Денис Старый
Внук Петра. Соправитель

Название: Соправитель

Автор(-ы): Денис Старый

Ссылка: https://author.today/work/297942

Пролог

Каждое действие приводит к противодействию. Так ведь? Вот и я увлекся делами и взбудоражил элиты своим поведением. Теперь же результатом стало то, что меня заперли в Царском селе. С глаз долой – из сердца вон!

Большую силу я стал приобретать. Уже и гвардия, скажи ей, что я не прочь одеть корону, не факт, что за Елизавету Петровну вступятся. Боевые полки, что прошли уже две компании в Крыму и против Османской империи, также могли бы стать мне опорой, не говоря уже о Румянцевской дивизии или Гольштейнской. Флот почувствовал вкус побед, чего не было со времен Петра Великого, и теперь получил существенное развитие, что многие связывают опять же со мной. С казаками тоже вроде как якшаюсь.

Так что есть, чего опасаться императрице, которая патологически боялась государственных переворотов, свидетельницей которых являлась, да и сама их организовывала. И получалась патовая ситуация, когда нельзя избавиться от меня – мало что ли проблем с затворником Иваном? – и нельзя оставлять мои дела без внимания. А то, того и гляди – надумаю крамолу.

Елизавета не поверила моим уверениям, что я не способен к перевороту, что он мне не нужен. Она вспоминала, как произносила те же слова Анне Леопольдовне утром, чтобы вечером свергнуть ее сына-младенца с престола.

Да и нечего рефлексировать и копаться в причинно-следственных связях. Нужно было учитывать в своих раскладах все нюансы и закладывать риски в предприятия. Так Гольштейнская дивизия не получила должного статуса, как и оформления в документах. Эти, уже прошедшие войну с османами, закаленные бойцы, все еще числились моими «потешниками». Не имел четкого статуса и учебный центр в Ропше, который работал скорее моей волею, чем в системе Военной коллегии.

Да, меня сняли с должности руководителя главного военного ведомств. Сейчас там «престолоблюстителем» Степан Федорович Апраксин. Не скажу, что сия личность уж больно противна мне. Нам получилось в итоге сработаться, да и многими веяниями, что я привнес, Степан Федорович проникся. Однако беспокойство, что армия скатится в своем развитии, солдаты напялят букли и им уменьшат довольствие, присутствует. По крайней мере, я уже знаю, что строительство нового дома генерала ускорилось, как и увеличилось на стройке количество работников из числа солдат. Да этим и ранее тут грешили.

Между тем Елизавета Петровна не оставила меня без милости: мои финансовые проекты, ну, или те, долю в которых я имею, не отторгли. Все мое моим и осталось. Она настрого запретила Шуваловым продолжать войну со мной. Кроме того, пользуясь некоторыми фактами из предоставленного мной компромата на братьев, усиливалась партия канцлера Бестужева-Рюмина. Не смогли полностью обелиться самые вельможные братья в Российской империи. Особенно Елизавета гневалась на Марфу Егорьевну Шувалову за подлость с Бекетовым, когда молодому офицеру подруга государыни дала мазь для лица, что обезобразила вероятного фаворита. Ну как гневалась? По-детски капризничала и по-стариковски ворчала, но не прогнала от себя подругу.

Из Камчатки, Аляски и Калифорнии продолжали приходить по два корабля раз в три месяца. За время моей ссылки уже четыре судна, груженных товаром, прибыли в Петербург. Я опасался, что грузы будут забраны в пользу казны, но нет, никто на них не позарился. Более того, императрица потребовала даже не смотреть в ту сторону. Вот только взоры некоторых личностей было не отвернуть, и о наличии золота на двух на двух кораблях стало известно.

Данное обстоятельство чуть не разрубило путы, которыми я связан в своем в заточении. Императрица лично прибыла со мной поговорить, но не без свиты, что и не позволило нормально пообщаться, спокойно и по-родственному. Вероятно, вошедшие во временную немилость Шуваловы не решились самолично уточнить про желтый металл. Им удалось использовать свое пошатнувшееся влияние на императрицу, чтобы узнать про добычу золота, благо Иван Шувалов все еще был при Елизавете.

Но тут господ Шуваловых ждал облом-с. Русско-Американское компанейство официально зарегистрировано с таким пунктиком: на территориях, не принадлежащих России, компания вправе заниматься золотодобычей и не только, без разрешения на то от Берг-коллегии.

Думал я тогда, вглядываясь в осунувшееся лицо императрицы, что все, мое заточение закончилось. Но нет, уехала государыня, а я остался.

Глава 1

Гавайские острова

28 ноября 1750 года

– Что думаете, господа? – обратился к присутствующим офицерам командующий русской эскадрой Григорий Андреевич Спиридов.

Русские корабли в составе одного военно-торгового корабля и двух фрегатов стояли у островов, примерное расположение которых указал в Охотске Василий Андреевич Хметевский. Откуда он знал, что тут должен был находиться целый архипелаг? Комендант Охотска не рассказал. Была уже одна экспедиция по поиску островов, которые, как оказалось, очень выгодно располагались в Тихом океане.

Они становились как бы в треугольнике, а когда еще японская экспедиция покажет результат, то образуется и ромб, может, какая еще фигура, но важнее, что весь север Тихого океана можно контролировать. Таких сил, как у России, в этом регионе нет ни у одной страны. В Охотске уже построена большая верфь, отремонтировали малую. Можно одновременно закладывать фрегат и два пакетбота на десяток пушек. Проблема только с теми самыми пушками. Было даже такое, что те корабли, что отправлялись в Петербург, просто оставляли десятую, а то и большую долю своих орудий.

Ну и второй, безусловный, плюс в основании русских колоний на этих только что открытых островах – сельское хозяйство. Да, почвы еще нужно проверить, климат также проанализировать, чтобы не получилось, как с Калифорнией, где засадили к лету поля, а потом из-за засухи и с невероятным напряжением чуть собрали то, что в землю кинули. Но уже через зрительную трубу, было понятно: перспективы в сельском хозяйстве громадные, как и в виноделии, выращивании фруктов, которые так важны в море, чтобы ни цинги, ни простуды не схватить.

Капитан третьего ранга Спиридов был сильно удивлен своим назначением командующим эскадрой Русско-Американского компанейства. Именно что назначением, так как, несмотря на то, что компания вроде бы и частная, генерал-адмирал Михаил Михайлович Голицын явно ей благоволит и дает разрешение на назначение в РАК русских офицеров. А ранее так и вовсе офицеров брали отовсюду без согласования. Так и ему просто вручили наказ явиться и все… потом долгое плавание к Америке и вот он уже на Тихом океане. Но почему его? Сам наследник престола российского именно, что искал «Спиридова». Откуда он знал о нем?!

Не был расстроен Григорий Андреевич тем фактом, что его отозвали еще два года назад из Архангельска. Несмотря на то, что Спиридову не удалось поучаствовать в морских сражениях, чего он жаждал, капитан был рад изгибам судьбы. Тихий океан казался русскому офицеру недостижимым, далеким, но манящим. По прибытию в Охотск, после очень сложного перехода, капитан 3-го ранга узнал новость, которая обогнала Спиридова, и уже как две недели в Охотске все знали, что прибыл не капитан 3-го ранга, а что ни на есть первого.

Григорий Андреевич прослезился, но долго пребывать в восторженных чувствах не стал, а засучил рукава и стал работать, подготавливая корабли к выходу в море и дополняя команды по своему разумению. Ответственность и маниакальное желание соответствовать новому чину создали вокруг Спиридова атмосферу трудоголизма. Его начинали уже бояться грузчики в порту, потому как работать приходилось вдвое быстрее, прятались было и снабженцы, и даже маркетанты, но их выискивал.

Вчера эскадра приблизилась к острову, который после двухдневного обследования показался самым большим из всех островов архипелага. В зрительные трубы и Спиридов, и его офицеры видели людей, проявлявших интерес к русским кораблям. Насчет общения с аборигенами была инструкция и предписывалось обязательно наладить диалог. Но капитан не спешил. Железа у тех людей не было, если брать для выводов визуальное наблюдение, но луки, копья, какие-то дубины с заостренными шипами имелись. Никто не боялся столкновения с местными, тут нечего было и думать даже о потерях, если все грамотно сделать: с артиллерийской подготовкой и стремительным десантом. Потом как общаться? Сесть в оборону, как в первые месяцы колонисты из Ново-Архангельска на Аляске?

– Я за высадку, – четко и лаконично довел свое мнение до присутствующих на Совете капитан фрегата «Дмитрий Донской» Кубарев Андрей Леонтьевич.

– И я за высадку, было бы несоответствием славе Андреевского флага уйти несолоно хлебавши. Ищем безлюдную местность и… – Спиридов не успел закончить, как на палубе поднялся шум.

– Что случилось? – Григорий Андреевич первым успел выбежать из тесной кают-компании, где проходил Совет.

– Ваш высокбродь! – выкрикнул матрос, первым попавшийся на пути капитана. – Так лодки к нам плывут с два десятка, не меньш.

Спиридов подошел к правому борту и вгляделся в зрительную трубу. Впрочем, оптика была и не столь необходима: ходко и целенаправленно ко всем трем кораблям приближались лодки, частью похожие на плоты, но имеющие небольшие бортики по бокам. А на этих плавательных средствах были люди. Три-четыре человека на каждом плоту [здесь и далее описание частично взято из доклада Дж. Кука – первооткрывателя Гавайев].

– Как думаете, Григорий Андреевич, чего хотят? Торговать али умыслили захватить наши корабли? – улыбаясь своей шутке про «захватить», спросил подошедший Андрей Леонтьевич Кубарев.

– Любопытство, Андрей Леонтьевич, может, и самое сильное чувство, что толкает человека на свершения, – выразил философскую мысль командующий.

– И не поспоришь, Григорий Андреевич, – задумчиво ответил Кубарев и вновь достал свою зрительную трубу.

Плавательные средства аборигенов приближались, по правым бортам трех кораблей солдаты уже взяли наизготовку немногочисленные штуцера, иные заряжали фузеи. Туземцы были пусть и вооружены примитивно, но кому хочется за здорово живешь получать стрелу в свое тело. Иная цивилизация, иные люди… Нужно быть готовым к любым сюрпризам.

Плоты остановились каждый в четверть версты от кораблей, и аборигены устроили представление. Кто-то выкрикивал на языке с множеством гласных букв и с не выговариваемыми словами, были и те, что начали исполнять некие танцы. Обескураженность русских матросов и офицеров, как и непонятные для русского человека эмоции аборигенов, разрядил апломб одного из толстеньких туземцев, который так закружил в своем танце, что с грохотом, нелепо раскинув руки, рухнул в воду. Разразился смех. Смеялись на русских кораблях, искрометно, чуть ли не до слез, хохотали туземцы.

Чистый незамутненный смех, вызванный понятным для многих юмором, – это то, что открывает человека, делает его безопасным в глазах окружения, пробивает стену непонимания. Так и случилось, после чего и началась торговля.

Григорий Андреевич Спиридов пожелал даже выписать премию в виде штофа водки молодому мужчине, что находился на его корабле и был прикомандирован к эскадре из Калифорнии. Командующего сильно впечатлило то, как жестами, мимикой, выкриками и Бог еще знает чем этот лингвист быстро находил общий язык с аборигенами. Рядом с языковедом-недоучкой Матвеем Никифоровичем Початаевым был молоденький парнишка из индейцев, который споро что-то записывал в своих сшитых ниткой листах. Да чем писал! Самопишушейся палочкой!

– Григорий Андреевич, стеклянные бусы они берут, но цену хорошую называть не хотят, это для них непрактично, тут что-то иное нужно, – после минут сорока криков, оров и «танцев с бубнами» в общении с туземцами Матвей Никифорович обратился к командующему.

– Что предлагаете? – поинтересовался Спиридов.

– Прошу меня простить, господин командующий, я могу постараться объяснить местным, но не могу знать, какие товары можно предложить и что именно потребно туземцам, – ответил Початаев.

На самом деле, он вполне мог сказать, что предлагать, но осторожный Матвей, купеческий сын, не оправдавший надежд отца на коммерцию, придерживался принципа, что решение принимать должен вышестоящий по положению. Задача же Матвея Никифоровича в том, чтобы подтолкнуть начальство к нужному решению.

– Господин капитан первого ранга, у них нет ничего железного, а наконечники копий то ли из камня, то ли из вулканической лавы, я не силен в этом, – Початаев замолчал, целиком отдавая Спиридову прерогативу выдвинуть идею о продаже железа.

– А вы плут, Матвей! – капитан разгадал каверзу лингвиста, одного из пяти гражданских человек на корабле. – Делайте, что должно!

Командующий не позволил бы так юлить и составлять словестные кружева ни одному из офицеров. Но то, что было не позволено флотскому, допустимо для гражданского.

И тут аборигены увидели железную скобу и гвоздь. На ближайшем к флагману плоту началась суета, и аборигены разразились криками и жестами, призывающими передать железный предмет.

Через десять минут два плота с одним лишь гвоздем на борту отправились обратно. В какой-то момент Матвей Никифорович даже подумал, что туземцы просто забрали гвоздь себе в дар, но, имея опыт общения с индейцами Калифорнии, отринул такие нелестные мысли о местных жителях. Початаев видел, что люди, лишенные влияния и европейской, и азиатской цивилизаций, более открыты. Они часто ведут себя, словно дети, имеющие очень скудные навыки обмана и коварства.

Через четыре часа, когда иные плоты уже сторговались и на русских кораблях появилось немалое количество каких-то фруктов, что так вкусно ели аборигены на своих плотах, демонстрируя съедобность оных, прибыли и те туземцы, что ранее удрали с железным гвоздем. Под удивлённые и даже восхищенные возгласы матросов, да и офицеров так же, на корабль подымали тушки кабанов, каких-то птиц и огромной рыбины.

Такой разменный курс для одного лишь гвоздя всем понравился. Если бы не решение отправиться дальше обследовать острова, то пару таких обменов неминуемо бы провели. Спиридов принял решение: высаживаться обязательно на крупном, может, и самом крупном острове, но постараться сделать это там, где визуально не будет поблизости аборигенов. Укрепления, какие успеется оборудовать под прикрытием артиллерии кораблей, будут способствовать началу русского присутствия на Гавайях.

* ………* ………*

Москва. Кремль.

11 декабря 1750 года

Елизавета Петровна – императрица Российская проснулась сегодня довольно рано, в полдень. Верный и любимый Ванечка Шувалов спозаранку, аж в десять часов, ускакал в свой университет. Ивану Ивановичу приходилось часто бывать на месте строительства, его статус помогал ускорять процессы.

Когда только рассматривался проект Московского университета, предполагали расположить его в здании Главной аптеки, где некогда был Земский приказ. Вот только цесаревич настаивал, чтобы университет не был ограничен помещениями не самого подходящего строения для главного учебного заведения империи. Поэтому строился еще и немалый корпус будущего университета, денег на который дал и сам цесаревич, и Никита Демидов, который к тому же обязался снабдить строительным материалом нанятые артели [в реальной истории Никита Акинфеевич Демидов действительно сильно помог строительными материалами].

Уже определены и будущие студенты, которым предстоит 12 января 1751 года [в реальной истории открытие университета было позже, в 1755 году также 12 января по юлианскому календарю]. Уже был отозван из Мануфактур-коллегии Алексей Михайлович Аргамаков, которому и предстояло стать первым директором университета [в реальной истории так же получил эту должность]. Он же готовил к обучению первых студентов, которых было аж шестьдесят семь человек [в реальной истории в 1755 году – 100 человек, а некоторое время спустя и того меньше].

Елизавету, безусловно, заботила тема с открытием университета. В конце концов, это статус державы. Да и Ваня так увлечен проектом, что заразил им государыню.

Однако сегодня было даже хорошо, что Иван уехал. Елизавета старалась оградить фаворита от всякого рода внутренних интриг. Иван Иванович получал от неё не только любовь женщины, но и нерастраченную материнскую. А мать всегда опекает своего сына и старается не втягивать его в стрессовые ситуации. Особенно это стало актуально, когда попал в немилость цесаревич, ранее также испытывающий на себе толику материнской любви от тетушки, что нынче дарована Ивану Шувалову.

Императрица потребовала нового доклада от главы Тайной канцелярии Александра Ивановича Шувалова, и тот последовал за государыней в Москву. Ранее Елизавета Петровна просила канцлера Бестужева подготовить свой доклад о деятельности цесаревича, чтобы выслушать другую сторону, конкурирующую. Не глупа была императрица и понимала, что Шуваловы в своих атаках на наследника могли многое приукрасить или многое умолчать, а канцлер должен был помочь составить целостную картину. Только Алексей Петрович застрял на переговорах с османами.

– Ну, Александр Иванович, говорите уже, что удалось сделать, – обратилась Елизавета, жестом приглашая Шувалова присесть.

Александр Шувалов знал, что вопреки обыкновению, государыня решила получать информацию со всех источников, выслушивая множество мнений и личных выводов. Намечалась тенденция быть более благосклонной к наследнику, найти доводы к тому, чтобы полностью его обелить. Поэтому Александр Иванович страшился что-либо говорить не в защиту цесаревича. Недаром же он глава Тайной канцелярии. Стыдно было бы не понять ход мыслей государыни, которые разделяли и многие при дворе, направленный на прощение наследника. Да и не был Петр Федорович обвинен ни в чем, там присутствовали иные нюансы.

Сегодня же Александр Шувалов докладывал, что было сделано для того, кабы возвеличить императрицу в глазах подданных, чтобы общественное мнение не судачило о необходимости смены власти, чего и ранее не было, но тут государыня перестраховывалась.

– В гвардии заменены командующие. Те, что прошли проверку, остались на местах, с каждым офицером состоялся разговор. Также гвардейцам повысили жалование и был назначен человек, который будет следить за тем, чтобы задержек с выплатами, как и с довольствием не было. Гвардейцы оценили улучшения. На флоте также произошли некоторые подвижки в чинах, и люди, что получили продвижение, знают о Вашей милости к ним. Проводится ревизия Кумпанства цесаревича с Никитой Акинфеевичем Демидовым. Работа там идет, но ничего крамольного супротив трона нету. Казаки, что завсегда при цесаревиче, были частью отправлены по полкам на службу, а часть ушла на Дон. Казаки заверили в верноподданичестве и говорят, что не станут больше, чем ранее это делали, принимать беглых крестьян, – Александр Шувалов перевернул лист бумаги.

– Ты мне эти бумаги оставь, я почитаю после. Скажи сам: он меня смещать будет? Смуту учинит? – Елизавета «впилась» взглядом в главу Тайной канцелярии.

– В том то и дело, матушка, – Шувалов вынул листы из папки и отложил их ближе к императрице. – Прямо ничего не указывает на то, что цесаревич что-то готовил, чтобы пошатнуть твой законный престол. Он поступает так, будто в ближайшее время станет императором, и уже работает по своему разумению на благо Отечества. Стал столь влиятельным, что мог бы и попробовать что-то сделать. В армии его почитают, так и есть, но и много ругают. И о том, что военные считают добрым начинанием, говорят, что добрый племянник у государыни, а коли ругают, то говорят, что матушка уразумит еще наследника. Ты, государыня, для всех, словно мать будущего императора, не слышали крамолы на то, что тебя сместить нужно. Да, в трактирах кричать могут разное, и мы все проверяем, но дураки на Руси никогда не переведутся.

– А ранее ты пел иное и про кабаки, и про те песни, что там кричат! А нынче ты сам, Александр Иванович, за то, чтобы я не страшилась измены от Петра Федоровича? – задала вопрос императрица, уже приняв решение.

На самом деле решение было принято значительно раньше. Елизавета Петровна даже ощущала вину перед Петрушей. Ей уже неоднократно докладывали, ибо вопросы двора и поведения в обществе занимали главное место во внимании государыни, что Екатерина Алексеевна стала вести себя неподобающим образом. Великая княгиня всё чаще ездит верхом в мужском седле, ходит на офицерские собрания в гвардейские полки. Уже это существенный моветон, но она еще предстает перед гвардией только лишь в сопровождении двух фрейлин. Можно было подумать, что именно она и строит козни против престола. Но, во-первых, никаких разговоров на таких посещениях не ведется, как и ни с кем отдельно Екатерина не общается, приносит хмельное да мясо гвардейцам и уходит. Во-вторых, это же глупо Екатерине как-то надеяться на престол, особенно при живой императрице и наследниках. А из власть имущих с женой наследника якшается только канцлер Бестужев и то, как предполагает Александр Иванович, по делам английской протекции. Взносы в казну от торговли с Англией за последние месяцы настолько увеличились, что государыня старается закрывать глаза на любые козни островитян.

