# Лингвомодели Иных Миров / Возможности

Лора Джек, Джонни Лейн

Возможности требуют осторожности. Подобранный на обочине котёнок может стать началом конца, а встреченная в парке малышка запросто превратит тебя в улитку. Да и сам ты, не ровён час, превратишься в кого угодно – в головастика, в грустного призрака на кладбище в родительский день, в бесконечно живущую мумию или в «как будто себя – но с деньгами!». Возможности требуют осторожности, но и она совсем не панацея.

## Толстикова и тонограф

В ночь со вторника на среду из бабки Толстиковой чуть не вывалилась душа, а в среду утром, уже после обхода, в палату заглянул ещё один доктор, новенький какой-то, и участливо спросил:

– Вы, Вера Васильевна, плохо спали?

– Хорошо, – не призналась она. Доверять новичку резонов не было. Лето красное, а он бледнющий, видно, и сам весь больной, как такому лечить?

– Давайте я вас послушаю. – И он снял слушалку с загривка.

– Зачем? – недоверчиво спросила бабка.

– Как зачем? Чтобы иметь понятие о вашем состоянии.

– Вот привезут в понедельник тонограф, тогда всё и поймётся. – Из большого уважения она называла томограф тонографом, хотя в чём тут уважение, вряд ли сказала бы.

– Ишь какая умная!.. Ну, так тоже нельзя, Вера Васильевна, – возмутились, каждая в меру своей зловредности, обе соседки по палате – Маслакова и Сомова.

– Капризничать – это вы зря, – веско, не по-молодому сказал доктор. – Хорошо, привезут. Но с ним ещё разбираться и разбираться. Монтаж. Пусконаладочные работы. И кто вам вообще сказал, что это панацея?

Ответить Вере Васильевне было нечего. Такого ей точно никто не говорил. Но о том, что чудо-аппарат на днях будет здесь, разговоров хватало. Не в каждой районной больнице такие штуки устанавливают, а вот их Зелёному Логу повезло.

– Она ещё и таблетки не пьёт. Прячет! – наябедничала шустрая гастритница Маслакова, чистая вселенская несправедливость в грязном халатике – только на четыре года моложе Толстиковой, а кажется, что на целую вечность.

– Хм. Удивительно… – И доктор уставился на неотаблеченную бабку, как будто только что её увидел и от вида её забыл, зачем пришёл. Встрепенулся он только когда Толстикова недовольно поёрзала. Встрепенулся и завёл положенную волынку. – Вера Васильевна, таблетки не конфетки. Это не «хочу» или «не хочу»… чу-чу-чу… мне как врачу… – монотонно разъяснял он. Толстикова его не слушала, а смотрела как на что-то, что нужно пережить – на ливень или закрывающийся раньше времени собес. Зачем они, доктора? Две недели лежит, а что с ней, до сих пор не сказали. Зачем доктора, если есть тонограф?

Она хорошо представляла себе эту чудо-машину. Увидела как-то по телевизору и сразу сообразила, почему он так по-графски называется. Потому что обслуживает всех как графьёв. Ни в каком месте не протыкает, никаких неудобств не доставляет, а указание на болячку выдаёт самое правильное. Не как для кого попало, а как для того, о ком беспокоятся. Ради этого она готова была и подождать. Жить она не устала, ещё бы пожила. Лет хотя бы пяток, до восьмидесяти шести к примеру. Что ноги порой не ходят, это неудобно и неприятно, но не постоянно же так. Пережидаешь – и опять ходишь. А вот что с душой такая ерунда ночью приключилась…

Ночью бабка Толстикова проснулась от громкого, грозного даже, тиканья часов, хотя в палате совершенно нечему так тикать (тик-такать!), ТИК-таак… ТИК-таак… Проснулась и чувствует: тянет её куда-то вниз и вбок. Повернула голову, а там… Господи боже, царица небесная, жизнь прожила, а не знала, что так бывает! В белом-белом, каком-то особенно туманном свете заоконного фонаря видит она вторую себя – один в один. И вторая эта – вбок из неё выпирает, с кровати свешивается! Из ноги – нога, из руки – рука, а из головы, понятно, – голова, хотя, понятное дело, видно её только если глаза до самой последней возможности скосить. И эта вторая бабка Толстикова примерно наполовину уже вывалилась. И вроде тяжёлая она (тянет-то как!), а вроде и наоборот – от малейшего движения колыхается вся, насквозь просвечивает! «Душа это моя, господи боже…» – подумала бабка. А дальше не помнит, что было. Кажется, закричала.

И теперь вот каким вопросом она озаботилась. Как до этого самого тонографа дожить? До понедельника душа ещё пять раз выпасть может. Может и десять. Кто знает, как часто она собирается выпадать? И кто скажет, не диво ли дивное, не редкость ли редкая, что прямо сегодняшней ночью не покинула этот мир Толстикова Вера Васильевна, 1942-го года рождения?

