# Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его

Джонатан Готшалль

Истории правят миром: они сплачивают и разобщают, творят реальность и манипулируют ею. Эта книга – предостережение от учёного, который показывает, как нарратив управляет нами, и даёт главный урок: никогда не доверяйте рассказчику, включая и самого автора.

Истории – это мощнейший инструмент влияния, который люди используют повсеместно, от повседневного общения до глобальных маркетинговых и пропагандистских кампаний. Они формируют наше мировоззрение, вызывая сочувствие и понимание, но также могут сеять разногласия и ненависть. Эта книга исследует всеобъемлющую роль нарративов в нашей жизни, показывая, как мы ежедневно погружаемся в потоки историй и как эта «подталкивающая магия» повествования определяет наше взаимодействие с миром.

Вероятно, вы настроены скептически – так и должно быть. В конце концов, я утверждал, что я ученый, но до сих пор единственное, что я сделал – это рассказал вам историю. И если вы вынесете из этой книги только один урок, то он должен быть таким: никогда не доверяй рассказчику.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

# Джонатан Готшалль. Парадокс истории. Как наша любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его

Jonathan Gottschall

The Story Paradox. How Our Love of Storytelling Builds Societies and Tears Them Down

* * *

© Евгения Николаева, перевод, 2025

© Джонатан Готшалль, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025


В книге упоминаются продукты Facebook и Instagram, которые являются продуктами организации Meta Platforms Inc., которая признана экстремистской на территории Российской Федерации.

* * *

> Посвящается моим маме и папе

> Расскажи мне историю.
> В этом безумном веке и в этот миг безумия
> Расскажи мне историю.

> (Роберт Пенн Уоррен, «Одюбон»)[1].


## Введение

Недавно я отправился в бар, чтобы просто подумать, заранее зная, что попытка будет провальной. Я был подавлен из-за положения дел в мире и из-за этой книги. Я так долго планировал ее и проводил исследования. Исписал сотни страниц заметками и еще больше – черновиками. Перебрал и отбросил десятки разных названий и вариантов этой книги, которые я мог бы написать. Это было в начале annus horribilis[2] – 2020 года, и я знал, что пропущу дедлайн по книге, вероятно, даже не один.

Конечно, в целом я представлял себе, о чем должна быть эта книга. Истории. Все возможные виды историй – факты, фантазии и вся невероятная бездна типов повествований между. Если точнее, то книга должна быть о темной силе историй в вопросах воздействия на наш разум такими путями, о которых мы порой даже не догадываемся. Но я так много изучил в своих изысканиях: двадцать четыре столетия академических исследований «Государства» Платона, ужасы трансатлантической работорговли, странные паранойи середины XX века о «промывании мозгов», смехотворно-пугающий взлет QAnon и теории о плоской Земле, эпидемия массовых расстрелов, глубокие погружения в творческие процессы лучших (и худших) писателей мира, расцвет виртуальной реальности, поляризация американского общества по четким нарративным линиям – вместе с грудами исследований о том, как наш мозг создает истории и формируется ими.

Все это я проделал для того, чтобы ответить на вопрос: почему именно сейчас истории становятся двигателем безумия?

Итак, я устроился в тихом конце бара и заказал большую порцию их самого дешевого бурбона. Заткнул уши берушами и занес ручку над чистой салфеткой. Я ждал, когда выпивка подействует, надеясь, что измененное состояние сознания и смена обстановки помогут мне преодолеть творческий затык. Какое-то время я просто таращился на салфетку. Выводил на ней бессмысленные загогулины. А затем я заказал еще один бокал и огляделся. Поначалу пялился в немой телевизор, где шло какое-то кулинарное шоу. Затем повернулся к другому экрану и смотрел, как два крепких мужика кричат друг на друга через стол на канале ESPN. Затем к третьему, подальше, где заканчивался полицейский сериал и начинались новости.

К тому времени я уже признался себе, что пришел сюда, чтобы выпить, а не подумать. Но, оглядывая бар, я обнаружил, что выпивка действительно дала мне то, чего я так искал – новый взгляд со стороны на окружающий мир. Обычно, рассматривая толпу, мы на самом деле не рассматриваем толпу, а сосредоточиваемся на отдельных индивидуумах. Бывает, что какая-то особо привлекательная персона завладевает нашим вниманием, и мы изучаем ее до тех пор, пока чувствуем, что можем себе это позволить. Затем взгляд перемещается на человека, который особенно стильно или странно одет. Затем – на особенно низкого или высокого, худого или тучного. Наш взгляд перескакивает с одного отклонения от нормы на другое.

Во всяком случае, у меня это работает именно так. Но тем вечером я оказался способен заметить толпу, не отдельных людей – лес в целом, а не отдельные деревья. Людям доставляет удовольствие притворяться, что наше поведение разнообразно, многогранно и непредсказуемо. Но это не так. Оно однообразно, стереотипно и предсказуемо. И все люди в баре (за исключением вашего покорного слуги, унылого и надравшегося) делали абсолютно одно и то же.

И вот что они делали. Они размахивали руками. Они открывали и закрывали рты. Они очень оживленно и продолжительно шевелили губами и языками. Звуки некоторых из них были похоже на тонкие птичьи трели. Другие гудели низким басом. Я видел мужчину, который приложил руку лодочкой ко рту и выдыхал какую-то интимную информацию в ухо женщины – через ушную раковину прямо в ее мозг. Голова женщины откинулась назад, как в конвульсиях. Вены на ее шее вздулись, когда она залаяла, глядя в потолок.

Я был заворожен. Все в баре делали то же самое. Посетители за столиками. Официанты и бармены. Даже люди на телеэкране – злые бывшие спортсмены, пластиковые дикторы новостей, актеры, играющие копов и грабителей, парень в рекламе ShamWows.

Я снова повернулся к своей салфетке. Поправил выпадающую берушу. Написал: «Эти люди странные». И еще я написал: «Почему они здесь? Что они делают на самом деле?»

Конечно, я прекрасно знал, что они делают. Они встречаются с друзьями. Они пытаются найти любовь всей своей жизни. Или они, как и я, проходили через легкую депрессию. Но почему всякий раз, когда люди собираются в группы хотя бы из двух человек, они почти наверняка начинают биться в припадке хлопанья губами, гримасничанья и размахивания руками?

Ежедневно на протяжении всего дня люди движутся в потоках слов, извергаемых ими самими и окружающими их людьми. Человечество проводит в этих потоках всю свою жизнь – от первого лепета младенцев и сюсюканья их матерей и до последних признаний на смертном одре. Каждый раз, когда люди собираются вместе, они обмениваются потоками слов. И даже когда мы сами ни с кем не общаемся, даже в этот момент мы смотрим, как другие говорят по телевизору, или читаем чужие слова на страницах подобных этой, или слушаем слова, произнесенные в подкасте или пропетые в песне.

Если бы вы были инопланетным исследователем человеческого поведения, и вас попросили бы назвать одно занятие, которое больше всего характеризует человечество, вы могли бы сказать: «Они спят» или «Они работают». Но это лишь показало бы, что вы инопланетянин и совсем нас не понимаете. Если бы вы были земным исследователем человеческого поведения, как я, вы бы сказали: «Они общаются».

Но если прислушаться, большинство из этих слов окажутся не стоящими даже дыхания, потраченного на них. Как-то раз меня пригласили поразмахивать руками и губами о роли сторителлинга в эффективном преподавании. В комнате, где я размахивал, находились инструкторы по безопасности с атомной электростанции. Их слова действительно важны. Если такой инструктор выберет неправильные слова или произнесет их в неправильном порядке, такая оплошность грозит катастрофой.

Но в большинстве своем наша коммуникация совсем не такая. В основном, мы обмениваемся словами о чьей-нибудь забавной собачке, или тупом боссе, или бесячем бойфренде. Бывшие спортсмены на экране телика в баре кричали о футбольной легенде Робе Гронковски[3] – стоит ли ему оставаться на пенсии или нет. И даже ваш покорный слуга, грустный и порядком набравшийся, сидел за баром и беспрестанно бормотал себе под нос что-то вроде «Я неудачник?», «Сколько книг погубили своих авторов?».

Я уставился на вопрос, который записал на своей салфетке: «Что они делают на самом деле?» Я обводил буквы снова и снова, они становились все ярче и жирнее. Я поднял голову и увидел людей: стоящих, сидящих, слоняющихся туда-сюда, раскачивающихся из стороны в сторону. Как будто выдыхание слов толкало их, словно ветер качает деревья в лесу.

Тогда я написал на салфетке еще одно слово: «Качаются».

Я слегка повернул салфетку, чтобы взглянуть на это слово под разными углами, и добавил вопросительный знак: «Качаются?». Затем я долго смотрел на барную стойку и хмурился.

### Раскачивание

Вся наша неустанная коммуникация на протяжении всей жизни имеет одну первостепенную цель. Эта цель – влиять на умы других, качнуть мысли людей, их чувства и, в конечном счете, их поведение. Каждый раз, коммуницируя друг с другом, мы используем эфирные и нематериальные слова для того, чтобы хоть немного сдвинуть друг друга с места, тем самым перестраивая мир в свою пользу.

Редко когда у нас есть причины выдыхать, печатать или пропевать слова, не пытаясь кого-нибудь качнуть. Это относится даже к тем словам, которые мы адресуем сами себе. Хотя внутренний голос с трудом поддается научному изучению, психологи давно подтвердили, что «внутренний диалог играет роль в подавлении импульсов, определении курса действий и отслеживании прогресса в достижении целей»[4]. Иными словами, внутренний диалог – это наш способ направлять себя и удерживать курс.

В отдельных случаях роль толчка как главного смысла коммуникации очевидна. Продавцы или политики своими словами явно пытаются подтолкнуть нас к покупке. Но есть случаи, когда это не так очевидно – и все же соответствует истине. Например, как в том баре, где я проводил время. Хотя разговоры в подобных местах часто микроскопичны, они все же выполняют важную функцию: устанавливают или поддерживают социальные связи, которые всегда были важны для человеческого процветания. Даже легкая светская беседа с незнакомцем в самолете, вероятно, отражает инстинктивное желание подружиться с незнакомцем, прежде чем тому придет в голову убить нас и украсть наши вещи.

Мы проводим всю свою жизнь, болтая друг с другом, потому что наша сила как ораторов определяет наше влияние – тот градус, на которой мы способны склонить других к нашей воле, а не наоборот. Пожалуйста, осознайте, что чаще всего в этом нет ничего макиавеллистского. Несмотря на все то дерьмо, которое вытворяют представители Homo sapiens, мы также, как говорит биолог Стивен Джей Гулд, «удивительно дружелюбный вид»[5]. Наше повседневное взаимодействие с друзьями и незнакомцами в подавляющем большинстве случаев доброжелательно или, по крайней мере, нейтрально. Одним из признаков этого дружелюбия являются решительные усилия, которые мы прилагаем, чтобы склонить других людей к их же благу, в той же или даже большей степени, чем к нашему. И люди – некогда кроткий вид – унаследовали Землю во многом потому, что сложный язык позволил нам сотрудничать более умело, чем другим животным[6]. Короче говоря, мы гораздо чаще стремимся подталкивать других в симбиотических, а не паразитических целях.

Возможно, эти рассуждения о влиянии представляются вам интересными. Возможно, они кажутся очевидно-банальными. Когда легкое головокружение от моего прозрения, сделанного в баре, улеглось, это открытие показалось мне и банальным, и интересным. Но от этого простого предположения о колебательной функции коммуникации всего один короткий шаг до более радикального силлогизма о цели сторителлинга.

Сила влияния или подталкивание – вот основная функция коммуникации.

Сторителлинг – это форма коммуникации.

Таким образом, основная функция сторителлинга – это также влияние, воздействие.

Более того, история – это основной способ, которым люди, не только писатели или рекламщики, стремятся повлиять на окружающих. В конце концов, люди в баре не обменивались тезисами или эссе о забавной собачке или бесячем бойфренде – вместо этого они рассказывали истории о собачке и бойфренде. Журналисты на телевидении рассказывали истории, актеры их разыгрывали, а разгневанные бывшие спортсмены вставляли свои реплики о Гронковски в и без того насыщенную мыльную оперу о профессиональном футболе в Новой Англии. И то кулинарное реалити-шоу было вовсе не о приготовлении пищи – оно было о том, как главные герои борются за счастливый конец, а шоураннеры используют все возможные уловки, чтобы усилить конфликт и драматизм.

Основное, чем занимаются люди, – это продираются сквозь потоки слов. И чаще всего эти слова не организованы в презентации PowerPoint, инструкции, таблицы или списки. Мы проводим огромную часть дня, каждый день, пробираясь сквозь нарративы: от неуклюжей детской шутки до сплетен в супермаркете, маркетинговых или пропагандистских кампаний, четырех с лишним часов, которые американцы в среднем проводят перед телевизором ежедневно, и, наконец, до отрывков из наших национальных и религиозных мифологий.

И все потому, что истории – самый действенный способ влиять на умы других. Это лучшее из когда-либо найденных человечеством средств, позволяющих подталкивать друг друга так сильно, что мы можем навсегда остаться на одном месте из-за силы противодействия. Это прекрасно, когда огромный потенциал добра, заложенный в историях, используется для развития сочувствия, понимания, милосердия и мира. Но подталкивающая магия повествования может столь же сильно воздействовать и в противоположном направлении: для распространения разногласий, недоверия и ненависти.

Вероятно, вы настроены скептически – так и должно быть. В конце концов, я утверждал, что я ученый, но до сих пор единственное, что я сделал – это рассказал вам историю. И если вы вынесете из этой книги только один урок, то он должен быть таким:

Никогда. Не доверяй. Рассказчику.

Но мы доверяем. И ничего не можем с собой поделать.