Вину Елизавета чувствовала и по другой причине: Екатерина изменяет мужу. Удаление Петра Федоровича и их ссора перед этим, повлекли за собой углубление кризиса в отношениях наследника и его жены. Проблемы назревали и ранее, но постоянного любовника шельма Катька себе не позволяла. Императрица как-то упустила ситуацию, была уверена, что Екатерина поедет вслед за мужем. Но та постоянно оттягивала момент отъезда, прикрываясь детьми и желанием быть если не с ними, то рядом. А потом появился этот лощёный поляк Анджей Иероним Замойский. Тайной канцелярии удалось только констатировать сам факт связи Екатерины с дипломатом английского посольства. Скорее, конечно, польским дипломатом, который приехал решить проблему Барской конфедерации. Были страхи в среде польско-литовских магнатов, что Россия станет мстить за нападения на русские обозы во время русско-турецкой войны.

Весь двор обсуждает теперь, как именно поступит Петр Федорович. Самое худшее в ситуации то, что любой поступок негативно скажется на Петре и всей семье. Если он простит и станет относится к жене, как ранее, сочтут слабым и рогоносцем. Ну, а станет жестко действовать, так обзовут дикарем и удостоят порицания, как непросвещенного наследника.

Елизавета успокаивала себя тем, что устранить подальше от двора цесаревича было нужно. Назрела необходимость проверить, не направлена ли его деятельность против Елизаветы. Сейчас же стало ясно, что престол крепок, как никогда. Победы русского оружия связывают с императрицей. Петра Федоровича также считают одним из творцов побед, но он воспринимается, как патриотичный денежный мешок, растрачивающий свои деньги на строительство флота и армии. Ну, и считается, что наследник учился на войне, перенимал опыт славных полководцев. Такую легенду подтвердили и в газете с журналом. Удивительно, что Екатерина, которая так и занимается редактурой журнала, ничего не имела против принижения заслуг мужа, и даже сама написала статью с восхвалением гения полководцев и «руководящей роли императрицы».

– Так что посоветуешь, Александр Иванович? –Елизавета повторила свой вопрос, так как задумавшийся Шувалов затягивал с ответом.

– Думаю я, матушка, что лучшим будет его подержать вдали от двора, но не в ущерб титулу и чинам, также и делам его, – задумчиво ответил глава Тайной канцелярии.

– Алексашка! Ты не тяни, сказывай, что предлагаешь! – сказала Елизавета, проявляя нетерпение.

– Бают люди, что Василий Яковлевич Левашов, градоначальник московский, зело худо себя чувствует. Медикусы сказывают, что сердцем слабый [в реальной истории главнокомандующий московскими войсками В.Л. Левашов, выполнявший и административные функции, умер весной 1751 года].

– Ну? Чего замолчал? – уже начиная гневаться спросила государыня.

– Отчего, матушка, не поставить цесаревича во главе Москвы? – выдал наконец свою мысль Шувалов.

Теперь уже не спешила отвечать Елизавета. Да она и не обязана была это делать. На первый взгляд, государыню устраивало такое решение вопроса. Но что делать с московским дворянством, которое способно и воду помутить, а тут рядом наследник престола? Между тем императрица понимала, что ее больше обуревают эмоции, чем разум. Нельзя же бояться всего и всех.

– Так и поступлю. Отправь, Александр Иванович, кого посмышленее, чтобы привез Петрушу, да только объяснил племяннику все, а то Петр Федорович может и наговорить чего лишнего и мне, и еще кому… Петра Румянцева и отправь, они приятельствуют. Петр Александрович пусть и за девицами волочится, но муж разумный. Вот он и подговорит цесаревича правильно поступить, – повелела государыня и улыбнулась: решение проблемы ей показалось удачным.

*………..*……….*

Царское село

13 декабря 1750 года

– Степан Иванович, искренне рад Вас видеть, – сказал я, приветствуя Шешковского.

Я действительно был рад его видеть, тем более, когда мой человек, не побоюсь этого слова, соратник, входил во дворец в Царском Селе не с заднего входа через подкупленных людей Разумовского, а с парадного, на всеобщем обозрении. Подобного допустить не могли не только сами казаки Разумовского, но и другие заинтересованные люди и службы. Уверен, что соглядатаи Тайной канцелярии, может, не на постоянной основе, но некоторыми набегами в месте моего заточения появлялись. Они точно были, даже и по сусалам разок получали.

Если Степан Иванович приехал вот так, открыто, значит, случились какие-то подвижки и изменения в моей судьбе. Это было бы очень даже вовремя, так как я уже начинал разрабатывать планы, как мне отсюда выйти. Рискованные планы, нужно сказать, которые при некотором видоизменении можно было переориентировать на другие судьбоносные и для меня, и для Российской империи направления.

– Ваше Высочество, государь-цесаревич! – в этот раз я не хотел одергивать Шешковского и указывать ему на то, что позволил обращаться по имени отчеству.

Я тоже человек, и ничто мне не чуждо, как и некоторая порция если не лести, то чинопочитания, даже от того, кто является моим главным, если убрать за скобки Ломоносова, тайнохранителем.

– Разъясните, Степан Иванович, что это за спектакля с гордым вашим вхождением через парадную дверь! – усмехнулся я, припомнив, как горделиво, с поднятым до облаков подбородком, Шешковский проходил пост охраны во дворце.

– Все меняется, государь-цесаревич, при дворе все судачат о том, что женское сердце Елизаветы Петровны оттаяло и она ищет способ, как бы половчее обставить Ваше возвращение, – Степан Иванович излучал неподдельную радость.

– Это девицы при дворе могут слухи разносить. Каковы истинные причины смены опалы на милость? – спросил я, нисколько не доверяя слухам. Особенно мне все меньше верилось в то, что на вершине власти сильно правят эмоции. Там еще тот цинизм и прагматизм, успел убедиться.

– Конечно, Петр Федорович, досужие сплетни часто около истины, но редко ею являются. Сейчас, да уже и чуть ранее, понятно, почему именно с Вами так поступили. Государыня, как и ее приближенные, стремились укрепить свое положение, приписав успехи в политике себе, – настроение Шешковского сменилось на угрюмое.

– А я так понимаю, что Ваше мнение иное? Считаете, что это я – кузнец русских побед? – я встал со стула и подошел к сидящему Шешковскому, положил ему руку на плечо. – Степан Иванович, это победы России, а вот кем я буду в империи, это действительно для меня важно, да и для Вас… Впрочем, проясните для меня те изменения, что происходят в Петербурге, может, что-то новое для себя и пойму.

– Конечно, Ваше Высочество, – было видно, что таким панибратством Шешковский проникся. – Извольте…

Особо ничего нового для меня безопастник не прояснил. Уже было понятно, что моя ссылка – это ничто иное, как одно из мероприятий для укрепления императорской власти Елизаветы Петровны. Гвардия ликовала, получив и премию, и повышение выплат, и довольствия. Флот также не был обделен подобными дарами от государыни. Многие офицеры среднего звена получали повышение в чине, даже Суворову дали аж бригадира, а Петр Салтыков стал генерал-фельдмаршалом. Серебро и имения лились на головы офицеров плотным дождем. Газета и журнал разразились хвалебными реляциями о мудрости, милости и щедрости императрицы, забывая упомянуть мое имя. Эх, Катя, Катя! Она же все еще редактор журнала «Россия». Могла бы пропустить в номер и более нейтральные статьи, хотя бы с моим именем на втором плане после «отцов русских побед» и их «матушки-государыни».

Трон государыни сегодня крепок, как никогда ранее, так что захоти я заявить о себе и потребовать свою порцию оваций и хвалебных возгласов, так не поняло бы общество, расценило бы желание наследника блажью и излишним себялюбием.

– И когда я смогу вернуться к нормальной работе и забыть о тайных встречах, будто разбойник? – спросил я.

– Очень скоро к Вам приедет для разговора, скорее всего, Петр Александрович Румянцев.

– Что, настолько опасаются, что ищут верные варианты, как бы не наглупил? – я улыбнулся.

Действительно, уж кого нахрен не пошлю, так это Румянцева. Мы с ним начинали менять армию, дружны, если вообще позволена дружба будущему императору, ну и очевидно, что Петр Александрович – будущее русской армии, и уже далеко не только из-за моей протекции – действительно великий человек.

– Давай, Степан Иванович, поговорим о делах наших и планах, – резко переменился я в лице, так как следующее обсуждение было, вероятно, касательно одних из самых судьбоносных интриг для меня, да и для России также.

После обсуждения некоторых частностей и подробностей уже вырисовывающегося плана моего восхождения, Шешковский перевел тему на еще более неприятную.

– Екатерина Алексеевна тайно встречается с польским шляхтичем, состоящим на службе в английском посольстве Анджеем Иеронимом Замойским. Я докладывал об этом ранее, но нынче их связь стала известна и императрице, что вполне могло способствовать ее снисхождению до Вас, – начал доклад Шешковский, а я скривился от этого «снисхождения».

– Степан Иванович, Вы обскажите, как выглядит проблема отлучения Катерины, – перебил я безопастника. Мой переход на «Вы» означал предельную концентрацию и важность разговора. – Поверьте, особого наслаждения подробности жизни пока еще жены у меня не вызывают.

– Я собрал сведения о первоприсутствующих Синода, обер-прокуроре, как и примеров вторичного венчания. Увы, – Шешковский развел руками, – окончательное решение, относительно высшего света, принимает сама императрица, и таких случаев было только четыре. Три, по причине лишения ума у жены, один из-за продолжительной болезни. Касательно Вашего случая, должно быть еще сложнее, государыня ревностно следит за сохранением брачных уз, даже при условии адюльтеров обоих супругов.

– О времена! О, нравы! – продекларировал я.

И до этих слов я осознавал факт, что сослать в монастырь Екатерину будет практически невозможно. Ее банальное убийство претит моему отношению к этой женщине, как-никак у нас уже было, что можно вспомнить. И немало из этого – яркие и даже счастливые моменты. Но пойду и на это, если позволит ситуация. Сослать же силком в монастырь было пока невозможным. Пока… В скорости должно многое измениться.

– Стремление лишить ума Екатерину через употребление хмельного, табака, али опия не увенчались успехом. Да, Екатерина Алексеевна раздражительна, вспыльчива и излишне проявляет прилюдно свой норов, но то и все, в остальном неизменна, – Шешковский сделал паузу, давая мне возможность подумать.

– Что по членам Синода? – спросил я.

– Можно выделить двоих: архиепископа Платона и Арсения. Последний наиболее предрасположен к протесту и даже бунту. Он часто перечит государыне, выступает за чистые нравы, но не забывает и про сохранение церковных земель. Иной – московский архиепископ Платон, этот более умеренный, но также за соблюдение нравов. Имеет большое влияние на государыню, притом обязан ей своим возвращением из ссылки и возвышением, – дал характеристику церковникам Шешковский.

– Работайте по Замойскому, ищите у него слабые места, подсаживайте наших людей за игровой стол. Если поляк приедет играть в ресторацию, женщину ему… – я задумался. – Впрочем, подберите даму, но пока не сводите их.

Я стремился закончить разговор о проблемах моей семьи. Может потому съедали меня сомнения, что чувствовал в случившемся и свою вину. Все же, наверное, от хорошего мужа жены не бегают?! Или тут индивидуальный подход к личностям тех самых жен? Ну, или время, где это позволительно и не порицаемо, играет свою роль.

– Что по нашему плану относительно Иоанна Антоновича? – спросил я о другой интриге, которую собираюсь закрутить.

– Уже подбираем людей. Боевые группы, которые не знают друг о друге, уже сейчас хорошо кормятся с Вашего стола, умышляют сменить власть. Пока таких мало, уж больно высоко нынче почитание государыни, но обиженных и обделенных всегда, при любом счастливом правлении, хватает, – Шешковский замялся. – Простите мое сомнение, Ваше Высочество, но не получится ли упустить случай и открыть ящик Пандоры? Может не срастись, много вводных в плане и по Иоанну Антоновичу, и по Вашему возвышению, и по мести Шуваловым. Тогда, простите за прямоту, Вы займете место рядом с тюремным императором.

– На то есть Вы, Степан Иванович, Кондратий, Никита. Если все рассчитать, то дело выгорит, – ответил я и перешел к деталям и наставлениям.

Иван Антонович – некоронованный император-младенец, был таковым при государственном перевороте моей тетушки. Это кость в горле современной власти. Было время, когда это была большая косточка, сейчас, значительно поменьше, но сам факт, что где-то рядом, а Шлиссельбургская крепость недалеко, находится тот, кого свергли… Возможности для недовольной элиты открываются большие. Главное, что освобожденный Иван Антонович, умный он там или дурак, не знаю, будет не более, чем куклой на троне, до конца своих дней обязанным спасителям.

Сердобольность Елизаветы Петровны поражала. Да, безусловным грехом является убийство мальчика. Но не большее ли грехопадение – это допустить реки крови, если кому взбредет именем Ивана Антоновича прикрыться? Были бы столь острыми социальные проблемы казачества, башкир, да и крестьянства с рабочими уральских заводов – появился бы обязательно свой Пугачев с пацаном на руках, который кричал бы, что его мальчуган и есть чудом бежавший Иван Антонович. Мальцу тому, для пущей верности язык вырвать, чтобы ничего не сказал лишнего, а провозгласить, что это самолично Елизавета мальчонку скалечила.

И что тогда? Показывать всему Петербургу того самого замученного мальчика Иоанна Антоновича? Чтобы общественность убедилась в его присутствии? Покажите, конечно! Только, кто помнит лицо свергнутого императора и поймет, насколько изменился парень с младенчества? С таким успехом можно любого пацана провести по Петербургу и Москве, а то и двоих, чтобы везде одновременно.

И этот страх, боязнь присутствия своего предшественника рядом, довлеет над государыней. А мы усилим страхи, освободим – и… Сердце у государыни плохенькое, куча болезней, она и по меньшим пустякам может сердцем маяться, а тут такое… Да чего пока думать?! Столько нюансов операции нужно предусмотреть, чтобы одним махом десятерых убиваху.

*………..*……….*

Царское село

17 декабря 1750 года

– Ваше Императорское Высочество, рад Вас видеть во здравии, – громогласно, словно выкрикивая команды на плацу, сказал Петр Александрович Румянцев.

– Я услышал тебя, Петр Александрович. Страшись своих мыслей! Это я про «Императорское», – я усмехнулся.

Понятно было, что этими «императорскими высочествами» Румянцев давал понять, что никакая опала не влияет на его отношение ко мне, как к государю-цесаревичу.

– Коли Вы, Петр Федорович, иносказательно говорите о том, что я супротив воли государыни идти намерен, да Вас цесаревичем нарекаю, так много Вам неизвестно, тако же и за сим я прибыл к Вам, привез вести добрые, – на чаще всего угрюмом лице генерал-поручика промелькнула улыбка, но генерал как будто что-то вспомнил и сразу же помрачнел.

– Так и сказывай, Петр Александрович, не томи! Чего мрачнее обычного стал? – спросил я, догадываясь, что именно омрачает самого молодого в России генерал-поручика.

– Помнится Вы говорили такие слова: есть две новости – хорошая и плохая, предлагали выбрать, с какой начать, – Румянцев уставился на меня, ожидая реакции.

Я же знал даже больше: условно две плохих и одну хорошую.

– С хорошей, – определился я с выбором.

– Матушка-императрица… – начал рассказ Румянцев.

Румянцев рассказывал про очередной приступ одной из болезней тетушки и что он был преодолён. Как по мне, так выздоровление тетушки не особо то и являлось хорошей новостью. Это я определил трехдневное лежание императрицы под пристальным и неусыпным присмотром медикусов, как ситуацию заслуживающую пристального внимания. Для общества уже стало нормальным, обыденным, что государыня часто болеет. Успокаивает людей, что она постоянно выздоравливает. А после, уже на второй день, вновь ложится в постель, но уже не одна. Так какие же это хвори, что женщина предается плотским утехам, да дает приемы? Так, недомогания, что случаются у каждой женщины.

При этом и во время приступов и после них, медикусы безмерно и непрестанно пичкают Елизавету всякими травами, уже было и опиум давали пару раз, чтобы боли прошли. В этот же раз было подозрение, что у тетушки пришли в движение камни в желчном пузыре. Обошлось пока…

Говорил Петр Александрович, что при дворе растерянность. Не понятны расклады с престолонаследием. И тут тетушка в бреду начала звать меня. Бредовое состояние прошло, но Елизавета звать меня не перестала.

– …вот, а матушка моя и говорит, что послать нужно к цесаревичу, не ровен час, так и до смуты недалеко. Меня и послали, так что собирайтесь, Петр Федорович к государыне, она не переменила своей воли видеть Вас и опосля излечения, – прояснил повод, который позволил Петру Александровичу без страха опалы прибыть ко мне в Царское Село.

Повод, это потому что для военного и, что еще важнее, новатора тактик войны, основным была его служба. Румянцев мог приехать по поводу обсуждения последних баталий. Раньше мы часто разбирали битвы и русские, и иные, что были в истории человечества. Но об этом он будет говорить позже, если вообще будет. Мне хотелось таких разговоров. Но очередь пришла и для плохих новостей.

– Простите, но сказать должно. Екатерину Алексеевну заперли в ее покоях в Зимнем дворце, зело осерчала императрица на нее, – пряча взгляд, начал рассказывать, по мнению полководца, крайне плохие вести.

То, что натворила Екатерина, было для Елизаветы, в которой больше женщины, чем правительницы, более крамольным, нежели обвинения в мою сторону. Моя «благоверная», нынче только исключительно в кавычках, решила закрепить итоги сексуальной революции, что была начата Петром Великим. И после подобного «закрепления уже пройденного материала» Екатерине не быть моей Котэ.

Екатерина Алексеевна не стала декабристкой, а преспокойно осталась при дворе. Да, она приезжала аж два раза за те практически полгода, что я томлюсь в изгнании. По приезду, не тащила меня в спальню, не садилась рядом для задушевного разговора, а распекала, что я не бросаюсь в ноги к Елизавете, не торпедирую ее письмами и просьбами о милости, а преспокойно живу.

Я мог бы и нивелировать ссоры, если бы не одно, но очень важное «но». Этого не позволял постоянный зуд на голове, где стремятся прорасти рога. В этом варианте истории не случился Станислав Август Панятовский, да он, наверняка, еще учится где-то. Но опять, пусть и иной поляк, мял мою жену.

Анджей Иероним Замойский появился в спальне Екатерины не сразу. Ему понадобилась неделя! Одна неделя, Карл!!! Обходительный, весь такой участливый и понимающий всю скорбь Великой княгини о том, что ее стали меньше принимать в обществе. Поляк был связан с английским посольством, но не напрямую. Его послали в составе польской делегации к императрице, чтобы миром решить проблему Барской конфедерации. Вот и решали, как могли, с использованием всех методов. Это же Екатерина в один из приездов ко мне говорила о том, чтобы я переговорил с тем же Петром Салтыковым или генералом Фермором. Дескать, пусть эти, обласканные императрицей полководцы, не подливают масла в огонь и не рассказывают о столкновениях с конфедератами, что сюжет с Ежи Нарбутом и его отрядом – единичный случай. Те мальчики вообще были своевольными и действовали никак не от имени конфедерации.

Жена мне объясняла, что необходимо не допустить эскалации отношений с Польшей, а я и понять не мог зачем? Тогда я еще не знал о предательстве Екатерины. Причем, как по мне, предательство и Родины, и меня. Степан Иванович Шешковский после моей ссылки скрылся и не менее месяца прятался. Мы были практически уверены, что он станет мишенью для Шуваловых. Начал вновь действовать Шешковский после того, как стало понятно, что ссылка моя так, номинальная, да и людей никто не то что не трогает, но и опекают, чтобы тень не упала на недругов. Были подкуплены несколько моих охранников-запорожцев, и ручейком полилась информация.