Доктор ещё маленько поругался-постыдил, ничего не добился и собрался уходить, но был заполучен для дополнительной консультации Толстиковской соседкой напротив, сорокапятилетней Сомовой, чем-то и впрямь похожей на сома – лицо широкое, глазки маленькие, рот длинной унылой складкой. А уж как эта рыбина пожаловаться любит… Веру Васильевну поклонило в сон. Даже и не в сон, а в дремоту – и всё картинки да мысли, картинки да мысли…

Открывает глаза – а доктора уже и нет. И соседок нет, гулять, видно, ушли. Они часто гуляют. Приходят дово-ольные. Они на этих своих прогулках едят передачки, чтобы с беспередачной, одинокой как перст Верой Васильевной не делиться. Думают, она не знает. А что там знать? И в окошко видно, и чуешь. Чуешь, когда собираются, чуешь, когда приходят. Витает в палате приторно-сливочное, а то, бывает, медовое, а то вот прямо сдоба-сдоба… Досадно бабке, конечно. Жалко себя и жалко, что люди такие жалкие. Жадные, недобрые. Так и представляется, как сонная Сомова и шустрая Маслакова в вечно заляпанном халатике жуют всякие вкусности. Одна медленно, другая шустро, но зубки остренькие у обеих – как, скажем, у кошек.

Кряхтя и скрипя кроватными пружинами, Вера Васильевна поднялась, подхватила трость и доковыляла до окна. Красота-то какая, господи боже! Не больничный двор, а сказка, вон зелени сколько. А вон в этой зелени, на скамейке под липой, соседушки. Между ними – белый пакет, а что в пакете, не видно. Интересно, но долго угадывать некогда. Во время этого короткого утреннего забытья у Веры Васильевны родился план.

Вчера муж Сомовой принёс ей святую воду. Эта сонная кулёма, даром что молодая, лечится от давления. И вычитала где-то, что если смачивать лоб святой водой, давление выправится. А если обтереться этой водой? А если обтереться этой водой, то душа вываливаться и перестанет! Святая преграда как-никак! До понедельника как-нибудь получится продержаться на святости, а там, может, не так и долго те приладочные работы? Разве там так уж много надо прилаживать?

Только не выпросить у Сомовой и снега зимой. А попросишь, так ещё назло и спрячет подальше. Вот и поковыляла Вера Васильевна к Сомовской тумбочке.

– Прости меня, господи, много ведь я не возьму…

Но и мало взять не получилось. Нисколько не получилось. Нет тут бутылочки со святой водой!

Даже слёзы выступили. А силы, наоборот, иссякли. Видно, от расстройства. Еле как добралась бабка Толстикова до своей кровати – и рухнула, только пружины кроватные охнули. Никакого другого плана, кроме свято-водного, у неё не было.

Так она и пролежала до тёмного вечера – ей даже обед и ужин в палату приносили, – а вечером глядь – прикладывает Сомова ко лбу примочку, а рядом, на тумбочке, вся отпотевшая святая бутылочка!

– Холодильник… – одними губами сложила Вера Васильевна. Вот что значит старость, и памяти нет – холодильник на глаза не попался, она про него и не вспомнила. А не попался потому, что не в палате он стоит. В коридоре.

– Приятно холодит, – хвастается Сомова. Держит белоснежную тряпку на лбу, а с тряпки стекают капли прямо ей в глаза, и выглядит она заплаканной – но от счастья.

Дождалась Вера Васильевна, когда эта счастливица воду обратно отнесёт, собралась с последними силами – и туда.

Ну, а дальше дело техники. Бутылочку в карман – туалет – мокрый ватный диск – и нате пожалуйста, защита! На словах оно, конечно, быстрее, чем на деле, но и дело сделалось. Всё у неё получилось. Так ей казалось вплоть до ночи.

А ночью совсем уж какая-то ерунда началась.

Снова затикали невидимые громогласные часы, снова потянуло бочину. Глядь – ну конечно, высунулась полупрозрачная Толстикова №2, да так сильно! Висит, колыхается…

А это ещё что такое?!

Видит Вера Васильевна такую вопиющую картину. Сидят Маслакова и Сомова на корточках у её кровати, вцепились в её душу в четыре руки – и тащат!

Хотела бабка Толстикова крикнуть – а голоса почти и нет. Так, хрипы одни, подвывания. Лежит, хрипит и подвывает:

– Что ж вы… ы-ы… девоньки-и-и… Отпусти-ити-и…

– Кого куда… отпустить… – Шустрая Маслакова уже и не шустрая совсем, выдохлась. Пыхтит, жиденькую седую чёлку со лба сдувает. – Мы еле держим!

