# Последний визар

Анастасия Марина

В мире после Великого Раскола драконы считаются исчезнувшими, а магия – опасным пережитком прошлого. Лианна живёт на краю этого мира, скрывая тайную связь, о которой нельзя говорить вслух. Когда старые порядки дают трещину, а охотники Ордена выходят из тени, ей придется сделать шаг навстречу силе, от которой нельзя отказаться без последствий. Это – история о выборе и темной магии, о юморе на грани гибели и о связи, ради которой стоит нарушить все законы. Героическое любовное фэнтези, где на кону стоит судьба миров.

> Великий Раскол начался не тогда, когда драконы исчезли. А тогда, когда люди перестали замечать их отсутствие.

> Анастасия Марина

## Пролог

Разрыв связи почувствовался как физическая боль.

Фаэлн дремал на каменном уступе, наполовину погружённый в сознание своего носителя, Лиора. Тот проверял периметр – обычная рутина. Внезапно привычный мысленный поток, тёплый и спокойный, оборвался. Резко и болезненно. Осталась только холодная, звенящая пустота.

Он в панике сорвался со скалы. Его чешуя скрежетала по камню, а крылья хлестали воздух. Ни огней, ни движения не было видно вокруг. Но он точно знал: это Орден.

Он ринулся вниз к поляне у старой сосны. Воздух был тяжёлым и пахнул тлением. Сама земля стонала под чужим давлением.

Лиор стоял на коленях в центре, а его меч был воткнут в землю перед ним – старый знак беды. Вокруг, ровным кругом, стояли семь фигур в пепельных рясах. В руках у центральной – чёрный посох с тусклым кристаллом.

Тот, что с посохом, шагнул вперёд.

– Визар будет изъят.

Фаэлн бросился вперёд. Посох взметнулся. Кристалл вспыхнул синим светом, который прошёл сквозь Фаэлна, парализовав тело и волю. Он беспомощно рухнул на землю.

– Лиор! – прохрипел он.

Его человек поднял голову. Лицо было в крови и поте, но глаза горели ясным огнём. Он смотрел на Фаэлна.

Охотники подняли руки. Из их рукавов выскользнули длинные костяные иглы с резьбой. Иглы зависли в воздухе, целясь в Лиора.

– Начинаем Раскол.

Человек с посохом забормотал. Кристалл засветился зелёным светом, и, прямо сквозь кожу, стал вытягивать их общее сияние с Фаэлном из груди Лиора.

Костяные иглы завибрировали. Золотой свет задрожал, и из него потянулись тонкие нити. Их впитывала резьба на иглах. С каждой нитью Фаэлн терял часть себя. Воспоминания о Лиоре стирались: его голос, его усталая улыбка, его уверенность. Боль была острой, будто вырывали душу.

Это длилось несколько минут.

Свет кристалла погас. Иглы упали, почернев. Лиор рухнул на бок.

Золотого сияния не осталось.

Ведущий охотник наклонился, перевернул Лиора на спину. Глаза были открыты, но пусты. В них не было ничего. Ни мысли, ни страха.

– Связь разорвана. Носитель опустошён.

Охотник посмотрел на Фаэлна. Тот лежал, скованный внутренним холодом. Он смотрел на пустую оболочку Лиора и не чувствовал ничего. Там, где была связь, теперь была дыра.

– Он больше не опасен. Уйдёт в Пустошь сам. Оставляем.

Фигуры развернулись и растворились в темноте.

Фаэлн не знал, сколько так пролежал. Когда леденящая пустота внутри немного отпустила, он медленно поднялся на дрожащих лапах и подошел к Лиору. Кожа была тёплой, но внутри – мёртвый холод.

Он попытался зарычать, но не смог. Пламя внутри него погасло. В сознании остался только последний приказ, который Лиор успел мысленно крикнуть в самую последнюю секунду: «Беги. Спрячься. Жди».

Фаэлн развернулся и побрёл прочь в самые глубокие тёмные овраги, чтобы спрятаться и ждать.

Позже эту ночь назовут началом Великого Раскола. Для Фаэлна это был конец.


## Глава 1. Где я, а где дракон?

Утро в Арвиэле никогда не наступало внезапно. Сначала ночь бледнела по краям, словно старый пергамент, потом в щели между ставнями просачивался первый, самый бесстыжий луч света, а уж затем являлся туман. Назойливый, белесый, бесформенный гость, который не стучался, а сразу заползал во дворы, обволакивал деревья, прятал крыши и заборы, превращая знакомый до каждой кочки путь к колодцу в зыбкий путь в никуда.

Я стояла на пороге, прижавшись плечом к косяку, и вдыхала влажную, густую прохладу. Когда-то, казалось, в другой жизни, я обожала эти туманы. Видела в них романтичную дымку, пелену, скрывающую чудеса. Но в восемнадцать лет чудеса уже успевают набить оскомину, особенно если они ежедневно требуют жареной баранины и комментируют твои кулинарные способности. Туман был всего лишь удобной ширмой, за которой можно было укрыть слишком многое. К примеру, дракона.

Память, не спросив разрешения, отбросила меня на восемь лет назад. Мне было десять. Я помню ночь, лесную поляну.... и ОН, сотканный из лунного света и теней. Мой визар. И в тот миг случилось Слияние. Я ощутила прилив такой безудержной силы и дикой радости, что мир перевернулся. Все дети в деревне до десяти лет рисовали своих визаров на заборах и стенах. Но их рисунки бледнели и стирались, как и сами драконы. Мой же – остался и вырос со мной. Тогда мне казалось, что я избрана для чего-то великого. Теперь же я бы променяла это «великое» на возможность спокойно проспать всю ночь, не просыпаясь от его храпа, сотрясающего стены.

– Лианна! – громоподобный голос за спиной вырвал меня из воспоминаний и заставил вздрогнуть стёкла в единственном уцелевшем окне моей хижины. – Твои стратегические запасы продовольствия вызывают у меня глубочайшую тревогу! Я требую немедленного созыва семейного совета и пересмотра графика поставок, в особенности – в части, касающейся жареной баранины!