Мы все соглашаемся, что истории – это то, что делает нашу жизнь лучше, наподобие щенков или радуги. И эта инстинктивная безусловная любовь к историям теперь подкрепляется общекультурным движением, прославляющим преобразующую силу сторителлинга в бизнесе, образовании, юриспруденции, медицине, самосовершенствовании и многих других областях человеческой жизни. Но это врожденное отсутствие подозрений наделяет истории силой, которая мощнее рациональных аргументов и непреодолимее, чем неопровержимые факты. Когда людей спрашивают, влияют ли истории на их мысли и действия, большинство отвечает: «Не особо»[7]. Иронично, что наша глупая уверенность в том, что тот, кто рассказывает историю, никуда нас не подталкивает, как раз и дает рассказчику такое влияние – и иногда это к лучшему, но часто к худшему.

Я уже написал одну книгу, «The Storytelling Animal», о том, как истории направляют нас к лучшему. «The Story Paradox» вновь рассматривает ключевые темы из предыдущей книги, но с акцентом на том, как истории влияют на нас в худшую сторону, не только как на отдельных личностей, но и особенно на уровне целых обществ.

Итак, что же нам с этим делать? Я вернусь к этому вопросу в конце. А пока назову лишь одну фантазию, которую эта книга не будет развивать: знаменитую идею Платона о возможности изгнания рассказчиков из общества или о том, что мы хотели бы жить в мире, где это было бы возможно. Люди не могут отказаться от нарративов так же, как не могут отказаться от дыхания или сна. Поэтому на протяжении всей книги я буду иллюстрировать силу историй самым убедительным, самым подталкивающим, способом, на какой только способен. Рассказывая вам истории.

### Ролевые игры живого действия

Мужчине сорок шесть лет. Он крепкий, дородный на вид и чрезвычайно одинокий. В последнее время он безработный, но когда-то у него была работа. И друзья у него раньше были. Когда-то он работал в пекарне. Коллеги его любили. Он ходил к ним на вечеринки и играл с детьми. Друзья дали ему прозвище Бабс. Он ни разу не попадал в ни в какую переделку. Никогда и мухи не обидел. Когда он покупал крупнокалиберную винтовку, он с легкостью прошел все проверки и получил разрешение.

К 27 октября 2018 года этот человек уже не был таким приятным, как раньше. Напротив, его переполняли темные мысли и желания. Я представляю, как тем октябрьским субботним утром он просыпается и ест холостяцкий завтрак из овсянки быстрого приготовления или хлопьев с молоком. Я представляю, как он потягивает кофе, листая ленту соцсетей, улыбаясь некоторым постам, качая головой в ответ на другие. А затем, опубликовав собственное сообщение – такое, которое позже потрясет, покачнет весь мир, – он бросает сумку в свой грузовик и отправляется в пятнадцатиминутную поездку в зеленый и процветающий район Питтсбурга Сквиррел-Хилл.

Мне любопытно, о чем он думал, пока ехал. Боялся ли он умереть? Боялся ли он убивать? Остановился ли он на обочине, чтобы обдумать все еще раз? Был ли он полон праведной уверенности? Или просто отключился, как любой другой водитель, стоя в пробке в туннеле Форт-Питт?

Мужчина припарковался перед синагогой «Древо жизни», вошел внутрь через парадные двери и открыл стрельбу из винтовки AR–15 и трех пистолетов Глок.357[8]. Перед этим он выкрикнул: «Все евреи должны умереть!»

За несколько минут, пока не прибыла полиция, он убил одиннадцать человек и ранил еще многих. Подстреленный спецназом, мужчина в конце концов сдался. Пока полицейские пытались спасти ему жизнь, убийца попытался объясниться. Ему нужно было, чтобы полицейские увидели, что он не один из этих нигилистических бешеных псов, которые без всякой причины громят школы или торговые центры. Если он и совершил преступление, то только для того, чтобы предотвратить преступление гораздо более масштабное и ужасное. Евреи, по его мнению, способствовали фактическому засилью Америки мигрантами и замедленному геноциду белой расы.

В тот вечер я совершил получасовую поездку до Сквиррел-Хилл, чтобы принять участие в спешно организованном дежурстве. Я видел тысячи скорбящих людей, стоящих в оцепенении. Я думал: «Все это, вся эта смерть и горе – из-за истории».

Эта история – одна из самых любимых в мире старых добрых историй. Она живет веками, как бы мы ни старались ее убить, сколько бы доказательств ни приводили, чтобы ее развеять.

Эта история начинается с Нового Завета и длится сквозь историю человечества, вызывая все новые и новые погромы – от Понтия Пилата, умывающего руки, к «Протоколам сионских мудрецов», к манифестам сайта Stormfront.org. Это всегда одна и та же история, пересказанная множеством различных способов.

И заключается она в следующем: евреи – вампиры истории. Обладая сатанинской хитростью и алчностью, эти недочеловеки-сверхлюди управляют многотысячелетним заговором, чтобы обогатить и усилить себя, а всех остальных – разорить и поработить. Если бы хорошие люди могли просто восстать и сбросить власть евреев, если бы мы могли разорвать их мертвую хватку, завладевшую всем хорошим, все в мире стало бы хорошо.

Эта история настолько привычна, что многие уже не замечают ее абсурдности. В этот момент хочется вспомнить конспиролога Дэвида Айка, сделавшего карьеру на утверждении, что все мы – невольные рабы расы инопланетных рептилоидов из четвертого измерения. Мы не замечаем, что все президенты США были инопланетными ящерами, потому что они носят голографические вуали, которые скрывают их ониксовые глаза и чешуйчатые хвосты. Айк утверждает, что нашел источник всех человеческих страданий в особых пищевых предпочтениях наших повелителей-ящеров. Якобы эти ящеры питаются человеческой энергией и считают человеческие страдания сладчайшей энергией ци. Именно поэтому ящеры обрушивают на человечество войны, нищету и болезни, чтобы наполнить свою кормушку нашими горестями, которые они затем могут лакать своими тонкими рептилоидными языками. Согласно опросам, около двенадцати миллионов американцев верят в эту историю[9].

А теперь перечитайте предыдущий параграф еще раз, но заменяя «инопланетных рептилоидов» на слово «еврей». Итак, у вас получилась та самая история, которая послужила триггером не только для стрелка из «Древа жизни», но и для нацистовI. Когда нацисты пришли к власти в 1933 году, Гитлер поручил Йозефу Геббельсу создать министерство народного просвещения и пропаганды. Министерство взяло под государственный контроль весь сторителлинг в Германии, чтобы создать новую национальную реальность. По радио, в газетах, в кинохронике, в речах и даже в сфабрикованных слухах (mundpropaganda) нацистские пропагандисты, казалось, рассказывали множество историй, но на самом деле они рассказывали только одну: историю об арийских рыцарях, сражающихся с еврейским злом в последнем, великом противостоянии человечества. История была настолько простой и мощной, настолько захватывающей для масс, что она делала вымысел реальностью[10].

Масштаб страданий, причиненных этой историей, просто уму не постижим. Антисемитизм сыграл центральную роль не только в холокосте, но и в общем оправдании нацистами развязывания Второй мировой войны[11]. Помимо убийства миллионов евреев, эта история привела к десяткам миллионов дополнительных смертей в ходе войны, бесчисленным миллионам случаев увечий и изнасилований, стиранию древних городов с лица земли и уничтожению огромного количества материальных и культурных ценностей. И все это – из-за истории о злобных евреях, которая почти так же несуразна, как фантазия Дэвида Айка о рептилоидах.

И вот теперь одиночный погром в синагоге «Древо жизни» добавил еще несколько смертей к постоянно растущему списку жертв этой глупой истории. Вот такое печально известное последнее сообщение опубликовал стрелок в своих социальных сетях перед тем, как устроить массовый расстрел: «ХИАС [англ. Hebrew Immigrant Aid Society – Общество помощи еврейским иммигрантам. – Прим. пер.] нравится приводить сюда вторженцев, которые уничтожают наш народ. Я не могу сидеть и смотреть на резню моего народа. Плевать на то, как это выглядит, я иду на дело»[12]. И вот что убийца пытался этим сказать: я не идиот. Я знаю, что это выглядит неправильным – расстреливать толпу беспомощных, в большинстве своем престарелых молящихся. Я знаю, что я буду выглядеть монстром для других. Но взгляните повнимательнее. Я не монстр. Я хороший парень, который жертвует всем, чтобы победить монстра.

Это показательно. Это открывает глубинный смысл расстрела в синагоге. Убийца из «Древа жизни» был не просто фанатом древних сказок о еврейском зле; в какой-то момент он включился в эту историю как активный персонаж. Он нарек себя карающим героем величайшего эпоса в истории. Он включился в кошмарную ролевую игру живого действия в жанре фэнтези, подобно тем взрослым, которые радостно скачут по лесам, играя в Dungeons and Dragons[13].

Вот только его жертвы были настоящими.

### Необходимый яд

В книге «The Storytelling Animal» я утверждал, что Homo sapiens (человек разумный) – это вполне подходящее определение для нашего вида. Однако Homo fictus (человек рассказывающий истории) подошло бы еще лучше[14]. Люди – это животные, рассказывающие истории.

Но теперь я хотел бы уточнить свое описание Homo fictus, подчеркнув единство человеческого сторителлинга и инстинктов использования инструментов: люди – это животные, которые используют нарративы как инструмент. Инструмент в широком смысле – это устройство, которое мы используем, чтобы влиять на окружающий мир и изменять его. Будучи заядлыми пользователями различных инструментов, люди используют молотки для забивания гвоздей, шурупы для соединения досок, шприцы для спасения жизней, компьютеры для расчетов и соединения пользователей в сеть.

Но у нас от природы имеются также и встроенные в нас с рождения инструменты. К примеру, наши руки – это универсальный инструмент, который мы используем, чтобы им размахивать, коммуницировать с его помощью, выражать свою привязанность через ласковые прикосновения этим инструментом, чтобы изготавливать другие инструменты и чтобы отбивать нападения.

Истории – это ментальный инструмент, который мы используем не столько для того, чтобы изменять мир вокруг нас, сколько для того, чтобы изменять людей вокруг нас. Рассказчик задается вопросом: «Как мне подтолкнуть людей туда, куда я хочу? Как мне получить их деньги? Как мне поразить их красотой жизни? Как мне обратить их в свою веру? Как мне рассмешить их, чтобы они полюбили меня? Как мне завоевать их голоса? Как мне объединить их в команду? Как мне изменить мир?». И рассказ – будь то выдуманный, строго фактологический или все что угодно между – это естественный рычаг, позволяющий воздействовать на аудиторию в соответствии с этими целями.

Как любой инструмент, истории используются для достижения тактических и стратегических целей, то есть сиюминутных и конечных. Они используются таким-то образом для достижения такой-то конечной цели. Молотком забивают гвозди, но конечная цель его использования – это создание некоего предмета, например, стола. На уровне тактических приемов нарративы применяются для многих задач: развлечения, обучения, объяснения. Но все эти функции нарративов сливаются в одну большую функцию сторителлинга – подталкивание людей в ту или иную сторону. Истории – это инструменты влияния с предсказуемыми элементами, призванные привлекать внимание и вызывать эмоции с одной конечной целью: оказывать разного рода влияние на других.

Движущую силу историй можно представить себе как наиболее близкий реальный эквивалент Силы из «Звездных войн». Как и та Сила, история – это всепроникающее поле темной и светлой энергии, влияющее на все наши действия. На радио, в новостях, на телевидении, в подкастах, в социальных сетях, в рекламе и в личных беседах мы постоянно плывем по бурному морю нарративов, где соперничающие истории борются друг с другом и подталкивают нас туда-сюда.

Конечно же, Сила в «Звездных войнах» – это чисто вымышленное понятие, находящееся в центре вымышленной религии, находящейся в центре вымышленной вселенной. Но сила историй реальна. Это природное явление, которому можно дать точное определение и изучить с научной точки зрения, как и любую другую природную силу от электромагнетизма до землетрясений. Фактически, за последние несколько десятилетий возникла подлинная наука о сторителлинге, бросающая вызов древнему суеверию о том, что в нарративах есть что-то жуткое – что-то, что делает их научно обоснованными. В наши дни широкий консорциум исследователей, включая психологов, специалистов по коммуникациям, нейробиологов и литературоведов, использует научный метод для изучения «мозга под влиянием нарратива». Результаты откровенно неутешительные. Они показывают, что мастер сторителлинга ничем не отличается от мастера Силы в «Звездных войнах». Рассказчики применяют заклинания, которые позволяют им проникнуть в наш мозг, где они могут повлиять на то, что мы чувствуем, что в свою очередь влияет на ход наших мыслей – а это уже влияет на то, как мы тратим деньги, голосуем или куда направляем наше внимание.

Это чудесно, если кто-то наподобие истинного джедая использует потенциал истории во имя добра. Но темные силы с той же легкостью могут направить этот потенциал во зло. Подобно дуализму Силы в «Звездных войнах», наука о сторителлинге показывает, что само повествование не доброе и не злое, но его силу можно в равной степени использовать как во благо, так во зло. Все то, что может сделать повествование полезным, может сделать его и опасным.

Итак, как я и говорил инструкторам по технике ядерной безопасности, нарратив – это ценный инструмент для обучения и изучения. Но это также идеальный инструмент для манипуляции и внушения.

Да, нарративы – наши основные инструменты для понимания мира. Но они также являются нашими главными инструментами для создания опасной чуши.

Да, истории обычно имеют моральные аспекты, которые подкрепляют социально одобряемое поведение. Но в своей неустанной поддержке идеи злодейств и справедливого возмездия они резонируют и усиливают наши инстинкты жестокого возмездия и морального ханжества.