– Чиво держити-и-и-и…

– Душу твою, чего ж ещё! Уф-ху-у-у… Ты до тонографа своего хочешь дожить или не хочешь?

– Так тоже нельзя, Вера Васильевна, – пыхтит от напряжения и Сомова. – Вы нам хоть немножко помогайте. Ну тяжело же!.. Так! Пошла-пошла… Пошла-пошла-пошла!

И действительно: случилась таки подвижка. Душа пошла задвигаться обратно, а Маслакова и Сомова её подталкивали, пока не послышался чёткий, громкий как гром небесный, щелчок.

– Вроде всё, – выдохнула Маслакова.

– Всё, аха, – выдохнула и Сомова.

Обе они, обалдевшие, сидели на полу, отдыхали.

Вера Васильевна лежала, уставясь в потолок. Чувство облегчения оттого, что перестало тянуть, что всё это прекратилось, надёжно перекрывало все остальные мысли и чувства. Немного так полежав, она спросила:

– Это вы, девоньки, меня спасали… или как?

– А нет, дурака мы тут валяли, – съязвила Маслакова как умела. Умела она так себе, зато любила. – Вторую ночь вообще-то корячимся. Как за растрату!

– Аха, – согласно мотнула головой Сомова.

– И зачем это вы?..

– Делать нам нечего.

– А вода, значит, не того. Не помогает… – начало доходить до Толстиковой.

– Ты про какую это воду?

– Про святую…

– Вот кто у тебя водицу тырит! – хлопнула Маслакова по голому Сомовскому плечу. – А мы-то думаем!..

– Я не тырила. – От возмущения Толстикова даже нашла в себе силы усесться. – Я немножко взяла. Для дела!

– Как маленькая, – развеселилась Маслакова. – А не спросила почему?

– Так не дали бы! Вы ничего мне не даёте, сами гуляете, сами кушаете! Сами разговариваете – всё без меня! – прорвало бабку. Вероятно, фонтан обвинений бил бы и дальше, но в палату заглянула постовая медсестра.

– Что за ассамблея? Два часа ночи!

Соседушки вспорхнули, как перепуганные воробышки, и разлетелись по своим койкам.

– Ассамблея… – словно пробуя на язык, повторила Маслакова, когда шаги сестрички стихли. – Всё-таки она умная. Как утка! А вот ты, Вера Васильна, – нет, не умная. Совсем ты, Васильевна, ополоумела! – горячо зашептала она. – Ты же сама нас со сладостями с палаты гонишь!

– Я? Куда?

– Хоть куда, только чтоб не в палате! У тебя же диабет! И за прогулки ты сказала: сама буду гулять, у окна буду стоять, с меня и хватит. И что болтаем мы, ты бесишься, вот лишний раз и не болтаем!

– Да?

– Очень даже да!

– А если вам водичка нужна, Верочка Васильевна, или что-нибудь другое, так вы говорите, – поддакнула Сомова. – А если здесь у меня чего-то не будет, так мне принесут. Вам принесут. Это же не сложно.

– Не сложно?

– Не придуривайся ты уже, всё это тебе говорили! – не выдержала Маслакова.

– Вообще, да. Я говорила, – снова поддакнула Сомова.

– Как хорошо, – сказала бабка Толстикова и закрыла глаза. Мне принесут, вам принесут, нам принесут… Как хорошо, что кто-то что-то принесёт. Что уже говорили. Мир стал удобный и мягкий, как будто они помирились – Вера Васильевна Толстикова и мир. И соседи у неё, оказывается, хорошие, это память плохая. Зубастенькие кошечки её видений разбежались, разлетелись, растаяли, и появился он, Тонограф, большой и правильный. И всё понялось! От понимания вообще всего вдруг стало тяжело, но сразу прошло. Потом послышалось, что снова затикали неведомые часы, но нет, это всего лишь медсестра по линолеуму прошлёпала.

Утром Толстикова не проснулась.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Не дотянула до своего тонографа! А мы проспали, – скорбно покачала головой Маслакова.

Сомова заплакала. И так проплакала до обхода, а на обходе зачем-то спросила у коротконогенькой, всегда недовольной лечащей – а где тот, молодой? Но лечащая только глянула на неё с вящим неудовольствием. Медсестричка же на этот вопрос ответила. Нет никакого молодого, сказала она.

И не соврала. По крайней мере в Зелёном Логе его уже нет. Он и так застрял здесь больше чем на сутки. Прибыл за душою Толстиковой – пришёл её черёд, закончилось её времечко, – а тут упрямые соседи по палате. Бывает! Но он не в обиде. Какая может быть обида у света? У белого-белого света, напоминающего густой, светящийся туман.

Впереди у него новая работа.

А впереди у Маслаковой ещё двенадцать лет жизни. Самой разной, шустрой и не слишком, язвительной и не очень. И всю оставшуюся жизнь она будет называть томограф тонографом.