Я обернулась, чтобы встретиться взглядом с источником моих ежедневных упражнений в терпении. Зирра возлежал на боку, занимая собой добрую половину двора с таким королевским видом, будто это не заросший репейником и подозрительными грибами клочок земли, а его личные покои в мраморном дворце. Его чешуя, цвета старой, позеленевшей от времени меди, с рыжими подпалинами, словно отсветы угасающего костра, поблёскивала в рассеянном свете. Вдоль всего хребта, от загривка и до самого кончика хвоста, извивавшегося с ленивой грацией, тянулся гребень из заострённых пластин, которые сейчас топорщились, выдавая его возмущение. Ростом он был с крупного жеребца, не считая шеи, способной без труда заглянуть мне на крышу, и того самого хвоста, который умудрялся находить каждую мою незаметную с первого взгляда грядку. К счастью для моего спокойствия, он редко утруждал себя принятием вертикальной позы, предпочитая копить силы лежа для чего-то поистине эпохального – вроде уничтожения моих запасов еды или дискредитации моих скромных кулинарных талантов.

– График поставок, – повторила я, упирая кулаки в бока и чувствуя, как поднимается знакомое раздражение. В свои восемнадцать я уже чувствовала себя старой клячей, которую впрягли в телегу с гранитными глыбами. – Прошу прояснить, это тот самый график, в рамках которого ты методично истребляешь мои зимние запасы, а я затем довольствуюсь луковыми очистками и подачками от тёти Гризельды, которая, к слову, уже начинает подозревать, что я либо одержима, либо содержу тайный зверинец?

– Не впадай в излишний драматизм, – флегматично изрёк он, выпустив из ноздрей два идеально ровных дымных кольца. Они медленно поплыли в воздухе, прежде чем раствориться в тумане без следа. Магия, знаете ли, даже в таких мелочах проявляет свою неоспоримую полезность. – Мой организм пребывает в состоянии непрерывного роста и развития. Для поддержания должного уровня великолепия требуется качественное топливо. Много качественного топлива.

– Твоё великолепие уже «поддержало» мои грядки до состояния, в котором им позавидовала бы выжженная солнцем пустошь, – заметила я, кивнув в сторону того, что ещё недавно было огородом. – Взгляни на эту капусту. У неё вид такой, будто над ней поработал не на шутку разгневанный элементаль земли. А что до морковки…

– Морковка обрела высшее предназначение! – провозгласил он, величаво приподнимая голову. Его глаза, золотые, как расплавленный самородок, со зрачками-щёлочками, сверкнули торжеством. – Она удостоилась величайшей чести послужить ложем для…

– Для драконьего брюха, мне известно, – не дала я ему договорить, чувствуя, как накатывает усталость. – Ты ведь в курсе, что большинство моих сверстниц уже и думать забыли о своих визарах? Их спутники тают, как сны на рассвете, оставляя после себя лишь лёгкую, сладкую грусть. Они сейчас думают о нарядах, о деревенских танцульках и о том, кто кому подарит цветок на празднике Лета. А у меня… – я широким, почти отчаянным жестом обвела его монументальную фигуру, – …вот оно. Во плоти. Осязаемое, весомое, требующее кровли над головой и обладающее аппетитом, способным опустошить амбары целого графства. Иногда мне кажется, что я не столько хозяйка, сколько смотритель при очень капризном и громком экспонате.

– Какое убогое сравнение, – оскорбился Зирра, с шумом опуская тяжёлую голову на передние лапы. От этого движения земля под ногами слегка дрогнула. – Я – не «оно» и уж тем более не «экспонат». Я – олицетворение мощи, доставшейся тебе в наследство от самих Тейров. И, кроме того, признайся, разве не смертельно скучно было бы твоему существованию без моего благородного присутствия?

Скучно… Скучно – это когда другие девчонки шепчутся о поцелуях в саду, а ты слушаешь, как ветер заунывно перебирает струны дымохода. Моя же жизнь больше смахивает на попытку удержать на плаву утлую лодчонку, в которую периодически взбирается прожорливый, крайне разговорчивый и до безобразия самоуверенный левиафан. Скучно не было. Ни единого дня. Но иногда, в самые тёмные предрассветные часы, я ловила себя на мысли, что была бы не прочь обменять это веселье на пару часов безмятежной, обыденной скуки.

Я уже собралась было продолжить полемику о судьбе корнеплодов и несправедливости мироздания, как он внезапно застыл. Всё его тело, только что расслабленное и вальяжное, напряглось, будто пружина, а острый гребень прижался к спине. Он поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, устремился куда-то за ограду, на дорогу, всё ещё тонущую в молочной киселе тумана. В его позе была не просто настороженность, а нечто древнее, звериное, унаследованное от тех самых Тейров, что парили в небесах, когда мир был молод.

– Они идут, – произнёс тихо дракон, и в его голосе не осталось ни капли прежней ленивой иронии.

По моей спине пробежала ледяная струйка первобытного страха. Того самого, что живёт в каждом живом существе и вылезает наружу в случае смертельной опасности.

– Кто? – выдохнула я, хотя интуиция, та самая, что обострилась с момента Слияния, уже шептала мне неутешительный ответ. – Опять старуха Мэра? Собирается жаловаться на «неестественные вибрации почвы» и «огненные отсветы» в моём окне?

– Хуже, – он не отводил взгляда от дороги, будто видел сквозь белую пелену. – Несоизмеримо хуже. Идут охотники.

Я невольно посмотрела на свои руки – обычные руки девушки, знавшей труд, – и с удивлением обнаружила, что они дрожат. Я сжала пальцы в кулаки, пока костяшки не побелели, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала вернуть ясность.

– Уверен? – спросила я, и голос мой прозвучал чужим, сдавленным.

– Я чую и пустоту, что плетётся по их следам, – его голос стал низким, он почти шептал, но каждое слово врезалось в сознание, как клеймо. – Ледяную и мёртвую. Как у тех, кто вкусил прах Раскола. Она пожирает запахи, звуки, саму жизнь вокруг них. Это не люди. Это тени.

Медленно, будто сквозь густую, вязкую воду, я обернулась, окинув взглядом свой неказистый дом с протекающей крышей, покосившийся плетень, примятую зелень грядок, которую он так язвительно критиковал. Всё это, такое привычное, такое нажитое годами тяжкого труда, внезапно показалось до жути хрупким карточным домиком на самом краю бездонной пропасти.

– Сколько? – спросила я, боясь услышать цифру.

– Достаточно, чтобы понять: они уже рядом. И они не пройдут мимо.