Жена крутила шашни с Замойским, Елизавета занималась тем, что тратила просто невообразимые деньги на задабривание всех и каждого, отправляя подводы с серебром гвардейцам и устраивая пышные празднества с раздачей поместий. Шуваловы притихли, а Бестужев окучивал Катерину, скорее всего, прорабатывая вариант ее регентства в случае смерти Елизаветы [в подобном канцлера подозревали, да и Екатерина писала, что он ее склонял обойти Петра Федоровича, за что канцлер и поплатился в 1758 году даже при очень спорных доказательствах]. Что не устраивало канцлера? Я толком и не знаю. Ну другой уже я, явно не тот Петруша! Значит, и в той истории дело было не совсем в личности наследника.

Совесть меня не мучила, когда я дал отмашку на реализацию заранее разработанного плана по дискредитации Екатерины. Если и не получилось бы ее вовсе вытеснить из политических раскладов, то с подмоченной репутацией сложно находить союзников. А она будет подмочена основательно. И, надеюсь на это, если и не удастся решить при живой Елизавете с монастырем, то никто меня не осудит, когда я первым своим указом, будучи императором, прикажу сослать Катерину в Суздальско-покровский монастырь.

План состоял в том, чтобы Великая княгиня своим безрассудным поведением вводила в шок общественность и, главное, Елизавету Петровну. Как этого достичь? Ответ: психотропные вещества, подставы, слухи и атака на внешность прелестницы. Не все из этого удается, но подвижки есть.

Екатерина пристрастилась к курению табака, как только выскользнула от моего всевидящего ока. Она покуривала и нюхала табак и вовремя моих командировок, сейчас же и вовсе стала заядлой курильщицей. Этот факт уже смутил императрицу. Дальше – больше. Ей стали подмешивать в табак масла гашиша, конопля для которого была нежно выращена моими великокняжескими ручками. Я служил в прошлой жизни в Средней Азии, так что кое-что знал. И это было не все, Катерине часто подавали еду «обогащенную», в разумных пределах, и ртутью, и свинцом. Великая княгиня, шлифуя все это алкоголем, пусть и в умеренных порциях, становилась раздражительной, а когда и просто сумасбродной. Завербованные нами еще ранее княжна Гагарина, Кошелева, Матрена Салтыкова и две служанки постоянно что-то да давали Кате. То кексик с канабисом, то тот же канабис подмешают в еду в умеренных пропорциях. Может исполнительницы и догадывались о том, что именно делают, но, уверившись в отсутствии ядов, преспокойно действовали.

Получила Катерина и особую косметику. Шешковский вышел на след того алхимика, что сделал мазь по заказу Марфы для Бекетова. Было нечто подобное создано и для наших нужд, но с куда меньшим эффектом. Голландец презентовал косметику с эффектом шелушения кожи, способствующую так же и нарушению обмена веществ, и, как следствие, начиналось высыпание прыщей. Как только мазь была испытана (о таком не совсем этичном сюжете не хотелось бы и вспоминать) ее подложили Екатерине.

Что именно сыграло свою роль в том, что Екатерина Алексеевна стала вести себя неадекватно, не знаю, может, все и сразу. Но вот действия Великой княгини стали возмутительными. Она избила свою служанку за то, что та больно расчесывала, тащила бедную девушку за волосы на виду у любопытных глаз, которых при дворе всегда хватает.

Потом она пыталась соблазнить караульного гвардейца. Была ли это игра или что-то другое, непонятно, но, не без нашей помощи, эпизод стал достоянием общественности. «Благоверная и богобоязненная» супруга немало наговорила грязного в мой адрес, за что также была порицаема в обществе. А потом и оскорбила императрицу, за что удостоилась трепки с выдергиванием клока волос и пощечинами от самой государыни.

Казалось, вот оно… но сердобольная Елизавета решила простить дуру, о чем ее сильно просил канцлер. Так жена наследника рассмеялась в церкви во время службы и чуть не сорвала то самое богослужение.

Получилось выяснить, что под впечатлениями от озорства своей невестки, Елизавета мало того, что послала ее в Ораниенбаум, так и стала вести разговоры обо мне и моем возращении с пущей регулярностью.

Намечался мой выход. Я стребую условно развенчания, хотя такого понятия в православии и нету. Может и получится подобного добиться под предлогом, что жена сошла с ума и вообще бесноватая. Но иллюзий не питаю, однако дальнейшие глупости жены, а избежать их она уже будет не в состоянии, проложат путь к моей свободе. Или, по крайней мере, нейтрализуют Катерину, как политического соперника. Не поможет… иногда и ступеньки бывают такими скользкими…

– Отобедаем, Петр Александрович, чем Бог послал, да и в дорогу. Признаться, я уже давно собран, – сказал я после кривляния и лицедейства от новости о Катерине.

И все-таки пропадает во мне актер. Так сыграл незнание ситуации!

– С удовольствием, Петр Федорович. Чем Ваш повар будет кормить? Он всегда удивляет!

– О! Это шедевр, и мы с Вами самостоятельно его и приготовим, – сказал я и показал жестом куда идти.

– Нравится Вам, Петр Федорович, фраппировать, ну да я и не противлюсь, – сказал Румянцев.

Да уж, удивлять мне действительно нравится. Но сегодня я не буду предлагать Петру Александровичу ни картошку, ни ананасов с топинамбуром. Сейчас будет дегустация солдатской пищи.

Было время подумать над тем, что еще можно было бы «изобрести» в самой востребованной отрасли – пищевой. Пастеризация у меня на предприятиях уже практикуется, может, не прям-таки во всем, но эксперименты ведутся. Я же и сам не знаю, как именно может помочь пастеризация. Да, продукты, то же молоко или пиво, сохраняются дольше. Но насколько? Кипятить или достаточно подогревать до определенной температуры? Как увеличивается срок хранения? Вот на все эти вопросы еще ищутся ответы.

Были мысли преподнести миру подарок в виде консервов. Начали экспериментировать и… сразу же отвергли идею с жестью. Даже не так, я-то дал «задание» еще года полтора назад и своим мастерам, и в Тагил, помня из послезнания, что в армии Наполеона были консервы. Ответ один, для меня ясный: жести нет. Уж в какой металл эти консервы прятали поставщики для наполеоновской армии, этого я не знал, вот мы и сдулись. Эксперименты с керамикой получили так себе результаты. Мясо-то сохраняется в горшке, запечатанном воском и бумагой, но это оказалось просто нереальным из-за хрупкости тех самых горшков, да и воск на жаре больше подтаивал. Можно использовать сургуч, но в целом данный подход показался не стоящим внимания. По схожим причинам отказались и от стеклянной тары. Стекло не для армии, при условии бездорожья и еще с десятка факторов. Да и интенданты начнут списывать до четверти, не меньше, тушенки из-за разбитых и расколотых емкостей.

Я решил попробовать изготовить пеммикан и… получилось. Пеммикан – это изобретение индейцев, ну, может, и не только их, ибо такую технологию могли использовать хоть в бронзовом веке. Сущность подхода – сушить продукты до практически твердого состояния. Спрессованные продукты-полуфабрикаты да завернутые в плотную бумагу или во влажную материю занимают мало места, не требуют долгой термической обработки. Тем же казакам или группам егерей да и всем остальным можно такие вот продукты иметь в переносной сумке. Особенно хорошо пеммикан подойдет для питания в условиях сурового климата. На Аляске или на Камчатке, в том же Охотске, такие продукты будут востребованы.

– Как гороховый суп? Или больше понравилось высушенное сало с ягодами? – поинтересовался я у Румянцева.

– Признаться, так ничего и не понравилось, – сказал гость, но сразу же поправился: – Это можно есть солдату да и офицеру, но не часто.

– Да, я также мыслю. Но порой лучше такое вкушать, чем солонину в каше распаривать, – сказал я и пододвинул еще одно блюдо. – Это чуньо – высушенный потат. Места занимает мало, варится достаточно быстро.

Некогда я ел чуньо в одном из ресторанов Лимы. Не сказать, что так уж вкусно, нересторанная еда, но, как экзотика, зашла вполне. Важно, что в производстве чуньо не сложна, нужен только холод и отжим мороженого корнеплода. Вполне хватает и заморозки в холодниках.

Все эти новшества производились в Люберцах и тайком поставлялись мне, по месту ссылки в Царское Село. Благо, получилось достаточно быстро наладить контакт с теми «соглядатаями», что были ко мне представлены. Ну и отвадить двух «шпиков» Тайной канцелярии, что так же крутились вокруг да около. Их не убили, а скрутили и доставили ближе к Петербургу. Были позже и другие люди Александра Шувалова, но те оказались более понятливыми и держались значительно в стороне, а глава Тайной канцелярии не обострял.

Моя охрана состояла из интересных персонажей. Сплошь лихие рубаки, но не лишенные природной смекалки и разума. Это были казачки с малоросских земель, подчинявшиеся Разумовским. Была, оказывается, и у этих братьев своя силовая поддержка, благо Кирилл Разумовский уже был назначен Елизаветой гетманом Запорожского войска.

Среди казаков был Богдан Куцко – рубака на саблях такой, что мне по первой было просто стыдно. Я-то уже считал себя серьезным бойцом, а тут… Шпагой я сперва у Богдана поединки выигрывал с незначительным преимуществом, но с саблей против шпаги выходить сложно, очень разные техники. Вот только Куцко приноровился и то и дело продавливал мою защиту. Ну, и учил меня и саблей рубиться, долго не раскрывая своих ухваток. Серебро подтолкнуло Богдана чуть приоткрыть тайны своего мастерства.

Так что заточение не было столь уж и бессмысленным времяпровождением. Получилось сделать то, на что могло и времени не оставаться, будь я втянут в столичный водоворот событий.

– Скажи, Петр Александрович, как Степан Федорович Апраксин справляется в Военной коллегии? – задал я мучивший меня вопрос.

– Петр Федорович, простите… – растерялся генерал-поручик.

– Понимаю. За то и ценю Вас, что боевой генерал, да честь блюдете. Мне же важно, чтобы хуже не стало, нам еще много впереди баталий, – я замолчал, давая возможность Румянцеву все же прояснить мне ситуацию, коя представляется глазам командиров.

– Степан Федорович справляется, – начал осторожно Румянцев. – Выслушал многих офицеров, дельно вел разговоры, начинания Ваши не порушил…

Петр Александрович замялся, ему явно было неудобно обсуждать Апраксина. Ну и ладно. Я-то искренне думал, даже рассчитывал, что Румянцев приехал обсудить со мной ту аналитическую записку, что составлена по итогам двух кампаний против Османской империи. Я все сделал, чтобы обстоятельный анализ тактики ведения боя, технических характеристик оружия, как и все остальное, состоялся. Но обсуждалось это без меня.

– Признаться, я подумал, что ты, Петр Александрович, прибыл ко мне с целью обсудить… Так какова же цель визита, сударь, не друга же вы решили проведать?

– Поведать, что государыня хочет видеть Вас, Ваше Высочество, подле себя, – сказал Румянцев, обращаясь несколько церемониально, по титулу.

Действительно между нами подул некий холодок. Причем разумом я прекрасно понимал, что обид никаких не может быть, не по чину мне такие капризы напоказ выставлять, да и обижаться как-то… по-детски. Видимо, Карл Петер, неотъемлемая часть меня, проявляет свою эмоциональность.

– Ваше Высочество, я с недавнего времени обласкан государыней, пожалован землицей, и почти что четыреста душ прибавилось, – на угрюмом лице полководца промелькнулось смущение. – Не поможете приказчиком, дабы наладить хозяйство, да заводик сахарный али курительный поставить?

– Помогу, Петр Александрович, – я усмехнулся, забавной и немного наивной показалась просьба. – И выпытывать не стану, что обсуждали в Военной коллегии. Час на сборы, и можем ехать, нищему собраться, только опоясаться.

– Ха-ха! – искренне рассмеялся Румянцев. – Вы нищий? Это весело!

*………..*……….*

Ораниенбаум

20 декабря 1750 года

Встреча с тетушкой прошла скомкано. Тут бы взять да по-родственному обняться, пустить слезу, повиниться, ей повиниться, я же ничего не умышлял такого, почти что, но она даже не догадывается об этом. При встрече Елизавета не поцеловала в ответ мне руку, как это ранее бывало довольно часто. Поспрашивали друг у друга о здоровье, государыня подтвердила мой титул, назвав «государем-цесаревичем», после объявила свою волю, и все. Почти все. Пригласила на Рождество, при том особого желания меня увидеть на празднике не проявляла, сделала, что должно. Если бы я находился в Царском Селе, то приглашение должно было и так поступить, но вряд ли по тону оно бы отличалось.

Еще Елизавета стребовала у меня умерить свой гнев и не делать глупостей в отношении Екатерины. Тетушка уверяла, что та одумалась. Кроме того, она даже не намекнула, а прямо сказала, что, мол, гуляй и сам, а Катька перебесится и успокоится. Было уже в иной реальности, когда вот так оба гуляли, и один догулялся до шарфа Алексея Орлова у себя на шее.

Тем не менее, отношения с тетушкой в той или иной мере, но выяснены. Однако была еще одна женщина, с которой нужно было что-то делать и даже быстрее, чем решать с Елизаветой. Увещевания императрицы по поводу Катерины были мной услышаны, но они уже мало что решали.

– Ну, здравствуй, Степан Иванович, – поприветствовал я Шешковского, который ждал меня по дороге к Ораниенбауму.

Бывшему сотруднику Военной коллегии пришлось несладко после того, как меня сопроводили в Царское Село. Дело даже не в том, что Шешковскому стоило подумать о своей безопасности. Ему нужно было предупреждать необдуманные действия особо буйных голов. Признаться, были разные мысли и у меня, вплоть до пугачевщины.

Можно было отдать приказ всем меня поддерживающим и свалить куда подальше. Яицкие, донцы, калмыки, башкиры – много кто мог поддержать меня при правильном обращении и обещаниях. Тем более, что я точно тот, за кого себя выдаю, да и при больших деньгах. А договорись я о бунте с Никитой Демидовым, так и с артиллерией был бы.

Но тот самый бессмысленный и беспощадный мне не нужен, по крайней мере, до тех пор, пока я в списке вероятных претендентов на трон стою под номером «один». Да и после много раз подумаю о необходимости ослаблять Россию бунтами разными. Вот, к примеру, правление Екатерины Великой в первые лет семнадцать, даже двадцать, было успешным, вполне. Ну а после реки крови от Пугачева, непрекращающаяся война с турками, фаворитизм на десятки миллионов рублей. И все… Павел брал страну с долгами и гиперинфляцией.

Проблема, которую решал Степан Иванович в первый месяц ссылки, как раз и заключалась в недопущении смуты.

Как только меня, в сущности, арестовали, многие начали выказывать недовольство. В выкриках и решительности впереди остальных были казаки, которые лишались бы без меня многих возможностей для возвышения и становления богатыми станичниками. Хотелось бы верить и в наличие других мотивационных факторов, но самый логичный именно такой.

Шешковскому пришлось тушить эти угольки, чтобы не разжечь пожар. Даже если и хотеть государственного переворота, то не так. Стихийность действий без планирования – это первый шаг к поражению. Любой хаос должен быть скоординированным и управляемым, а это работа по аналитике, подбору кадров, исполнителей и координаторов, подготовка боевых групп, заточенных на определенные действия, проработка общественного мнения или быстрый перехват всех возможных рычагов воздействия на публику.

Степан Иванович вновь подтвердил свой профессионализм или природный дар. Он не только, не без помощи Кондратия и Степана, вразумил казаков, но и добился того, чтобы о намерениях ни казаков, ни некоторых горячих голов из гвардии не прознала Тайная канцелярия.

– Думаешь, что будет дальше, после того, как я уже не глава Военной коллегии? – спросил я у Шешковского, как только тот сел в карету.

Степан Иванович уже намекал на то, что ему непонятен собственный статус. По оплате все устраивает, но кто он? Уже не чиновник, а просто человек наследника?

– Что мне делать в коллегии, коли Вас, Ваше Высочество, там не будет? Со Степаном Федоровичем Апраксиным мне не сработаться, – ответил Шешковский, заискивающе смотря на меня.

– Найдется работа, Степан Иванович, и в Москве будет чем заняться, и в других городах да весях. Ты не забывай прорабатывать план нашей главной операции. Не спеши! Ни в коем разе на нас подозрение лечь не должно. Работай только через сторонних людей, что быстро после исчезнут. Теплые, во всех смыслах, местечки в Америке им уже уготованы, – сказал я, похлопав соратника по плечу, но потом резко перешел на иную тему: – Говори о Катерине!

– Я передавал письмо, Ваше… – начал говорить Шешковский, но я перебил.

– Ты, Степан Иванович, уже достаточно для меня сделал, чтобы наедине обращаться без титулования, да и чуть быстрее тогда получится рассказ, а то мы доедем до Ораниенбаума, а я так и не узнаю подробностей, – сказал я и стал само внимание, стараясь воспринимать информацию без эмоций.

Среди подробностей существенным было то, что общение моей оскверненной супруги и Анджея Иеронима Замойского происходило чаще в трактире, что выкупило английское посольство и использовало заведение для своих нужд.

Эту забегаловку с названием «Гусь и шпага» мы уже давно разрабатывали. Сложно пришлось: персонал не подкупен, сплошь английский, устроить туда своего человека не получилось. Оставалось довольствоваться только подслушиванием рядом да пару раз разговорить некоторых иностранцев-посетителей трактира. Однако, вместе с Екатериной была фрейлина Гагарина, уже давно, можно сказать, «наш агент».

– Какие сведения англичанам передавала, кроме того, что мы с тобой сочинили? – спросил я, сжимая кулаки.

Уже свыкся с тем, что не сложится мое благополучие с Катериной, но нате, екает сердечко, может, это и уязвленная мужская гордость!

– Передавала больше из того, что сама видела. Про учебный центр в Ропше, про егерский полк в Ораниенбауме, про то, что пушки новые льются только на Урале, – Шешковский замялся. – Вас обсуждала, говорила, что как муж Вы…

– Ты говори, как все есть! Я знаю себе цену, и как муж тоже, так что поклепы и лжа сильно обидными не станут, тут поступки Катерины важнее, – успокоил я Шешковского.

Вина за измену Катерины, по ее оправданиям, лежит и на мне, так как я не ценил и хотел запереть ее в стенах, а еще я и так себе мужчина… Можно в себе, после таких слов, и комплексы развить, если бы уже не вторая жизнь и определенный опыт. Из доклада было так же понятным, что еще до самого непосредственного предательства брачных клятв на жену стали оказывать влияние.

В какой момент Катерина сделалась любовницей Анджея, Шешковский не знал. Он предполагал недельные ухаживания, но роман начал развиваться очень стремительно. Встречи были и в Ораниенбауме, и в карете, даже умудрились встретиться, естественно под чужими именами, в «Элите». Великой княгине внушали то, что я плохой муж, что в своих поездках обязательно укладываю девиц штабелями.

Но они перестарались. Скорее всего, план был таков, чтобы связь Анджея и Катерины была тайной и лишь скрепляла английскую ориентированность Великой княгини. Но влюбленные стали совершать множество ошибок. Уже далеко не мальчик, Замойский начал жить по принципу «седина в бороду – бес в ребро», ну а Катерина и без наркотиков и алкоголя была в любви безудержная. Это я в наших отношениях ее одергивал, ясновельможный Замойский, видимо, сдерживать не собирался.

– Она еще не понесла от него? – задал я напрашивающийся вопрос.

– Достоверно неизвестно, но Великую княгиню тошнило, несколько дней не выходила из покоев в Зимнем дворце. После государыня потребовала от нее переселится в Ораниенбаум и ждать мужа, и она уже как четыре дня злоупотребляет хмельным и курением… не без нашей помощи. Но есть уверенность, что либо кровь сама пошла, либо медикус помог, и от бремени она избавилась, но сие доподлинно неизвестно, – последняя фраза Шешковского продемонстрировала, что его мучает совесть, не нравится безопастнику решение по Катерине.