Да, эмпатичное повествование – это один из лучших инструментов для преодоления предрассудков. Но именно оно формирует эти предрассудки, кодирует их и передает из поколения в поколение.

Да, существует бессчетное множество примеров, когда истории помогали обществам обрести свои идеалы. Но во все времена эти же самые истории вызывали и худших демонов.

Да, истории могут действовать как магниты, собирающие разношерстных человеческих существ в сплоченные племена. Но истории же разобщают разные племена – словно магниты, повернутые не той стороной.

По этим и другим причинам я считаю сторителлинг «необходимым ядом» человечества. Необходимый яд – это вещество, критически важное для выживания человечества, но при этом смертельно опасное. Взять, к примеру, кислород. Людям, как и всем дышащим существам, кислород необходим для выживания. Но кислород также является крайне летучим соединением (один ученый иронично называет его «ядом токсичной окружающей среды»)[15], и за всю нашу жизнь он наносит огромный кумулятивный вред нашему организму. Когда ваша машина подвергается окислению, она ржавеет и разрушается. Когда окисление поражает органические структуры человеческого тела, возникают разрывы цепей ДНК, уплотнение артерий, трещины в клеточных мембранах и, вероятно, это способствует возникновению около двухсот дегенеративных заболеваний. Повреждение организма, вызванное окислением (оксидативный стресс), также является одним из основных факторов общего процесса, который мы называем старением. Когда мы начинаем чувствовать себя «ржавыми» в среднем возрасте, мы не буквально корродируем, как металл, но, вероятно, ощущаем воздействие оксидативного стресса. Исследователи назвали это «кислородным парадоксом»: кислород необходим, но в итоге весьма вреден[16].

Эта книга – о парадоксе сторителлинга. Сторителлинг – это древнейшее человеческое проклятие и благословение одновременно. Это наша болезнь и исцеление. Наша погибель и наше спасение. Нарративы сформировали нас как вид. Наша способность к повествованию помогла мягкому, слабому, незначительному гоминиду завоевать господство над планетой[17]. Но сейчас мы проживаем Большой взрыв сторителлинга – вселенная нарративов стремительно расширяется во всех направлениях. Мы живем в эпоху социальных сетей, телевидения с новостями 24/7 и стремительно растущего общего объема потребления медиа. Внезапное исчезновение технологических барьеров в вопросе доступа к информации означает, что любой, кто хочет получить безграничную власть через коммуникацию, может это сделать. Мы можем мгновенно распространять печатный, визуальный и аудиоконтент через сеть с глобальным охватом – то, что еще пару десятилетий назад было неподвластно даже крупным медиакомпаниям. И в эту эпоху масштабных технологических и культурных потрясений нарратив грозит сбить нас с толку, загнать в иные реальности и разорвать наши общества на части.

Когда я говорю, что истории сводят с ума весь вид, я имею в виду вот что: не социальные сети делают нас безумными и жестокими, а истории, которые они распространяют. Нас отдаляет друг от друга не политика, а истории, которые рассказывают политики. Не маркетинг толкает нас к губительному для планеты сверхпотреблению, а фантазии о счастливом будущем, которые внушают нам маркетологи. Не невежество или подлость заставляют нас демонизировать друг друга, а природная параноидальная и мстительная психология повествования заставляет нас снова и снова (и снова) поддаваться на примитивные истории о том, как хорошие парни борются со злом.

Мое внимание будет сосредоточено на двух вещах: впечатляющих примерах темной силы историй и на более тихом воздействии этой силы на обычных людей – на каждого из нас. Возможно, убийца из «Древа жизни» родился монстром. Но, скорее всего, его превратила в монстра история. Он иллюстрирует один из великих законов истории человечества и одну из ведущих тем этой книги: монстры всегда ведут себя как монстры. Но чтобы заставить хороших людей вести себя подобно монстрам, нужно сначала рассказать им историю – большую ложь, темную конспирологическую теорию, всеобъемлющую политическую или религиозную мифологию. Нужно рассказать им своего рода волшебную сказку, которая на очевидное зло – например, уничтожение мирового еврейства – надевает личину добра.

За всеми факторами, лежащими в основе величайших бед цивилизации – политической поляризацией, разрушением окружающей среды, демагогией эскапизма, войнами и ненавистью – всегда скрывается один и тот же главный фактор: история, искажающая сознание. The Story Paradox – это если и не теория всего человеческого поведения, то, по крайней мере, теория худших его проявлений.

Самый насущный вопрос, который мы должны сейчас себе задать, – это не банальное «Как мы можем изменить мир с помощью историй?», а «Как мы можем спасти мир от историй?»[18].

## Глава 1. Рассказчик правит миром

Рассказчики могут править миром, но вы не поймете этого, посетив Колледж Вашингтона и Джефферсона[19]. Даже этим маленьким колледжем либеральных искусств, как и большинством других колледжей и университетов, очевидно, управляют ученые.

Это осенило меня, когда снесли Макилвейн-Холл. Здесь, в этом здании, на протяжении века собирались студенты и преподаватели Колледжа Вашингтона и Джефферсона, включая меня, чтобы исследовать тайны философии, социологии и английской литературы. Но однажды утром одинокий человек с длинной шеей и мощными челюстями подъехал на огромной машине. Это было похоже на какого-то железного бронтозавра, который, стеная и испуская зловония, вытягивал шею, разрывал все это творение огромными беспорядочными укусами, а затем выплевывал как мусор на землю.

На его месте построили новый Научный центр Суонсона – пятьдесят тысяч квадратных футов[20] кирпича и отполированного камня, лабораторий, сверкающих стеклом и сталью. Внутри огромный мраморный атриум высотой шестьдесят футов[21], с грандиозными колоннами и палладианскими окнами, тянущимися от пола до потолка. Тадж-Махал науки, построенный за десятки миллионов долларов.

Я наблюдал, как кирпичик за кирпичиком возводится новый научный центр, стоя на заднем крыльце факультета английского языка, всего в сорока футах[22] от стройки. Дэвис-Холл, в котором размещен факультет, имеет свою особую, слегка потрепанную величественность. Это здание XIX века в колониальном стиле с высокими потолками, деревянными полами и внушительным портиком. Но если подойти поближе, то станет видно, как все, что может ржаветь – ржавеет, а все, что может облезать – облезает. Можно увидеть, как дождь просачивается через крышу террасы, выгибая доски настила. Как краска отходит от рассыхающихся ставней, открывая зеленую сердцевину. Посмотри наверх, и ты заметишь сорняки, проросшие в листвяном перегное вокруг дымохода, их корни пробиваются сквозь разбитые кирпичи. Если обойти здание сзади, то можно увидеть, как гниль проникает в него, словно меланома.

Когда научный центр был возведен, я отошел подальше и со стороны полюбовался Дэвисом и Суонсоном, тесно прижавшимися друг к другу, как огромный кит и его маленький балянус. Я сразу понял, что это – метафора.

Дэвис-холл медленно приходит в упадок – старая религия гуманитарных наук уходит в небытие.

Центр науки Суонсона – храм нового восходящего на пьедестал бога.

Я не фанатик гуманитарных наук, который отчаянно ведет последнюю битву в войне между «двумя культурами» литературы и науки. Эта война уже окончена. Культура науки одержала решительную победу. Бюджет Национального научного фонда США на 2020 год составил 8,3 миллиарда долларов. Национальный фонд гуманитарных наук получил всего 162 миллиона долларов – примерно в пятьдесят раз меньше. Движение к образованию, ориентированному на STEM[23], является отражением огромной национальной ставки, коллективного общественного согласия в том, что именно точные науки и их отрасли – это будущее, а гуманитарные дисциплины, такие как те, что изучаются в Дэвис-Холле, – это прошлое.

Но что, если мы ошибаемся?

Что если нарративы невероятно глубоко и мощно влияют на нашу жизнь, но большинство из нас не осознает этого? Что, если наша психология сторителлинга – то, как наш разум формирует истории, и мы сами формируемся под их влиянием – это не просто проблема, а проблема проблем? Что, если истории – это главный фактор, приводящий к мировому хаосу, насилию и непониманию? И что, если специфическая форма историй имеет глубокое значение, также как и то, каким образом они внедряются в наш мозг так, что мы этого не замечаем?

В Тадж-Махале науки изучают величайшие силы природы – основные физические и химические законы вселенной. На физическом факультете раскрывают тайны атома, которые способны либо разрушить цивилизацию, либо стать топливом для ее возрождения. Занятия по нейробиологии знакомят с основными аппаратными и программными средствами человеческого мозга. В институтском храме информационных технологий профессора объясняют эволюцию новой расы ангелов и демонов ИИ, которые однажды смогут устроить небеса или ад для своих создателей.

А в классах Дэвис-Холла работают ученые, изучающие, как работают истории, а также преподаватели креативного письма, обучающие молодых рассказчиков, как применять эти знания на практике. Это здание посвящено изучению величайшей движущей силы человеческой природы – нарратива. Если рассказчики действительно правят миром, если они действительно пишут нашу судьбу, значит, самая мощная и взрывоопасная сила на Земле изучается в Дэвис-Холле[24].

Вопрос в том, сможем ли мы научиться контролировать ее.

### Жизнь в Историландии

Я защитил докторскую диссертацию по литературоведению, а это значит, что меня учили не столько ценить волшебство историй, сколько понимать, как это волшебство работает, и передавать знания студентам. В последние годы я взял творческий отпуск, чтобы сосредоточиться на написании текстов. Но раньше, когда я зарабатывал на жизнь преподаванием, мне нравилось устраивать для новых студентов небольшую викторину на нашем первом занятии. То же происходит и сегодня, когда колледжи приглашают меня прочитать гостевые лекции.

Я спрашиваю студентов: насколько важны истории в их жизни по шкале от 1 до 10?

Они чешут в затылках. Вопрос слишком расплывчатый. Поэтому я добавляю вводных. По сравнению со всем остальным в их жизни – работой, религией, спортом, семьей, хобби, романтическим партнером – как оценивается важность историй по десятибалльной шкале?

Поднимается несколько рук. Две? Три?

Но студенты колеблются. Они хотят работать со мной, но мой вопрос по-прежнему кажется им слишком субъективным. Ладно, говорю я, давайте конкретизируем. Часы вашей жизни – это драгоценная и конечная валюта. То, как вы тратите эту валюту, возможно, является наиболее объективным способом оценить, насколько вы цените то или иное по сравнению с чем-то другим. Вы проводите много времени со своим парнем, потому что очень высоко его цените. Вы проводите как можно меньше времени со своим надоедливым соседом, потому что его вы не цените вообще.

Все кивают. Теперь ученики улавливают мою мысль. Я задаю им ряд вопросов, в которых прошу оценить время, которое они проводят в Историландии: сколько минут в день они читают – все, что угодно, от книг, заданных на уроке, до новостных невыдуманных историй? Сколько минут они тратят на просмотр любых историй по телевизору – реалити-шоу, ситкомов, документальных фильмов? Сколько минут они тратят на то, чтобы пританцовывать под ритмичные короткие истории в виде популярных песен? А что насчет сюжетных подкастов или аудиокниг? Сколько минут они тратят на просмотр личных историй знаменитостей или своих друзей в Instagram или Snapchat? Сколько минут они проводят внутри историй, созданных дизайнерами видеоигр?

В конце этого в высшей степени ненаучного опроса я прошу студентов подсчитать и добровольно озвучить свои результаты. В последний раз, когда я это делал, некоторые студенты казались немного встревоженными. Они продолжали перепроверять свои арифметические подсчеты. Как оказалось, в среднем они проводили за в Историландии более пяти часов в день. Это больше времени, чем они тратили на любую другую деятельность. Больше времени, чем они тратили на учебу, или исповедание религии, или спортивные тренировки, или прием пищи, или общение с друзьями.

По экономической шкале потраченного времени, истории в их жизни получали не два-три балла из десяти. Важность историй оценивалась в десять баллов. Истории оказались наиболее важной штукой в их жизни.

Когда я провожу эти небольшие тесты, некоторые студенты начинают сникать, как будто опечаленные тем, как они растрачивают время своей жизни. И они сникают еще сильнее, когда я указываю им на то, что они, вероятно, сильно недооценивают фактическое время потребления нарративов. Согласно недавнему исследованию Nielsen[25], среднестатистический американец проводит почти двенадцать часов в день в различных медиаканалах, в том числе 4,5 часа только за просмотром телевизора[26]. Когда студенты слышат об этом, у них срабатывают защитные механизмы. Некоторые ставят под сомнение методологию Nielsen. В ответ на это я подчеркиваю, что разные исследователи, используя разные методы, достигли сходных результатов. Тогда другие студенты высказывают обоснованные сомнения по поводу того, как я определяю понятие «сторителлинг» (Instagram правда считается?) или подвергают сомнению саму идею о том, что потраченное время является хорошим показателем ценности. Однажды один студент охотно признался, что был вынужден провести значительную часть своей жизни на уроках английского языка, но при этом совершенно не ценил этот предмет. Я говорю студентам, что это отличные замечания. Но независимо от того, что мы считаем или не считаем сторителлингом, или как рассчитываем степень своей вовлеченность в истории, мы, бесспорно, тратим огромную часть своей жизни на потребление всевозможного контента. Что подводит нас к вопросу, к которому я все это время подбирался – вопросу настолько важному и фундаментальному, что большинство студентов никогда не задумывались над ним. Почему? Почему людям так нравятся истории? И, что самое странное, почему нас так увлекает художественная литература? Почему мы так пристально следим за вымышленной борьбой придуманных людей? Не лучше ли было бы потратить это время на учебу? Или провести время с нашими близкими? Или заняться благотворительностью? Или попытаться найти себе пару? Или освоить, в конце концов, какой-нибудь иностранный язык или музыкальный инструмент?