И Сомова тоже. Но осталось ей только полтора месяца. Уже в начале сентября её разобьёт обширный инсульт, после которого её уже никто не соберёт. И прибудет за нею коллега «того, молодого». И увы, не застрянет ни на единую минуточку.

## Ваш муж вам не доверяет

Обычно Кацуба не оставалась до пяти, вот и теперь уже накидывала шубку, когда в триста пятую постучались.

– В учреждениях – не стучатся. Войдите!

Никто не вошёл.

– Хм… Ладно, девица-птица моя, – помахала она Гуле, – до завтра!

Двери приоткрылись и замерли, но никто не входил и даже не заглядывал.

Кацуба выглянула сама.

– Да кто там?.. Вы кого-то ищете? – попятилась она. – Постойте… – Прямо на неё шёл огромный, с пятнистой лысой головой старик. – Стойте же уже!

– Я ветеран…

– Ветеран?.. Гуля, это по твою душу! – обрадовалась Кацуба, обогнула старика, ещё раз помахала Гуле и упорхнула.

Старик беспомощно озирался.

– Здравствуйте! – дружелюбно сказала Гуля.

Казалось бы, с чего ей – низкорослой (154!) двадцатитрёхлетней девице – быть дружелюбной? Да, девице. Знала бы Кацуба, как близка она к истине с этой своей «девицей-птицей»! Вечно Гулю как-то прозывали. В школе почему-то – «китаёза». («Не китаёза, а Боева Галина, так им и скажи, Боева Галина», – бубнила мама.) В институте стали звать Гулей, тоже на какой-то восточный манер. Они тогда с Кашкиной сдружились, и та её много и весело поучала. «Кем хочешь, тем и будешь. Хоть Линой! Ты захоти. Говоришь «Галя», а получается «Гуля» какая-то. Ты захоти. И почётче, не мямли! Где позитив? где позитив?» – щёлкала Кашкина по плоскому Гулиному носу. Пальчики у Кашкиной были тоненькие, почти на каждом – колечко. И личико тонкое. Она попала под поезд. «Где позитив? где позитив?» – хлюпала Гуля на похоронах. Потом у неё случился срыв. Не пилось и не елось. Очень плохо спалось (мешал даже дождь, а дождя было много). Всё время рыдалось – могла разрыдаться, просто глянув в окно, просто рассчитываясь за проезд, – такое всё мокрое, и деньги, и окна, и обувь, и земля, – и Кашкина, там, в земле.

Всё это было очень невовремя, сразу после диплома, когда Гуле надо было работу найти. Как выразилась мама, «трудоустроиться». «Иди и трудоустройся. Скажи им – денег нет». Кому «им»? Куда «иди»? «Инженеры-экологи» требовались, но вкупе с протекцией, опытом работы, каким-то мало-мальским, в конце концов, обаянием. Гуля еле на ногах стояла. И звонила, ходила, искала – в общем, рыдала.

Дошло до того, что она хлопнулась в обморок. Возле одной из кашкинских саун (кашкинская мать владела тремя) у прохожего мобильник зазвонил. Застучал. Стуком колёс поезда.

Очнулась – белые облака, синее небо. Натяжной потолок в сауне. И кашкинская мать ей давление меряет.

– Восемьдесят пять на шестьдесят восемь… А ты чего худая такая?

Кашкинская мать была женщиной трезвой, к мистике не склонной. Про стучащие колёса она сказала так: «Это дуре бы моей их услышать», – и никаких тебе слёз. А ведь ещё и двух месяцев не прошло… Гулю Татьяна Александровна не любила, считала, что дочь могла найти подружку получше. Чтобы не было такого диссонанса. Но теперь… Какие уж теперь диссонансы!

– Работаешь у меня, выходишь завтра.

– Кто?.. – спросила Гуля вместо «кем».

– Помощник администратора, вот кто. Деньги хорошие, бумаги оформим.

– И… что мне надо будет делать?

– Ничего, – пообещала Александровна.

Через три месяца Гулю уволили. Но по части хороших денег и «ничего» – так и было.