– Ты полагаешь, что мы что-то делаем неправильно? Или нужно было убить ее? А есть ли гарантии, что яд не будет обнаружен? Что я не попаду под подозрение? – спросил я чуть дрожащим голосом.

Мне самому не нравилось происходящее. Возможно, Шешковскому еще сложнее, он же не обладает послезнанием, для него Екатерина Алексеевна представляется жертвой. Я честно хотел нормальной семьи, я, как мне казалось, делал для этого много. Несмотря на то, что чувствовал крайнее угнетение, когда меня уже убивали миньоны жены, несмотря на то, что многие тенденции к разрыву зародились не вчера, а многим раньше, я гнал от себя дурные мысли и старался поддерживать иллюзию счастливой семьи. Думал, нагружу жену работой, не останется времени на глупости. Ну, не мог же я сидеть сиднем возле юбок Катерины, устраивать тотальный контроль и ладить в семье домострой?

Катя казалась мне неплохой женой. Историю с Сергеем Салтыковым счел нелепостью, некоторый ее флирт с Чернышовым – глупостью, призванной вызвать у меня ревность. Даже мог бы со временем простить историю, когда ее вроде бы подставили Шуваловы, но она сама пошла мять простыни, без принуждения и насилия. Хотя последнее простить очень сложно.

Остановись на том, Катя, покайся! Но нет, пока я был в почетной ссылке, она вошла в кураж. Да, творить глупости ей помогали алкоголь и дурманящие вещества, но… она поносила меня в здравом уме и твердой памяти. И мужик я несостоятельный, и, вообще, солдафон, вон даже в поместьях в разы больше солдат, чем крестьян. И много чего еще, что, если вопрос не решить, имело все шансы войти в «записки» Екатерины. Нет, не напишет она сей опус.

– Мы ее не убиваем, мы ее приближаем к решению служить Богу. Монастырь лучше же, чем земля с крестами рядом с этим монастырем? Или что, предложишь оставить все как есть? Бестужев вокруг нее уже вьется, подложили под нее поляка, начинают формировать мой образ как безумца. Что дальше? Переворот, регентство Катерины при Павле, а я кормлю червей в сырой землице? – я пристально посмотрел на Шешковского.

Я хотел рассмотреть, с чем связан этот порыв благородства. Кровь на руках Шешковского уже была и ранее, он не вызывал впечатления чистоплюя. Да и та череда операций, что мы готовили не может обойтись без крови.

– Прошу простить меня, все так, как Вы говорите, и я буду делать то, что нужно, – решительно произнес Шешковский.

Встретиться в этот день с пока еще женой мне не удалось. Она просто была не в себе, ссылаясь на недомогания.

Может, это было и хорошо, эмоционально я был выжат досуха. Тут я или сорвусь на прямые оскорбления, или просто уйду в прострацию, без реакции на внешние раздражители.

Как не откладывал разговор с женой, он должен был состоятся. Наутро я не просто попросил, чтобы «благоверная» разделила со мной завтрак, я потребовал.

– Ваше Высочество! – Екатерина исполнила книксен при входе в столовую.

– Даже так! Садитесь, Великая княгиня, – ёрничал я. – Как же Вам сочувствую, такая долгая разлука с супругом! Сложно было, все понимаю! Но я Вам благодарен, что так заботитесь о наших детях, нужно же было уделять им внимание, Вы были вся в заботах. Ведь так?

– Так, государь-цесаревич, – спокойно ответила на мое лицедейство Екатерина, сильная, с характером дама.

– Кстати, сударыня, тетушка обещала прислать с мамками и Аннушку, и Павлушу, чтобы они пообщались с отцом, ну и… с матерью. А то забывают наши дети, как выглядят их родители, – сказал я, пытаясь рассмотреть хоть какую эмоцию на лице Катерины.

– Я рада, – степенно сказала Екатерина.

– Что ж, видимо я не столь замечательный актер, нежели господин Волков, или Вы, сударыня, ни разу не актриса. Посему перейду к прямому разговору, по-солдатски, как только и умею, если судить по Вашим словам, – сказал я и нарочно разбил бокал, бросив его об стену.

Мне нужно хоть как-то Катерину вывести из спокойствия, пусть и напускного. Та вздрогнула, и в ее глазах промелькнул страх. Вот так лучше!

– Ты была мне женой, когда с растрепанными волосами предотвращала бойню у Ораниенбаума. Я считал тебя своей соратницей, когда выходили первые издания журнала, я почитал тебя и жалел, когда ты рожала замечательных детей. Прощал, надеялся, верил. И я теперь глупец, юродивый, что, кроме как воевать в ста верстах от сражения, ни на что не годен? Так ты говорила в трактире «Гусь и шпага»? – я начинал закипать, уже не играя, а переживая эмоции.

– Это низко, сударь, следить за своей женой! – выкрикнула Екатерина, решившая, видимо, что лучшая оборона – это нападение.

– Меня винить вздумала? Ты осквернила церковь, смеясь на службе? Ты оскорбила государыню? Ты ударила прилюдно Матрону Балк, когда та посоветовала тебе быть осторожнее в поступках? Я тебя положил под поляка? – кричал я.

– Я не намерена терпеть разговор в таком тоне. Вы, сударь сами себя унижаете! – сказала Катерина и встала, видимо, чтобы уйти.

– Сидеть! – крикнул я и ударил кулаком по столу.

– Вы забываетесь! – визгнула Катерина. – Я не баба крестьянская!

– Ты хуже, Катя, крестьянка не позволила бы себе столько грехопадения, нарушения клятв, данных в церкви, – жестко сказал я.

– Я не стану терпеть унижения! – кричала Катерина, устремляясь на выход.

Двери были заперты, я предполагал бегство Кати.

– Я подам прошение в Синод об развенчании с тобой. У меня уже немало доказательств и твоей неверности, и твоего предательства. У меня есть пространный письменный отчет Замойского, который не только описывает, как он тебя… но и те сведения, что ты передавала английскому посольству, – сказал я и не слишком и блефовал.

Письмо Анджея Иеронима Замойского, адресованное конфедератам в крепости Баре, было перехвачено, причем уже не так чтобы далеко от самого Бара. В сущности, это был компромат на Екатерину. Шляхтич описывал планы русского командования по удержанию бывших османских территорий, ну, и перспективу атаки на Барскую конфедерацию. Ничего слишком крамольного, письмо лишь подтверждало уже свершившийся факт, если анализировать ситуацию. Но интересно иное: откуда эта аналитика стала известна поляку, где он черпал для анализа данные? В письме неосмотрительно есть ссылка, где Замойский, как бесчестный человек, указывает и на свою связь с Екатериной, и на то, что она получила некие данные от неких господ, принимающих решения.

– Вы бредите, сударь, извольте отпустить меня. Ваше общество мне противно! – негодуя от ненависти, говорила Катерина.

Ну как я не рассмотрел? Как же я жил в плену своих иллюзий! Вот же она, настоящая.

– Скажи, всегда меня ты ненавидела? Со дня венчания? – тихо спросил я. Было действительно обидно, вот так ошибиться, а ведь у меня сознание прожившего человека, долго бывшего в прошлой жизни в браке.

– Нет, мои глаза открылись после рождения Павла. У тебя не было времени на меня, ты откупался украшениями, но не позаботился увеличить содержание. Имея миллионы, ты давал только семьдесят тысяч рублей. Когда мне нужна была защита от недругов, тебя не было рядом. Меня подставляли из-за тебя, потому что ты не можешь договориться с людьми. Было больно и обидно. Я была в твоей тени, делала только то, что ты хочешь, говорила твоими словами, будто кукла неразумная. Даже когда ты рядом, ты только ночью со мной, остальное время в работе. И мне рассказывали, как ты пользовал турчанок на войне, устраивая целые гаремы, уподобляясь султану, – Катерина выдохнула.

Да уж, претензий много, и не сказать, что они беспочвенны, кроме, конечно, гарема.

– Ты понесла от Замойского? – взяв себя в руки, спросил я.

– Да, но мне пустили кровь! – ответила Катерина.

– Это же грех смертный! – сказал я, ужасаясь ситуацией.

Для меня и в прошлой жизни аборт был запретным, а тут вот так, в этом времени. Я чудовище? В иной истории Катерина рожала от других мужчин вопреки всему. Это я ее подтолкнул к такому поступку?

– Шешковского! – максимально громко выкрикнул я.

Уже через пару минут Степан Иванович открыл дверь и вошел в столовую.

– Найти медикуса, что кровь пускал Екатерине, возьми показания и запри его. Еще работайте с Замойским, – дал я распоряжения.

– Ты не посмеешь его тронуть! – прошипела разъяренная Катерина.

– Значит так, дорогая, ты случайно не умрешь, хотя заслужила. Сдаешь Апраксина и Бестужева, пишешь на них бумагу, тогда будет жить Замойский и даже отправится домой, к любимой жене. Далее добровольный уход в монастырь, знать о твоих злоключениях будет только императрица, я уговорю ее не устраивать скандал. Без Елизаветы Петровны мне будет сложно добиться развенчания, как и упереть тебя в хороший монастырь с высокими стенами, – спокойно произнес я.

– В монастырь не пойду, я мать наследника престола! – горделиво сказала Катерина.

– Пока ты под домашним арестом, прислугу сменю, общение ограничу. Курить можешь теперь сколь угодно, как и пить ликеры с абсентом, в том не будет тебе ограничений. Но более ничего, поедешь со мной в Москву, – вынес я вердикт.

– Ты не сможешь меня держать взаперти, общество станет порицать сие, я стану жертвой и вызову симпатию, – Екатерина выдавила из себя вымученную улыбку.

– Это долго не продлится, копия доказательств твоего предательства отправится в Тайную канцелярию. Думаешь, Александр Иванович Шувалов упустит случай свалить Бестужева? Да он еще сам немало приложит бумаг к тем, что уже будут у меня. Предала мужа, предавай и своих советчиков. Я бы не стал уничтожать канцлера, он еще нужен России, но придется. Я все сказал! – жестко одернул я и отвернулся, позвало казаков, в сопровождении которых Екатерина ушла.

– Степан Иванович, давай эти документы, свидетельства нарушений и воровства Апраксина, записи разговоров английского посла, все, что есть, и еще наши подделки. Отправляй Бестужеву, пусть думает, но только тогда, как я буду в Москве, иначе канцлер и на глупости пойдет, а воевать с ним в открытую, после того, как только что и сам из ссылки прибыл, нерационально. И еще, фрейлинам сообщить, что Великая княгиня приболела, чтобы меньше бегали к ней да судачили, – дал я распоряжения Шешковскому и повалился на стул.

Этот разговор выбил из меня дух.

– По Замойскому? – лаконично спросил Шешковский.

– Предложи ему пятьдесят тысяч, надо, и двести дам. Окажется спесивым, скажи, что приложу все усилия, чтобы Россия не стала мстить Барской конфедерации, – сказал я, уже зная, что никто не собирается мстить конфедератам, России был выгоден нарастающий хаос в Речи Посполитой.

– Он должен подписать письмо? – спросил Степан Иванович.

– Да, это условие. Если мало будет обещаний, то скажи, что готов дать очень существенные скидки англичанам на парусину, как раз на складах скопилось немало, а только два военно-торговых корабля в строю. Нет –тогда будет силовой вариант, – я пристукнул ладонью по столу.

Глава 2

Глава 2

Москва. Кремль.

30 января 1751 года

Открытие Московского университета прошло без меня. Еще одна несправедливость, если посмотреть, сколь много денег я вложил в это начинание. Но виной тому, что я не «перерезал ленточку», была и моя личная загруженность.

Аккурат после Рождества пришлось много заниматься делами. Организовывать «великое переселение народов» – вот так можно было назвать тот аврал, что был мной затеян. Уже чуть ли не завод, что работал под Ораниенбаумом, пришлось перевозить под Москву. Назначили меня, значит, мэром Первопрестольной, или даже цельным губернатором!

Все никак тетушка ситуацию не может отпустить, подозревает. Столько сделала, чтобы только ее имя ассоциировалось с успехами России, но нет – сиди в провинциальной Москве. Правда, такая ссылка еще приемлема уже потому, что древняя столица России нисколько не провинциальна. Другая? Да! Более русская, чем прозападный Питер, где-то купеческая, где-то и промышленная. Даже шелк тут производят. Наверное, самое то для меня.

Да и ссылка ли это? Можно же по-разному относится. К примеру, как предэкзаменационная практика. Сказано мне, что волен в поступках и перемещениях. Получалось, что, по крайней мере, на словах, неволить не станут. Так что, с одной стороны, назначение можно принять как повышение, но что-то оно так не воспринимается. Осадочек остается.

Ну да ладно, недолго мне осталось вот так шататься. Елизавета все хуже себя чувствует, мажется косметикой, в которую еще больше добавили свинца. Уже не особо я жалею тетушку с ее манией преследования. Дала бы воли вдоволь, так и не ждал бы с таким нетерпением ее смерти, а тут… приходится ускорять.

В некотором роде, пребывание в Москве даже лучше. Можно спокойно работать, пусть и незначительно, но ближе располагаться к своим производствам и передовому хозяйству в Люберцах. Там уже все меньше засевались поля, а увеличивалась переработка. Поместье получало сырье с южных регионов. Да, далеко и нужно думать о переработке уже на месте. Вполне вероятным поставить сахарные заводы в районе Славяносербска и Бахмута. Но пока все равно выходит, что на территории, которая некогда звалась «Дикое поле», выращенный подсолнух, как и свекла, значительно лучше, нежели люберецкие.

Перевезли и производственную базу из Ораниенбаума, а больше мало что держит в Петербурге, только флот и мои портовые склады. Воронежские полки справляются и без моего участия, там вникать – только портить. Казаки также переберутся на базу в Люберцы.

Ну а с появлением университета, можно более плотно работать и с учеными. Тот же Ломоносов уже давно безвылазно сидит в Москве. И сегодня он у меня в гостях.

– Как Вам в Кремле, Михаил Васильевич? – спросил я у великого исследователя, когда мы расположились в моем кабинете.

– Величественно, русским духом все пронизано, – ответил Ломоносов.

– Ладно, давайте к делу! Очень много знаете ли работы, проблемный город мне достался, только закончили полыхать пожары [в книге события немного сдвинуты, в реальной истории в 1748 году по Москве прокатились серии грабежей с поджогами, в этот период криминализация Первопрестольной была на очень высоком уровне].

– Я переговорил со своими коллегами и скажу прямо: нам будет сложно ввести метрическую систему. Я проникся, многое из того, что Вы писали сложно понять без оной системы, но господа немцы не видят перспективу, – Ломоносов развел руками.

– Я предполагал некую косность ученых и считаю, что можно вводить метрическую систему постепенно. К примеру, на Урале в школах при заводах уже готовы переводить обучение на метры и килограммы. В тех школах, гимназиях, что я буду открывать, а я намерен это делать, также будет метрическая система. Переучиваем мастеровых. Думаю, что мастера не слишком будут ломать головы, переводя единицы измерения на первых порах, после свыкнуться и проникнутся. Помогите, это моя личная просьба, моим управляющим перейти на метрическую систему. Одно дело – бумажка с цифрами в руках, другое – рассказать по-человечески, – сказал я и отпил чаю с медом: что-то приболел немного, горло саднит, да вроде как и температура была.

– Хорошо, Петр Федорович, – Ломоносов улыбнулся, – Я не только с плохими вестями. Не стану Вас интриговать. Мы изобрели спички! Именно так Вы изволили назвать сей продукт. Вы еще более года назад говорили, что можно создать маленькую лучину или щепу, на конце которой будет сера, которая зажжет ту лучину.

– Помню, конечно, ранее у Вас мало что получилось. Нынче, видимо, сладилось? – спросил я, уже прикидывая строить сразу пару заводиков по производству спичек.

– Да, один из моих выучеников – Леонтьев – лентяй еще тот. Я его в шею гнать думал, а он взял да с помощью ломоносовой соли [бертолетова соль] и довел до ума те спички, – ученый усмехнулся. – И такой паразит, Леонтьев тот, даже и не понял, что изобрел, а винился в том, что спалил два листа бумаги!

– Это очень хорошо! А сколько этой самой соли можно производить? – задал я вопрос, от которого зависело в принципе начало производства нужнейшего товара.

– Нужны средства, но, думается, немало, процесс несложный, – задумчиво ответил Ломоносов.

– Предметно напишите мне все проблемы, с которыми я могу помочь. Ну, и сколько соли той сможете изготовить, – я мысленно потер руками – это ж еще одно золотое дно.

Дело в том, что зажигалки были проданы, но сразу же мое торговое представительство чуть не подверглось обвинению в шарлатанстве. Проблема хрупкости кремня решена не была, а запасными частями делу сильно не поможешь. А вот спички – это да. На лет так двести расходный продукт. Если удастся сохранить в тайне процессы изготовления бертолетовой соли, названной в этом мире «Ломоносовской», то можно некоторое время иметь монополию на неизменно востребованный товар. Тут и в цене можно особо не стесняться.

– Что еще, Михаил Васильевич? – спросил я.

– К сожалению, до открытия университета много занимался его обустройством, поиском профессоров и уговорами капризных ученых служить, – Ломоносов развел руками.

– Как раз-таки по поводу поиска профессоров. Как поживает Ваш друг и наставник господин Эйлер? Не сильно его отягощают те двести рублей, что он получает от Петербуржской академии наук? А сам крайне редко покупает за казенный счет книгу? [Эйлер числился членом Петербуржской академии наук, получал жалование, пусть и не значительное, а работал в Пруссии] – спросил я русского ученого и приметил у него изменение настроения.

– Ваше Высочество, господин Эйлер – действительно мой друг, и я… – начал возмущаться Ломоносов.

– Не утруждайтесь, я не ищу с Вами ссоры, просто мне определенно не понятно, почему господин Эйлер до сих пор не в России. Он и русский язык знает, и не был обижен при Анне Иоанновне. Я лично положу ему жалование в две тысячи рублей, дам дом в аренду. Уговорите его, это гениальный человек! – я вновь отпил уже остывший чай.

– С Эйлером может получиться, но, к сожалению, Карл Линней наотрез отказывается ехать, – разочарованно сказал Ломоносов.

– Патриот Швеции? Воинственную партию «шляп» поддерживает? Или еще что? – спросил я.

Я был уверен, что позвеню монетами – и все знаменитости слетятся в Россию. Соберу тут цвет научной мысли современности и хоть немного продвину русскую науку. Ничего подобного! Люди не слишком охотно идут на перемены, особенно, если они признаны, а иных нам и не надо. Эйлер, насколько я осведомлен, всерьез рассматривает вариант с переселением. Фридрих Прусский не самый щедрый правитель, я же предлагал, кроме жалования в Академии наук, еще сверху и немало.

– Пусть так. Опишите Карлу, что мы согласны с переездом троих его «апостолов» [так в РИ звали учеников Линнея]. Меня интересует прежде господин Дэниель Роландель. Пригласите Линнея почитать лекции в университете, полезно будет для всех. Деньгами на это не поскуплюсь. Завлекайте ботаников еще исследованием Сибири и Камчатки, там уже есть собиратели образцов растений, так что Линней не получит знаний, если не станет с нами общаться.

– Так, может, и сам Линней приедет. Он падок на новые исследования. А Сибирь, Камчатка – темный лес, требующий много сил и исследований, – усмехнулся Ломоносов.

– Михаил Васильевич, как всегда, то, что скажу – тайна. Кое-каких вещей нету в тех бумагах, что я Вам передал. Так что самостоятельно проработайте, пожалуйста, – я дождался реакции ученого и продолжил. – Бумажный пух и спиртус, больше ничего не знаю, надеюсь вы сделаете открытие. Должно получиться горючее вещество [главный герой говорит о создании бездымного пороха, но кроме того, что в его изготовлении участвует хлопок и спирт, ничего не знает].

Михаил Васильевич ушел, а я остался в гордом одиночестве. Определяющим словом в моем ощущении реальности было «одиночество». Дети живут своей жизнью, пока бороться за право быть с ними – только обречь себя и их на большую разлуку. Жена… Н-да! Был еще человечек, с которым хотелось бы встретиться, и не только, но нельзя, даже потому, что подвергну ее опасности. Ну и мои планы относительно Катерины могут накрыться медным тазиком.

