Вторым телом был светловолосый амбал со слипшимися мокрыми патлами на лбу и спутанной бородой. Я догадался, что это Олаф, о котором я слышал раньше – неплохой гитарист, игравший скандинавский фолк, но крепко спивающийся в последние месяцы.

Олаф съежился в позе эмбриона, дрожал, обняв плечи, и плакал. Слёзы бежали по красному рыхлому лицу. Там, на засаленном матрасе в углу Зильберовской гостиной, он был похож не на викинга, а на бомжа. Смотреть на него было больно, но я не мог отвернуться – так притягивало взгляд это безобразие падения. Эта мерзость опустившегося, сдавшегося, убитого горем викинга. Когда-то, наверное, гордого и крепкого.

Он всхлипнул ещё раз. На носу его лопнул прозрачный пузырь. Вязкая клякса повисла на усах. Девица за моей спиной выдохнула: «Ф-фу-у!..» Я поморщился и выдавил:

– Что с ним, боже мой?

– К утру очнутся. – Зильбер оторвался от телефона и оскалился. – А, этот… У него сейчас… гм, сложный период. Да вообще, у обоих.

– Что случилось? – посерьёзнел Евген. – Припечатало?

– Одного. Но пока официальная версия такая: у Олафа тотальный творческий кризис, а Толяна баба бросила.

Байрам издал угрюмый смешок:

– А тотальный творческий кризис – это как?

– Ну, это типа когда ни написать ничего хорошего не можешь, ни сыграть нормально.

– То есть до Олафа только сейчас дошло? – Евген усмехнулся еще угрюмее, чем Байрам. Никто не посмеялся его шутке.

От созерцания тел нас отвлек резкий стук. В углу комнаты, у стола, Вася выставлял принесенные с кухни рюмки и смотрел на нас, приподняв бровь.

– Тьфу ты. – Байрам подскочил на месте. – Крадущийся ниндзя, затаившийся алкаш. Наливай. Помянем.

Я так и не понял, почему это были поминки. Не понял, почему с этого момента о существовании «тел» все сразу забыли. Не понял, откуда взялось столько народу в течение ближайшего часа. Не понял толком, о чём мы даже говорили весь этот час. А потом мне представляли каких-то людей, я пытался их запомнить, но имена и лица перемешались в голове, разболтанные выпивкой и смехом.

Помню, рядом со мной на диване, скупо подобрав плечи, приземлился пухловатый парнишка с редкими баками и шапкой курчавых каштановых волос. Он коротко затянулся сигаретой, протянул маленькую ладошку. Представился, вроде, Вовкой. Или Витькой. Или как-то так. Я про него забыл сразу же: слишком был поглощен созерцанием творящегося вокруг хаоса.

Позади этого парня, у Байрама на колене сидела смугленькая девица в вызывающе коротком чёрном платье. В разговорах девица почти не участвовала, я и имени её не запомнил. Когда она уходила налить себе вермута, Карданов подмигивал мне и высовывал язык.

Евген сидел слева от меня и потягивал из горла вино, отрешенно глядя на Зильбера. Тот раскачивался на табурете в центре комнаты, махал руками и рассказывал байки с концертов. Почти все они были про срыв концертов из-за того, что кто-то напился. В половине случаев это был сам Зильбер.

Я хотел вклиниться с историей про наше с парнями знакомство и драку за микрофон, но Евген придержал меня.

– Тс-с. Просто смотри.

И я стал смотреть. И слушать. И между делом – высматривать знакомую шляпу. Но не видел. Только пьянел и плыл, а шум вокруг дробился и врывался мне в уши отдельными репликами:

– …Это уж как говорится, готовь честь смолоду.

– Байрам, это не так говорится…

– Ну и что? Говорится не так, а делается – так!..

Я смеялся, пил, продолжал смотреть и слушать. Байрам плел свою похабщину, сидящий рядом пухлый парень хихикал, глядя ему в рот и стуча себя по коленке. Евген рядом закрыл глаза и замер – я почти физически ощущал, как из него сочится усталость. На кресле целовались Игорь с Линой, по комнате ходили незнакомые типы в драных джинсах, футболках-оверсайз, розовых толстовках, с цветными волосами, девушки в сетчатых колготках и кожаных шортах, с проколотыми носами и пепельными каре… В углу, у стола, стоя беседовали Вася и какой-то тип в шляпе…

В шляпе?..