Поначалу Гуля боялась – даже не работы, а того, что трудно будет не вспоминать Кашкину работая у Кашкиной. Но всё оказалось по-другому, сауна не была местом для мрачных воспоминаний. Это тепло, запах, застывшие облака и приглушённые звуки. Звуки, получалось, всегда приглушённые – заказывали соседний зал, большой. С бассейном и караоке. Гуля обосновалась в маленьком. Заняться было нечем, клонило в сон. Александровна не появлялась, администраторша не нуждалась ни в какой помощи, более того – и она, и сутулая банщица Наргиса чуть ли не с «кышкышем» отгоняли Гулю от какого бы то ни было занятия. «Купайся, купайся», – тыкала Наргиса в подсвеченный бассейн. По-русски Наргиса практически не говорила… Администраторша тоже как в рот воды набрала. Здороваться она ещё как-то здоровалась, погоду комментировала, но на конкретные вопросы – ни на один конкретный вопрос – не ответила. Гуля перестала спрашивать. И однажды попробовала «купаться». Разумеется, ей понравилось! Наргиса улыбалась. Так и пошло: выходили посетители – заходили Гуля и Наргиса. Гуля плавала, Наргиса убирала, время от времени предлагая ей что-нибудь со стола. После большой компании – долго убирала и часто предлагала. Большие компании свинячили как в последний раз, а шумели так, что и приглушённый вариант впечатлял. Компании поменьше отдыхали потише, иногда совсем тихо, «камерно». Лучше всех вели себя семейные. Они не придуривались, были какими-то… стабильными, теми же. Гуле прекращало казаться, что всё уже хорошо и ничего не хочется. Ей хотелось. Замуж.

Однажды, немного «покупавшись», Гуля подтянулась к разноцветному забору из недопитых бутылок. Потом её привлекло невыключенное караоке… Разумеется, ей понравилось. Алгоритм изменился: теперь Гуля плавала, пила, пела и только потом уходила спать в свой маленький зал. Наргиса перестала улыбаться. Администраторша стала ещё молчаливей. В один прекрасный день Гулю позвала – пальцем поманила – внезапно возникшая Александровна и ткнула этим самым пальцем в ноутбук.

– Я ж хотела, чтоб ты отъелась. Дура…

На экране были какие-то пляски святого Витта. Плясала Гуля. Александровна включила звук, и истошный Гулин голос заорал: «А облакааааааа! Белагривыи лошааадки!..».

– Я не дура, – огрызнулась Гуля.

– Дыхни.

– Не дыхну. Я ж не виновата, что… – И Гуля рассказала обо всём, в чём она не была виновата.

О ногах, тенях, годах и замужестве. А ноги были короткие, и в длинноногой кашкинской тени она не нажила ни одного «каварера» (так мама их называла, «кавареры», и это мама всё время твердила – про тень) – за пять лет, ни одного! да и что вообще это были за годы, на кого, на что она училась, когда всего-то и надо, когда всего-то и хочется – замуж…

– В прошлый раз тебе денег хотелось, – напомнила Александровна.

– Не мне, а маме!.. Кто это снимал?!

– Ты с ними уже не работаешь.

И Александровна устроила Гулю в эту «ниишку» («Будешь бюджетницей, зато замужней»).

В понедельник Гуля стала бюджетницей, в среду ей сделали предложение. Случилось это прямо на учениях по гражданской обороне. Ну, или не прямо, почти…

У Гули не получалось надеть противогаз. К ней приставили двух «полудурков» (это Кацуба о студентах-полставочниках), но они ушли «за ватой для протирки» и не вернулись. Стоял глупый гул, запах резины и спирта…

– И зачем мне этот противогаз? – возмутилась – правда потихоньку, правда в пространство – Гуля.

– Как зачем? Учения, девушка… – ответило пространство. Гуля обернулась.

Он был выше Гули, но ненамного. Меланхоличный, очень терпеливый, он никуда не спешил, и Гуля тоже перестала спешить, и всё у неё стало получаться. Даже понравилось. Это, во всяком случае, было лучше, чем вернуться в лабораторию и слушать Кацубу (шеф попросил её ввести Гулю в курс дела, но пока выходило как-то так, что нет ни курса, ни дела, зато есть астрология, хэнд-мэйд, ароматерапия…). Гуля стала помогать кому-то ещё – подцеплять, выдёргивать, переводить, подтягивать, – и сама не уловила тот момент, когда они – с этим меланхолично-терпеливым – начали действовать сообща, заодно, вместе… Гул затихал, резина рассеивалась. Вместе они собрали недособранное, сложили недосложенное. Кто-то пошутил:

– Ты, смотрю, Палыч, жениться собрался?

Палыч согласился:

– Женюсь.

В конце рабочего дня он зашёл за Гулей. Звали жениха Константин Павлович Можаров.

Они долго ездили по городу, Гуля говорила и говорила, и рассказ у неё получался какой-то странный – подробный, но выборочный. Про Кашкину она рассказала – вплоть до щелчков, вплоть до колечек, а про срыв – нет. Про сауну – да, а про «белогривых лошадок» – нет. Про «бюджетницу» – да, а про «замужнюю» – опять нет… Но Можаров как будто сам догадался.

– Замуж вам надо… – сказал он и остановил машину.

За окнами было черно и глухо, в машине холодно («Печка барахлит, завтра на промывку отдаю…»). Гуля вздохнула и рассказала, почему не любит, когда Кацуба её девицей называет.