Сердце моё провалилось куда-то в подошвы грубых башмаков. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь заглушить предательскую дрожь в коленях и вышибить из легких этот мерзкий, сладковатый привкус страха.

– Что будем делать? – в голосе прозвучала несвойственная мне слабость. Я ненавидела себя за это.

Зирра наконец перевёл на меня свой взор. В его глазах, этих золотых омутах, не читалось испуга, лишь… холодное, хищное предвкушение. То самое, что возникает у властелина этих земель, учуявшего наконец долгожданный запах крови того, кто бросил ему вызов.

– Знаешь, что обычно предпринимают существа, на которых объявили охоту? – в его интонации вновь зазвучали знакомые нотки надменности. – Они либо стараются спрятаться так, чтобы от них не осталось и духа, либо готовят когти и клыки к встрече.

– Иного пути нет? – поинтересовалась я, уже не питая особых надежд, но отчаянно цепляясь за призрачный шанс.

– Иной путь, – произнёс он, обнажив ряды ослепительно-белых и до ужаса острых зубов в подобии улыбки, от которой кровь стыла в жилах, – это попытка убедить их, что я – всего лишь невероятно крупная и на редкость невкусная ящерица. Но, полагаю, твой артистический дар полностью исчерпался на том самом козле, которого ты месяц назад выдавала за «разъярённого духа леса».

У меня не нашлось ответа. Не нашлось ни шутки, ни колкости. Вместо слов я уставилась на дорогу. Туман начинал понемногу редеть, съеживаться, и сквозь его рваную пелену уже проступали смутные, но узнаваемые очертания деревенских построек. Обычное спокойное утро. Но это спокойствие казалось теперь зловещим, натянутым, как струна перед самым её разрывом. Воздух звенел от беззвучного напряжения.

Он был прав. Размеренным, пусть и полным драконьего ворчания, дням пришёл конец. И я, Лианна, едва успевшая повзрослеть, и последняя, кто помнил о настоящих визарах, должна была решить: бежать, готовясь к смерти, или приготовиться к битве, исход которой не сулил ничего, кроме гибели.

Дорогой читатель, буду безмерно благодарна за Ваш лайк или короткий комментарий. Для автора это лучшая поддержка!


## Глава 2. Зирра, не рычи на соседей

Тишина, повисшая после его слов, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, в которой, казалось, плавали пылинки, боясь пошевелиться. И в этой звенящей пустоте до моего сознания, наконец, дошла простая и оглушительная истина: мне восемнадцать, и я до сих пор ничего не видела дальше соседнего леса, но теперь от моих решений зависело, увидим ли мы с Зиррой завтрашний рассвет.

Раньше все мои душевные и физические силы уходили на одно-единственное ежедневное занятие – скрывать дракона и прятать его от любопытных глаз соседей, для которых я была всего-навсего чудаковатой Лианной. От случайных путников, ищущих ночлега. От всей этой деревушки, что дремала в долине, уверенная в своей раз и навсегда установленной простоте. Моя странность была им удобна – списывали на последствия давней болезни в детстве. Теперь же объявился некто, для кого эта самая странность могла оказаться не досадной особенностью, а кричащей, подсвеченной факелом уликой.

– Так, – я шлёпнула себя ладонями по щекам, и звук получился приглушенным, будто похлопала по влажной глине. Мне нужно было встряхнуться, вернуть ясность мыслям, разогнать этот одуряющий туман страха, который был куда плотнее утреннего. – План. Без четкого, выверенного плана мы обречены. Сидеть сложа руки – значит подписать себе приговор.

– У меня как раз имеется блестящая, я бы даже сказал, гениальная в своей простоте стратегия! – оживился Зирра, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки азарта. Он приподнялся на передних лапах, отчего его тень накрыла меня с головой. – Мы не будем ждать, пока эти выскочки посмеют нарушить наше уединение! Мы находим их логово, и я… являю им своё подлинное, не знающее компромиссов обличье! Уверен, зрелище настолько впечатляющее и полное мощи заставит их немедленно отступить и навсегда забыть дорогу в наши края. Если, конечно, у них хватит разума осознать увиденное.

– То есть, ты предлагаешь обратить их в аккуратные кучки пепла? – уточнила я без особых эмоций, заранее зная ответ. Эта дискуссия повторялась с завидной регулярностью каждый раз, когда в поле его зрения попадал какой-нибудь чрезмерно любопытный торговец или заблудившийся сборщик трав.

– Я бы употребил куда более элегантную и дипломатичную формулировку – «убедительно продемонстрирую свою абсолютную и бесспорную неуязвимость», – поправил он, выпустив струйку дыма, пропахшего серой и высокомерием.

– Нет, – качнула я головой с окончательностью, не терпящей возражений. – Никаких демонстраций. Никакого величия. И никакого огня. Неужели до тебя не доходит? Если они узрят тебя во всём твоём… э… блеске, это их не остановит и не напугает! Это приманит сюда ещё два десятка таких же искателей приключений, одержимых идеей покорить дракона! А следом за ними – целую армию наёмников, магов из столицы, всех, кто захочет заполучить шкуру «последнего визара»! Мы превратимся в потешную мишень, за голову которой назначат награду, способную обогатить целое королевство!

Он фыркнул, извергнув маленькое, сердитое облачко дыма, которое съежилось в воздухе, но не стал спорить. Видимо, даже его воспалённое самомнение отступало перед очевидным размахом грядущего бедствия.

– Что же тогда, о мудрая моя не по годам хозяйка? – в его голосе зазвучала обида, перемешанная с досадой. – Сидеть в этих четырёх стенах, затаив дыхание, и смиренно дожидаться, пока они явятся и возьмут нас на мушку, как перепёлок на утренней охоте?

– Мы будем тише воды, ниже травы. Настолько незаметными, что даже мыши в подполье покажутся нам крикунами. Совсем как… – я запнулась, впустую роясь в памяти за подходящим, достойным сравнением.

– Как тот самый злополучный, вечно голодный и невероятно громкий козёл, что послужил тебе вдохновением для стольких блистательных оправданий? – язвительно подсказал он, укладывая голову на лапы с видом мученика.

Я предпочла проигнорировать его сарказм. Сейчас было не до словесных баталий. Вместо этого я приблизилась к давней, специально выбранной и расширенной щели в заборе – нашей импровизированной смотровой щели в большой, враждебный мир – и прильнула к ней глазом.