Ученики замолкают, обдумывая этот вопрос. Молчание затягивается, пока кто-нибудь не поднимает руку.

– Эскапизм?

Все кивают.

Почему люди так любят истории? Они занятные. Они как конфетка для мозга.

Эскапизм – это основная теория о предназначении историй, принятая в нашей культуре. Поскольку истории могут восприниматься как приятный способ отвлечься, мы думаем, что именно для этого они и созданы. Но нам не следует позволять удовольствию одурачить нас. Истории не являются нейтральными по своему воздействию. Мы жадно поглощаем различные истории на протяжении всей нашей жизни и становимся тем, что мы едим. Позвольте мне проиллюстрировать это историей собственного сочинения.

Девушка в лесу

Девушка замерла в шкафу, тяжело дыша. Слишком громко.

Боже, боже, боже, сделай так, чтобы я перестала дышать…

Здоровяк уже был в комнате, шаркая ботинками мимо шкафа. Он тяжело опустился на одно колено и заглянул под кровать. Встав, он подтянул свои обвисшие джинсы. Он повернулся и уставился на дверь шкафа. Он сделал шаг вперед. Затем еще один.

Девушка затаила дыхание. Но ее сердце колотилось так сильно. Так громко.

Боже, боже, боже, успокой мое сердце, сделай так, чтобы оно билось тише…

Мужчина стоял совсем близко.

Девушка стояла очень тихо.

Мужчина наклонился и понюхал решетчатую дверь, слегка приподнимая подбородок при каждом вдохе. А потом улыбнулся и обнажил зубы. «Вот ты где, дорогая», – выдохнул он.

Она навалилась плечом на дверь, ударив в нее изо всех сил.

Здоровяк тяжело опустился на кровать, прижимая руку к носу. Его глаза были широко раскрыты, а сквозь пальцы сочилась темная кровь.

На мгновение девушка застыла, тяжело дыша.

А затем она сорвалась с места.

Она услышала, как он выругался. Услышала скрип и шарканье его ботинок, когда он поднялся, чтобы броситься в погоню.

Она летела вниз по лестнице, не касаясь ее ногами. Она наклонилась и проскользнула в открытую входную дверь, как птица выпорхнула из клетки.

Запах осенних листьев. Запах влажной земли. Луна, просвечивающая сквозь голые ветви. Вскоре она перестала слышать, как он ломится сквозь кусты, выкрикивая ее имя.

Звук ее дыхания. Звук ветра.

Шуршание сухих листьев под ногами огорчило ее. Услышав этот звук, она поняла, что больше не летит.

Но грустила она недолго. Ей больше не нужна была эта магия. Ей просто нужно было бежать очень быстро – и она знала, что сможет. Бежать, пока не найдет это. Что бы это ни было. Дорога, забитая машинами. Река, по которой она доберется до маленького городка. Или одинокий дом с хорошими людьми внутри.

Она бежала все быстрее и быстрее, перепрыгивая через бревна, шлепая по грязи, ее длинные волосы развевались, как знамя.

Она начала уставать. Она споткнулась и упала. Кожа на ее худых ногах пошла пятнами от холода, она дрожала от усталости. Она почувствовала боль в босых ступнях, увидела, что они перепачканы кровью и грязью.

Ей снова стало страшно. Ее силы почти иссякли. И где была дорога, забитая машинами? Дом, в котором жили хорошие люди?

Из-за деревьев показалась тень.

«Только бы это был хороший человек, – молилась она, – тот, к кому я бежала».

Но потом она увидела, какого он роста. Увидела, что спереди на его футболке запеклась кровь. Он медленно крался, сгорбившись, словно надеялся казаться маленьким.

«Все хорошо», – говорил он. «Все хорошо».

«Нет, нет, нет, нет, нет», – выпалила она. Она попыталась убежать, как делала это раньше. Но в ее груди была невыносимая тяжесть. Поэтому она только захромала прочь, всхлипывая. Она слышала, как его голос становится громче, а шаги – ближе.

«Нет, нет, нет», – сказала она, поворачиваясь к нему лицом. Он медленно двинулся вперед, выставив ладони. Она не сводила с него глаз, ковыряя землю ногой в поисках камня, который бы удобно лег в ее руку…

### Вы – эта девушка

Несколько дней назад девушка из этой истории посетила меня ни с того ни с сего. Я просто представил себе, как она бежит по темному лесу, и мне стало интересно, почему она там совсем одна. Перед моим мысленным взором промелькнула другая сцена. Я увидел, как здоровяк шаркает по спальне. Увидел его ее глазами, как будто я был девушкой, прячущейся в шкафу.

Я расхаживал по своему кабинету в подвале, надиктовывая наброски на телефон. А вчера я набросал сцену в черновиках. Сегодня я целый час делал липосакцию своему жирному черновику, разбивая длинные предложения на мелкие кусочки, пытаясь создать ощущение, что у меня перехватывает дыхание. Сейчас черновик почти закончен. Но прежде, чем кто-нибудь еще увидит этот текст, я пройдусь по нему по крайней мере двадцать или тридцать раз, слово за словом, а затем сокращу.

Если бы девушка из моей истории была реальной, она бы испытывала яркую реакцию «дерись или убегай». Стоя в шкафу, она бы тяжело дышала, чтобы насытить кровь кислородом, а ее сердце билось бы быстрее, чтобы доставить кровь к мышцам. Ее мозг вырабатывал коктейль гормонов, которые, помимо прочего, способствовали ускорению свертывания крови и повышению переносимости боли. Когда крупный мужчина приближался к шкафу, ее зрачки расширялись, и она переставала моргать. На пике опасности, когда здоровяк обнюхивал дверь, ее зрачки сужались, и она теряла периферийное зрение[27]. Эта мощная физиология борьбы или бегства объясняет, как миниатюрная девушка могла дать отпор такому крупному мужчине. Это объясняет, как ей удается бежать так быстро и почему она поначалу не чувствует холодного воздуха или камней, впивающихся в ступни. Это объясняет, почему поначалу она чувствует, будто летит.

А теперь представьте, что девушка из моего рассказа спасается бегством по страницам захватывающего романа. Представьте, что вы читаете этот роман на диване, кусая ногти. Если бы команда ученых пробралась в комнату и подключила вас к нужным аппаратам, они бы обнаружили, что у вас повышенный пульс и кровяное давление, как у вымышленной девушки. Вы бы тоже дышали чаще, а гальванометры измеряли бы повышенное потоотделение. Точно так же, как у девушки на странице, ваш мозг насыщал бы ваши синапсы адреналином и кортизолом. Удивительно, но ваша эндорфинная система активизировалась бы, вырабатывая эндогенные опиоиды, которые значительно повысили бы вашу толерантность к боли. Независимо от условий освещения в вашей гостиной, когда вымышленная опасность достигает своего пика, ваши зрачки расширяются, вы перестаете моргать, а когда ученые машут руками где-нибудь сбоку от вас, вы можете этого не заметить. И все это время ваш мозг будет активен, но не так, как у человека, который пассивно наблюдает за девушкой, находящейся в опасности, – он будет активен, как если бы вы были девушкой, находящейся в опасности[28].

### Рассказчик

В 1947 году Нат Фарбман провел несколько недель в походе по пустыне Калахари, фотографируя койсанских охотников-собирателей. Фоторепортаж, который он опубликовал в журнале Life, был посвящен не только человеческому разнообразию, но и общей человечности[29]. На фотографиях запечатлено простое удовлетворение койсанцев работой, нежность их семейных уз, радостная суета детей и, прежде всего, любовь к рассказам.

Фарбман сделал три фотографии старейшины-койсанца, рассказывающего своим людям сказку. Самое известное из этих фото называют просто «Рассказчик».

Люди живут в потоке историй. Мы живем в историях весь день напролет. Мы видим истории всю ночь напролет. Мы общаемся с помощью историй и учимся на их основе. Без историй из личной жизни, которые могли бы организовать наш опыт, в нашей жизни не было бы сюжета и смысла. Мы – животные, рассказывающие истории.

Но почему?[30].

Эволюция сформировала сознание для историй, чтобы истории в дальнейшем могли формировать сознание. История возникла как средство сохранения и передачи информации обо всем – от религиозных и моральных императивов до конкретных советов по поводу охоты или брака. Культура – это большой и сложный механизм. «Мы столкнулись с проблемой, – пишет нейробиолог Антонио Дамасио, – как сделать всю эту мудрость понятной, передаваемой, убедительной, осуществимой на практике – одним словом, как сделать так, чтобы она закрепилась, и решение было найдено. Решением стало рассказывание историй»[31].

Возьмем, к примеру, нашего койсанского рассказчика. Он собрал детей, чтобы рассказать им сказку о Шакале, великом обманщике. По их лицам видно, что сказка очень веселая, но, как говорится в статье в «Лайф», она также является источником наставлений: «Когда наступает ночь и они [дети] сидят у костра со старшими, слушая рассказы стариков, они начинают понимать что их группа – это единое общество, к которому они принадлежат и без которого они не могут жить». Койсанский старейшина, возможно, мог бы преподавать свои уроки прямым текстом – при помощи некого эквивалента PowerPoint для охотников-собирателей. Но он прекрасно понимал то, что наука подтвердила лишь недавно. Больше всего и лучше всего учимся через истории. В глубоком смысле, именно для этого они и существуют: они захватывают нас, учат нас и влияют на то, как мы взаимодействуем с миром.

Польза от историй обоюдоострая. Рассказчики многое дают нам, а мы щедро платим им взамен. Антропологи обнаружили, что рассказчики племен по всему миру пользуются высоким социальным статусом. Например, недавнее исследование, опубликованное в журнале Nature Communications, показало, что среди охотников-собирателей племени агта на Филиппинах хорошие рассказчики получают больше преимуществ[32]. В среднем они получают больше ресурсов, добиваются большего успеха в спаривании (измеряемого количеством детей) и приобретают большую популярность в группе. Несмотря на то, что выживание агта зависит от умелых рыбаков и охотников, они ставят умение рассказывать истории превыше всех других навыков. Короче говоря, агта предпочитают надежного рассказчика увлекательных историй надежному добытчику живительного мяса.

Тот же принцип действует и в нашем обществе. У нас неуемный аппетит к качественным историям, и мы щедро вознаграждаем людей, которые их рассказывают. Одними из самых уважаемых и статусных членов нашего общества являются создатели вымысла – знаменитые писатели, режиссеры, актеры, комики и певцы. В списке мировых знаменитостей с самым высоким доходом по версии журнала Forbes преобладают именно эти творческие деятели, а спортсмены занимают второе место[33]. Это довольно странно. Как и агта, мы не награждаем славой и богатством людей, которые помогают нам выжить – врачей, которые лечат наши болезни, инженеров санитарной службы, которые в первую очередь оберегают нас от болезней, правительственных чиновников, которые управляют нашим обществом, фермеров, которые кормят нас, или солдат, которые защищают нас. Но мы щедро дарим непомерную славу и богатство мастерам вымысла – людям, которые проводят свою жизнь, занимаясь подобием публичной игры в куклы.

### Медийное уравнение

Когда моей старшей дочери было около трех лет, она разработала простую теорию, объясняющую чудо телевидения: ей казалось, что внутри телевизора живут крошечные человечки, потому что крошечные человечки на самом деле жили внутри телевизора.

Многие дошкольники придерживаются той же теории. Если вы покажете им изображение ведерка с попкорном на экране телевизора, а затем спросите, что произойдет, если перевернуть весь телевизор, большинство ответит, что попкорн рассыплется[34]. «О, как мило!» – думаем мы про себя. «Очаровательные маленькие обезьянки еще не поняли, что телевидение показывает репрезентации, а не реальность». Но когда дело доходит до того, что мы путаем репрезентацию с реальностью, мы все становимся бестолковыми обезьянками.

Взрослые знают, что в телевизоре нет живых людей. Но мы все равно пугаемся, когда смотрим фильм ужасов, как будто серийный убийца существует на самом деле. Мы смотрим грустный фильм, как будто у нас была настоящая невеста, и она действительно умерла. Эти процессы в мозге настолько древние и глубоко укоренившиеся, что мы не в состоянии избавиться от них. В конце концов моя дочь узнала, что в телевизоре нет маленьких человечков. Но это не помешало ей видеть кошмары после просмотра фильма ужасов, когда она стала подростком. Два исследователя медиа из Стэнфордского университета, Клиффорд Насс и Байрон Ривз, называют это глубокое смешение медиа и реальности «уравнением медиа», и его легко понять, даже если вы плохо разбираетесь в математике. Вот оно:


Медиа = Реальная жизнь


Насс и Ривз отмечают, что человеческий мозг не эволюционировал для того, чтобы справляться с окружающей средой, насыщенной реалистичными моделями людей и предметов. Наш мозг завершил большую часть своей эволюции еще в каменном веке, когда не было фотографии, кино и объемного звука Dolby. Поэтому, когда мы видим в историях убедительные изображения людей или убедительные симуляции человеческой жизни, наш мозг рефлекторно обрабатывает их так же, как реальные события. Но дело не только в этом, потому что, согласно данным Насса и Ривза, люди почти так же воспринимают текстовые и устные формы сторителлинга. Люди – это животные, рассказывающие истории, по крайней мере с тех пор, как около пятидесяти тысяч лет назад появились люди современного типа поведения. Поэтому нашу склонность увлекаться историями, как если бы они были реальными, нельзя полностью объяснить несоответствием между представлениями о каменном веке и современными развлекательными технологиями.