– Мне сорок два года, – немного помолчав, сказал Можаров. – Вы моложе, но… вдумчивы. Не будете, знаете… бегать задрав хвост… Мне нужен чёткий ответ, понимаете?

Гуля сказала своё чёткое «да» и что у неё замёрзли ноги.

– Ну – давайте тогда по домам. Раз у вас ноги и… тем более, такие дела, – уважительно кивнул он на Гулин живот – как будто она беременна, а не совсем наоборот.

Дома Гуля отогрелась и сказала маме, что выходит замуж.

– За кого?

– Да какая разница? За инженера по технике безопасности.

На следующее утро Можаров попросил Гулю подписать открытки для ветеранов труда, надо было пригласить их на юбилей института. «Уважаемый», «уважаемая», «уважаемый», «уважаемая», – кругленько выводила Гуля, щурясь от горячего зимнего солнца. Глаза буквально заволокла золотистая пелена. Настроение было приподнятое. Если бы ещё не эта Кацуба… От Кацубы несло какими-то резкими духами, и она битый час пересказывала лекцию «про отношения вообще» (конкретно Можаров не комментировался, потому что никогда, никогда она не обсуждала ничью личную жизнь!).

– …«Ваш муж вам не доверяет» – и это всё, переворот! Другой мир, другая история.

– В общем, всё по-другому, – заключила Гуля. – Пойду скину?

– Куда пойдёшь?! Для этого, птица моя, канцелярия есть. И, кстати, что за средневековье? Щас у любого Хоттабыча е-мэйл!

– А у этих нету. Не нашли…

– Значит, уже и забудьте про «этих». Открытки ваши месяц будут идти. А юбилей через неделю!

Но открытки шли куда быстрее. По крайней мере одна, та, что дошла на следующий день. Иначе откуда бы взялся этот ветеран? На Гулино «Здравствуйте!» он никак не отреагировал…

– Садитесь!

Направо – диван, кресло и низенький столик. Ветеран сел на стол.

– Его уже чинили! – замахала руками Гуля.

Но было поздно.

Ударился Полешек (такая у него оказалась смешная фамилия – Полешек) не сильно. Похоже, его даже рассмешил этот развалившийся столик. «Всегда… – покрякивал он. – Прямо всегда…». Что «всегда»? Падает? Ломает? Даты путает? И ещё Гуле показалось… Но нет, нет. Это вряд ли.

– Я же вам говорю: юбилей не сегодня. Не двенадцатого, а девятнадцатого. Вам домой надо. Вы где живёте?

Полешек только тёр лысину. Наконец, Гуля сообразила, что «так у нас же есть адреса»…

…Можаровский план был прост и относительно недорог:

– Шума мы поднимать не будем. Ну, выпил пожилой человек, сами понимаете… Отвезём, доедет.

– Отвезёте? – переспросила Гуля (подумала: не показалось…).

– Такси отвезёт. У меня промывка…

До такси Полешек добрёл благополучно, но потом стал говорить, что нет, не может, его укачает.

– Как это не можете? – не поверил Можаров. – Сюда же вы как-то… прибыли.

– Не могу.

– Не пешком же пришли…

Таксист занервничал и собрался уезжать, Полешек всё не мог и вдруг Гуля спросила:

– А если я поеду – сможете?

Полешек согласился.

Больше он не чудил, сидел и хлопал глазами, а ближе к дому, казалось, и хлопать перестал.

– Вас укачивает?

– Нет…

Гуля решила-таки довести его до квартиры. Таксиста, правда, пришлось отпустить – ему такое своеволие не понравилось, ведь договаривались, долго договаривались, что она только высадит Полешка, высадит – и обратно…

Жил Полешек один. В квартире не хорошей и не плохой – старообразной. С коврами, пылью, перекрашенными табуретками. Сразу как зашёл, он хлопнулся на диван. В пальто, в ботинках… «Засыпает или скоро заснёт» – рассудила Гуля, крутанулась напоследок по залу (пыль, пыль, грязные стаканы) и зацепилась взглядом за фотографию в рамке «под берёзку». Тонкое лицо, длинные волосы…

– Это кто?

– Сто лет… – приподнялся Полешек, – сто лет не интересно, кто. Нет никого. Жена моя покойная. Сто лет не интересно…

Жену звали Мотя – но не Матрёна, а Матильда. У неё были немецкие корни и фамилия «Майер», которую она, конечно, не стала менять на «Полешек». Она вообще не любила что-то менять, даже кушали они в одно и то же время, а если почему-нибудь не получалось – вовсе не кушали. Готовила она лучше всех, но всегда говорила, что это из-за Полешка, и если он умрёт раньше, она перестанет варить, ей будет хватать её чёрных сухариков с сушёной колбаской. Колбаска сушилась в вентиляции, на ней паслись огромные чёрные тараканы, Матильду ругали соседки, а она плакала – вот такими огромными слезами! Полешек смеялся, Мотя сердилась, тараканы носились… Теперь они ушли. Тараканы, соседки, Мотя. Не ин-те-рес-но…

– От чего она умерла?