* ………* ………*

Славяносербск

19 января 1751 года

Иван Шевич налил полный стакан хлебного вина и залпом его выпил. Сильный человек, проведший полжизни на войне, опытнейший рубака, сегодня, как и каждый месяц восемнадцатого числа, становился слабым. Полгода назад Иван потерял почти всю семью, только дочка Иоанна и осталась жива.

Выпитое хмельное приносило разное настроение уже полковнику на российской службе. То Иван брался за саблю и выбегал во двор, ища себе противников, то рыдал безудержно, было, что и сидел, практически не шевелясь и, казалось, не моргая. Последнее состояние больше всего волновало Иоанну: она боялась, что отец лишится ума.

Но наступало девятнадцатое число, и полковник Шевич преображался. Иван в очередной раз просил прощения у своей дочери за вчерашние конфузы и шел на службу.

Славянский полк Шевича насчитывал уже три с половиной сотни сабель. Могло быть и больше: в Славяносербск прибывает много сербов, черногорцев, болгар, даже боснийцев. Немало просятся в полк и запорожцев, как уже бывалых воинов, так и казацкий молодняк. И деньги есть, чтобы набрать до тысячи сабель под свою руку, но нету тех самых сабель. Дело в том, что Иван Хорват фон Куртич [первый сербский полковник, перебравшийся на службу в Россию] набирает такой же полк и уже почти его сформировал. Вот он, первый сербский полковник на службе русской императрицы, и перекупил лучшее оружие. Власти обещали после войны с османами снабдить в достатке и холодным оружием и пистолями, но, как в России говорят: «Обещанного три года ждут».

Полковник Иван Шевич, отправляясь на службу к русской императрице, искренне хотел проявить себя, да и сейчас не против честной службы. Но приоритеты немного сместились, сейчас полковник вспомнил, что он прежде всего отец, и стал, как никогда прежде, опекать свою единственную дочь.

– Иоанна, мне нужно на службу, я оставлю тебе охрану, не выходи во двор, в доме все есть, – распоряжался полковник.

– Отец, так нельзя! Я, словно птица в клетке, не могу даже на лошади проехать, только и вижу, что твоих гусар. Ты не боишься меня с ними оставлять? Они же поедают меня глазами! – возмущалась Иоанна.

– Молодые парни, но службу знают, недоброго никогда не сотворят, в том я уверен. А ты права, дочь, замуж тебе надо, – Шевич-отец хотел обнять дочь, но строптивая девушка отпрянула.

– Отец, я уже говорила тебе! Не нужны мне женихи, за кого тут замуж выходить? Не пойду! – продолжала перечить отцу Иоанна.

– Пойдешь замуж, если я скажу! Так будет! Нельзя молодой красивой деве жить без мужа в городе, где, почитай, большинство – воины-гайдамаки. Знаешь, что разговаривал со мной Митко Братич за сына своего? Он и знатного рода, и прикупил земли под Харьковом, и много вывез добра с родины, почитай, самый богатый человек в Славяносербске, – пытался убедить дочь Иван Шевич.

– Я хочу ехать в Петербург, отпусти, отец, заклинаю! – взмолилась Иоанна.

Шевич не ответил дочери, он знал, что такие беседы могут длиться очень долго, у Иоанны был сильный характер, а Иван очень любил дочь, чтобы принуждать силой к чему-либо. Он был уверен, что спасает ее. Сгорит она в огне, который бушует возле трона. Бежать-то она собралась к наследнику.

А на следующий день к Ивану Шевичу, когда тот пошел проверить коней одной из рот полка, подошел представитель императорской власти в городе, ответственный за организацию переселенцев в Славяносербск. Этот, можно сказать, главный гражданский человек в городе не пространно намекнул, а практически прямо сказал, чтобы Иван Шевич не спешил с замужеством дочери, и что он лично переговорит с Митко Батичем. Пообещал Степан Аркадьевич Малютко, что по весне в полку Ивана будет более тысячи новых тульских сабель, пять сотен пистолей да четыре десятка добрых коней трех-пятилеток со сбруей.

Иван Бранкович Шевич, если именоваться с отчеством, на русский манер, не был дураком, он многое понял. И то, что он осознал, ему нисколько не понравилось. Наследнику приглянулась его дочь, он ее спас, он же ее и доставил в Славяносербск. Наивно было полагать, что цесаревич провожает всех встречных до их дома. Иоанна клялась, что осталась девицей, значит, хватило чести и достоинства у Петра Федоровича, чтобы не использовать свою власть.

Тогда и Иоанна была сама не своя. Даже со скидкой на то, что Иван не видел дочь почти два года, он догадался, что Иоанна влюблена.

Прошло больше полугода с того времени, Иван искренне надеялся, что последствий встречи дочери с наследником не будет. Шевич не мог читать творение Грибоедова «Горе от ума», но прекрасно осознавал смысл сказанного там: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Быть рядом с наследником – это хлебнуть горя сполна. И что еще усугубляет ситуацию, так это отношение Иоанны к наследнику. Девушка что-то себе надумала, летает в облаках. И еще Степан Аркадьевич…

А на следующий день после разговора с дочерью, 20 апреля, прибыл вестовой. Полковнику Шевичу пришлось скрыть свое удивление перед человеком из самого Петербурга. Шевичу предписывалось отобрать триста самых опытных бойцов, делая ставку на неженатых, и отправиться в Москву к самому губернатору. Вооружение, кроме холодного оружия, следовало оставить в Славяносербске и передать его в ведение другого формирующегося полка, как и оставить лишних коней.

Тогда Полковник Шевич еще не знал, кто именно был тем самым генерал-губернатором Москвы. Впрочем, даже если и узнал бы, то ослушаться не посмел. Это второе предписание от властей новой Родины, после согласования набора полка. Как же можно ослушаться и закончить на этом свою карьеру?

* ………* ………*

Потсдам. Дворец Сан-Суси

15 апреля 1751 года

Фридрих Прусский, которого все чаще называют «Великим», разъезжал по своим владениям. Установившаяся в благословенных землях Бранденбургского правящего дома погода благоволила. Чуть прохладный, но не пронизывающий, а освежающий ветерок обдувал сидящего в открытой карете монарха [историки отмечали, что Фридрих часто ездил в открытой карете и мог разговаривать даже с крестьянином, что отмечалось, как свидетельство его просвещенности].

Сегодня король взял с собой в поездку министра Генриха фон Подевильса. Фридриху вновь нужен был взгляд со стороны своего главного критика, но отличного исполнителя. В европейской политике происходили такие тектонические сдвиги, что прусскому монарху следовало трижды подумать, как поступать дальше. Но вопрос стоял только в одном: как продолжить экспансию?

Пруссия все еще не могла сравниться ни по экономике, ни по мобилизационному ресурсу, да элементарно, по площади королевства ни с одним из великих государств Европы. Амбиций же у Пруссии, ну, или ее правителя хватает, чтобы перекрыть намерения любой державы. Так думал Фридрих, так думали люди в Европе, хоть как-то интересующиеся политикой.

Сейчас ситуация изменилась. Тот, кого должны были называть «сотрясателем Европы», видел, что этим самым «сотрясателем» становится Россия. Стремительная кампания русских против османов и их вассалов заставила задуматься лучшего стратега Европы, коим его считали многие на континенте. Особенными адептами веры в короля были его генералы. Как русским удалось так быстро заставить Османскую империю трепетать? Правильно ли Фридрих сделал, что записал Елизавету Русскую в свои враги?

На последний вопрос король отвечал однозначно: правильно! «Два льва в одной клетке не уживутся», – подумал прусский король и скривился. До него дошел неоднозначный смысл аллегории. Елизавета – женщина, как был уверен Фридрих, морально падшая. Ну и что лев должен сделать с львицей, если они оказались в одной клетке?

– Тьфу! Аж противно! – вслух сказал Фридрих.

– Простите, мой король, я не совсем понял, – спросил Подельвильс.

– Не берите в голову, мой вечно бурчащий друг, – король чуть потряс головой, прогоняя дурные мысли о русской императрице. – Я ведь не зря взял Вас с собой на прогулку. Хотел узнать Ваше мнение о Хаджибейском договоре. Так, кажется, прозвано соглашение между южными варварами и северными?

– Мой король никогда и ничего не делает зря! – с нотками пафоса провозгласил министр.

– Что я слышу?! Вы ли это, Генрих? – король рассмеялся. – Давайте по делу! Ну не умеете Вы восхвалять своего короля, так и не начинайте! Мне нужно мнение от противного.

– Прошу простить меня, Ваше Величество, – Подевильс смутился, но сразу же взял себя в руки и, подстраиваясь под ужасную тряску кареты, начал доклад.

Фридрих внимательно слушал своего министра. Многое из сказанного он уже знал, но после интерпретации событий от Генриха фон Подевильса король часто начинал видеть много больше, с разных ракурсов.

– Русская дипломатия, по моему мнению, могла добиться большего, если бы того захотела, – говорил министр.

– Что? Вы считаете, что граница по Дунаю, пусть и без учета Измаила, что остался за турками – это мало? Крым русский, Причерноморье русское, большая часть молдавских земель тоже! – возмущался король, он-то как раз считал, что русские отхватили многим больше, чем можно было им позволить.

– Мой король, – Подевильс умудрился даже в условии тряски обозначить поклон. – Крым, как и Причерноморье, за исключением турецких территорий, не рассматривался на переговорах вовсе. Это было первым условием русских. Канцлер Бестужев ссылался на то, что крымские беи отказались от вассальной клятвы и стали самостоятельными, поэтому вправе решать свою судьбу самостоятельно, и туркам влиять на это решение нельзя. Присяга Буджацкой и Ногайской орд, как и русское господство в Черном море, делало просто невозможным существование турецких крепостей на побережье. Поэтому туркам ничего не оставалось.

– Выход есть всегда! – взбеленился король. – Я передал султану тридцать тысяч ружей и пять десятков пушек. Пусть все это не новое, еще времен моего отца или деда, но всяко лучше того, чем вооружены турки. Сколько французы передали оружия туркам? Уверен, больше моего! Населения у Османов во сколько раз больше, чем у меня? В пять, в десять? Нужно было упорствовать, набирать новое войско, никак нельзя сдаваться!

– Полностью солидарен с Вашим мнением, мой король. Не соизволите ли дослушать условия Хаджибейского договора и мои выводы к нему? – спросил министр иностранных дел, дождался разрешительного взмаха руки короля и продолжил. – По договору все турецкие крепости, что находятся южнее Дуная, разрушаются, русские уходят за реку. Измаил, который севернее, остается неразрушенным, но без права отстраивать иные фортификационные сооружения, что уже есть в крепости. Так что эта османская фортеция может быть быстро занята русскими. Между тем, прошу отметить, что обустройство, к примеру, крепости Аккерман, как и иных уже русских, идет феноменально быстро. Но это отступление, чтобы мой вывод был подкреплен фактами. Далее, по договору турки и русские должны иметь возможность влияния на территории. Турки иметь своего представителя в Молдавии, русские в Валахии, Болгарии, Черногории, Греции. Эти представители должны следить за тем, чтобы соблюдались законы, относящиеся к национальным меньшинствам. Ну, и последнее, что еще может туркам сильно сказаться в дальнейшем: они не могут препятствовать переселению населения из приграничных территорий в Россию. Северные же варвары и вовсе обещали способствовать переселению и турок, и татар, даже обещали вспомоществование переселенцам провизией. Ну, и проход через проливы со спрятанными пушками.

– А что там с островами в Эгейском море? Почему о них ничего не сказано в договоре? – спросил король, он уже понял, к каким выводам склоняется его министр, и они полностью совпадали с мнением короля, что редкость.

Следовательно, Фридрих не может ошибаться.

– Русские в переговорном процессе обрисовали Союз греческих островов, как самостоятельное государство, с которым османы и только они должны выстраивать свои отношения. Тут Бестужев издевался над османами, предлагая тем привести острова к покорности. Но проблема для турок не только в том, что у них просто нет флота, собрать галерный флот османы могут, да и французы для них еще строят корабли, англичане что-нибудь годное на распил продадут. Проблема в том, что русский флот был на зимовке большей частью именно на этих островах. Вряд ли русские уйдут с Эгейского моря, а нападение турок на базу русских – просто неосуществимая авантюра.

– Итак, я, пожалуй, за Вас, мой сегодня не бурчащий друг, подведу итоги. Первое и самое главное, русские открывают себе путь к Константинополю, без приграничных мощных крепостей турки мало что могут противопоставить елизаветинским войскам. Второе, султан выгадывает время, и вряд ли он смириться, как и оманские элиты. Третье, русские распространяют свое влияние на южных славян, может, и на греков. Эти соглядатаи от России на турецких землях – иезуитский ход. Они начнут вмешиваться, деятельно проводить политику северной империи, турки их одернут. И все! Для всего населения понятно, кто друг и кто враг. Это же повод к масштабному восстанию! Не понимаю зачем туркам иметь своего представителя на уже отобранных у них землях. Да это же понятно, что русские готовят восстания и в Греции, и на Балканах, те же пиратские острова, что назвались государством, способствуют планам русским. Что-то еще, Генрих?

– Я действительно восхищен. Остается добавить лишь то, что, как только Вы начнете в Европе новую справедливую войну, документы ее оправдывающие уже будут готовы, султан ударит по России.

– Подевильс! Услышьте меня! Даже мне, своему королю не смейте рассказывать о войне! Но в ином, я согласен, эта ситуация выгодна, очень выгодна для меня, – король улыбнулся, что-то заприметил вдали и обратился в кучеру: – Правь к тому хутору, узнаю, какие виды на урожай у крестьян и столько потата посадили, да к какому полку приписаны их дети.

* ………* ………*

Москва

20 апреля 1751 года

В воскресенье 20 апреля, через девять дней после празднования Воскрешения Христова, я дал прием. В Кремле по случаю моего назначения генерал-губернатором Москвы собиралась знать Первопрестольной. Из Петербурга был прислан вице-канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов. Как по мне, так самая удачная кандидатура, чтобы показать, что я не в ссылке, а, скорее, «на предэкзаменационной практике».

Приехал бы Петр Иванович Шувалов, так я мог бы ему и в горло вцепиться. Нет, конечно! Пусть и нагадил он мне, и не выплатил контрибуций, что я требовал, сегодня ничего бы с ним не произошло. Из Царского Села я старался сильно не высовываться, чтобы не продолжать интриги, вернее, показаться слабым и неспособным на ответные действия. Как там в стратигеме? Кажись для своих врагов слабым? Однако, наши капиталы сильно переплетены и бить морды друг другу – не метод, нужно бить по всему сразу: по карману и в голову. Решать проблему Шуваловых нужно одномоментно: в один день или час убирать и Александра, и Петра.

Зал в Кремле был полон Трубецкими, Салтыковыми, какими-то ветвями Голицыных, жаль Михаила Михайловича не было, он действительно был занят флотом и сохранением в неприкосновенности моих складов в Кронштадте. Вот этого человека я зауважал. Грамотный подход: не лезть туда, где менее компетентен, но делай ту работу, в которой разбираешься. А спрашивать результат со всех!

Прием не был ассамблеей в том понимании безудержного веселья и пьянства. Напитки подносили умеренные: вина, шампанское. Я распорядился оборудовать места, где стояли столики с канапе и фруктами, так сказать, локализовал места для пития. Играла и музыка, сегодня презентация «моего» нового творения – композиции, что я назвал «К Екатерине», в иной истории она называлась «К Элизе». Прости, Людвиг ван Бетховен, ну или не прощай!

Я отыгрывал роль любящего мужа в то время, как именно на сегодня было запланировано мое изуверство. Ну, не я начал разрыв, я хотел, правда, хотел семьи. Я не намерен испытать ту боль, что уже пережил, когда меня убивали в Ропше.

И только сейчас я осознал, насколько похожи характерами и манерой поведения эта Екатерина Алексеевна и та Катя, что была оставлена в ином мире. Неужели Катька меня предала? Может, и неизлечимая болезнь неспроста развивалась?

За время приема, пока не началось основное действо, мне удалось переговорить со значительной частью крупных помещиков и наметить правила игры на рынке сельскохозяйственной продукции. Просто так отдавать технологии изготовления подсолнечного масла, сахара я не намерен. Считаю, что нужна в этом деле умеренная монополия. Моя монополия! Так что все подобные предприятия намечалось приводить в жизнь с моей долей. Двадцать процентов от каждого сахарного заводика, столько же и от проданного подсолнечного масла, которое все больше завоевывает рынок. Или, скорее, формирует этот самый рынок.

Еще одной темой для разговоров стало возможное внедрение аналогов моторно-тракторных станций. Пока это еще только на уровне вероятного, но задумка была. Нужно было выяснить, насколько готовы помещики использовать такие станции, где будут лучшие лошади, механические сеялки и жатки, возможно, элеваторы для хранения зерна. Они платят умеренные деньги, а за их крестьян все делают мотивированные профессионалы с использованием механических приспособлений. Может, вот он? Путь к раскрепощению? Если крестьянский труд, барщина востребована, то и вольную можно дать крестьянам?

Из всего оговоренного я понял, что хоть помещики и не готовы кардинально что-то менять в своей хозяйственной деятельности, то в угоду мне могут согласиться на многое. Даже, если проекты покажутся им неоднозначными. Лишний раз «поручкаться» с будущим императором иного поместья может стоить.

– Степан Иванович, все готово? – спросил я у Шешковского после разговора с представителем Салтыковых.

– Я могу сделать попытку отговорить Вас? – опустив глаза, спросил мой безопастник.

– Нет, но Вы вольны оставить меня и скрыться, ну, к примеру, в Америке, – я жестко посмотрел на Шешковского.

– Прошу простить меня, Ваше Высочество, – Степан Иванович выдохнул и уже более собранно продолжил. – Екатерина выпила подставленное ей вино, курить отказалась, я почти уверен, что она на предмет курения о чем-то догадывается. Анджей Иероним Замойский ожидает в тайной комнате, пока один. Архиепископ Московский и Севский Платон прибыл.

– Удалось в ее платье продеть розу и уговорить надеть нужное украшение? – спросил я.

Когда-то, еще до моего венчания с Катериной, при дворе была дама Лопухина, и она вдела в свой наряд розу, причем именно на том приеме подобным образом поступила и императрица. Такой казус Лопухиной, как многие считали, стал одной из причин для сфабрикованного против дамы дела с обвинением в государственной измене. Ну, и еще немного родственного неприятия. Петр Великий и Лопухины… не ладили после заточения жены монарха в монастырь.

Это было давно, но буквально на последнем приеме Елизавета вновь вдела красную розу в свое платье. И никто в здравом уме не позволил бы сейчас повторить «подвиг» Лопухиной. Екатерина же и не знала о последнем туалете Елизаветы, как она не знала, какое именно ожерелье было на императрице.

Так что получалось, что для общества, а из присутствующих некоторые были на елизаветинском приеме, наряд Екатерины Алексеевны создавал, как в этом мире говорят, скандаль. Повторить в точности платье императрицы не удалось, но расцветку сохранили. Ну, а служанки и советчицы Екатерины уже давно куплены.

– Пойми, ты, Степан Иванович, или прими на веру: или она нас, или мы ее. Не удалось изменить Катерину, мне тоже жаль. Приходится отвлекаться на дела семейные вместо того, чтобы заниматься действительно важным для России, – сказал я и похлопал по-дружески соратника.

Прием начался с речей, полных заверений о разумности решения императрицы, что государыня полна мудрости, что назначила меня… и далее в том же духе про генеральную линию и гений «дорогого Леонида Ильича». Именно такие ассоциации и вызывали все подхалимажи и расшаркивания.

Поздравления лились рекой, а супруга отыгрывала мраморное изваяние. Катерина не могла взять в толк, отчего некоторые дамы, да и кавалеры, стараются обойти ее сторонкой. Это ее злило, даже гневило, но она держалась.

– Катя, а как ты думаешь, ты у Замойского одна такая? – начал я выводить жену из себя. – Отвечу тебе. Не одна!