Деревня потихоньку пробуждалась, не ведая о нашей тревоге. Из труб вились в небо тонкие, ленивые струйки дыма, пахнущие берёзовыми полешками и вчерашними щами. Доносились обрывки фраз, смех ребятни, бегущей к ручью, где-то вдалеке надрывался петух, возвещая о своём праве на этот рассвет. Всё дышало тем самым привычным, уютным укладом, который я когда-то, до Слияния, считала своей единственной возможной долей. Но теперь каждый звук, каждый шорох, каждый скрип двери отдавался в моём сердце тревожным эхом. Каждый мог оказаться предвестником конца.

И тогда я увидела того самого охотника Каэрона. Он шел по главной, немощёной улице с холодной, почти отстранённой уверенностью хищника, который знает, что время работает на него. Его серый дорожный плащ выглядел поношенным и сидел на нем так, как сидит воинская форма на солдате – неудобно, но привычно, не скрывая напряженность его фигуры. Он методично обходил дом за домом, что-то записывая в небольшую, переплетённую тёмной кожей книжицу. Его взгляд был цепким и лишённым тепла; казалось, он видел не просто поверхность вещей – потёртые ставни, покосившиеся заборы, – а их скрытую суть, каждую ложь, каждую спрятанную за обыденностью трещинку.

– Смотри-ка, – прошипел Зирра, умудрившись бесшумно, как и подобает существу, рождённому из снов, явил свою массивную голову мне прямо над плечом. Его дыхание, тёплое и пахнущее дымом, обожгло мне щёку. – Расхаживает, будто архивариус в обветшалой библиотеке, составляющий опись забытых богов. Интересно, он в курсе, что ты здесь главный и единственный специалист по козлиным проказам и оправданию странных звуков?

– Отвали, – буркнула я, отпихивая его морду, покрытую тёплой, как натопленная печь, чешуёй. – И отойди от щели! Он может заметить твою тень!

– Мои движения – это поэзия в мире грубой материи, – проворчал он, но всё же отполз на положенное расстояние, укладываясь в глубокой тени, отбрасываемой сараем, и сливаясь с ней так, что лишь золотой блеск его глаз выдавал его присутствие.

В этот самый миг Каэрон замер как вкопанный прямо напротив нашего участка. Его взгляд, скользнув по частоколу, зацепился за примятую у сарая траву, за странные, слишком уж глубокие и массивные вмятины у ворот, оставленные тяжёлой поступью моего «домашнего питомца»… Он медленно, с пугающей плавностью поднял голову и уставился прямо на меня. Вернее, на ту самую щель, из которой я за ним наблюдала. Наши взгляды встретились – всего на одно, затянувшееся мгновение, но мне показалось, что время остановилось, а сердце замерло в груди. Он видел. Видел не просто испуганную, бледную девушку, прильнувшую к забору, а сам страх, клубящийся за моими зрачками, и тяжёлую, как свинец, тайну, придавившую мне плечи.

Он не улыбнулся, не подал иного знака. Просто продолжал смотреть. Потом уголок его рта, тонкого и упрямого, почти неуловимо дёрнулся, и он сделал один-единственный, но полный решимости шаг в направлении нашего забора.

Сердце моё застучало где-то в висках, громко, беспорядочно и предательски громко. «Только не сюда, – лихорадочно металась мысль, – прошу всех забытых богов и самих Тейров, только не сейчас».

– Эй, – раздался его голос. Низкий, ровный, лишённый каких бы то ни было интонаций, будто камень, упавший на замшелое дно колодца. – Вы здешняя?

Я отпрянула от забора, будто меня ударило током, и врезалась спиной в косяк двери. Зирра замер позади меня, и я почувствовала, как по его телу пробежала глухая, сдерживаемая, подобная подземному толчку вибрация. Предупреждение. Готовность.

– Да, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал паники, звуча ровно и, по возможности, обыденно. – А что случилось?

– Слышали что-нибудь этой ночью? Непонятные звуки? – он сделал небольшую паузу, и в его глазах что-то мелькнуло. – Вроде глухого рокота. Или… скрежета по камню. – он теперь стоял по ту сторону забора, так близко, что я могла разглядеть потёртости на его плаще и стальную, отполированную до зеркального блеска пряжку на портупее. Высокий, поджарый, с плечами, готовыми принять на себя тяжесть доспехов, и взглядом, в котором читалась не просто бдительность, а привычка к мгновенному, решительному действию. Его лицо, хоть и молодое, было лишено той беззаботности, что свойственна его годам, будто все свои эмоции он приберегал для чего-то более важного, чем улыбка.

– Это козёл! У нас тут живёт козёл. Нрав у него скверный, совсем одичал. Вечно шумит, цепь свою дёргает, бодается в стену сарая. Невыносимо горластый и неуёмный.

Воцарилась тишина. Но не та, что была прежде, а тяжёлая и густая. Каэрон сверлил меня своим пронзительным, леденящим душу взглядом. Казалось, он не просто слушает слова, а взвешивает каждое из них, каждую интонацию, каждый мимолётный жест на незримых, сверхточных весах своего опыта.

– Козёл, – наконец повторил он. Без тени удивления, без намёка на доверие или откровенную насмешку. Просто констатация. – Понял.

Он постоял ещё одно, бесконечно долгое мгновение, затем коротко, почти небрежно кивнул и, развернувшись, тем же неторопливым, бесшумным шагом двинулся прочь, продолжая свой методичный обход. Его поступь была на удивление бесшумной для человека в таких грубых, прочных сапогах.

Я всё еще стояла, прилипнув или прислонившись к косяку, и пыталась унять дрожь в коленях, выгнать из лёгких этот ком ужаса. В ушах стоял нарастающий, пронзительный звон, заглушавший все остальные звуки мира.

– Козёл, – раздалось рядом тихое, но исполненное глубочайшего разочарования ворчание. – Опять? Это лучшее, что твой, веками отточенный в спорах со мной разум, смог родить в критический момент? Ты могла бы сослаться на медведя-шатуна, пришедшего с севера! Или на заблудившегося пещерного тролля, у которого несварение! Или, на худой конец, на сбежавшую химеру из секретной лаборатории столичных алхимиков!

– Закрой свой клюв, – прошептала я, закрывая глаза, в которых стояли предательски горячие слёзы бессилия и страха.