Насс и Ривз опубликовали «уравнение медиа» в 1996 году, и за четверть века, прошедшего с тех пор, количество подтверждающих данных значительно возросло. Возьмем хорошо изученный феномен парасоциального взаимодействия – повсеместную тенденцию реагировать на персонажей историй так же естественно, как мы реагируем на реальных людей[35]. Психопатические преступления Джоффри Баратеона в сериале «Игра престолов» вызывают у нас отвращение, и мы изливаем свою злость в Интернете, как будто не в курсе, что Джоффри – всего лишь молодой человек по имени Джек Глисон, который умеет изображать жестокость.

И, к несчастью для Глисона, на этом все не заканчивается. В ходе исследований люди предполагают, что характеры актеров похожи на характеры их персонажей, даже когда психологи прилагают все усилия, чтобы убедить их в обратном[36]. Конечно, на сознательном уровне все знают, что актеры просто играют. Но глубинные, темные уголки нашего мозга не могут забыть того, чему научила их та или иная история.

Я не хочу преувеличивать. Когда вы читаете или смотрите ужастик, ваше сердце бьется не так сильно, как если бы вы на самом деле боялись за свою жизнь. Но в равной степени было бы неверно недооценивать эмоциональную и физиологическую силу истории. Вымысел – это не правда. Монстры – ненастоящие, раны – тоже. Но они оставляют настоящие шрамы. Когда ученые попросили людей описать в средствах массовой информации что-то, что их травмировало, 91 % людей рассказали вымышленные страшные истории, а не кадры реальных ужасов, таких как массовые расстрелы или теракты 11 сентября. Страшные истории вызывали симптомы, напоминающие ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство, включая навязчивые мысли, бессонницу и страх остаться в одиночестве. У многих людей тревога, вызванная такими фильмами, как «Челюсти» и «Кошмар на улице Вязов», сохранялась в течение многих лет, и 25 % из них сообщили о продолжительном воздействии на них шесть лет спустя[37].

«Уравнение медиа» Насса и Ривза связано с переносом повествования – возможно, самой важной концепцией в науке об историях[38]. Перенос повествования – это восхитительное ощущение, когда открываешь книгу или включаешь телевизор и мысленно переносишься из нашей обыденной реальности в альтернативные сюжетные миры. Перемещаясь, мы частично отделяемся не только от реального мира, но и от самих себя. Мы так сильно отождествляем себя с главным героем хорошей истории, что забываем о своем личном багаже – наших предвзятых представлениях, наших глупых предрассудках. И мы способны видеть жизнь глазами даже тех людей, что совершенно на нас не похожи. Именно это делает историю таким мощным фактором перемен. Умы, которые закрыты в реальной жизни, распахиваются в сториландии.

Что возвращает меня к девушке, которая все еще стоит там, в лесу, и смотрит на громилу на другой стороне поляны. Теперь, когда я думаю об этом, я не знаю наверняка, как девушка оказалась в том шкафу. И я понятия не имею, что с ней будет дальше – станет ли она крутой героиней или несчастной девушкой, попадет ли она в триллер или в трагедию. Я знаю только одно наверняка: я воплотил свои мысли в жизнь и теперь наблюдаю за ней. Я бог в ее маленьком мирке. И поскольку я всемогущ в своем царстве – и в основном доброжелателен – девушка не встретит ни одного монстра, с которым не сможет справиться, ни одной травмы, с которой не сможет справиться.

Но независимо от того, как я решу изложить историю девушки, если я смогу перенести вас в те леса, вы будете в моей власти. Чем сильнее перенос, тем отчетливее вы ощущаете страх, видите кровь и слышите хруст листьев – и тем крепче моя хватка. Если бы эта история была о молодой женщине, которой угрожает сбежавший пациент психиатрической больницы, я мог бы заставить вас больше поддерживать суровые приговоры преступникам с психическими заболеваниями.

Я знаю это, потому что в своем новаторском исследовании повествовательного переноса психологи Мелани Грин и Тимоти Брок использовали точно такую историю, чтобы добиться именно такого эффекта[39]. С другой стороны, возможно, моя история о девушке, попавшей в беду, не такая банальная, как кажется. Может быть, я просто настраиваю вас на неожиданный поворот сюжета: это девушка психически больна, а не мужчина (в конце концов, именно она, думает, что может летать). Находясь в состоянии опасного психического срыва, девушка не может понять, что этот большой человек – ее собственный любящий отец, который отчаянно пытается спасти ее. Если бы я хорошо рассказал эту историю, я мог бы заручиться вашей поддержкой правительственных программ, направленных на людей с психическими заболеваниями и их семьи, испытывающие трудности.

Но если бы я хотел повлиять на политику в области психического здоровья, не было бы намного проще и быстрее отказаться от этой истории и просто изложить факты и аргументы? Абсолютно. Но зачастую это менее эффективно. Встречаясь с аргументами, основанными на фактах, мы приводим свою защиту в состояние повышенной готовности. Мы критичны и подозрительны, особенно когда эти аргументы противоречат нашим существующим убеждениям. Но когда мы погружаемся в историю, мы ослабляем свою интеллектуальную защиту. Как выразились исследователь сторителлинга Том ван Лаер и его коллеги, проанализировав все соответствующие исследования в области науки об историях, «повествовательный перенос – это психическое состояние, которое производит устойчивый эффект убеждения без тщательной оценки и аргументации»[40]. Другими словами, сильные рассказчики в конечном итоге обходят процессы, происходящие в мозге при отборе и оценке утверждений. Они могут внедрять информацию и убеждения – часто довольно сильные – без какой-либо рациональной проверки.

Но что такое история, в конце концов? В хорошей библиотеке полки прогибаются под тяжестью сводящих с ума попыток провести зыбкую грань между тем, что считается историей, и тем, что таковым не является. Для целей этой книги я отказываюсь от всего этого в пользу последовательности метафор, которые передают, на что похожи истории (сила, необходимый яд и многое другое) в сочетании с базовым понятием, основанным на здравом смысле. В широком смысле, история или нарратив – я использую эти термины взаимозаменяемо – это просто рассказ о том, что произошло, будь то описание того, что произошло в реальном мире, или в выдуманном.

Вот история, о которой точно не пойдет речь в этой книге: «Я проснулся сегодня утром, пошел в магазин за хлебом, а затем съел его, читая газету». Это то, что можно назвать прозрачным повествованием – попыткой эффективно передать информацию из одной головы в другую. Прозрачное повествование не обладает особой силой воздействия.

Эта книга о том, что можно назвать образным повествованием. Образное повествование подчиняется строго стереотипной структуре, которую я подробно опишу в главе 4 и которая применима независимо от того, где находится история на континууме фактов и вымысла. На данный момент достаточно сказать, что сюжетные повествования обычно фокусируются на борьбе главных героев, почти всегда основаны на каком-то скрытом или явном моральном конфликте и в конечном итоге приводят не только к описанию того, что произошло, но и к выражению того, что все это значило.

Образные истории – это инструменты создания смысла, и они могут оказывать огромное влияние не только на отдельных людей, но и на целые цивилизации.

### Фальшивые друзья, чернокожие и мусульмане

В современном шумном мире, где миллиарды людей соперничают за внимание миллионами историй, фраза «рассказчик правит миром» нуждается в корректировке. Все рассказывают истории. Правят лучшие и наиболее захватывающие истории. И вот уже около столетия самые талантливые рассказчики мира собираются в одном месте – Голливуде, штат Калифорния.

Постепенно они переделывают мир.

По крайней мере, так утверждает Бен Шапиро в своей книге 2011 года «Пропаганда в прайм-тайм: Правдивая голливудская история о том, как левые захватили власть на нашем телевидении». В книге есть захватывающая идея: телевидение – это «левая олигархия», где подавляющее большинство сценаристов, продюсеров, руководителей студий, режиссеров и актеров – либералы. Вместе они постепенно, но радикально изменили американскую культуру, оттолкнув нас от традиционных ценностей американской исключительности и иудео-христианской морали.

Когда я открыл книгу Шапиро, то ожидал обличительную речь. Шапиро – непреклонный сторонник консервативных взглядов, и его основная мысль во многом напоминает параноидальные фантазии, о которых кричит Алекс Джонс на InfoWars: «Коробка в вашей гостиной годами вторгалась в ваш разум, незаметно формировала ваши мнения и подталкивала вас к определенным социально-политическим выводам»[41]. Другими словами, Шапиро предполагает, что крошечная группа элитных мастеров своего дела и их либерально настроенных покровителей атакуют всех нас с помощью беспрецедентно «впечатляющего оружия» – контроля над мыслями[42]. Он не утверждает о каком-либо сознательном заговоре левых. Он считает, что современный Голливуд идеологически практически монолитен, и его сюжеты не могут не отражать этот факт.

Мы часто думаем, что в Америке существует политический раскол на левых и правых. Однако, несмотря на недавнее пребывание у власти 45-го президента, в последние десятилетия мы стали свидетелями значительной либерализации. Сегодня идентифицирующие себя консерваторами, как правило, придерживаются более либеральных взглядов, чем те, кто всего поколение назад называл себя либералами[43]. Этот устойчивый сдвиг влево и сопутствующие ему реакционные спазмы обусловлены многими факторами, но я склонен согласиться с тем, что голливудские рассказчики сыграли значительную роль. В зависимости от личных политических взглядов человека, преобладание левых сюжетов в Голливуде либо помогло объединить Америку вокруг идеалов разнообразия и равенства, либо привело к тому, что мы подверглись культурно разрушительной, хотя и приятной, промывке мозгов.

Стоит отметить, что интеллектуалы левого толка также признают опасную силу Голливуда. Однако, в то время как консерваторы, такие как Шапиро, беспокоятся о проигрыше культурной войны на Западе, левые политики беспокоятся о победе в глобальном масштабе. С точки зрения левых, арсенал американской империи включает в себя мягкую силу сторителлинга в равной степени, что и пули с бомбами. Даже в отдаленных уголках мира большинство людей проводят значительную часть своего дня, погружаясь в виртуальную Америку, слушая истории, которые мы транслируем по их радио, телевидению и в кинотеатрах. Левые мыслители рассматривают это как бескровное имперское завоевание, которое незаметно подчинило местные культуры и заставило мир думать, говорить, одеваться и потреблять так же, как мы, – перенимая наши нереалистичные стандарты красоты и бездушный материализм. Они утверждают, что Америка была первой страной, достигшей своих имперских целей в основном за счет завоевания массовой культуры.

Книга Шапиро основана на убедительном аргументе в пользу правдоподобия. Он не консультировался с учеными по поводу убедительной силы повествования, а если бы консультировался, то мог бы привести более веские доводы. Например, рассмотрим быструю эволюцию отношения американцев к однополым бракам. С 1996 года общественная поддержка однополых браков возросла на сорок процентных пунктов[44]. Это быстрое изменение удивило социологов, которые ожидали более медленной эрозии культурных предрассудков. В интервью 2012 года для Meet the Press вице-президент Джо Байден удивил зрителей тем, что не только одобрил однополые браки, но и объяснил исторические изменения в отношении американцев к гомосексуальности популярным ситкомом «Уилл и Грейс».

The Daily Show и The Colbert Report устроили настоящий праздник, когда Джон Стюарт начал рассказывать о «фиктивных геях», а Колберт превратил выступление в монтаж оплошностей Байдена, включая заявление вице-президента о том, что «jobs» – это слово из трех букв, и только люди с индийским акцентом могут делать покупки в 7–Eleven. Хотя может показаться нелепым, что простой ситком может привести к массовым социальным преобразованиям, Байден на самом деле повторял ведущую социальную научную теорию по этому вопросу.

Вот как работает эта теория. Исследования показывают, что регулярные контакты с друзьями или семьями-гомосексуалистами являются лучшим предвестником приемлемого отношения к геям, чем такие факторы, как пол, уровень образования, возраст и даже политические, и религиозные убеждения.

И то же самое, по-видимому, справедливо для отношений, которые мы выстраиваем с вымышленными персонажами. Мы относимся к персонажам ситкома «Друзья» так, как если бы они были нашими друзьями из реальной жизни, и отношения, которые мы создаем с этими персонажами, могут казаться настолько искренними, что становится больно, когда они заканчиваются. Когда «Друзья» закончились, многие фанаты испытали эмоциональный стресс, связанный с окончанием реальной дружбы, что сильнее всего сказалось на тех, кто был наиболее одинок[45].

Эта тенденция создавать правдоподобные связи с вымышленными персонажами удивляет, если не учитывать, как мы проводим свой досуг. Каждый день мы часами погружаемся в виртуальное общение с телевизионными персонажами, в то время как в реальной жизни общаемся с семьей и друзьями в среднем около сорока минут[46]. Когда мы погружаемся в вымышленные истории, мы выносим суждения о персонажах точно так же, как о реальных людях, и применяем эти суждения к обобщениям о группах. Когда гетеросексуальные зрители смотрят сериалы с симпатичными героями-геями, такие как «Уилл и Грейс», «Американская семейка и «Schitt's Creek», они начинают лучше относиться к геям. Исследования показывают, что просмотр этих сериалов может уменьшить предубеждение против геев[47].

Однако это касается не только гомосексуальности. К примеру, если вы – белый, и у вас появляется чернокожий друг, то, согласно исследованиям, ваши предубеждения против чернокожих могут ослабнуть[48]. То же самое происходит и когда у вас появляется вымышленный черный друг наподобие персонажей из ситкома «Черная комедия» или фильма «Черная Пантера». Подобный эффект дают передачи с участием мусульман или персонажей с психическими расстройствами. Что радует, эти эффекты кажутся более надежными и долговременными, чем традиционные подходы к преодолению предрассудков, такие как обучение разнообразию, которые, как было доказано, не столь эффективны[49].

Все эти исследования приводят к неожиданному выводу: вымышленные персонажи, такие как Уилл и Джек, или персонажи фильмов, сыгранные Сидни Пуатье и Виолой Дэвис, или главные герои таких романов, как «Корни» и «Возлюбленная», возможно, внесли такой же вклад в улучшение положения американских меньшинств, как и прямые политические действия.