Я забыл, что было не так с этой шляпой, голова подкруживалась. А сидевший на табурете Зильбер курил и, стряхивая пепел в кружку с надписью «I’m a BOSS», лихорадочно бормотал, вперившись острым взглядом в Гордеева:

– …Ведь автор мертв! Так? Я тебя спрашиваю.

Это он уже мне.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ох, блядь, деревня. Автор. Не. Нужен. Любую фразу можно счесть отсылкой, в любой строчке найти потаенные глубины. Все твои старые рокеры плели наборы слов, а смыслы в них вкладывал ты сам. Ты мог угадывать, что они имеют в виду, а мог – просто придумывать за них, что означает какой-нибудь «Доктор твоего тела» или «Приносящий вино».

– М-мда? – нехорошая улыбка прорезала лицо Гордеева. Он отхлебнул из бутылки. – Расскажи мне, что значит этот «Приносящий вино». Вот я автор. И я мертв, если вы ещё не знаете. – И правда, мшистым холодом потянуло от его голоса, как от ночного кладбища. Я содрогнулся. – Допустим, я мертв, так расскажи мне, что я имел в виду, пока не умер.

Вместо ответа Зильбер потушил бычок о стенку кружки, щурясь. Вытащил из-под табуретки банку пива и высосал остатки. Скомкав, бросил обратно и сказал пухляшу рядом со мной:

– Валька, принеси-ка еще пивка. Можешь и себе взять.

Валька. Точно. Паренёк рядом заерзал на диване, залепетал:

– У меня так-то полбанки ещё имеется…

– Дёмин, ты мне должен. Я тебе ещё не простил тот рифф, который ты украл у Оззи Осборна, который его украл у поп-дуэта «Эвритмикс». Скажи спасибо, что я об тебя бычки не тушу.

– Да не украл я, чего ты… Просто нот всего семь.

– Извилин у тебя всего семь, блядь! Всё, давай-давай, пиздуй уже. – Зильбер поморщился, замахал руками. Проследив взглядом за ковыляющим на кухню Дёминым, кивнул и уставился на Гордеева. И процедил с недобрым оскалом: – Я тебя, суку, насквозь вижу. Ты же на свет решил вылезти. Пока мы тут тихаримся и играем в андеграунд, ты решил сломать игру…

«Не вылезай из тени», – вспомнились мне слова шляпника. Шляпник! Сквозь хмельное марево стал просачиваться зловещий отрезвляющий морозец. Все затихли, слушая Данилу.

– Тут ведь всё прозрачно, как рюмка водки, – цедил он. – Вино – это твоя музыка. Или что ты там делаешь. Книжки ли пишешь, песни, картины. Или, бля, роботов собираешь, не знаю. О, спасибо, Валька. – Зильбер выдернул из рук пухляша банку, ловко дернул за кольцо и после пшика жадно из нее отхлебнул. – Неважно, что ты умеешь. Какой у тебя талант, какое вино. Ты должен о себе говорить. Так ведь? Ты не имеешь права молчать, если не хочешь остаться навсегда в андеграунде. В безвестности…

– В тени, – вырвалось у меня.

– Вот. Даже твой пиздюк уже что-то соображает. Ты ведь уже понял? – глаза-щелочки кольнули меня, потом Данила рассмеялся. – Ха-ха, не понял он нихуя. Но ты-то, Жек, понимаешь. Ты захотел звучать, ты захотел двигаться вверх? Без продвижения ты никто, да? Мало быть гением, надо всех в этом убедить, правда? И что? Будешь продаваться и делать из своей музыки шоу? Уйдёшь с улиц? С улиц, которые уже пустили в тебя свои черные корни?..

Под конец тирады Зильбер перешел на шепот. Тревожный, дрожащий шепот. Даже зрачки его, казалось, нервно плясали. Я услышал пощелкивание – банка в его руке стала сминаться, ещё не допитая.

Тишина замерла в квартире. Душная, прокуренная, липкая тишина. Все молча смотрели то на Зильбера, то на Гордеева. Данила, вперившись в Евгена красными глазами, бормотал злорадно:

– Только вот ты не прав. Ты не вырвешься из этого мира, не обхитришь его. Тебя все равно припечатает. Сколько и что бы ты не говорил. Я это знаю, потому что я здесь царь и бог, я на особом счету, и ты это тоже знаешь. Мне незачем горланить всем про мое вино.

Зильбер вскочил с табурета, опрокинув его ногой. Разведя в стороны руки, побалтывая банку, он смотрел на притихших гостей, сверкая глазами, как сумасшедший. Он уже не выглядел клоуном с собачьей цепью на шее. В тот момент он казался страшным грифом, принявшим волею богов обличье человека.