– Зачем ты так, словно девка сволочная? – прошипела Екатерина, внешне не изменившись в лице.

– Почитай! – сказал я и передал письмо.

Лицо Екатерины менялось, эмоции захватывали все ее естество. Предательство! Анджей Замойский ее предал!

– Ты, это ты все сделал! Дрянь! Дрянь! – с каждым словом голос Катерины звучал все более громко, более остервенело и истерично.

– Екатерина Алексеевна, побойтесь Бога! – максимально реалистично взмолился я.

– Ты испортил мою жизнь, урод. Урод! – продолжала Екатерина позориться и позорить меня.

Уже этого было предостаточно, чтобы покрыть себя некоторым пренебрежением общества. Для этого общества вот так открыто обзывать своего мужа было моветоном. Вот украдкой, в узком кругу – да. А тут еще и оскорбления наследника, что вообще за гранью. Я сознательно шел на то, что мой авторитет, в некоторой степени пострадает, но все будут знать, что Екатерина не в себе.

– Ты можешь с ним поговорить, Замойский ждет тебя во дворе, – сказал я и отступил, давая проход своей пока еще жене.

Весь этот спектакль был рассчитан на реакцию общества, но, прежде всего, на одного зрителя – архиепископа Платона. И началось представление в ту минуту, как удалось подвести главного московского священника ближе.

Я подбежал к окну, показывая пример любопытнейшим из гостей. Внизу было видно, как выбежала Екатерина, как она бросилась целовать Замойского, тот так же проявлял эмоции и поддавался поцелуям.

– Отойди от оконца, государь-цесаревич, – сказал подошедший ко мне архиепископ Платон.

– Отче, как же так? – взмолился я, и мало было в том притворства. – Предательство это!

– То извращенные умы, что в миру нашем превозмогают над здравыми помыслами, – ответил священник.

– Как же жить с женой опосля такого? – задал я вопрос, подводя архиепископа к сути всего произошедшего.

Весь этот спектакль был разыгран для того, чтобы создать прецедент для развенчания. Я не хотел убивать Екатерину, но и быть с нею было уже невмочно, не святой я, чтобы прощать всех и все, не глупец, чтобы не заметить возрастающее стремление к власти у Софии Августы Фредерики. Видел, как вокруг нее начинает создаваться команда. Еще нет своего условного «Григория Орлова», но и он может появиться, в гвардии достаточно решительных людей с духом авантюризма.

Теперь измена налицо, дурное поведение на людях присутствует, можно счесть по совокупности поступков, что Катерина теряет разум. Если это не причины для развенчания, то что? Да, я попадал под некоторое осуждение, но в меньшей степени даже, чем было, когда Екатерина тайно, но известно для всех, изменяла. Оконфузилась она, а вкупе с иными эпизодами эта женщина сегодня теряет все, прежде всего надежды на трон.

– Ладно-то все получилось, – первоприсутствующий от Синода в Москве покачал головой и пристально посмотрел на меня. – Заседание Синода через месяц, а тут вон оно как… Жена наследника грешит да бесовскими деяниями свет смущает. А не удумал ты изнова венчаться?

– А как мне быть рядом с женой, что вот так любуется с папистом? – теперь уже я сверлил взглядом архиепископа.

– А ты, государь-цесаревич, на веру не переводи! Папист полюбовник твоей жены, али нет, то второе. Не старайся убедить меня, я и так вижу грехопадение и на то государыни укажу. Ведать ты должен, что токмо императрица решает сред дворян знатных, кому быть с женой, а кому и изново венчаться, – архиепископ покачал головой.

Этот разговор подслушали, что немудрено, так как голос у Платона был зычный, громкий, я же ему вторил и тоже был громок. Так что, уверен, уже через три дня и Петербург будет судачить о происшествии.

Не хочется и вспоминать ту истерику, которую закатила Екатерина, когда мы остались наедине. В какой-то момент я даже почувствовал себя подонком. Это в покинутом мной времени достаточно было прийти в ЗАГС, подать заявление и развестись, если нету дележа имущества. Так же это делалось? Не интересовался ни разу. В любом случае это было быстро и просто. Здесь не так. Большая надежда на то, что оскорбление Елизаветы Петровны со стороны Катерины, как и сегодняшние элементы наряда, да и сам факт, что невестка позорит венценосное семейство, – все это повлияет на решение императрицы. Отличным вариантом был бы монастырь.

Эх! Так толком и не поговорил ни с кем о своем назначении.

* ………* ………*

Петербург

26 апреля 1751 года

– Ты мне, Алексашка, ответь, нет, вы все ответьте, что мне с этим апломбом делать? – кричала Елизавета, опасно размахивая увесистой тростью возле голов своих советников. – Этак она и мать свою опередила в безрассудстве. Была же умная девка, думала, отдам ее за своего оболтуса-племянника, так и добро будет, а тут вот оно как. Так что предлагаете?

Присутствующие молчали. Никто из ближнего круга государыни не понял, к чему же все-таки склоняется сама императрица. Покарать? Нельзя помиловать? Или помиловать? Выход из ситуации нужен, история дойдет до европейских домов, и тогда Россия предстанет в очень незавидном образе. Может, немного смажется ситуация тем, что Екатерина Алексеевна немка, но это лишь маленькая ложка меда в огромной бочке дегтя.

– Матушка, а ты сама к чему склоняешься? – канцлер Бестужев спросил то, что не решились другие.

Алексей Петрович мог себе позволить такой вопрос, он нынче в фаворе. Еще бы! Только вчера вернулся со сложнейших переговоров с османами и таки заключил мир, да такой, о котором еще пару лет назад Россия могла только грезить!

– А я не знаю, канцлер, не знаю! Кто не грешен, пусть первым бросит камень! Но грех греху рознь, она же преступила все допустимые правила, будь Петруша на троне, так и послал бы ее в Покровский монастырь. И никто бы и не осудил. Коли была пустой да не родила Павлушу с Аннушкой, так и я в монастырь ее отправила бы, а нынче и не знаю, – Елизавета не села, а скорее рухнула на стул. – Алексей Григорьевич, но ты-то что-нибудь скажи, иль зря тебя «Разумом» кликали?

– Матушка, мы все многогрешные, но оставить все, как есть, неможно, думаю я, покаяние потребно, – высказался Разумовский.

– Да, матушка, пусть покается, да епитимью примет, – вторил Бестужев.

Шуваловы молчали. У Алексея Ивановича был один из важных доводов вообще скинуть Екатерину. Глава Тайной канцелярии долго спорил с братом, доводить ли до императрицы фактический шпионаж Екатерины. Приведи они факты общения с английским послом, прием представителя островного государства в Ропше, где располагается секретная база подготовки казаков-пластунов и егерей, так и похоронили Екатерину вовсе. Жена наследника так же и говорила много чего лишнего, больше про своего мужа, но проскакивала и критика императрицы. Этими бумагами, что прямо сейчас на Совете у государыни спрятаны в папке, можно было сильно подломить опору у Бестужева, ибо и его личность мелькала в показаниях. Однако были большие подозрения, что канцлер имеет свой козырь, к примеру, знает, кто передал план второй турецкой кампании врагу.

Козырь можно было парировать тем, что это было сделано умышленно и никак не по причине осведомить неприятеля, а ввести его в заблуждение, так как план, как оказалось, был иной. Но зачем, как сказали бы китайцы, дергать тигра за усы?

Шуваловы не станут выкладывать убийственный компромат на невестку государыни еще и потому, что ждут пакости от наследника. Больше полугода ничего не происходит, все спокойно и мирно, а ведь братья не выполнили ни одного требования цесаревича. Напротив, они способствовали его фактической ссылке. Теперь Шуваловы думают над тем, чтобы вернуть расположение наследника, так как видят, что императрица не только оттаяла, но чувствует себя виноватой перед племянником. В то же время Елизавета крайне болезненна, обложилась целой ротой медикусов, только не собирается следовать их рекомендациям. Всяко может быть. И тогда воцарение Петра Федоровича принесет только горе шуваловскому клану. Но и на Екатерину уже не поставишь.

– Матушка, давай я поговорю с Екатериной Алексеевной, она повинится и перед тобой, и перед Богом, – высказался Бестужев.

– А перед Петром Федоровичем она повинится? Еще знать мне надо, сама скинула бремя, или медикус помог. Это главный грех ее будет! – государыня уставилась на Александра Шувалова.

– Допрашивали медикусов, матушка, само оно так, может, от переживаний или от чрезмерного пития, но само, – ответил глава Тайной канцелярии.

– Синод через месяц, поставлю и на нем вопрос, чай перед церковью скрывать проблемы не следует. А сама думаю, что нужно мирить Петра и Катерину. Да, с ее покаянием, да, с молением в святых местах, но мирить, – приняла промежуточное решение императрица.

Если бы Елизавета знала, во что была одета Екатерина на приеме в Москве, что она попрала негласные правила выбора туалетов, тогда бы могла и другое принять решение, уж точно жесткое по отношению к невестке. Но вице-канцлер не рассказал о таких тонкостях, а до императрицы слухи еще не дошли. Потом она обязательно узнает, но уже многое перегорит, не будет молниеносных эмоциональных реакций.

Калифорния. Петрополь

1 мая 1751 года

Савелий Померанцев – несменный управляющий русской колонией в Калифорнии – был счастлив. Он отец! Анастасия Петровна, такое имя было дано его жене при крещении, разродилась здоровым крепышом. Кричащий комочек согревал душу Савелия и заставлял еще с большим оптимизмом смотреть в будущее.

Были проблемы в калифорнийской колонии, казалось, нерешаемые, фатальные, но они не скосили людей. В первое лето, когда все дружно начали разрабатывать, как думалось, плодородные почвы «земли обетованной», колонисты были в предвкушении огромных урожаев. По расчетам, одного зерна должно было хватить не только на поселенцев, но и на торговлю с индейцами и снабжение Аляски. Какое же разочарование было у всех колонистов, когда летом лишь раз накрапывал дождик, а в остальное время был несносный зной. Посевы высыхали, а подвоз воды для орошения был сизифовым трудом: река была не то чтобы рядом, по крайней мере, к большинству полей. Да и отвлечение людей от иных важных дел было нерациональным. Но колонисты боролись, спасали хоть что-то, и труд их не прошел бесследно: смогли собрать урожая чуть больше, чем посадили. Так что на посев зерно было, да на полтора месяца питаться. Чуть лучше получилось с овощами и кукурузой, но и там пришлось сильно постараться, чтобы спасти урожай.

В принципе, жить можно, нужно, но обязательства перед другими колониями Померанцев выполнить не мог. Пришлось сильно ужаться и загрузить картофелем и немного овсом трюм военно-торгового корабля, который отправлялся на Аляску. А предполагалось помогать провизией и Охотску. Но выводы сделаны, и в последующее время выгадывались месяца, когда можно было засевать поля.

Но не все было печальным на ниве материального благосостояния, даже в первый год существования колонии обнаружились огромные плюсы выбранного места. Когда в реке Сакраменто пошла рыба на нерест, даже русские люди, которых было сложно удивить уловом, ахали и охали. Руками чуть ли не все жители тягали рыбу. Потом солили, вялили, даже подмораживали, так как с Аляски был привезен лед и стало возможным оборудовать ледники. Такие нересты были четыре раза на году. Вместе с тем, рыбной диета не стала, так как индейцы прочувствовали преимущества торговли и тащили и оленей, и бизонов, приносили и мясо коней.

Померанцев убедительно попросил казаков и лично свояка (они были женаты на сестрах), чтобы изловили лошадок, посмотрели да пристроили их. Объяснять казаку важность наличия доброго коня? Сотник Кольцо посмеялся со своего родича.

Отлов бывших испанских лошадок, размножившихся в неволе, был организован масштабно. Дружественные индейцы загоняли большой табун на засаду казаков, последние кидали арканы и тянули коней к ближайшему дереву, чтобы быстро привязать и успеть угнаться за еще одной лошадью. Были вырыты и ямы, в которые провалилось часть табуна, ну а шесть конных казаков ловили разбегающихся коней. В итоге сорок шесть коней, два десятка жеребят пополнили количество животины колонии. К сожалению, конины так же было немало: часть мустангов получили значительные травмы, которые излечить не представлялось возможным.

Через год поселение обладало более тремя десятками хозяйственных лошадок, ну и почти шестью десятками боевых. Сложно пришлось казакам в деле приручения строптивых коней, но справились, так как именно им было обещано большинство животных. Казачки и ноги ломали, и ушибы с растяжениями получали, но дело сделали. Сейчас занимаются обучением коней.

Уже как год работает школа. Сложно приходится учителям, которых было только восемь, и то двоих лингвистов лишь в некоторой степени можно назвать педагогами. Другими учителями стали просто хоть как-то образованные люди. Нет, довольно часто на уроки к наиболее успевающим классам приходят и «министры» и, когда находится в бухте корабль, мичманы, и гардемарины, сам Померанцев не раз давал уроки. Но этого оказывалось мало. Шестьдесят восемь только индейцев обучаются, осваивая уже не только русский язык, но и ремесло. Учатся так же и крестьяне, да те же ремесленники постигают науку.

А тут полгода назад прибыло пополнение. Дмитрий Леонтьевич Овцын, решил отправить с Аляски в Калифорнию почти две сотни людишек. Нет, все правильно, такие договоренности были, тем более, что поселения на Аляске изрядно пополняются колонистами из Охотска и Петропавловска.

Прибытие новых людей пусть и было неизбежным, но стало для Савелия еще той проблемой. Приходилось менять планы, снимать людей с объектов, всем миром строить новые дома, расширять стену крепости, чтобы там сооружать дополнительные склады, людей-то больше стало.

Всего Петрополь насчитывал проживающих на постоянной основе восемьсот тридцать четыре человека, это с женщинами и детьми. В остроге Росс проживало чуть меньше пяти сотен человек. Основали недавно еще один острог – «Сторожевой», там всего два десятка молодых казаков, да еще их жены из местных девиц. Последнюю крепостицу поставили из-за того, что с того направления была угроза нападения. Прибегал десяток индейцев какого-то не окружного племени. Да как прибегал – конно! Этот факт не то, чтобы испугал, но насторожиться заставил. Пришлось ставить острог и организовывать совместно с дружественными кашайя патрулирование.

Так что жизнь била ключом и все меньше по голове. Осваивались на новом месте, к которому колонисты все больше прикипали всей душой.

– Ну и накой нам сейчас стекло? Дел более нет? Вон Митрофан Никитич в свойственной ему манере требует все больше людей, – Померанцев посмотрел на «министра» сельского хозяйства. – Так ведь, господин Горбатов?

– А иначе то как, Савелий Данилович? Кабы потат не посадили всем миром, так и было бы худо, а нынче окучить его нужно. И до летнего зноя, гляди, и соберем и себе, и свиньям на прокорм, – высказался Горбатов.

– Во-во, снедаем, аки свиньи, тот потат! – пробурчал сотник Кольцо.

– А что тебе, Иван Фомич, все булки подавай? И то добро, что картофель научились растить, да никогда голодными еще не были. Только я все одно не стану снимать людей с реки, – Савелий Данилович прихлопнул ладонью по столу. – Значит так, глину добрую нашли, перво-наперво кирпич обжигать станем. Церковь нужна каменная, чтобы показать всем превосходство веры православной. Выписал я еще двух попов, не справляется отец Михаил, паства растет, а в часовенке и четвертая часть поселенцев не вмещается. Писал я и об архитекторе, да еще каменщиков, наших на большое строительство мало будет. Мы, господа, уже не выживаем, мы развиваемся. А стекло делать станем, но как только кирпича сладим предостаточно. Нужно уже думать и о пряже, бумажный пух [хлопок] больше выращивать, чай погоды дозволяют.

– Савелий Данилович, срочно казак прискакал! – выкрикнул, ворвавшись в комнату для совещаний, Никитка – смышлёный парень восемнадцати лет, которого обучал лично Померанцев.

– Не томи! – выкрикнул сотник Кольцо, когда установилась пауза.

Уже давно не было никаких серьезных вестей, чтобы вот так, всегда учтивый и осторожный, Никита вбегал к главе Петрополя, да еще на совещание и с криком.

– Зови! – жестко сказал Померанцев, предполагая, что ничего хорошего казак не сообщит.

В помещение ввалился казак лет двадцати пяти в потрепанной одежде. Левая рука у посыльного болталась, будто отсушена.

– Ранен? – спросил Померанцев.

– Подожди, Савелий, – сотник Кольцо бесцеремонно отодвинул главу города. – Сказывай, Демьян!

– Острог атаковали, было индейцев до сотни, да европеев человек столько ж, может и более, видна была пыль чуть поодаль, как кони подымают. За шумом выстрелов не слышал конных. Они сразу пошли на приступ, лезли по палкам, а нас в крепости и было семеро, да бабы с детишками, иные в дозор пошли, на севере диких коней видели, так дядька разведать отправился, – борясь с одышкой, сбивчиво говорил казак.

– Ты оставил деток да баб, а сам сбежал? – выкрикнул Горбатов.

– Митрофан Никич, ты потат расти, а сюды не лезь! – вызверился казачий сотник.

– Иван Фомич, я ж только тогда, как баб вывели по подземному лазу ближе к лесу, побежал. Есть у них с детишками возможности не всем сгинуть. Но как же не сообщить-то? Митька поскакал далее в Росс, я сюды. Как не сообщить-то? – чуть не плакал казак.

– Все правильно, Демьян. А что еще и шанс для жизни бабам дали, так вообще молодцы. Как быстро ты прискакал? – говорил Кольцо, уже никто не хотел вмешиваться в дело, для которого и находились в Калифорнии казаки.

По словам Демьяна, скакал он пять часов, потом конь просто упал замертво, отчего казак, упав, повредил руку. Дальше уже он сам три часа с двумя лишь краткосрочными передышками бежал в сторону Петрополя, наткнулся на казачий разъезд и забрал коня, на котором уже доскакал за меньше чем час до города. Пятерка казаков же отправилась в сторону острога на разведку.

– Савелий Данилович, баб да деток давай в крепость, нельзя им в лес бежать. Еще непонятно, что будет, может, ворога столько, что и в осаду возьмут, так в крепости сподручнее будет, чем волноваться за баб в лесах. Я отправлю посыльного к вождю Маковояну, пусть помогает, у него уже есть три десятка с фузеями. Отправлю и в Росс, обсказать, что и как им следует делать. Мы готовимся к осаде, выкатываем пушки, быстро копаем всем миром ретраншементы у ворот. Все артели вернуть, всем мужикам выдать оружие, у нас, почитай почти каждый с фузеей знаком, – отдавал распоряжения Иван Фомич Кольцо.

На случай нападения именно сотник становился главным, и его распоряжения до исчезновения угрозы должны выполняться беспрекословно, в том числе и самим Померанцевым.

* ………* ………*

Калифорния. Петрополь

2 мая 1751 года

Альфонсо Торего был доволен собой. Форт русских взят, нападающие лишились восьмерых индейцев, но никого более. Отличный расклад, учитывая, что отряд, который пришел по его наводке, уже взял немало трофеев. Три десятка мушкетов, две, пусть и небольших, пушки, провизии немало да всякого иного добра. Ну и женщины. Не зря он бежал в Новую Испанию от этих русских, которые не оценили всех достоинств Альфонсо.

Но то тревоги Торего, он тут только так, что-то вроде проводника. Не знал Альфонсо, что оставлять его в живых, да с прибылью, никто не станет. Главными действующими лицами были иные люди.

Как ни пытался образумить своих воинов командир отряда Игнасио Мартинес, сорвиголовые безумцы, вырвавшиеся из-под полного контроля вице-короля Мексики и аудиенсии Гвадалахары, увлеклись безнаказанностью. До наступления ночи в окрестных лесах вылавливали женщин и жестко, а как еще поступать с аборигенками, которые уже согревали пришлых русских, пользовали их до самого рассвета.