Другими словами, новое исследование не просто предполагает, что вымышленные геи проложили путь к историческому одобрению Бараком Обамой однополых браков в 2012 году, но и что без вымышленных чернокожих, таких как Кунта Кинте, и влиятельных афроамериканских лидеров в сериале типа «24 часа», у нас, возможно, не было бы президента Обамы в 2012 году вообще.

### Великая болтливость

По словам английского поэта и философа Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834), наслаждение вымыслом требует «добровольного отказа от недоверия» – осознанного решения[50]. Мы говорим себе: «Ну, я знаю, что эта история о битве Беовульфа с Гренделем – чушь собачья, но я собираюсь на время отбросить свой скептицизм, чтобы насладиться этой историей». Но это работает не так. Мы не намеренно и добровольно отказываемся от недоверия. Если история интересная, если у рассказчика есть стиль и мастерство, наше недоверие исчезает само собой. Подумайте о метафорах, которые мы обычно используем, чтобы описать, на что похожи истории. Повествовательный перенос – это всегда что-то, что делается с нами, а не нами самими. Это сила, которой мы подчиняемся, а не то, что мы контролируем.

Мы думаем о рассказчиках как о метафорических громилах, которые одолевают нас и подавляют – они цепляют, захватывают, приковывают и пронзают насквозь.

Или мы думаем о них как о метафорических Свенгали[51]. – они гипнотизируют, завлекают, завораживают и притягивают к себе.

Или же рассказчики – это влюбленные: они увлекают, одурманивают, опьяняют и соблазняют.

Или же рассказчики – это силы природы, это реки или ветры, которые подхватывают нас и уносят прочь.

Или рассказчики – могущественные колдуньи, они очаровывают, околдовывают и привораживают.

Мы прибегаем к метафорам, когда нам не хватает языка для прямого описания.

Мы говорим не о том, что история – это Х, а о том, что она похожа на Х. Но из приведенной выше подборки метафор мы получаем четкое представление о том, что такое история на самом деле: это наркотик. Чтобы понять, что я имею в виду, рассмотрим одно из моих любимых исследований, в котором описывается трагикомическая привлекательность человеческого существа[52]. Исследователи из Гарварда и Университета Вирджинии приводили испытуемых в лабораторию, где им приходилось выбирать между двумя орудиями пыток. Первый вариант состоял в том, чтобы нажать кнопку, которая обеспечивала бы им безопасный, но все же крайне неприятный удар электрическим током. Две трети мужчин, участвовавших в исследовании, предпочли этот вариант, несмотря на тот факт, что, во-первых, все они уже подвергались подобному удару током на более ранней стадии исследования, и во-вторых, все заявили, что заплатили бы деньги, чтобы избежать этого неприятного опыта в будущем.

Так почему же все эти люди, которым так не понравилось пропускать через себя ток, тем не менее, снова подвергли себя электрическому разряду? Это было потому, что альтернативное орудие пытки, простой стул, казалось еще хуже. Испытуемым предлагалось посидеть на стуле целых десять минут и просто подумать. Им больше нечего было делать, сидя на этом стуле. Комната была пуста. Они не могли проверить электронную почту, не могли воспользоваться своими телефонами, ни с кем не могли поговорить и даже не могли почитать надписи на обратной стороне коробки с кукурузными хлопьями. Они просто должны были сидеть и думать обо всем, о чем заблагорассудится. «Какой кошмар, какой кошмар», – должно быть, подумали мужчины, когда бросились к кнопке, которая разрядом электрического тока выбила бы вообще все мысли из их головы.

В этом исследовании также приняли участие женщины. Но только (только?) 25 % из них предпочли болезненные ощущения спокойному сидению и размышлениям[53].

Несколькими страницами ранее я несколько резко отмахнулся от эскапистской теории повествования. Но теперь я признаю, что эскапизм, хотя и не является адекватной теорией привлекательности повествования, является его важной частью[54]. Психологические исследования показывают, что наш разум постоянно блуждает – под бесконечный треп закадрового голоса. Я называю этот внутренний голос «Великой болтливостью». Мы считаем, что Великая болтливость – это синоним нас самих, нашего собственного эго, даже если мы не можем контролировать то, что он говорит.

Кроме того, как показывает эксперимент с электрошоком, большинство из нас не очень-то любят свою собственную бесконечно разговорчивую компанию. Чрезмерная болтливость может быть нашим постоянным спутником, но также и нашим мучителем. Исследования показывают, что, когда голос звучит у нас в голове, мы не так счастливы, как в те благословенные моменты, когда можем наконец заставить его замолчать – даже если для этого приходится отключать голос небольшими электрическими разрядами[55].

Блуждание ума, конечно, не так уж плохо[56]. Но когда мы стремимся получить удовольствие, мы в основном гонимся за переживаниями, которые помогут нам заткнуть наш внутренний голос, нашу Великую болтливость. Состояния удовольствия для нас практически синонимичны временному затыканию рта неиссякаемо придирчивому внутреннему монологу. То, к чему мы стремимся, чтобы уменьшить психическую боль и усилить удовольствие – секс, фильмы, увлекательные беседы, спорт, наркотики в рекреационных целях, видеоигры, медитация осознанности, залипание в TikTok и состояния потока любого рода (ощущение того, что мы «в ресурсе») – во многом потому, что они обеспечивают временный отпуск из тюремной камеры наших собственных черепов, где мы пожизненно заперты с человеком, который попросту Никогда. Не. Заткнется.

Таким образом, истории действительно являются своего рода спасением. Но они помогают убежать не только от наших личных проблем или проблем окружающего мира. Все гораздо глубже. Они позволяют убежать от самих себя. Повествовательный перенос ценится не только за то, куда он нас доставляет, но и за то, откуда он нас забирает: из нашей собственной скучной компании. Дар рассказчиков, как заметила Вирджиния Вулф, заключается в «полном избавлении от эго»[57]. Когда мы увлечены хорошей историей – когда смотрим любимое телешоу или читаем триллер, от которого не можем оторваться, – наш гиперактивный разум наконец-то успокаивается и сосредотачивает внимание, часто на несколько часов. Медитирующим требуются годы целенаправленных тренировок, чтобы хотя бы приблизиться к тому уровню осознанного присутствия, которого мы все естественным образом достигаем, просто слушая Radiolab.

Конечно, повествование не считается наркотиком, если вы узко определяете наркотики как химические вещества. Но истории – это все равно то, что мы «принимаем», чтобы в буквальном смысле изменить химический состав нашего мозга[58]. Как и другие наркотики, мы используем истории, чтобы облегчить нашу боль, одиночество и тяжелую работу. И точно так же, как другие наркотики, рассказ погружает нас в измененное состояние сознания, которое можно сравнить с гипнотическим трансом или даже псилоцибиновым[59] трипом. Когда мы переносимся в галлюцинаторное царство истории, наши умы опустошаются, наши бесконечно бурлящие потоки сознания замирают, а время летит незаметно. Когда «активные ингредиенты» истории[60] – сюжет, тема, персонаж, стиль и так далее – умело подобраны, мы погружаемся в состояния повышенной восприимчивости мозга, которые передают нас во власть рассказчика.

Это прекрасно. Все положительные эффекты историй проистекают из психоактивных свойств этого наркотика – из того влияния, которое он порождает.

Это пугающе. Все негативные эффекты также проистекает из влияния, которое оказывает этот наркотик[61].

## Глава 2. Темные искусства[62] сторителлинга

На рассвете Платон стоял на Акрополе, и за спиной его высился Парфенон.

Далеко внизу виднелись развалины городских стен. Он созерцал поля и гавани, где бушевали сражения, и деревни, разоренные спартанцами. Он все еще мог разглядеть обугленные шрамы на земле, там, где в его далеком детстве сжигали тысячи трупов умерших от чумы.

Он родился в эпоху кровопролития. В эпоху болезни, пронесшейся по Афинам, подобно войску, и унесшей жизнь каждого третьего жителя. В эпоху тридцатилетней войны со Спартой – тридцатилетней войны, в которой не было ни порядочности, ни сдержанности.

Платон рассеянно провел пальцем по шраму, прорезавшему его бороду и спускавшемуся по шее. Ему довелось столкнуться с ужасом спартанских фаланг и выжить. Но справится ли он в этот раз? Переживет ли это безумное насилие со стороны собственного народа?

Афины пали, утратили статус империи, и спартанцы вошли в город в развевающихся красных плащах. Каждый афинский мужчина боялся меча, каждая женщина – рабства и надругательства. Однако спартанцы лишь поставили у власти богатых предателей, которые поддерживали Спарту и все ее обычаи.

И затем настало время, когда брат убивал брата, а сын – отца. Спартанские марионетки стали известны как Тридцать тиранов. Они терроризировали город. Они убивали и выселяли тысячи людей, пока народ не поднялся и не изгнал спартанцев. Но ослепленные яростью жители казнили не только тиранов, но и просто глупцов, которые были излишне вольны в высказываниях или носили прически на спартанский манер.

Народ ополчился даже против Сократа, учителя Платона. На суде его назвали угрозой для общества – развратителем молодежи. Раздавались отдельные выкрики о беспочвенности этих обвинений. Но Платон знал правду. Этот пожилой философ – с его босыми ногами и напускной скромностью, с его грязными туниками и вечно нечесаными волосами, с его тонкими руками и животом, раздутым от выпитого вина, – был самым опасным человеком на земле.

Платон взглянул на солнце, стоявшее на высоте одного пальца от кромки моря. Старик в этот миг, должно быть, сидел в своей келье и заваривал чай из болиголова. Болиголов был лучше казни распятием, но смерть от него была отнюдь не легкой. И не быстрой. Последние часы своей жизни старику предстояло провести в мучительных стенаниях и рвоте, а затем в судорогах и хрипах, когда стенки его трахеи сомкнутся от отека.

Платон устремил взгляд на море, проклиная драматурга Аристофана. Его комедия о Сократе «Облака» отравила сердца людей, затуманила их разум – убедила всех, что старик был мастером коварной софистики, а не истинной философии. Платон усмехнулся и покачал головой, вспомнив, как сильно его седой учитель любил эту пьесу. Всякий раз, когда ее ставили во время какого-нибудь празднества, Сократ проталкивался к передним рядам со словами: «Простите, позвольте». Он с восторгом смотрел, как актер в грязных лохмотьях и потрепанном парике бегал по сцене, размахивая руками и болтая чепуху. Сократ хохотал до судорог в животе.

Платон расправил широкие плечи и направился вниз по крутой тропе, ведущей из города, готовый сбить с ног любого, кто встанет у него на пути. Даже сейчас у его дома могла собираться толпа в надежде без сопротивления вытащить его из постели. Он поспешил в Мегару, куда уже бежали многие последователи Сократа, чтобы переждать опасность.

Город остался позади, и в голове Платона вертелся один вопрос, подобно глине на гончарном круге в руках мастера. Он предвидел будущее. Греки продолжат воевать между собой, неистово разбивая друг другу носы и вспарывая животы. Это будет продолжаться до тех пор, пока не иссякнут до капли их силы и не исчерпаются все возможности. И когда они ослабнут окончательно, на полуостров придет чья-нибудь армия, и превратит их всех в трупы или в рабов.

Неужели нельзя найти способ жить в мире и здравомыслии, вместо того чтобы тонуть в убийствах и безумии? Такой способ, чтобы сначала стереть с доски все старое и неверное, а затем начертить план Каллиполиса – прекрасного города, построенного на логике.

Быть может, подумал он, первым делом нужно найти Аристофана и подать ему чашку чая с болиголовом. Платон печально покачал головой, отвергая эту мысль. Старик так любил рассказчиков – и так боялся их. Однажды он сказал Платону, что каждый человек – это печальная смесь всех историй, которые ему довелось услышать, – всей лжи, передаваемой из поколения в поколение бабушками и священниками, поэтами и тиранами. «Неважно, кто восседает на троне в городе, – говорил учитель, – на самом деле миром правят рассказчики». Платон ускорил шаг. Он понял, что для создания идеального города недостаточно объявить войну таким людям, как Аристофан. Чтобы создать идеальный город, нужно объявить войну всем поэтам, сказителям, сказочникам – самому явлению рассказа.

В возрасте около пятидесяти лет, спустя долгие годы после возвращения в Афины и создания в своей Академии первого прототипа современного университета, Платон закончил свой величайший и наиболее влиятельный труд – «Государство»[63]. Это было практическое руководство по созданию утопии, основанной не на суевериях, пересказываемых сказочниками, а на чистейшей логике правителей-философов. По общему мнению, это самое жестокое оскорбление в адрес искусства повествования, когда-либо созданное великим мыслителем.

Первый шаг к утопии: изгнать всех поэтов до последнего.

### «Нет ничего менее невинного, чем рассказ»

Когда современный человек впервые слышит о страхе Платона перед поэтами – столь сильном, что тот хотел изгнать их из общества – его первой реакцией обычно бывает удивление: «Что?!» Ведь большинству из нас сложно представить себе нечто более слабое и малозначительное, чем стихотворение. Итак, первое, что нужно прояснить: когда Платон говорит о «поэтах», он имеет в виду создателей художественной литературы любого рода. В эпоху Платона большинство историй, будь то театральные постановки или литературные произведения, рассказывались в стихах. И тогда, как и сейчас, рассказчики вплетали в свои истории острые социальные и политические идеи.