– От рака лёгких. А ведь не курила… А выпила только раз. Но – сразу полстакана!.. Да, от рака лёгких… Это, говорит, Витя, очень лёгкий рак! Очень. А чего ж, говорю, ты тогда помираешь? Ах от любви, говорит. Шутили мы так – ах от любви. Что ни спроси – ах и всё тут. И вот так руками… Да вон там фотографии!.. И вон там ещё, и вон…

Полешек заснул часа через полтора. Гуля начала собирать фотографии, полезла за парочкой упавших и увидела под диваном бутылку.

Стакан мыть не пошла, сразу полстакана – получилось.

Стоял какое-то сумасшедше тёплый вечер, подтаял и чавкал под ногами снег. Улица была абсолютно пустая. Заболела голова, но не было никакой мути, всё чётко и ясно. Гуля нажала на «вызов», Можаров не сразу, но ответил.

– Наш муж нам не доверяет, – сказала она.

– Что? – не понял Можаров.

## Внук вокруг

> Люди всегда мечтали о бессмертии, и, наконец, домечтались, но только не мы.

> Иржи Леман, "Лаки"

Первое июля две тысячи сто восемнадцатого года. Четыре часа восемнадцать минут до захода солнца. Прогулочная платформа № 108 Новоигнатьевской улицы, вид на которой и с которой прекрасен. Тихий IRLS-бит.

Внезапно: тихий IRLS-бит заглушён собачьим визгом, людским ропотом и огорчёнными возгласами человека женского пола, лет: сорок девять, ФИО: Самарина Ирина Алексеевна, далее – СИА:

– Как жаль! Мне так жаль!

Возгласы – реакция на только что случившееся. Внук СИА, Юрочка, выбросил за внешнее ограждение собачку Тошу, питомца человека мужского пола, лет: сорок шесть, ФИО: Сонин Владимир Николаевич, далее – СВН.

Визг питомца, в первые секунды пронзительно громкий, затихал по мере его падения, отдаления от платформы.

СВН сначала просто замер, а потом замер, закрыв лицо кистями рук.

Большинство гуляющих кинулись к ограждению и высунули головы в проёмы. Они смотрели вниз. Юрочка тоже. Никто не проронил ни слова. Кроме СИА.

– Мне так жаль! Может быть, пёсик не разбился? Тут не так и высоко… Может быть, он упал на что-нибудь мягкое или… эластичное?

СИА спрашивала об очевидном, утверждала неверное и предполагала крайне маловероятное = несла полнейшую чушь. Восемьсот метров плюс минус десять. Снизу – Раменские бахчевые угодья, а не батут. Пёсик разбился с вероятностью сто процентов.

Как такое могло случиться?

Ежевечерне СИА гуляла здесь с Юрочкой, а СВН с Тошей. Иногда мальчик играл с собакой. Вчера, например, они носились вокруг СВН – большими кругами, кругами поменьше, восьмёрками. СВН смотрел на это доброжелательно (возможный вариант: нейтрально).

Шестнадцать суток назад СИА решила, что СВН приятный человек, хотя и очень скромных доходов. Скромные доходы легко считывались с его одежды и типа связи – Qury-ot, двенадцатая модель. Кроме низкодоходного уровня жизни, вид СВН часто демонстрировал состояние уныния. СИА считала, что причина уныния – симпатия к ней при выраженной склонности к эмоциональной закрытости (СВН ни с кем не пытался общаться, общался только с Тошей) и невозможности, таким образом, в своей симпатии признаться. А теперь ещё и это досадное происшествие!


– Послушайте… – обратилась она непосредственно к СВН, а не как с прошлыми репликами – к совокупности гуляющих на платформе. – Послушайте, какова цена вашего Тоши? Разумеется, я оплачу! Какая это была порода? Если, конечно, он был породистый…

СВН никак не отреагировал на заданные вопросы. Он не отнимал рук от лица, так и сидел без движения.

СИА судорожно вздохнула. Это было похоже на всхлип. Немного помолчав, она продолжила:

– Вы, конечно, можете обратиться в компетентные органы, но вы ведь сами понимаете, собачка не входит в перечень незаменимых питомцев…

Гуляющие, один за другим, отходили от ограждения. Теперь они поглядывали на СВН и СИА, как будто чего-то ожидая. СИА чувствовала себя исключительно неловко. Она не знала, что делать дальше.

– Юрочка, подойди к бабушке! – позвала она после длительной паузы.

Он подошёл. СИА взяла мальчика за руку и присела на корточки рядом.