Но в глубине души, под слоем паники и раздражения, я знала – он прав. Моя ложь была ужасной. Примитивной, как первый в жизни неумелый обман ребёнка. И самое непоправимое заключалось в том, что он это отлично понял. Я увидела в его глазах плохо скрытую, холодную усмешку знатока, которому показали жалкую подделку.

Теперь он знал наверняка – мне есть, что скрывать. И следующая его проверка будет куда более тщательной и куда более изощрённой. И, чего уж греха таить, куда менее милосердной. Он не уйдёт. Он будет копать. И рано или поздно докопается до нас. До меня и до Зирры.


## Глава 3. Каэрон и его слишком серьезный взгляд

Следующее утро вступило в свои права с наглой беспечностью, совершенно не соответствовавшей состоянию моей души. Воздух в хижине застоялся, словно в погребе, пропитанный запахами старых страхов. Я провела ночь в странном, поверхностном забытьи, где сны смешивались с пугающими мыслями, а каждое шуршание за стеной отзывалось ледяным уколом под кожей.

Зирра ворочался на своём ложе из поломанных ящиков и старого сена в сарае – факт сам по себе примечательный. Ночлег в сарае был редкой уступкой с его стороны после вчерашних событий и молчаливым признанием серьезности положения. Каждое его движение сопровождалось скрипом древесины и недовольным шуршанием, что лишь усиливало общее ощущение надвигающейся катастрофы.

– Не ворчи, – сказала я, наливая себе воду из глиняного кувшина. Голос прозвучал хрипло. – Сам виноват. Надо было меньше есть на ночь.

– Я растущий организм, – пробурчал он в ответ, и его голос из-за стены прозвучал удивительно жалобно. – И кроме того, меня мучают тревожные предчувствия. Это очень энергозатратно.

– Это не предчувствия, а несварение от вчерашней баранины, – отсекла я, хотя на душе у меня было так же тревожно, словно я проглотила улей.

Бездействие было худшим из вариантов. Сидеть в четырёх стенах и ждать, пока незваные гости постучатся в дверь – или, что более вероятно, войдут без стука – значило сойти с ума. Нужно было идти в деревню и узнать, что говорят люди. Увидеть всё своими глазами. Уловить в знакомой до боли атмосфере деревни новые, чужие нотки.

Дорога до лавки старого Гаррета, обычно занимавшая пятнадцать минут, в тот день показалась бесконечным паломничеством по краю пропасти. Каждый прохожий, каждый взгляд, брошенный мне вслед, казался подозрительным. Мне чудилось, что все вокруг только и говорят о приезжем охотнике и о той, кто прячет у себя на огороде «нечто». Даже воробьи, чирикавшие на заборе, смотрели на меня с немым укором.

Лавка Гаррета, как всегда, была полна народа. Это место было не просто точкой торговли, а своеобразным информационным сердцем деревни, где кроме соли и спичек можно было приобрести самую свежую порцию сплетен, щедро сдобренных вымыслом. Старик Гаррет за прилавком, краснолицый и довольный от всеобщего внимания, ораторствовал перед кучкой слушателей, размахивая руками так, будто дирижировал невидимым оркестром.

– …и говорят, сам лорд Аркас назначил награду! – выкрикивал он, и его глаза блестели от сознания собственной значимости. – Целое состояние! За какую-то диковинку. Живую!

– Может, за говорящего попугая? – крикнул кто-то из толпы, пряча ухмылку в бороду. – У моего дяди был такой, всё матерился! Прям как наш мельник.

Все засмеялись. Я протиснулась поближе к прилавку, делая вид, что с предельным вниманием разглядываю связки сушёных трав.

– Какой там попугай! – фыркнул Гаррет, стукнув ладонью по столешнице. – Говорят, штука посерьёзнее и опаснее будет! И кто-то её прячет под боком у нас!

У меня похолодели руки, и я спрятала их в карманы, стараясь не выдать волнение.

– Выдумки, – сказала я, как можно более безразличным тоном, глядя на пучок мяты. – Кому тут прятать-то? У нас даже воров-то порядочных нет. Одни честные труженики.

Гаррет повернулся ко мне, прищурив свои хитрые, маленькие глазки, похожие на две изюминки.

– А ты что скажешь, Лианна? Твоя хата с краю, ты всякое видишь. Небось, этот охотник к тебе уже заглядывал? Спрашивал про твоих… козлов? – он растянул последнее слово, давая толпе насладиться моментом.

В толпе снова засмеялись. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Глупый, детский румянец, выдававший меня с головой.

– Заглядывал, – подтвердила я, стараясь сохранять спокойствие и глядя куда-то мимо него, на бочку с солёными огурцами. – Спросил про шум. Я сказала, что это, должно быть, барсуки в овраге роются.

Наступила короткая, звенящая пауза. А потом Гаррет разразился таким оглушительным, самодовольным хохотом, что закашлялся, и его лицо стало цвета спелой свеклы.

– Барсуки! – выдохнул он, вытирая навернувшиеся слёзы. – В нашем-то овраге? Да там последний барсук лет пять назад с голоду сдох! Леса уже который год пустые – ни зверья, ни птицы. Ха-ха-ха!

Ко мне подошла соседка Элсида, прядильщица из дальнего конца деревни, и сочувственно потрепала по плечу. Её пальцы были шершавыми от постоянной работы с шерстью.

– Не обращай внимания, дитя. Старик сегодня с утра злой – бочка с солёными огурцами у него прокисла. Тебе же лучше знать, что у тебя во дворе шумит.

Я кивнула, чувствуя, как под взглядами окружающих мне становится душно и тесно. Они не верили в охотников. Они видели в этом лишь повод для сплетен и шуток, забавный розыгрыш, устроенный самой судьбой. И не понимали, что играют с огнём, стоя на бочке с порохом.

И в этот момент из-за угла лавки вышел Каэрон.

Он появился внезапно, словно материализовался из самого воздуха, насыщенного слухами и страхами. Он остановился в нескольких шагах, и его присутствие ощущалось, как резкий порыв ветра, врывающийся в душную комнату. Все разговоры смолкли, а смешки оборвались на полуслове.

– Обсуждаем последние новости? – спросил он своим ровным, безэмоциональным голосом. Его взгляд, холодный и светлый, скользнул по толпе, выхватывая лица, и остановился на мне. Казалось, он не просто видел меня, а сканировал, считывая каждый мускул, каждую мелкую дрожь и каждую спрятанную мысль.