Будучи ультрарационалистом, страстно мечтавшим об утопии, управляемой правителями-философами, Платон называл рассказчиков профессиональными лжецами, опьяняющими политическое сообщество эмоциями. Толпы жадно поглощали сочные истории, полные разврата и насилия, смеха и слез, и вместе с тем впитывали аморальные и опасные идеи. При всех достоинствах его аргументов, Платон, в своей порой аспергеровской манере, недооценивал влияние сказаний на человеческий род. Инстинкт рассказчика глубоко укоренился в нашем мозгу. Единственный способ «избавиться» от него – воспользоваться пилой и скальпелем для трепанации.

Но не стоит позволять очевидной ошибочности подхода Платона отвлечь нас от реальной проблемы, которую он описывает. Когда дело касается историй, мы обнаруживаем удивительную слепоту. Мы считаем их слабыми, когда они сильны. Мы считаем их легкомысленными, когда они чертовски серьезны. Мы считаем их невинными, когда, по словам профессора нарратологии Тома ван Лаера и его коллег, «нет ничего менее невинного, чем рассказ»[64]. Платон отнюдь не филистер. Он не лишен способности наслаждаться рассказами и не отрицает их многочисленные благотворные свойства. Он просто задает вопрос, который сегодня звучит столь же радикально, как и двадцать четыре века назад: не может ли быть так, что даже величайшие образцы повествовательного искусства – от гомеровских эпосов до великих театральных пьес и основополагающих религиозных мифов – приносят больше вреда, чем пользы?

Книга «Государство» Платона вызывала то любовь, то ненависть на протяжении всей истории, но ее идеи так и не были восприняты всерьез: в основе самых сложных проблем человечества лежат иллюзии, навязанные нам рассказчиками. Ближе всего к одобрению Платона подходят современные ученые, уверяющие нас, что такой умный человек не мог действительно верить в нечто столь глупое.

Мое мнение таково: платоновские методы решения проблемы повествования (изгнание было лишь одним из вариантов, которые он попробовал) – один хуже другого. Но он был еще более прав в отношении этой проблемы, чем сам полагал. Во-первых, Платон писал только о художественной литературе – о взрывной силе поэзии, драмы и мифа. Но теперь уже очевидно, что власть повествования гораздо шире, чем просто истории о вымышленных персонажах, вовлеченных в придуманные приключения. Повествование – это просто особенно увлекательный способ структурирования информации, независимо от того, является ли эта информация фактической (как в документальном фильме или исторической хронике), исключительно вымышленной (как в сюжете видеоигры) или чем-то средним (как в метанарративе, таком как марксизм).

И сейчас влияние историй на жизнь человека постоянно растет. Мы – вид с безграничным аппетитом к историям, а технологии устранили все барьеры, ограничивающие количество историй, которые мы можем создавать и потреблять. Наряду с технологическим прорывом в области повествования произошло параллельное расширение научного понимания того, как истории влияют на наш разум. Основные игроки в нашем мире усвоили эту науку и применяют ее на практике.

Например, весь крупный бизнес использует повествование или сторителлинг как инструмент убеждения, а великие силы мира применяют истории все более коварными и эффективными способами[65]. Поскольку технологии сделали традиционную войну столь затратной с точки зрения материальных и человеческих ресурсов, поле боя смещается из реального мира в сферу человеческого воображения[66]. Китайские военные стратеги понимают, что доминирование на поле боя в Историландии является важным инструментом достижения целей войны – просто другими средствами[67]. Текущая кампания России по оказанию влияния войдет в историю как первое использование оружия Судного дня в войне нарративов. А Пентагон финансирует фундаментальные исследования в области сюжетов с целью создания нарративных «Звезд смерти», которые могут сделать старые методы пропаганды столь же примитивными, как кремневые мушкеты.

Истории всегда имели огромную силу. Они всегда были опасны. Но из-за их видимой пользы и того удовольствия, что они дают, наши технологии сделали их более вездесущими, более мощными и более опасными, чем Платон мог себе представить.

### Тайные манипуляции

В своей книге «Тайные манипуляторы» («The Hidden Persuaders»), изданной в 1957 году, социальный критик Вэнс Паккард утверждал, что элита рекламщиков и политических деятелей объединилась с не менее элитными командами социологов и психотерапевтов. Вместе они находят скрытые ключи к бессознательной мотивации. Те, кто обладает этими ключами, могут обойтись без трудоемких процессов убеждения и укоренить подсознательные желания глубоко в бессознательном.

Сенсационное заявление Паккарда о массовом заговоре с целью контроля над сознанием было продано миллионными тиражами. Отчасти это произошло благодаря похожему на книжного червя очкарику, исследователю рынка по имени Джеймс Викари[68]. Вскоре после появления «Тайных манипуляторов» на полках книжных магазинов сорокадвухлетний Викари нашел способ спасти свою терпящую убытки маркетинговую консалтинговую компанию. Он прославился тем, что принес в кинотеатр Нью-Джерси специальный проектор, называемый тахистоскопом. Пока зрители наслаждались фильмом «Пикник» с Уильямом Холденом, Викари проецировал на экран секретный текст, но проекция была слишком быстрой, чтобы сознание могло уловить ее.

Одно сообщение гласило: «Ешь попкорн». Другое: «Пей колу». По сравнению с контрольной группой, по данным Викари, 45 699 зрителей, подвергшихся воздействию подсознательных сообщений, купили на 18,1 % больше кока-колы и на 57,5 % больше попкорна. Викари нашел святой Грааль пропагандистов: внедрить желание так глубоко в мозг, что оно кажется самогенерируемым, то есть возникшим самостоятельно, без внешнего воздействия.

В 1957 году Вэнс Паккард и Джеймс Викари независимо друг от друга объявили, что великолепный человеческий разум имеет элементарную уязвимость в своей конструкции. Вооружившись необходимыми знаниями (передовыми достижениями поведенческой науки) и современными технологиями (средствами массовой информации, тахистоскопами, аэрографами), можно массово контролировать человеческие умы[69]. Когда Джеймс Викари объявил о своем эксперименте по «невидимой рекламе», общественность немедленно высказала резкое осуждение. Метод Викари казался предвестником оруэлловского мира, в котором сама возможность свободного мышления оказалась под угрозой. «Это, пожалуй, самое ужасающее посягательство на человеческий мозг и нервную систему, когда-либо придуманное цивилизованным человеком»[70], – гневно писала газета Washington Post. В другом источнике эта техника получила название «изнасилование разума»[71].

Но наука, продвигаемая в книге «Тайные манипуляторы», не имела к реальной науке никакого отношения. Вся концепция подсознательных сообщений была построена на туманных (и бредовых) основах фрейдизма 1950-х годов. Ученые, корпоративные исследователи и сотрудники ЦРУ десятилетиями пытались добиться от подсознательных сообщений хоть сколько-нибудь ощутимой эффективности. В процессе многочисленных исследований им это так и не удалось[72].

А что же насчет знаменитого доказательства концепции Джеймса Викари? Менее известен тот факт, что позже он сам признался в том, что сфабриковал свои данные в качестве рекламного хода. Другими словами, метод Викари по спасению своей терпящей крах фирмы был простым мошенничеством. Согласно легенде Мэдисон-авеню, это мошенничество принесло миллионы долларов в виде контрактов.

В «Тайных манипуляторах» было предсказано возникновение нового прекрасного мира, в котором рекламщики и чиновники будут формировать нас, как скульпторы, но так тонко, что мы никогда не почувствуем их долота. Но на самом деле существует научно подтвержденный метод, позволяющий оглушить стражей сознательного разума и проникнуть с идеями и желаниями прямо в подсознание. По иронии судьбы Джеймс Викари почти случайно наткнулся на него.

Вполне возможно – и даже вероятно – что Викари никогда не был в том кинотеатре в Нью-Джерси и никогда не накладывал никаких посланий на обнаженную мускулистую грудь Уильяма Холдена (управляющий кинотеатром отрицал, что подобное когда-либо происходило). Но пока зрители любовались красавчиком-Холденом на экране, в их головы незаметно проникали идеи и ценности. Метод передачи информации оказался столь же древним, как и само человечество, пусть современная наука подтвердила его силу лишь сейчас. Этот метод подсознательного воздействия носит скромное название «сторителлинг».

К 1990-м годам две трети американцев считали, что подсознательная реклама повсеместна и чертовски эффективна[73]. На самом деле это было не так. Но хотя рекламщики и не стали широко использовать подсознательные сообщения, они никогда не отказывались от своей мечты о скрытом воздействии.

За последнее десятилетие «сторителлинг» по популярности, вероятно, превзошел даже такие модные термины в мире бизнеса, как «подрывные» и «инновации». Сформировалась реальная и, по-видимому, постоянная культура бизнес-сторителлинга: New York Times расхваливает «почти непреодолимую силу» историй[74], программы MBA включают сторителлинг в свои учебные планы, компании нанимают директоров по сторителлингу, а гуру маркетинга Сет Годин жирным шрифтом подчеркивает: «Либо вы будете рассказывать истории, которые обретут популярность, либо вы станете неактуальными»[75]. Бизнес-сторителлеры ценят истории за их способность доставлять радость, передавать ценности и устанавливать связи, но также и за то, что они могут действовать как троянский конь, проникая с сообщениями в защищенную цитадель человеческого разума[76]. Представление об историях как инструментах контроля над сознанием может показаться мрачным или сенсационным. Но это не так. Вернемся к портрету нашего койсанского рассказчика в главе 1. Он вскидывает руки подобно дирижеру, и управляет всеми образами в головах своих слушателей, чувствами в их сердцах. Он приводит свой народ в эмоциональную гармонию друг с другом, гормональную гармонию и нейрологический ритм – все это мы сегодня могли бы проверить в специализированной лаборатории[77]. Для койсанского старейшины или любого другого рассказчика главное – это контроль над сознанием. Сильные рассказчики проникают в наши головы и временно берут под свой контроль наши эмоции и мысли, диктуя образы, которые появляются в нашем сознании, и чувства, которые нас захлестывают. И они нередко делают это с явным намерением оказать краткосрочное или долгосрочное влияние.

Это вовсе не означает, что все рассказчики непременно замышляют что-то зловещее. Это также не означает, что их следует обвинять. В человеческой коммуникации нет места невинности. Люди по своей природе являются чрезвычайно социальными приматами, которые всегда стремятся занять определенное положение в иерархии. В борьбе за влияние каждый ищет преимущество. Так что да, рассказчики манипулируют. Но таким же образом поступают и все остальные. Аргументы, основанные на разуме, например, часто строятся с невероятной хитростью, с привлечением всего арсенала риторики – это общее название, которое мы дали системам лингвистического и логического джиу-джитсу, разработанным не столько для того, чтобы докопаться до правды, сколько для того, чтобы добиться влияния.

Причина, по которой нам следует обращать больше внимания на сторителлинг, чем на другие инструменты влияния, заключается не в том, что рассказчики менее нравственны, а в том, что они, как правило, более влиятельны. Рассказчики обладают рядом научно подтвержденных преимуществ перед другими типами коммуникаторов. Во-первых, и это самое главное, в отличие от некоторых других форм коммуникации, мы любим истории и людей, которые их рассказывают. Во-вторых, истории запоминаются (мы обрабатываем повествования гораздо быстрее, чем другие формы коммуникации, и намного лучше запоминаем информацию)[78]. В-третьих, истории приковывают внимание как ничто другое (подумайте, как редко ваш ум отвлекается во время просмотра любимого телешоу или чтения романа, от которого невозможно оторваться). В-четвертых, хорошие истории требуют пересказа (вспомните, как трудно удержаться от распространения сверхсекретной сплетни или от выдачи спойлера), а это означает, что сообщения в историях распространяются вирусным образом через социальные сети[79]. И все эти положительные моменты обусловлены пятым и самым важным преимуществом историй по сравнению с другими формами коммуникации: они вызывают сильные эмоции.

Платон считал, что человеческий разум состоит из трех основных центров. В здоровом уме сфера чистой логики – Платон называл ее «логистикон» – господствовала над низшими центрами эмоций и влечений. В нездоровом уме эмоции и желания «затапливают» логистикон и отключают рациональность.

Платон был враждебно настроен к повествованию, поскольку истории направлены на то, чтобы вызвать сильную эмоциональную реакцию. Истории нужны для того, чтобы заставить нас чувствовать. Просматривая афишу нашего местного кинотеатра, мы принимаем решение не только на основании того, нравится ли нам звезда и хорошие ли отзывы. Мы также выбираем из меню эмоций. Если нам хочется веселья, мы смотрим комедию. Желаем острых ощущений – выбираем фильм ужасов. Если нам нужно испытать праведный гнев – смотрим триллер о мести. Иногда нам даже нравится грустить, и тогда мы предпочитаем слезливую мелодраму.

Многие писатели отмечают, что рассказчики должны создавать иллюзию реальности. Но они также отмечают, что эта иллюзия является в высшей степени искусственной. Типичные истории не похожи на реальную жизнь. Они похожи на реальную жизнь, «из которой вырезаны скучные эпизоды», по выражению Альфреда Хичкока[80]. Иными словами, они похожи на реальную жизнь без пресных моментов.

Истории нужны для того, чтобы вызвать у нас чувства. Но для чего нужны чувства? Когда мы говорим, что нас «тронуло» эмоциональное переживание, это не метафора. Английское слово «emotion» (эмоция) происходит от латинского «emovere» – «двигать» («to move»). Именно поэтому так много слов в английском языке, связанных с движением – «motorcycle» (мотоцикл), «motivate» (мотивировать), «locomotive» (локомотив), «promotion» (повышение), «demotion» (понижение) и само слово «motion» (движение) – имеют латинский корень «mot». Испытывать сильные эмоции – значит приходить в движение. Страх вынуждает бежать или прятаться. Ярость заставляет сражаться. Сожаление побуждает нас приносить извинения и исправлять свои поступки. Любовь вызывает желание защищать и заботиться.