– Мне это не нужно, видишь? Гляди на этих людей, они меня знают. Знают мою музыку. Мне не нужно слышать её из каждого утюга, чтобы испытывать это правильное чувство. Знаешь главный признак гениальности? Она самодостаточна! Она не требует подтверждения. Она выше толпы. Она, блядь, выходит за рамки правил! – Данила разгорячился, свободной рукой откинул со лба мокрую прядь волос, лицо его исказилось в смешливом бешенстве. – Я могу зарифмовать «кровь-любовь» под два аккорда, и мне это простят. – Он хрипло расхохотался, закашлялся. – А ты?

Он щёлкнул пальцами, помахал указательным и средним. От стены отлепилась фигура в безразмерной майке, сунула ему в руку сигарету, дала огня.

Зильбер затягивался и кашлял, дергая сутулыми плечами. Из красных его глаз текли хмельные слезы смеха.

– А ты? – повторил он. – Ты решил всех уболтать? А не боишься, что и правда вылезешь из андеграунда в мейнстрим? Тебя это убьет.

– Значит, пускай убьет. – Улыбка Гордеева была все еще холодна, как кладбищенский гранит.

Казалось, от его ледяного спокойствия жар зильберовских кривляний вот-вот зашипит. Казалось, комната наполнится от них паром, как турецкий хамам. Казалось даже, что кто-то из них вцепится другому в глотку. Но Зильбер глядел на Гордеева пристально, стуча краем банки о зубы. Спустя несколько секунд этого дрожащего молчания он расхохотался и протянул банку Евгену.

– Ай да Жека, ай да сукин сын! Выпьем за него.

Евген, криво ухмыльнувшись, ударил бутылкой по банке в руке Зильбера, едва ее не выбив. Потом протянул мне, мы тоже стукнулись тарой. Я заметил, что некоторые в комнате выпили не чокаясь. Протянул свой стакан сидящему рядом Вальке. Пухляш замялся на минутку, но все же щелкнул об него своей банкой пива.

Щелчок за щелчком, забулькали вокруг разговоры, зазвенели шутки, заволокло комнату мягким маревом бесшабашной уютной пьянки. Вспышка Зильбера утихла – похоже, нестабильность хозяина местным не в новинку. Вот только Евген очень уж задумчиво хлебал свое винище, да подсевший рядом Вася Мартынов слишком угрюмо на него поглядывал.

Зато Байрама, похоже, ничего не могло смутить. Развалившись на подлокотнике дивана, он поглаживал бедро сидящей у него на колене девицы и тараторил что-то, улыбаясь её смеху. Я прислушался:

– … По-озвольте, мадемуазель, красивые женщины – это мой научный интерес!

– Научный? – Девушка наигранно вскинула брови, поправляя прическу. – Это что же за наука такая?

– Ну, а что, Пушкину можно, значит, искушаться в «науке страсти нежной», а мне, значит, нет? – по-кошачьи щурясь, улыбнулся Байрам и поцеловал девушке пальцы.

Та расхохоталась и проворковала с лукавым придыханием:

– Ну, это, допустим, так… Но знаешь ли, дорогой мой… где ты, а где – Пушкин!

– И правда, о чём это я. Пушкин же в могиле.

…Потом она смеялась ещё громче и обнимала ладонями его лицо, а он, кажется, кусал ее за губу – в общем, мне стало неловко смотреть, и я отвернулся. Никогда так не умел.

Впрочем, мне и не требовалось.

Кольнула в грудь тоска по Свете. Захотелось написать ей что-то нежное, хоть как-то скрасить ночь без меня. Кольнула в мозг совесть – мог бы сейчас обнимать любимую, а ведь поперся на какую-то душную пьянку, побоялся «выпасть из тусовки», как какой-то десятиклассник.

Стакан у меня в руке опустел. Увидев это, Евген вылил в него остатки вина.

– Так а ты…

– Принесу ещё.

Он махнул рукой и поднялся с дивана. Я засмеялся, размышляя, специально ли он это сказал или ляпнул, не задумываясь. Когда он вернулся, на его лице отсвечивала кладбищенская весна. Гранит был ещё холоден, но на ветках набухали почки, а размокшая земля в проталинах начинала парить и чавкать под подошвами…

Так. Откуда у меня это? Почему меня так понесло на поэзию? Почему я хочу положить на музыку это лицо и сыграть об этом кладбище, и спеть об этой теплой земле и холодном граните?..