Альфонсо Торего не был инициатором нападения, его самого нашли в трактире, когда он рассказывал о варварах русских, которые мало отличались от индейцев. За кружку вина Альфонсо включал свою буйную фантазию и выдумывал небылицы про русскую колонию. Испанцам очень нравилось слушать, какие русские трусоватые, что они ему, Торего, ну ей правда, рассказывали, что до смерти боятся испанских идальго. Говорил он и о том, что русская колония богата, а варвары и не знают, что делать с этим богатством. Альфонсо нравилось быть интересным, ему часто не было нужды доставать свое серебро, чтобы расплачиваться, он зарабатывал на выпивку сочинительством.

Больше месяца назад Торего прибыл в Мексику. Ему пришлось много в одиночестве бродить в поисках настоящих европейцев. Альфонсо молился, и Бог помог ему. В дороге он дважды видел индейцев, но, хранимый Всевышним, испанский авантюрист первым замечал аборигенов, быстро уходя от них. Ловил рыбу, однажды подстрелил оленя, но все равно в ближайщей найденной им иезуитской миссии, упал от изнеможения.

Первыми благодарными слушателями его злоключений были иезуиты. Потом они же перенаправили Торего в Мехико, где Альфонсо уже ждали. Это был некий господин из североамериканских колоний. Гарри Митчелл, именно так он представился. Англичанина, а кто он еще, если из английских колоний, интересовало все: чем занимаются русские, что выращивают, не нашли ли они чего полезного, сколько на поселениях людей в целом, а сколько среди них оружных. Интересовался Митчелл и дорогой: как удобнее идти, какие именно места проходил Альфонсо, что, по его мнению, нужно для организации экспедиции в те места. При этом друг Гарри не скупился, и стол, а местом для общения Торего выбирал только таверну, всегда ломился от мяса и прогибался от вина. Через две недели Альфонсо Торего был представлен бывшему капитану испанских колониальных войск Игнасио Мартинесу.

Капитан уже успел и посидеть в тюрьме и быть выкупленным, собрать «группу единомышленников» и даже иметь в собственности две индейские деревеньки, откуда набирал, словно рекрутов, воинов. Вице-король Новой Испании Хуан Франсиско де Гуэмес-и-Оркаситас дал свое добро на разведку северо-западного направления, притом разрешение было только устное и в присутствии лишь Игнасио Мартинеса. Официальная власть уже знала о том, что на северо-западе границ Новой Испании появилась новая сила. Вице-король считал, что силы там особо и не было, но вместе с тем, никаких колониальных войск для участия в авантюре власть давать и не думала. Речь не могла идти и о перемещении морем, так как пиратов в Тихом океане, как правило, немного, и можно увязнуть в объяснениях на дипломатическом уровне. Пусть Россия официально еще не объявила Калифорнию своей колонией, но де-факто она русская, и русское поселение существует.

И вот они здесь, после того, как очень долго и мучительно пробивались в Калифорнию. Оказывается, индейские племена севернее Мексики крайне агрессивны, многие конные, есть и огнестрельное оружие. Иногда приходилось пробиваться с боем, теряли коней на горных перевалах, с большими трудностями форсировали реки. Альфонсо еще больше уверовал в Бога, когда понял, как ему сильно повезло. Пройти такой пусть в одиночку, без божьей помощи просто нереально.

– Так что, друг Альфонсо? – к задумавшемуся Торего подошел капитан отряда. – Пригорюнились? Чего-то иного ожидали?

– Сеньор Мартинес, мне кажется, я уже выполнил свою миссию. Дозвольте остаться тут, – сказал Торего, которого начало давить чувство опасности.

– Ха-Ха-Ха, – громоподобно рассмеялся Игнасио. – Ты просто трус, плут и трус. Что, русские не такие уж и неумехи? Умеют воевать? Ты пойдешь в первом ряду! Уходить обратно и царапать ноги о камни я не буду! Или умереть тут, или взять добычу и отправить людей за кораблем.

– Корабль? Я ничего не знал! – сказал Торего, думая, как именно и когда ему бежать, если у Мартинеса не будет получаться взять русское поселение.

– Глупец, власти просто официально не хотят лезть в это дело, но крайне заинтересованы в том, чтобы мы навестили русских. Ты же говорил, что иногда бывает, что в бухте стоят русские корабли, а у вице-короля в Тихом океане ну крайне мало кораблей, да и в лучшем случае это будет плохо вооруженный фрегат, – капитан наслаждался растерянностью Альфонсо, Мартинесу нравилось эпатировать людей.

Главная ошибка, которую совершил отряд, – это остановка у разграбленного небольшого русского форта. Потратить чуть ли не сутки на то, чтобы развлечься с женщинами и от пуза наесться, по меньшей мере непрофессионально. Должен был Игнасио Мартинес понимать, что время играет против него, русским удастся подготовиться, собрать силы в кулак. Но его люди были на грани бунта из-за крайне тяжелого перехода, нарастающего дефицита провианта. Им нужно было выпустить пар и получить мотивацию к дальнейшим действиям.

Первое серьезное столкновение с русскими произошло неожиданно, практически на полпути к их главному поселению Петрополь. Вдруг вылетели три десятка всадников, выстрелили, успели изрубить трех соратников Мартинеса и еще пятерых индейцев и быстро удрать, как только отряд изготовился к бою. Дальше отряд двигался только с разведкой по всем четырем сторонам. Удалось заранее обнаружить еще одну засаду русских, поэтому обошлись малой кровью, только раненые, но одиннадцать человек стали обузой для отряда. Сами же испанцы убили троих нападавших, пока остальные не сбежали. Это после Игнасио понял, что его людей специально не убивали, чтобы затруднить передвижение отряда из-за необходимости тащить своих раненых подельников.

Наемникам все же удалось подойти к Петрополю. Назвать это укрепление фортом было бы и правильно, если иметь в виду любые крепости, и неправильно, если понимать под «фортом» небольшое укрепление. Сравнительно высокие стены, ров, земляная насыпь у стены. Удивило иное: пушки. Их было только в пределах видимости десять. У Мартинеса две пущенки, неспособные сильно повредить стены крепости.

– Штурм! – после долгих размышлений отдал приказ бывший капитан колониальных войск.

Индейцы побежали к стенам. Это были опытные воины, Мартинес их долго тренировал, а природная ловкость позволяла воинам быстро взбираться на любые стены, используя кошки и подставные доски.

В этот раз индейцам было крайне непросто: со стен ударило не менее сотни мушкетов, причем первый залп был произведен, когда атакующие еще находились заведомо далеко для эффективного поражения, но с десяток индейцев пали.

– Хосе! – кричал главарь наемников. – Бери своих людей и делай, что хочешь, но найди мне того, кто сможет все рассказать о русской колонии. Не могут они все быть в крепости, если Торего не соврал. Найдешь, сразу ко мне и уходим.

Убедившись в бесперспективности атаки, Игнасио Мартинес решил выполнить задачу минимум: взять информативного языка. У бывшего капитана на подобный случай, когда силы противника значительно превышали атакующих, были отдельные указания. Мартинес был готов бросить остатки своего отряда, но выполнить контракт, очень выгодный контракт, когда платил и вице-король, и некий англичанин.

Не успел десяток Хосе удалиться и на двадцать шагов, как громыхнули пушки. Индейцы, одномоментно потеряв чуть ли не половину своих воинов, развернулись и побежали. Наемники еще продолжали бежать вперед, на что-то надеясь, когда из-за леса с криком и улюлюканьем выскочили всадники. Получалось, что отряд Мартинеса зажали в клещи и бежать было просто некуда. Вновь ударили пушки, и часть наемников с практически всеми индейцами упали в пашню, по которой только что бежали убивать трусливых русских.

Мартинес вскочил на коня и устремился прочь, уже понимая, что пути отхода перекрыты. В это время открылись ворота и из города стали выходить стройными радами по четыре русские колонисты, в этот момент больше похожие на вышколенных солдат. Главарь наемников краем глаза заметил, как русский всадник рубанул по голове Хосе и первый помощник Мартинеса безвольной куклой свалился с коня, его примеру уже через десять секунд последовали и все остальные из десятка.

– А ну стой, тать, кому говорю! – кричали в спину Игнасио на русском языке.

Мартинес не понимал этого варварского наречия, да если бы и понял, что именно ему кричали, никак не послушался. Только в бегстве спасение. Если цивилизационные испанцы – мастера пыток и казней, то насколько же могут в этом ремесле преуспеть северные варвары?

– Взвить! – услышал свист Мартинес и его спину обожгло.

«А одел бы кирасу, не бахвалился бы отвагой, смог тогда и убежать» – успело пронестись в голове у главы наемников, когда он после удара плеткой не смог совладать с конем. Тот брыкнул, споткнулся и упал вместе с наездником.

* ………* ………*

Петербург

11 мая 1751 года

– Нельзя позволять свободу отношений! Богобоязненных и праведных дворян нынче не сыскать! Венценосное семейство тако же в грехах погрязло! Как же так, государыня? – громоподобно вещал митрополит Ростовский и Ярославский Арсений [в реальной истории наиболее оппозиционный к власти иерарх церкви. Отказался приносить клятву Елизавете, резко и активно выступал против секуляризации земель при Екатерине Великой].

– Что же ты, Арсений, ко мне вопрошаешь? Есть обер-прокурор! – Елизавета перевела удар митрополита на Якова Петровича Шаховского.

– Кто еще будет хулу возводить на монаршее семейство? – строго спросил обер-прокурор Шаховский.

Это был человек железного характера, порой жестко проводящий политику императрицы в Синоде. Государыня еще до начала заседания дала позволение выговорится всем присутствующим. Только Елизавета была уверена, что говорить от церковников будет архиепископ Московский Платон. Это же он был свидетелем неприглядного поведения Екатерины Алексеевны?! Однако пришлось выслушивать Арсения, который никогда не боялся говорить противное тому, что хотела слышать Елизавета Петровна.

– Государыня, да все понятно, токмо пошто на всеобщее обозрение с папистом-то миловаться?.. – примирительно сказал архиепископ Платон.

– То-то, на обозрении у всего обчества! В падении нравов погрязнем! Раньше Великая княгиня в церковь исправно ходила, нынче порой придет да, как Петр Федорович ранее, ведет себя неподобающе, – уже сбавив тон, сказал Арсений.

– Так что мне иную жену цесаревичу искать? – жестко спросила Елизавета, не дав Шаховскому одернуть Арсения.

– Не можно, как же так, нет! – высказывались нестройным хором все присутствующие.

– Тогда что? Епитимью наложите? – спросила Елизавета.

Наступила пауза. Вопрос брака был очень серьезным, тем более наследника престола. Понятия развенчания в православии нет, можно только разрешить другой брак. И причины для того, чтобы отправить Екатерину Алексеевну в монастырь, были. Церкви же подобный прецедент не нужен, еще более он был невыгоден императрице. Сколько дворян, занимающих высокие посты, замечены в изменах и всякого рода непотребствах? Монастырей не хватит всех постричь в монахи! Но и оставлять без внимания поведение Екатерины было нельзя: не будет действенного решения по жене наследника, слово пастыря станет пустым.

– Что государь-цесаревич сам-то думает? – спросил Арсений скорее Платона, чем императрицу.

– Не люба она ему. По злобе за измену разлюбил али еще почему, но не люба. Будь его воля, сослал бы в монастырь, может и не так, как его дед, с жестокостью, но жить более не стал бы, – высказался архиепископ Платон.

– Да коли она не была бы матерью сына наследника престола, так и взашей выкинула бы сама да не слушала Вас, – устало сказала Елизавета.

– Пусть по монастырям поездит да помолится, покается в грехах, – предложил обер-прокурор Яков Петрович.

Подобное решение было согласовано с императрицей ранее, а все эти высказывания и крики церковников были больше для вида и понимания степени лояльности церковников. И на этом собрании Синода будет поднят вопрос о секуляризации церковных земель. Елизавета вновь откажется от своих намерений, но потребует взамен, чтобы земли те не пустовали [Елизавета Петровна не раз хотела или пугала отобрать земли у церкви, но так в этом направлении ничего существенного и не сделала].

Императрице не было жалко Екатерину. Ранее государыня видела в невестке хорошего помощника для наследника. Может, Елизавета поэтому и выбрала немецкую принцессу, умненькую Софию Фредерику Августу. Сейчас же государыня наблюдала, как невестка просто макает в грязь императорскую семью. Ну, крутила бы роман со своим поляком тихо, не на виду у двора, никто особо ничего и не сказал бы. Так нет же, прямо на глазах у людей… И что еще хуже, сцену обнимания и поцелуев видел и Московский архиепископ Платон – ее, елизаветинский, ставленник, но при этом весьма принципиальный человек, что не раз выговаривал и самой императрице.

* ………* ………*

Петербург

15 мая 1751 года

– Это ты устроил? Дурак! Не понимаешь, что я мать наследника престола российского, что позора в семье императрица не потерпит? – кричала на меня Екатерина.

– Я не хочу и не собираюсь вступать с тобой в полемику о дураках и дурах, ты уже забыла все приличия и правила хорошего тона. Хочешь по-мужицки, по-подлому поговорить? Изволь! – я так же позволил себе повысить тон. – Салтыкова я тебе простил, не замечал и того, что ты тренировалась в искусстве флирта при первой же возможности. Закрывал глаза на то, что именно ты наговаривала на меня в обществе! Да, мне докладывали, мир не без «добрых людей». Чего добивалась? Трона? Об этом судачила со стариком Бестужевым? Воспользовалась моей временной опалой и завела любовника! Ему ты дала почти шестьдесят тысяч рублей? Чтобы паны закупили себе новые фузеи и стреляли в русских солдат?

– Эти деньги не должны были пойти на войну! – перебила меня Катерина.

– Да? А куда? На жену пана Анджея? Или на его любовниц? – заметив, как силится все еще моя жена что-то сказать, я закричал. – Ты с самого начала нашего знакомства хотела лишь одного: трон Российский, регентшей или вовсе императрицей быть!

– Я любила тебя! – тихо и заунывно, но проникновенно сказала Катерина.

– И я. Но куда все ушло? Почему ты, если любила, не поехала со мной в Царское Село, где можно было быть только вдвоем? Мы оба виноваты, но пути обратно нет. Замойский отказался от тебя, далее найдется гвардеец, еще кто-то. Я не представляю, как можно после всего этого просто доверять друг другу, – говорил я, а Катерина начала рыдать.

– Да, он оставил меня! Как и ты оставлял меня одну в этих стенах, где единственным развлечением было общение с глупыми фрейлинами. А еще, когда ты уезжал, за мной начинали следить, указывать на правильность поведения, и я все больше начинала тебя ненавидеть. А когда ты приезжал, то все становилось хорошо, я прощала, но ты же возвращался не ко мне, а к своим делам, – всхлипывая, говорила Екатерина.

– Катя, у меня есть свидетельства твоего общения с канцлером, где вы обсуждаете возможности устранения меня от власти и твоего регентства. Похожие беседы ты вела и с Замойским, он дал на тебя показания, – забивал я «гвозди в гроб» психики Екатерины Алексеевны.

– Он мало того, что отказался от меня, так еще и наскребал на меня донос? Или ты врешь, или Анджей оказался человеком без чести… Подожди! Ты его купил? – Катерина истерично рассмеялась. – Точно, купил. Как купить можешь половину всего двора. Это они не знают, сколько у тебя денег, это ты уже один из богатейших людей в империи! Но они тебя боятся, не хотят возвращения Петра Великого, спины у них уже не так гнутся, как при твоем деде было.

– Мне жаль! – почти искренне сказал я и ушел из покоев все еще Великой княгини.

За ней скоро должен был приехать священник от архиепископа Арсения, которому поручено сопровождать Екатерину Алексеевну в поездках по святым русским местам. Судя по списку тех монастырей, что должна была посетить пока еще моя жена, паломничество продлится долго.

Было больно принимать, пожалуй, самое жестокое решение своей жизни. Если бы дело было только в изменах, то можно было, в конце концов, и договориться не мешать друг другу. Екатерина могла стать соратником, товарищем в борьбе за все хорошее и против всего плохого. Но она стала действительно рассматривать себя в роли правительницы Российской империи. Это стало проявляться не сразу, до рождения Павла я вообще не замечал столь серьезных намерений или даже намеков от Екатерины, что она хочет вычеркнуть меня из списка наследников.

По мере того, как я что-то делал, и эти действия стали затрагивать и людей, и социальные, и экономические системы общества, должно было нарастать и сопротивление. Те же Шуваловы перешли красную черту в попытках притормозить меня. Кто, кроме Екатерины, являлся силой для того, чтобы позволить старым элитам остаться на плаву? Ведь понятно же, что при мне старая элита будет перетасована. Может, придут новые воры и потеснят старых, но смена элит неизбежна.

История показывает, что елизаветинское время – это исключение из правил. Практически всегда те, кто приводит к власти правителя, пожираются им же, как только монарх или президент, не важно, набирает силу. Та же Екатерина Великая в итоге смела Григория Орлова, пусть через десяток лет, но отлучила. А где были после смерти Елизаветы Петровны Шуваловы или Разумовский? Были, даже рядом с властью, но не то, чтобы на первых ролях, а как бы и не на третьих.

Я смотрел, как садится в карету Катя, и мне было грустно. Сложно разобраться в себе, тем более, когда два сознания и каждое имеет яркую эмоцию относительно этой женщины. Эти эмоции настолько диаметрально противоположные – от убить, до простить и вернуть. Нужно просто отпустить ситуацию и заняться делом.

* ………* ………*

Москва

20 мая 1751 года

– Медведь, ты супакойся, да людишек придержи! – прорычал хозяин дома.

– Ванька, я тебе не Камчатка, меня так просто тебе не взять! Ты понял? Хотят люди жечь богатые дворы, так пусть и жгут, кожный за свои дела в ответе, – отвечал здоровяк в добротном купеческом кафтане.

– А ты не пужай меня! Сказывал тебе, кабы не ходил на Волгу, не промышлял там, а то ниточки тянутся и в Москву! А мне не след прикрывать нынче твои темные дела, – Ванька по прозвищу «Каин» оперся на стол двумя руками и навис над своим гостем. – Те поджоги привлекли в Москву комиссию, и ее купить не получится, еще и цесаревич объявился губернатором.

Гроза всего московского преступного мира, любимец аж самого державного Сената, между тем и вожак преступного мира, главный человек по обе стороны криминала, Ванька Каин впервые за долгие годы почувствовал страх.

Сколько бы Иван не сдавал полицмейстерству воришек и разбойников, Москва становилась все более бандитской. Все начальство, чуть ли не до самого вице-губернатора, куплено и очень даже привыкло кормиться с рук Ваньки-Каина. Сам Иван Осипов считался лучшим сыщиком Москвы, о чем было известно и в Сенате, да и в присутствии самой императрицы звучало это имя. Ранее он открывал ногой все двери, но сейчас его звериное чутье кричало, что время расплаты за все грехи пришло [Ванька Каин – легенда в истории русского криминала, многое, что о нем написано в книге, было на самом деле, но годом-полтора ранее].

– Так, а что сделать-то они могут? Сыскной приказ куплен, полицмейстер по локотки в грязи? – не мог понять нервозности своего товарища вор по кличке «Медведь».

– Не знаю, но чую, что добра не будет, – понурив голову говорил коррумпированный сыщик Иван Осипов.

– Я не могу прекратить поджоги, уже любая ватажка так и норовит пограбить богатый дом, – признался Медведь.

Буквально полгода назад в Москве начались поджоги домов, количество которых возрастало с каждым днем. Мало было собственного ворья, так, почуяв вольницу, в Москву начали перебираться разбойники с округи и других городов. Для Ваньки Каина все было даже и неплохо, ему сперва стекалась доля с каждого такого грабежа, но уже скоро процесс стал неуправляемым.

– Лады, может и зазря я переживаю? Ну какое дело наследнику до поджогов? Ему на золоте есть да на перине спать. Токмо следи, Медведь, чтобы платили долю, а кто отказывается, так ты мне говори, я враз тех на каторгу отправлю, – сказал Осипов и показал Медведю на дверь.