Истории – это эмоции, а эмоции, как оказывается, являются для человека ключевым элементом в процессе принятия решений[81]. Рациональные аргументы хороши в основном для проповеди новообращенным или незаинтересованным. Но они теряют свою силу, когда мы в них больше всего нуждаемся. Попытки отговорить людей от их эмоциональных укоренений могут быть даже хуже, чем просто бесполезными. Пытаясь переубедить кого-то в его глубоко укоренившихся взглядах, мы можем вызвать так называемый эффект обратного действия, который лишь усиливает сопротивление[82].

В процессе убеждения обычно используются два когнитивных канала: рациональный и драматический. Коммуникаторы могут прибегать к рационализации, приводя аргументы, подкрепленные доказательствами, или к драматизации, применяя истории. Истории не всегда уместны. Бывают ситуации, когда людям нужна эффективная передача неформатированной информации, и начало рассказа раздражает вместо того, чтобы увлечь. Но, согласно результатам исследований, проведенных представителями разных наук, когда речь заходит об убеждении кого-либо в чем-либо, драматизация обычно побеждает рационализацию[83]. Другими словами, зачастую бывает недостаточно просто донести смысл до аудитории. Иногда нам приходится прибегать к истории, чтобы заставить публику почувствовать смысл во исполнение нашего замысла. И хорошо, если это добрый замысел, но чаще он бывает злым.

### Загвоздка

Однако есть одна загвоздка, которую я попытаюсь драматизировать, описав сюжет скандально известного фильма Томми Вайcо «Комната» (2003).

Джонни – богатый парень, который ездит на мерседесе. Но при этом ему чужды высокомерие и надменность. Все любят Джонни, и его естественное обаяние притягивает к нему целое сообщество любящих друзей. Несмотря на напряженную работу и заботу о своей невесте Лизе, которая не работает и сидит на его шее, он все равно находит время, чтобы поиграть в футбол и поболтать с друзьями на крыше своего шикарного дома. И когда мужчины собираются вместе, разговор неизменно заходит о самом великом из всех непостижимых явлений. Парни хотят знать, что же такое женщины. Иногда, по мнению Джонни, женщины «слишком умны». В других случаях они «совершенно глупы». И столь же часто «они – само зло».

Таким образом, Вайсо объявляет свою главную тему: женщины – это странные маленькие полулюди, которые живут согласно чуждой мужчинам женской логике и любят играть в игры. Только вот, по сравнению с здоровыми мужскими развлечениями, такими как футбол и облапывание чужих задниц, женские игры настолько коварны, что мужчинам в них не разобраться.

# Примечания

1

Роберт Пенн Уоррен – американский поэт, писатель, литературный критик. Процитирован отрывок из его поэмы, посвященной американскому натуралисту, орнитологу, автору труда «Птицы Америки» Джону Джеймсу Одюбону.

2

Ужасный год (лат.).

3

Роберт Джеймс Гронковски – американский бывший профессиональный игрок в американский футбол, играющий на позиции тайт-энда. В 2020 году решил возобновить карьеру, но снова закончил ее после сезона–2021.

4

Brinthaupt 2019; и также Geurts 2018; Kross 2021.

5

Gould 1994, 282.

6

Colapinto 2021.

7

Green and Clark 2012.

8

Вообще это не модель пистолета, а тип патрона. Глок 31, Глок 32 и Глок 33 созданы под этот патрон.

9

Oksman 2016.

10

Baird 1974.

11

Ahren 2020; Baird 1974.

12

Цитата на русском взята с Википедии. Я бы перевела так: «ХИАС [англ. Hebrew Immigrant Aid Society – Общество помощи еврейским иммигрантам. – Прим. пер.] привозят сюда чужеземных захватчиков, которые уничтожают наш народ. Я не могу просто сидеть и смотреть, как мой народ вырезают. Мне плевать на то, как это будет выглядеть, я иду на дело».

13

У названия игры есть перевод на русский – «Подземелья и драконы», но сами игроки почти всегда используют англоязычный вариант или его сокращенную форму D&D.

14

Я адаптировал этот термин из работы Э. М. Форстера «Аспекты романа» (1927). Homo fictus – это термин Форстера для обозначения персонажей художественных произведений в целом, который он с юмором противопоставляет настоящему Homo sapiens.

15

Davies, Cillard, Friguet et al 2017.

16

По поводу оксидативного стресса и «парадокса кислорода» см. Davies 2016; Davies and Ursini 1995; Sies 2015; Szalay 2016. Относительно определенных питательных веществ как незаменимых ядов см. Reilly 2006.

17

О ключевой роли сторителлинга в эволюции человека см. Boyd 2009; Boyd, Carroll, and Gottschall 2010; Gottschall 2012; Harari 2015.

18

Некоторые обвиняют Айка в изложении хитрой аллегории на всемирный еврейский заговор. И в этом обвинении в антисемитизме Айк находит еще одно доказательство существования кампании по сохранению в тайне мирового рептилоидного господства – якобы эта кампания направлена на намеренную дискредитацию Айка, чтобы заставить его замолчать.

19

«Рассказчик правит миром» – это фразеологизм неопределенного происхождения, который время от времени приписывают таким авторитетам, как Платон, Аристотель, старейшина племени хопи и знахарка из числа коренных американцев.

20

Примерно 4,5 тысячи квадратных метров.

21

Примерно 18 метров.

22

Примерно 12 метров.

23

Наука, технологии, инженерия и математика.

24

После того, как я отправил второй черновик этой книги своему редактору, колледж Вашингтона и Джефферсона не разместил кафедру английского языка в сверкающем новом Тадж-Махале гуманитарных наук. Но Дэвис-холл был тщательно отремонтирован внутри и снаружи. Старая развалина теперь выглядит великолепно.

25

Nielsen (Nielsen Holdings PLC) – американская компания, крупнейшая независимая фирма, проводящая маркетинговые измерения в индустрии товаров повседневного спроса, медиаизмерения и исследования потребителей.

26

Nielsen Global Media 2020.

27

Wise 2009.

28

Что касается влияния сторителлинга на мозг, см. Krendl et al. 2006; Morteza et al. 2017; Stephens, Silbert, and Hasson 2010. Что касается отсутствия периферического осознания, см. Bezdek and Gerrig 2017; Cohen, Shavalian, and Rube 2015. Что касается реакции зрачков и моргания, см. Kang and Wheatley 2017; Nomura and Okada 2014; Nomura et al. 2015; Riese et al. 2014. Что касается выброса эндорфинов и повышения болевого порога, см. Dunbar et al. 2016. Что касается корреляции удовольствия с измеримыми физиологическими реакциями, см. Andersen et al. 2020.

29

Бёрк и Фарбман 1947. Общая информация о сторителлинге у койсанских народов: Wiessner 2014.

30

Что касается предлагаемых решений эволюционной загадки сторителлинга, см. Boyd 2009; Boyd, Carroll, and Gottschall 2010; Carroll et al. 2012; Dissanayake 1990, 1995; Dutton 2009; Gottschall 2012; Pinker 2002.

31

Damasio 2010, 293; также Asma 2017, 152.

32

Smith et al. 2017.

33

O'Malley and Robehmed 2018.

34

Flavel et al. 1990.

35

Bezdek, Foy, and Gerrig 2013; Dibble and Rosaen 2011; Giles 2002; Hall 2019; Rain et al. 2017; Schiappa, Gregg, and Hewes 2005, 2006; Singh 2019; Stever 2016, 2017.

36

Tal-Or and Papirman 2007.

37

Cantor 2009.

38

Что касается обзоров по нарративной транспортации, см. Bezdek and Gerrig 2017; Gerrig 1993; Green and Brock 2000; Green and Dill 2013; Strick et al. 2015; van Laer et al. 2014.

39

Green and Brock 2000.

40

van Laer et al. 2014.

41

Shapiro 2011, xx.

42

Shapiro 2011, xii.

43

См. Dreier 2017; Drum 2018; Ellis and Stimson 2012. Что касается либерализующего тренда, измеряемого на протяжении столетий, см. Pinker 2018a.

44

McCarthy 2020.

45

Ellithorpe and Brookes 2018.

46

Shedlosky-Shoemaker, Costabile, and Arkin 2014.

47

Dibble and Rosaen 2011; Schiappa, Gregg, and Hewes 2005, 2006.

48

Что касается снижения предубеждений, когда белые смотрят шоу с симпатичными чернокожими персонажами, см. Power, Murphy, and Coover 1996. О схожем эффекте с телевизионными персонажами, которые являются мусульманами или имеют инвалидность, см. Murrar and Brauer 2018. Что касается исследований просоциального влияния популярной художественной литературы в международном контексте, см. Paluck 2009; Piotrow and Fossard 2004; Rosin 2006; Singhal and Rogers 2004; Soto Laveaga 2007.

49

Murrar and Brauer 2018. Что касается ограниченной эффективности обучения разнообразию, см. Dobbin and Kale 2013; Chang et al. 2019.

50

Coleridge 1817, глава 14.

51

Свенгали – главный герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье 1894 года. Свенгали – это мужчина, который соблазняет, подчиняет и эксплуатирует Трильби, молодую девушку-сироту, работающую в Париже, и делает из неё знаменитую певицу.

52

См. Wilson et al. 2014.

53

Исследователи предполагают, что гендерное разделение может отражать тот факт, что у мужчин, вопреки распространенному мнению, в среднем более высокие пороги не только риска, но и боли.

54

О научной правдоподобности эскапистских теорий сторителлинга см. Slater et al. 2014.

55

См. Copeland 2017; Killingsworth and Gilbert 2010; Wilson et al. 2014; Kross 2021.

56

Corballis 2015; Kross 2021.

57

Nicholson and Trautman 1975–1980, 5:319.

58

Barraza et al. 2015; Dunbar et al. 2016; Nabi, Prestin, and So 2016; Zak 2013, 2015.

59

Природное психоактивное вещество из группы галлюциногенов (психоделиков).

60

Что касается метафоры об активных ингредиентах истории, см. Green 2008, 48.

61

«Рассказчик правит миром» – это фразеологизм неопределенного происхождения, который время от времени приписывают таким авторитетам, как Платон, Аристотель, старейшина племени хопи и знахарка из числа коренных американцев.

После того, как я отправил второй черновик этой книги своему редактору, колледж Вашингтона и Джефферсона не разместил кафедру английского языка в сверкающем новом Тадж-Махале гуманитарных наук. Но Дэвис-холл был тщательно отремонтирован внутри и снаружи. Старая развалина теперь выглядит великолепно.

Исследователи предполагают, что гендерное разделение может отражать тот факт, что у мужчин, вопреки распространенному мнению, в среднем более высокие пороги не только риска, но и боли.

62

Очевидно, отсылка на вселенную Гарри Поттера.

63

О жизни и личности Платона мало что известно, хотя в греческой традиции его принято изображать как крепкого мужчину, в прошлом борца и ветерана войн. Точная дата появления «Государства» также доподлинно неизвестна, хотя традиционно ее относят к 380 или 381 году до нашей эры. Авторство фразы «Неважно, кто восседает на троне в городе, на самом деле миром правят рассказчики» принадлежит мне. Однако она соответствует взглядам, высказанным в «Государстве», что, возможно, является причиной того, что пословица «идеи правят миром» часто ошибочно приписывается Платону или Сократу. Аналогия с чистым листом используется Платоном в VI книге «Государства».

64

Van Laer et al. 2014, 798.

65

Что касается примеров продолжающегося потока бизнес-книг о сторителлинге, см. Gallo 2016; Godin 2012; Guber 2011; Sachs 2012.

66

Singer and Brooking 2016, 2018.

67

Halper 2013.

68

Для получения информации о Джеймсе Викари см. Crandall 2006; Crispin Miller 2007; Pratkanis and Aronson 1991; Rogers 1992–1993; Samuel 2010.

69

Что касается страхов о контроле над сознанием середины XX века см. Holmes 2017; Jacobsen 2015; Kinzer 2020; Marks 1979.

70

Процитировано в Samuel 2010, 95.

71

Процитировано в Samuel 2010, 95.

72

Haberstroh 1994; O'Barr 2013; Rogers 1992–1993; Samuel 2010.

73

O'Barr 2013.

74

Tugend 2014; также Pulizzi 2012.

75

Godin 2012.

76

Guber 2011.

77

Krendl et al. 2006; Morteza et al. 2017; Stephens et al. 2010. Что касается гормонального синхронизма, см. Zak 2013, 2015; Dunbar et al. 2016. Что касается дополнительных доказательств физиологической синхронизации, см. Bracken et al. 2014.

78

Боуэр и Кларк 1969; Дальстром 2014; Граессер и др. 1980; Хайдт 2012a, 281; Канеман 2011, 29. На Чемпионатах мира по памяти люди соревнуются, чтобы выяснить, кто может запомнить больше всего и быстрее всех. В своей книге «Эйнштейн гуляет по Луне» (2012) Джошуа Фоер показывает, что успех сводится скорее к технике сторителлинга, чем к врожденной способности памяти. Преобразуя информацию в истории, участники совершают кажущиеся невозможными подвиги запоминания – например, запоминают огромные списки случайных слов или цифр.

79

См. Главу 3.

80

Процитировано в Lyons 1956.

81

Damasio 2005; Lerner et al. 2015.

82

Bail et al. 2018; Kolbert 2017.

83

См. метаанализы Braddock and Dillard 2016; Oschatz and Marker 2020; van Laer et al. 2014. См. также Brechman and Purvis 2015; De Graaf and Histinx 2011; Green and Clark 2012; Green and Dill 2013; Murphy et al. 2013; Nabi and Green 2015; Shrum 2012; Strick et al. 2015. Однако некоторые исследования не показывают преимуществ в убедительности коммуникации, основанной на историях: Allen and Preiss 1997; Ecker, Butler, and Hamby 2020; Zebregs et al. 2015.