Бр-р-р.

Тонкая улыбка Евгена выдавала, что до него дошла соль собственной ненарочной шутки. Это было хорошо. За это мы с ним и выпили, и он долил мне в стакан до краев. И я пил. И шум мягко плыл сквозь уши, а Зильбер сидел у стенки почему-то в черных очках, курил и запиливал какое-то затейливое соло на неподключенной электрогитаре… а я пил… и к слову, кажется евгеновой гитаре…

…Меня трясли за плечо, из белого шума выплывало лицо Игоря.

– Андрюх, живой?

– А? Ага. Да. – Я шевелил резиновыми губами, чувствовал, как щеки медленно плывут вниз, точно теплый воск. В ушах шумело, будто фоном был включен гитарный дисторшен.

До меня дошло, что я всё-таки ненароком нажрался.

Плеснули водой. Защипало в носу, резануло по глазам, я зафыркал, плюясь. Вязкая слюна не желала отрываться от губ, тянулась ниткой к раковине. Жесткая ладонь снова зачерпнула холодной воды из-под крана, шлепнула мне по бровям, растерла.

– Прф-ф, пф-фу, стоп!.. Я в норме, – отплевался я. Пошатываясь, сунул под кран руки; холод потек по запястьям, отрезвляя, я растер предплечья до локтей, снова окатил лицо.

Не зная, сколько времени выпало из моей памяти, я тщательно умылся, заливая воду за шиворот, нащупал в пространстве своё тело, опёрся на раковину, обернулся.

– Живой? – угрюмо кивнул Вася, катая в зубах зубочистку.

– Ага.

– Пойдем.

Он привел меня на кухню, где Игорь, Евген и Байрам о чем-то тихо говорили, подливая в кружки вино. Взглядом спросили у меня, как состояние, я мотнул головой, чувствуя, как колыхнулись мозги. Прислушался к шумящему на фоне дисторшену, взглянул на стол – это оказался чайник.

– А где… ну, все?

– Спят давно, Андрюх. – Игорь положил мне руку на плечо. – Зильбер только на лоджии сидит накуренный, рассвет встречает. Ты про фестиваль услышал? Мы только начали, когда тебе, гм, поплохело…

Я снова качнул головой, уже осторожнее. Передо мной появилась кружка, огромная рука Васи макала в неё пакетик, заваривая чай. Я одними губами сказал басисту «спасибо», тот кивнул.

– У нас пять месяцев на подготовку, – заговорил Климов. – У вас, то есть. Фестиваль «Золотые шары», будет в Москве перед Рождеством. Там надо выложиться по полной. Его такие люди организуют, что перед ними засветиться – считай билет в «Чартову Дюжину».

– Её ещё слушают?

– Тебе не насрать ли? – Он хлопнул меня по спине, мы все посмеялись. – Можешь играть и дальше в кабаках, дело твоё. Но если мы хотим славы и денег, то нам нужна большая сцена. Нужен качественный лейбл и настоящий продюсер.

– А ты типа продюсер понарошку? – на удивление серьёзно, хоть и слегка невнятно, спросил Евген.

– Я, во-первых, менеджер, да. Ну и, Евген, я вам, конечно, друг, но будем честны: мой пиар на полставки вам особой погоды не сделает. – Странно, Игорь казался совершенно трезвым, словно и не пил этой ночью. Серьёзно переводил цепкий взгляд с одного на другого и точно отчитывался: – В общем, в конце июля мы в Москву – но до этого надо засветиться, ага. Повыступать, повыкладываться, короче, набрать известности. Ну, с этим я помогу, но пока вы должны составить программу и отрепать до блеска. Ах, точно. К фестивалю одна песня должна быть эксклюзивом, да. Евген, если есть черновики, начинай. Завтра с вами спишемся, подробнее план раскидаю, да. Вы тогда высыпайтесь. Встретимся в субботу в спортзале, ну, там и начнем. Я пока посты напишу, порекламлю нас чуток, то да сё.

Я пил чай, потихоньку трезвея, смотрел, как печально вздыхает Евген. Тускло-жёлтый свет лампочки лился на наши сонные лица. Мне вспомнилась та кладбищенская весна, те картинки и острое чувство поэзии, пронзившее мне сердце, когда Евген приносил вино.

Надо же. Автор мёртв. Теперь я вижу свою картинку, вспоминая эту строчку.