Встреча происходила в доме Ивана Осипова, в добротном охраняемом особняке в два этажа. Этот дом был квинтэссенцией плохого вкуса, чем порой страдали богатые люди и в будущем. Много золотых вещей, где они просто были не нужны. Это и золотые тарелки, кувшины, кубки, ложки и вилки, фарфор на самом видном месте, дорогущие персидские ковры на полу, дорогая, как говорил купец, итальянская мебель – это лишь малое, что было у вора, подрабатывающего сыщиком. Сколько банд он сдал, разграбив их схроны? Много, очень много. А еще Ваньке платят и купцы, и лавочники, вроде как за защиту, но попробуй не заплатить… Да нет, все платят, жаловаться-то некому. Все куплены и заодно в делах своих с Ванькой Каином. Это он сила, он реальный губернатор Москвы.

Удивительная история становления легенды бандитской Москвы, которая была бы достойна экранизации в далеком будущем.

Иван Осипов был крепостным, смог выбраться из крестьян, уже стоял у виселицы, но сумел избежать казни, раскрыв черные делишки своего помещика. Потом примкнул к одной банде, организовывал и сам разбойничьи ватаги. А после пришел в сыскной приказ, покаялся и предложил свою помощь в поимке преступников. Вот такой русский Видок, как и французский бандит, ставший грозой для преступного мира Парижа. Как бы не так, наш, русский, был хитрее. Уже скоро весь сыскной приказ Москвы кормился с рук у Ваньки Каина, он пачками сдавал одних бандитов, прикрывая за вознаграждение иных. Количество воров, которых «поймал» Иван Осипов было столь велико, что это было даже замечено в Сенате и доложено Елизавете. Ну, а после такого покровительства Ванька стал вообще недосягаем для правосудия.

Когда в Москве начались пожары и грабежи домов, в Первопрестольную прибыл сам глава Тайной канцелярии Ушаков. Вот только не успел он принять действенные меры и раскрыть истинную сущность Ивана Осипова, умер, а приемник Александр Иванович Шувалов был занят иными делами, чтобы уделить действенное внимание ситуации в Москве. Тем более, что количество пожаров немного, но уменьшилось [в реальной истории Ушакову удалось раскрыть Ивана Осипова, который был клеймен и отправлен на каторгу].

Теперь в Москву прибыл наследник, и чего от него ждать, не знал никто.

Глава 3

Глава 3

Москва

21 мая 1751 года

Сегодня я собирал совещание высших должностных лиц Москвы. Понадобилось около месяца для того, чтобы вникнуть в проблемы Первопрестольной и… ужаснуться.

Порядка пятнадцати процентов всех московских домов, дворцы и другие особо охраняемые здания не в счет, были сожжены. Само полицмейстерство рекомендует горожанам не выходить в темное время суток на улицы, и быть осмотрительными и при дневном свете [исторический факт].

Я прошел девяностые, прекрасно помнил о схемах крышевания, системах формирования так называемых «бригад». Тут было все еще масштабнее, чем в лихие 90-е. Элементарно, все торговцы, ремесленники платили деньги бандитам, притом москвичи уже смирились с таким положением дел и считают, что такая система, что ни на есть, государственная. Купить место под дом? Плати бандитам и властям, что часто одно и тоже. Можно заплатить бандитам и не утруждать себя походами к чиновникам. Вот такой принцип борьбы с бюрократией.

Взять откупную на поставку хмельного? Тоже легко! Но очень дорого! И опять же деньги бандитам, потому как все московские чиновники работали в системе и считали, что правильно брать деньги, им же жалование не платят. А государство действительно «забывало» платить деньги за службу. Мол, каждый на своем месте может прокормиться. Так что главным разбойником де-факто была государственная система. И кто-то же деньги, что предназначались на зарплаты чиновникам, брал себе!

И вот эту систему я решил напрочь выкорчевать, показательно, чтобы мое имя внушало опасение любому чиновнику.

– Алексей Данилович, я рад, что Вы с нами, и питаю надежду, что разделите мои чаяния и стремления по наведению порядка, – обратился я к генерал-полицмейстеру Татищеву.

Этого персонажа я знал. Нет, не послезнанием, а уже пребыванием в этом времени. Главное, что Алексей Данилович, не входя ни в одну из партий или группировок, имел немалый вес в империи. Он добился того, что подчиняется исключительно императрице. Так же и принимал решения. Ни один губернатор или иной сановник не мог противиться решению генерал-полицмейстера.

– Простите, Ваше Высочество, но для того, чтобы разделять устремления, мне нужно знать, о чем идет речь, – ответил Татищев.

– А Ваш родственник Василий Никитич не рассказывал о моих методах и то, как я поступил с чиновниками в Самаре? – спросил я, даже не зная, кем друг другу приходятся два представителя рода Татищевых.

– Нет, Ваше Высочество, но я слышал об этом от других людей. Признаюсь, что не могу всемерно принять скорое наказание. Мыслю, что следует учинить дознание, а после уже и наказывать, – ответил генерал-полицмейстер.

– Вы так же считаете Никита Юрьевич? – спросил я вице-губернатора Москвы [в РИ генерал-губернатор Москвы].

Я знал, что назначение Никиты Юрьевича Трубецкого на пост вице-губернатора было в некотором роде для того, чтобы князь меня опекал. Опытный управленец, Трубецкой сам претендовал на пост генерал-губернатора. Его род весьма сильный и влиятельный в Москве, да и далеко не бедствующий. Назначение же меня генерал-губернатором для московского дворянства могло выглядеть как недоверие. Итак, было некоторое соперничество между московским, чаще старым, дворянством и молодыми выдвиженцами петровской эпохи. Новая элита сконцентрирована в Петербурге, старая – частью в Москве. Соперничество это, впрочем, не имело системного характера.Так, больше завистливость, но кто его знает…

– Тяжелые времена требуют тяжелых решений! – проявил эрудицию Трубецкой.

Не помню, кто именно сказал фразу, только что произнесенную Никитой Юрьевичем. Кто-то приписывает эти слова Шекспиру, кто-то некому римскому полководцу или врачу Гиппократу. В любом случае передо мной умничают и меня же поучают, что неприемлемо.

– Времена всегда не легки, каждое время сложно по-своему и для своего поколения, – решил и я «родить» афоризм.

А может, когда-нибудь и найдутся умники, что будут начинать свои слова: «Как сказал САМ император Петр III Величайший из Великих…». Мечты, мечты!

– Я считаю, Ваше Высочество, что в Москве нужно навести порядок, это безусловно. Методы могут быть таковыми, чтобы жестоко карать татей, но обезопасить мещан, купцов и дворянство, – высказался Трубецкой.

Ответ получился дипломатическим, когда вроде и соглашается, но говорит общие вещи, с чем спорить никто бы не стал. А спрашивал я конкретно. Так и запишем: «Скользкий и умеет приспособиться, умный, способен стать лояльным»!

– Итак, господа, вот что я собираюсь сделать… – начал я описывать концепцию становления Москвы «городом образцового порядка».

Некогда были очень популярны книги, типа «Бандитский Петербург» или «Бандитская Москва». На страницах этих изданий можно было прочитать про историю и, что поразительно, про развитие криминального мира. Именно что развитие, так как во времена, когда я листал эти книги, «воровская» культура была популярной даже в милицейской среде. Так вот, там в увлекательной форме рассказывались похождения «дедов» московского криминала, прежде всего, некоего Ваньки-Каина, вне воровского мира – Ивана Осипова.

Какое же было мое удивление, когда я узнал про самого результативного сыщика Москвы, чье имя волшебным образом оказалось таким же, как и у знаменитого вора – Иван Осипов. Теперь Шешковский, которого я перетащил себе в помощь в Москву, подымает всех наших людей и даже работает в кооперации с Тайной канцелярией, чтобы понять роль этого Ваньки в московских событиях. Шешковский так же прорабатывает Осипова на предмет использование вора в рамках предстоящей операции. Никто в Тайной канцелярии не чинит препятствий.Наверняка, Александр Иванович Шувалов рассчитывает на мировую, дав указания всемерно способствовать разработке того самого Осипова.

То, что уже известно, говорит о недостаточности фантазии составителей книжного альманаха о бандитах Москвы. Но обвинять их не приходится, ибо даже в самые бандитские времена конца двадцатого века представить себе размах, что творится сейчас, просто невозможно. По сути, в Москве существует две власти, и еще непонятно, какая из них могущественнее. Такие деньжищи уходят в тень, что Петра Шувалова, узнай он, «хватил бы Кондратий»!

Ничего нового, что можно было считать новаторством, я не предлагал. Не знаю, как в прошлом (скорее всего подобное было), но в будущем с такой преступностью порой разбирались жестко. Тот же маршал Жуков в Одессе не миндальничал. Но и убивать этих татей я не хотел, они нужны были для иных целей, пусть в итоге оставалось им жить от силы полгода.

– Триста казаков, еще триста конных гайдамаков-сербов, полк егерей – вот сила, которую я хочу привлечь. Нужно было бы больше, но… – я замолчал, чтобы перетерпеть нахлынувшее чувство обиды.

Оттерли меня от Военной коллегии, оставили только казаков, которые и так не были официально приданы ни к какому полку, да два егерских полка с гольштинцами. Казалось, душу вложил в армию, денег потратил… Одно радует, что Апраксина так и не поставили президентом Военной коллегии, пусть он там и заправляет. Не только это злило. Но о том после. Каверзу затеваю такую, что вся Россия содрогнётся!

– По ночам солдаты и казаки будут дежурить, у каждого плутонга или десятка будет свой участок.Будут и две сотни конных, что на подхвате, случись что, – я пристально посмотрел на Татищева. – Алексей Данилович, как только прибудут казаки, отлучайте от службы всех московских сыскарей, всех.

– Ваше Высочество, но как же так? – пытался возмутиться обер-полицмейстер, но как-то вяло.Мой напор после эмоционального всплеска от злобы усиливался.

– Господин Татищев! Либо исполняете, что велено государем-цесаревичем и генерал-губернатором Москвы, либо езжайте и жалуйтесь матушке-императрице! Вы же ей напрямую в подчинении? – я поднял руку предупреждая возмущение обер-полицмейстера. – Я не закончил, Алексей Данилович! Своей волей я приказываю усилить досмотр дорог на выезде из Москвы, там станут мои люди. О других делах для искоренения разбоя в городе я скажу после.

Сам себе поражался: так жестко, бескомпромиссно я еще себя не вел, что-то просыпается во мне.Так хотели некоторые личности сломить, сделать из меня куклу безвольную, а теперь и самому страшно, ибо может внутренний зверь вырваться наружу и тогда…

– Простите великодушно, Ваше Императорское Высочество, не чрезмерны ли намерения Ваши? – осторожно спросил Трубецкой.

– Чрезмерными, Никита Юрьевич, были воровские поджоги московских домов. Узнал я и о том, что купцы да ремесленный люд, даже мануфактурщики платят мзду и московскому полицмейстерству и ворью. Кто сие допустил? Грешить на почившего генерал-губернатора не стану, но и Вы были в Москве годом ранее, – я вновь бросил жесткий взгляд уже на Трубецкого. – Никто о сказанном здесь знать не должен!

Я встал и всем своим видом показал, что больше не собираюсь общаться. Ничего не имею против и Трубецкого, и Татищева, вероятно, они достойные люди, мы мало знакомы. Но такой бардак в Москве допустили, что, ей Богу, хочется выпороть. И Татищева тоже плетью по спине огреть, несмотря на то что в Москве тот не бывает, но ведь главный полицмейстер. Это он за все в итоге отвечает. Его подчиненные проворовались.

Оба чиновника засобирались покинуть мой кабинет.

– Никита Юрьевич, я попросил бы Вас остаться, – сказал я спешащему побыстрее уйти Трубецкому. – Присядьте!

– Я весь во внимании, Ваше Высочество! – сказал сбитый с толку князь.

– Никита Юрьевич, я наслышан о Вас, как о человеке деятельном и способном, – говорил я, двадцать три года отроду, пятидесятидвухлетнему мужчине.

Но, черт возьми, уже двадцать три года! С моим статусом уже и умудренный старик не станет называть наследника «отроком», как-то выпало из головы понимание, что в этом возрасте я никак не могу считаться неразумным, если по жизни не клинический идиот. Нужно так себя и позиционировать перед верноподданными государыни и после, когда они станут моими подданными.

– Ваше Высочество, способен я али нет, то дела должны говорить, – дипломатично ответил один из богатейших людей Москвы и не последний богатей в России.

– Давайте, князь, к делу! – прекратил я политесы и упражнения в плетении словесного кружева. – Я стану говорить прямо: мне нужны соратники.

Мимика на лице Трубецкого менялась от удивления к задумчивости, от непонимания к радости. Жаль, легко читаем князь, к примеру, дипломатическую работу не потянет, там такие «покер фейсы» держать надо, что далеко не каждый способен, будь он умен и образован.

– Соратник в виде меня, Ваше Высочество, али дворянства московского… – придя вроде бы в себя, Трубецкой вновь замялся.

– Вас, Никита Юрьевич, и не только. Москву мы вычистим, выметем мусор метлой да будем смотреть, кабы грязи в Первопрестольной было в меру. Искоренить ворье да разбойников, мыслю, невозможно, но умерить их в Москве настолько, чтобы и ночью люди ходить могли, сие можно. Много домов пожгли, и я намерен сие пространство заполнить. Имею намерения и дороги устлать. Без камня, деревом, я после покажу мои записи, как сие сладить, – я сделал паузу. – Но то начинание и так бы сладили… Так что нужны те, кто станет рядом.

Тут уже запнулся я. Дело в том, что большим моим промахом было то, что за мной, кроме грубой силы, был только титул, и больше ничего и никого. Казаки – это хорошо, егеря – не менее. Возглавлял бы я некую промосковскую партию старой аристократии, Шуваловы еще раз, а то и два, подумали, стоит ли начинаться со мной интриговать. Но пока моя команда слабовата.

Москва была обижена. Многие старинные рода, кичащиеся славой предков, оттерты от пирога под названием система управления и влияния в Российской империи. Имея огромные площади земли, на которых проживало много люда, они не влияли на решения в империи и встречали препятствия к собственному развитию. Насколько было обидно тому же Трубецкому наблюдать за взлетом Петра Шувалова? Вот ведь правда: из грязи в князи, вернее, в графы.

Мне же нужны были союзы пусть временные, если союзнички будут себе на уме, или долговечные, если станут хорошими исполнителями моей воли, меньше двигая вперед свою выгоду.

– На что я могу надеяться? – сухо, по-деловому спросил Никита Юрьевич Трубецкой, видимо, принявший решение. – И уповаю на благоразумие Ваше и дарованное господом здоровье императрицы Елизаветы Петровны.

Непрозрачный намек. Да я и не собирался смещать тетушку, видел, что многим она удобна, да и последние ее действия, направленные на укрепление своего трона, не позволяли надеяться на быстрый переворот. Затевать же заварушку не было резона, если меня до сих пор не стерли из списка наследников.

– Никита Юрьевич! – пожурил я пальцем Трубецкого. – Тетушка моя – императрица, а я не собираюсь менять сие обстоятельство, но все мы под Богом ходим. Вам же, коли соратником станете и разделите со мной все чаяния о благе Отечества, можно стать и Вице-канцлером.

Молчание длилось довольно долго. Было непонятным, что именно обдумывает князь Трубецкой. То ли ему мало быть вице-канцлером, но по моему разумению, он никак не тянул выше. То ли, напротив, немало предложил, и князь боится подавиться куском.

– Мне сложно понять, Ваше Высочество, чего именно Вы ждете от меня, смею предположить, что покорности, как требовал того и Ваш дед. Но покорность Вашему славному предку нередко держалась на том, что чаяния Петра Великого были разделяемы его «птенцами». По сему и мне было бы полезным понять, как Вы видите Россию, – Трубецкой посмотрел на меня, но, встретив мой взгляд, отвернул голову.

Проявляет покорность?

– Елизаветинские ставленники может и хороши, но они тетушки. Будущему императору нужны люди, с которыми он придет править. Те, кто волю государеву будут почитать превыше иного. Служить честно, но не выслуживаться. А Россия должна быть великой державой, где станут ладить лучшие товары, где станут выплавлять больше за все государства железа. Но главное – твердый трон и прямое престолонаследие, – обтекаемо ответил я.

– Боюсь обидеть Вас, Ваше Высочество, но нужно поработать рядом, понять и тогда отдаться и сердцем и душой на Вашу волю, – неуверенно говорил Никита Юрьевич Трубецкой.

– Так работайте, князь, помогайте очищать Москву, – сказал я и всем своим видом дал понять, что разговор закончен, пусть думает.

Трубецкие оттерты, есть шанс стать рядом с троном, вот пусть и думают.

Князь ушел, после искреннего поклона. Вид у него был взволнованным, но глаза горели.Он хотел, чтобы фамилия Трубецких звучала в России, в мире, чтобы с этой фамилией ассоциировали успехи России. На то я и давил, на то и уповал. И, когда земли Шуваловых перейдут в государственный Фонд, когда там же окажутся церковные земли да купленные мной и вместе с иными, что государству принадлежат, то можно много нововведений делать и уже существенно влиять на развитие технологий в сельском хозяйстве. Тут земли Трубецких, Салтыковых и иже с ними будут дополнительным подспорьем в деле.

Но мысли быстро ушли от выращивания свеклы и картошки, когда мне доложили о том, кто именно дожидается моей аудиенции.

Сердце забилось чаще, но я не показывал эмоции, даже оставшись наедине самим с собой. И не попытка «вербовки» Трубецкого заставляла волноваться. За дверью ожидал своей очереди полковник Шевич – отец Иоанны. Не справился я с наваждением, ибо слаб, как и все смертные.

Полковник был вызван мной как раз для содействия в наведении порядка в Москве, как и другие подразделения из казаков и даже егерей. Последние, лишь на короткое время, если в городе начнется серьезное противление моей воли по наведению порядка.

Да чего я себя обманываю?! Не столько для этого прибыл Шевич. Имеющихся сил в моем распоряжении хватило бы для реализации плана по зачистке Первопрестольной от ворья и без сербских гайдамаков. Я ждал встречи с Иоанной. После всех перипетий с Екатериной, образ сербской девушки настолько остро въелся в подкорку головного мозга, настолько идеализировался, что сопротивляться желанию было очень сложно. Я и так выжидал много времени, чтобы переболеть, остыть, дать Иоанне шанс сделать невозможным нашу встречу. Вышла бы она замуж, может тогда и выветрилось все, завалил бы память о прекрасной сербке податливыми женскими телами, и все. Но нет, замуж она на пошла, даже ни с кем не сговорена. Об этом мне доложили.

Удружил Степан Иванович Шешковский, наказал одному чинуше в Славяносербске следить за девицей.Тот случай, когда результат инициативы весьма спорный. И ругать моего безопастника не за что, и хвалить нету желания – сам запутался.

– Ваше Императорское Высочество! – практически без акцента проговорил полковник Шевич, как только вошел в кабинет.

Легкий поклон и игра в гляделки. Иван Бранкович Шевич, если на русский манер величать полковника – сына Бранко Шевича – вел себя дерзко, вызывающе. Сейчас на меня смотрел не верноподданный Российской империи и мой подчиненный, а отец дочери, которую… да ничего я ей не сделал и не посмел бы. Ну не насиловать же Иоанну? Но вот память о ней не стиралась.

– Полковник! Насмотрелись? – спросил я, добавляя металл в голос.

– Простите, Ваше Высочество, готов услышать Вашу волю и служить! – Шевич выпрямился, чуть загибая руки за спину.

– Вот и хорошо! Вам объяснили, что именно я хотел бы от ваших воинов? – спрашивал я.

– Так, Ваше Высочество! – строго ответил Шевич, смотря отрешенно, словно сквозь меня.

– Это хорошо, полковник! Я рассчитываю на Вас, – установилась неловкая пауза.

Я хотел задать более важный для меня вопрос. Притом видел не то, чтобы адекватного человека перед собой. Шевич явно догадался, почему он здесь.

– Как поживает Ваша дочь? – спросил я, стараясь не отводить глаз от офицера.

– Одна она у меня осталась, Ваше Высочество, замуж ей надо, уже перезрелок-девка. Думал, что приедем в Россию, найду ей офицера в мужья. А теперь что? Вы спасли ее, но забрали от воли отцовской, – тяжело дыша, с участившимся дыханием говорил Шевич. – Не можно ей с Вами, пропадет! Венчаться не выйдет, а быть…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.