– Только самые скучные, – ответила я первое, что пришло в голову, заставляя губы растянуться в подобии улыбки. – Погода. Урожай. Козлы. Обычные деревенские радости.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. В его глазах не было насмешки, а лишь плоская, зеркальная поверхность, отражающая мою собственную ложь и мой страх.

– Козлы, – наконец повторил он. Без тени удивления или недоверия. – Как интересно.

Он развернулся и пошёл прочь тем же бесшумным, неспешным шагом, а толпа стала медленно расходиться, перешёптываясь между собой, бросая на меня косые, полные любопытства взгляды. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не поверил. Снова. И эта встреча закончилась немым приговором.

Вечером, возвращаясь домой с пустой котомкой и полной головой тревожных мыслей, я заметила на своём пороге небольшой свёрток. Он лежал аккуратно, на самом видном месте, будто ждал меня. Сердце снова забилось где-то в горле. Я оглянулась – вокруг ни души, лишь вечерние тени сгущались в переулке.

Я наклонилась и подняла его. Свёрток был лёгким, туго перевязанным бечёвкой. Внутри не оказалось ни записки, ни подарка. Там лежала лишь одна-единственная серебряная монета незнакомой чеканки. Она была холодной и очень тяжёлой, тяжелее, чем должна была быть.

Я подняла её и перевернула на ладони. На обратной стороне, вместо профиля какого-нибудь забытого короля или герба Арвиэля, была выгравирована голова дракона. Чёткая, яростная, с оскаленной пастью.

– Ну что, – раздался из темноты сарая знакомый голос, лишённый привычной иронии. – Похоже, тебе сделали предложение. Или это аванс?

Я сжала монету в кулаке так, что её зубчатые края впились в ладонь.

– Это не предложение, – тихо сказала я, глядя на темнеющее небо. – Это намёк. Или предупреждение.

– Намёк на что? – спросил Зирра, и в его тоне послышалась неподдельная тревога.

– На то, что игра началась. И ставки гораздо выше, чем я думала.

Туман снова спускался на деревню, заворачивая её в молочно-белую пелену. Но теперь он не скрывал нас, а только делал невидимой угрозу, которая подбиралась всё ближе, оставляя на пороге холодные, серебряные знаки.


## Глава 4. Сон, который не снился

Серебряная монета жгла ладонь, будто раскалённый уголёк, выхваченный из самого сердца костра. Я судорожно разжала пальцы, и она с глухим, зловеще-значимым стуком упала на земляной пол хижины. В тусклом свете огарка свечи голова дракона на реверсе смотрела на меня пустыми, бездушными глазницами. Это был не просто кусок металла. Это был приговор, отлитый в серебре.

– Это не плата, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от зловещего кружочка. Он казался единственной точкой фокуса в поплывшем мире. – Это сообщение. Чёткое и недвусмысленное.

– «Иду за тобой»? «Сдавайся»? «Люблю тебя, подпиши вот тут, внизу, мелким почерком»? – Зирра лениво перевернулся на спину в сарае, отчего всё его сооружение из ящиков жалобно заскрипело, протестуя против такой неосторожности. – Люди так любят всё усложнять. Взяли бы и написали прямо: «Убирайся из деревни, уродец». Или «Твоя очередь мыть посуду в таверне». Сэкономили бы время, металл и мои нервы.

– Он написал прямо, – я подняла монету, и холодок от неё побежал вверх по руке, к локтю. – Он говорит: «Я знаю. И я даю тебе фору. Возможность бежать». Или… – я сглотнула комок в горле, – «…я даю тебе шанс сдаться без лишнего кровопролития. Пока».

– О, как романтично! – проворчал дракон, и я услышала, как он царапает когтем стену. – Прямо как в тех балладах, что ты иногда напевала, где прекрасный рыцарь дарит даме сердца не цветок, а отрубленную голову её злейшего врага. Ты должна быть польщена. Такой жест! Такая тонкость в намёках!

Я не ответила. Тяжесть в груди росла, сжимая горло, словно невидимая рука. Весь этот день, все эти взгляды, этот ядовитый, самодовольный смех Гаррета… Всё это было мелкой, суетливой пылью по сравнению с эти холодным жестом. Каэрон не просто охотился. Он вёл сложную, многоходовую игру, расставляя фигуры на доске, которую я лишь смутно начинала различать. И я была в ней не просто пешкой. Я была королевой, которую уже объявили матом, но ещё не успели снять с доски.

Ночь не принесла покоя. Я ворочалась на жесткой кровати, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями. Ветер завывал в вершинах сосен за околицей, и его гул казался полным насмешки. Где-то далеко, в глухой чаще, ухал филин, отсчитывая секунды до неотвратимого конца. А в сарае, в такт моему беспокойному сердцу, постукивал о стену беспокойный хвост Зирры. Его тяжёлое, чуть хриплое дыхание было единственным знаком, что я не одна в этом внезапно ставшем таким огромным, холодным и бесконечно враждебном мире.

Сон, когда он наконец пришёл, был не отдыхом, а продолжением кошмара наяву.

Я стояла на краю света. Или на том, что от него осталось. Под ногами не было земли – лишь колкая, серая, безжизненная пыль, поднимаемая ледяным ветром. Он завывал тысячами голосов, и в этом леденящем душу вое слышались обрывки слов, проклятий, мольбы и последних вздохов. Это был ветер, сотканный из отчаяния.

– Пустой Край, – прошептал кто-то рядом.

Я обернулась и увидела Зирру. Но не того, знакомого, самодовольного и язвительного компаньона моих будней. Его чешуя, обычно такая яркая, была тусклой, почти серой, будто её покрыли слоем пепла. А в его золотых глазах, всегда таких живых и насмешливых, плескалась такая бездонная, всепоглощающая тоска, что у меня внутри всё оборвалось, и мне захотелось плакать. Плакать от бессилия и чужой, невыносимой боли.

– Что это за место? – закричала я, но ветер, словно живой и злобный, унёс мои слова, оставив лишь беззвучное движение губ.

– Конец, – ответил он, и его голос был эхом, доносящимся из-под толщи веков. – Или начало. Здесь ушли последние. Здесь истончилась ткань мира, порвалась сама его материя. Здесь… ждут.

– Кто ждёт? – снова попыталась я крикнуть, но мой голос был тише шепота.

Вместо ответа он медленно, с ленивой грацией, поднял крыло и указал вперёд. В серой, колышущейся мгле что-то зашевелилось. Тени. Десятки, сотни, тысячи теней. Они были похожи на людей – две ноги, две руки, – но пустых, как высохшие стручки. Они шли без цели, молча, и от них веяло абсолютным одиночеством, что я инстинктивно отшатнулась, желая убежать и спрятаться.

И вдруг одна из теней, та, что была ближе других, подняла голову. Под капюшоном из тьмы я увидела своё собственное лицо. Пустое. Без мыслей. Без воспоминаний о первом поцелуе солнца на щеке, о вкусе свежеиспечённого хлеба, о смехе Зирры.

Это было лицо человека, из которого вынули душу, оставив лишь идеальную, безупречную, но совершенно мёртвую оболочку.

Я закричала. Закричала так, как не кричала никогда, отчаянно, до хрипоты, до боли в легких. Этот крик и выбросил меня из сна, как пробку из бутылки.

Я резко села на кровати, сердце колотилось, как бешеная птица, пытающаяся вырваться из клетки рёбер. По щекам текли слезы, солёные и горячие. В доме было тихо и темно, лишь слабый свет будущего утра робко серебрил край окна. За ставнями по-прежнему шумел ветер.

– Лианна? – донёсся из сарая тревожный, непривычно серьёзный и собранный голос. Не вопрос, а точное попадание. – Ты… видела?

Я молча кивнула в темноте, потом, спохватившись, что он не видит, прошептала, и голос мой сорвался на полуслове:

– Видела. Что это было, Зирра? Что это за место?

Он помолчал, и в тишине ночи я услышала, как скрипнули его когти по полу сарая, и как он издал какой-то переполненный смыслом вздох.

– Предупреждение, – наконец сказал он. Его голос звучал старым, усталым и бесконечно печальным, словно на него вдруг навалилась тяжесть всех прожитых им веков. – То, что видела ты… это Раскол. То, чем становятся те, кого насильно лишают нас визаров. Твоё возможное будущее, Лианна, если попадемся. Моё прошлое, которое я помню, но не помню, как сквозь туман. И то, что идёт сюда прямо сейчас сквозь ту самую брешь, которую Орден проделал в ткани мира.

Я обхватила колени руками, пытаясь согреться, но мороз по коже был не от ночного холода, а шёл изнутри, из самой глубины души.

– Они идут сюда? В деревню? – спросила я, и мой шёпот прозвучал беспомощно.

– Они идут повсюду, – поправил он, и в его голосе зазвучала беспощадная правда. – Они идут за жизнью. За теплом. За памятью. За всем, чего у них нет. А Орден Разлома… Орден указывает им дорогу. Указывает на нас.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать прочь образ своего пустого, бездушного лица. Это было страшнее любой явной угрозы. Страшнее меча и огня. Это была смерть при жизни. Уничтожение самого понятия «я».

– Что нам делать? – в моём голосе прозвучала та самая, несвойственная мне, чужая слабость, которую я ненавидела.

– Бежать, – ответил он без тени сомнения, без колебаний. – Они ещё далеко, на самой границе. Но скоро… скоро будет поздно. Мы должны идти туда.

– Туда? – я с ужасом посмотрела в ту сторону, где в моём сне был Пустой Край. – Но это же…

– Дом, – закончил он за меня, и в его голосе вновь прозвучала тоска из моего сна. – Это мой дом, Лианна. И единственное место, где мы можем всё остановить. Где ты можешь всё остановить.

За окном посветлело. Ночь отступала, уступая место хмурому, безрадостному рассвету. Но с её уходом легче не стало. Теперь внутри меня поселился новый, более глубокий и осознанный страх и понимание.

Охота началась. Но теперь мы были не просто дичью, за которой гонятся охотники. Мы стали мишенью в войне, о которой даже не подозревали. Войне за саму душу этого мира.


## Глава 5. Охота начинается

То утро было похоже на хрустальный кубок, наполненный до краев тишиной – звенящей, хрупкой и готовой разбиться от малейшего прикосновения. Воздух в хижине застыл неподвижно, и даже вездесущие пылинки, обычно танцующие в солнечных лучах, словно затаили дыхание, повинуясь всеобщему настроению. Эта тишина всегда казалась мне куда более зловещей, чем самый бушующий шторм. В бурю ты борешься со стихией, а в тишине ты остаешься наедине с собственным страхом, и у него появляется слишком много места, чтобы разрастись до чудовищных размеров.

Я молча подняла с пола злополучную монету. Прикосновение к металлу снова обожгло пальцы ледяным холодом, который, казалось, проникал прямиком в кости. Я сунула её в карман платья. Теперь она лежала там тяжёлым, неумолимым грузом, чёрной дырой, которая притягивала к себе все мои мысли и напоминала о себе при каждом шаге глухим, металлическим стуком о бедро.

Завтрак – жалкий кусок чёрствого, как камень, хлеба и ломтик сыра, покрытый белесой плесенью, – не лез в горло. Вместо вкуса я чувствовала лишь привкус страха, медный и неприятный, будто я облизала ржавый гвоздь. Каждый кусок приходилось проталкивать в себя усилием воли.

– Итак, – раздался из сарая голос, с трудом вернувший себе часть привычной язвительности, но лишённый прежней энергии. – Обсудим план великого и стратегического отступления? Или продолжим исполнять роль живых мишеней, с благородным видом ожидая, когда твой поклонник с мечом явится с утренним визитом и традиционным букетом… гм… отрубленных голов?

– План, – отрезала я, с раздражением отпихивая ногой его опустевшую, вылизанную до блеска миску, валявшуюся на полу, – заключается в том, чтобы ты сидел тише воды, ниже травы и прочей огородной растительности. А я… – я сделала глубокий вдох, пытаясь придать голосу твёрдости, – …я попробую выяснить, насколько сильно наша милая, спящая деревня успела обрасти слухами.

– Опять меня в темницу! – возмутился он, и по скрипу ящиков я поняла, что он ворочается. – Это дискриминация по видовому признаку! Я мог бы быть твоим личным телохранителем! Одно лишь мое присутствие внушает благородный трепет и уважение к частной собственности!

– Твоё присутствие внушает желание вызвать стражу, деревенского знахаря и, возможно, экзорциста, – парировала я, натягивая самый потрёпанный платок. – Сиди. Ешь свой неприкосновенный запас вяленой баранины. И, ради всего святого, не высовывай свой любопытный нос. Ни на секунду.

Выбравшись из дома, я почувствовала себя голым нервом, брошенным на раскалённый песок. Каждый скрип ветки под ногами, каждый оклик за спиной, каждый приглушённый смех из-за забора заставлял вздрагивать и сжиматься внутри. Деревня, ещё вчера бывшая такой привычной и безопасной, вдруг показалась полной невидимых ловушек и подвохов. За каждым углом, в тени каждой занавески, мог стоять он. Или кто-то, кто уже согласился стать его глазами и ушами за горсть серебра.

Лавка Гаррета была, как всегда, центром вселенной. Но сегодня её атмосфера была иной, изменившейся, как погода перед грозой. Не было слышно громкого, самодовольного смеха и оживлённых, ни к чему не обязывающих споров. Люди стояли небольшими, плотными кучками и перешёптывались, бросая настороженные, быстрые взгляды на чужаков – а их сегодня было подозрительно много. Пара грубоватых мужчин с недобрыми лицами и подозрительными, слишком объёмными узлами за спинами; женщина в дорожном плаще, с лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение холодного безразличия… Все они выглядели так, будто ищут что-то. Или кого-то. Их взгляды, скользящие по лицам, были похожи на удары щупалец.

Сам Гаррет за прилавком не улыбался, а нервно перебирал грошики, отложенные для сдачи, и бросал короткие, тревожные взгляды на дорогу, словно ожидая оттуда чего-то неприятного.

– Лианна, – кивнул он мне, когда я, сделав вид, что меня интересуют яблоки, приблизилась. Его голос звучал приглушённо. – Осторожнее, дитя. Странные люди пошли. Не наши.

– Это из-за вчерашнего? – спросила я, беря в руки яблоко и делая вид, что изучаю на нём воображаемый изъян. – Из-за охотника?

– Он не один, – прошептал старик, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах старого табака и лука. – С утра уже трое спрашивали. Про «шум в ночи» и «диких зверей». И… про тебя спрашивали, Лианна.

У меня засосало под ложечкой, и в глазах потемнело. Я положила яблоко на место, боясь, что мои дрожащие пальцы его уронят.

– Про меня? Что именно?

– Кто ты такая, одна ли живёшь, не видела ли чего странного в последнее время… – он поморщился, как от боли. – Я, конечно, ничего такого не сказал. Наши люди, они хоть и болтливы, но своих не сдают. Но другие… – он многозначительно, почти незаметно, скосил глаза в сторону группы приезжих, расположившихся у колодца.

Я поблагодарила его и поспешно ретировалась, чувствуя, как на мою спину ложится тяжёлый, недобрый взгляд одного из незнакомцев. Паранойя? Возможно. Но монета в кармане напоминала, что у паранойи в нашем случае есть самые веские основания.

Именно возле кузницы, откуда доносился привычный звон молота о наковальню, я снова увидела Каэрона. Он не прятался и не выслеживал, а стоял посреди улицы, беседуя со старостой деревни, и его поза была нарочито расслабленной. Но я видела, как его глаза, эти холодные, светлые озёра, скользят по округе, фиксируя каждую деталь, каждое движение. Каждого человека. В том числе и меня, застывшую в нерешительности.

Я замерла, не зная, идти ли дальше, демонстрируя ложную уверенность, или повернуть назад, что было бы равносильно признанию вины. Бегство выдало бы меня с головой. Но и приближаться к нему, чувствуя на себе этот взгляд, было сродни пытке.

Именно в этот момент, словно сама судьба решила подтолкнуть меня в пропасть, из-за угла кузницы выскочила соседская детвора, гоняя самодельный кожаный мяч. Их визг, такой беззаботный и жизнерадостный, прозвучал злой насмешкой. Один из мальчишек, самый младший, не глядя, налетел на меня, запутавшись в моих ногах.

Я не удержала равновесие. Мир опрокинулся. Я рухнула прямо на землю, а из кармана моего платья высыпалось всё его нехитрое содержимое – ключ, тряпица, пара засохших трав… и та самая проклятая, звенящая монета.

Время остановилось, сжалось в одну точку. Звуки улицы смолкли, будто кто-то выключил их рубильником. Я, всё ещё сидя на земле, видела, как монета, вращаясь, описала плавную дугу и подкатилась прямо к запылённым сапогам Каэрона.

Я видела, как его взгляд опустился вниз на этот серебряный кружок. Видела, как его глаза, всего на долю секунды, сузились, уловив изображение на ней. Видела, как на его лице, этой отполированной маске из плоти и костей, не дрогнул ни один мускул. Ни удивления, ни гнева. Лишь… понимание. Холодное, как сталь, и безжалостное, как приговор.

Он медленно, с той самой пугающей плавностью, наклонился. Его пальцы, длинные и уверенные, подняли монету. Потом он сделал два неспешных шага и оказался прямо надо мной, заслонив собой солнце. Я не могла пошевелиться, парализованная стыдом, страхом и отчаянием.

– Обронили, – произнёс он своим ровным, ничего не выражающим голосом, протягивая мне монету.

Я молча, будто во сне, протянула дрожащую руку. Он опустил монету мне на ладонь. Его пальцы не задели моей кожи, но казалось, от них веяло ледяным холодом самого Пустого Края.

– Красивая вещица, – заметил он, и его взгляд снова впился в меня, тяжёлый и неумолимый. – Редкая чеканка. Нечасто такое встретишь в наших, провинциальных, краях.

– Подарок, – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло и неестественно. – От… дальнего родственника.

– Понятно, – он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что можно было бы принять за вежливый интерес, не будь оно таким леденящим. – Берегите его. Такие подарки… имеют свойство привлекать излишнее внимание.

Он развернулся и пошёл прочь, как ни в чём не бывало, продолжая свой беседу со старостой. Но я-то знала. Я видела ту самую, короткую, как вспышка, тень в его глазах, когда он смотрел на драконью голову. Он всё понял. Вся наша хрупкая, смехотворная игра в кошки-мышки, все наши жалкие уловки с козлами и другой живностью рухнули в одно мгновение, с грохотом и пылью, прямо здесь, на деревенской улице.