– Тебе ведь жалко Тошу?

– Тоша улетел! – хихикнул Юрочка.

СИА ещё немного помолчала, словно бы соображая, как поступить, и нервно тряхнув головой, снова обратилась к СВН:

– Вам грустно из-за собачки, да? Сочувствую и соболезную. Но бывают утраты и другого рода. Утраты, знаете ли, посерьёзнее… Однажды я потеряла внука. Почти потеряла. Болезнь Купера-Мильтона. Знаете, что это такое? Счёт шёл на дни. Сначала на дни, а потом и на часы… Но мы смогли найти решение! И решение, и ресурсы. Поверьте, это было непросто и недёшево. Но трансплантация Юрочкиного кода стала нашим спасением! Его спасением… Его существование в этой системе андроидного типа – совсем не прихоть!

– Трансплантация? – переспросил СВН, отнимая руки от лица.

Юрочке надоело просто стоять, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и пытался освободиться от цепкой бабушкиной хватки. Он выглядел и вёл себя как самый обычный мальчик лет пяти. Самый обычный красивый мальчик. Голубоглазый, с волнистой чёлкой, с правильными чертами лица.

– Ваш Юра – андроид? – СВН оглядывал его с каким-то озадаченным интересом, как будто впервые видел.

– Я бы так не сказала, но… да. Андроид с вживлённым кодом… Ах боже мой! – спохватилась СИА. – Возможно, вы недостаточно знаете, недостаточно слышали… Как бы вам объяснить… Онтогенокод – это ваша личность… Моя личность… Всех нас личности! Не всех, а каждого… Личный код. И этот код можно выделить. Выделить и трансплантировать! Куда угодно, в любую инфосистему, но делать это надо очень быстро, иначе он просто сгорит! Вот, – открыла она тематичку, – смотрите…

– Я понял. Я знаю, – отмахнулся СВН.

– Ну что вы там можете знать! Что-то, конечно, знаете, что-то все знают, но мы-то через это прошли! Это не так ужасно, как может показаться, – не унималась СИА. – Это технологии, всего лишь технологии. Наши надземные города – тоже технологии! Живём на такой высоте – и привыкли, даже не замечаем!.. Представляете, вчера Юрочка нарисовал наш дом, а сверху начал линии проводить. Так я не сразу поняла, что это рэйлы! Я решила, что он рамку хочет дорисовать. Ты же рэйлы рисовал, да, Юрочка? Вон те, да? Наши жилища висят на них, как груши на ветках… – СИА закинула голову и, щурясь, уставилась на уходящие в бесконечность золотистые рельсины, под которыми рассредоточились гигантские бусины домов.

Ни монументальной картиной, ни поэтической метафорой Юра не заинтересовался. Он по-прежнему хотел вырваться, бормоча «ну бабушка» и «ну всё уже».

СВН продолжал смотреть на него задумчиво, как на новое для себя явление.

– Вам интересен принцип его работы? – с готовностью объяснять столько, сколько нужно, спросила СИА. Но СВН задал вопрос о другом:

– Возможно ли узнать, кто виноват? Кто виноват в том, что случилось, ваш внук или… принцип работы?

– Разумеется. Разумеется возможно, – с прохладцей ответила СИА, вставая с корточек и отпуская внука. Юрочка тут же сквозанул к ограждению и снова высунул голову наружу.

– Но к чему вы клоните? – осведомилась СИА. Её начинал раздражать этот «собачник». Сколько можно? Извинения принесены. Возмещение предложено. Ситуация обрисована…

– И что для этого нужно? Какая-то экспертиза? – вопросом на вопрос ответил СВН. Создавалось впечатление, что он не слушает, думает о чём-то своём. Он говорил спокойно, но СИА пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить не срываясь.

– Для этого достаточно понять, что мой Юрочка не стал бы так поступать, не стал бы делать ничего подобного, вот и вся экспертиза, – фыркнула она. И торопливо добавила: – Андроидная система дала сбой, это очевидно. Но не потому что она плохая! Нет! Это хорошая, самая новая, самая современная модель…

– Тошу убила машина?

– Ну зачем вы так. «Убила», «машина»… – недовольно повела плечами СИА. – Ни одна из систем не застрахована от ошибки. Вспомните ту ужасную аварию на Магистральной улице! Но ведь это не повод чернить весь наш образ жизни! До чего мы так дойдём? Вернёмся на поверхность? Снова заполоним собой посевные площади и заповедники?

СИА казалась себе очень убедительной, но её собеседник молчал. Весь его вид говорил: никакие это не убедительные доводы, а просто невразумительное кудахтанье.

– Как вы думаете… – произнёс он медленно и как бы внимательно слушая самого себя, – что будет, если новый носитель кода упадёт с почти километровой высоты?

– Что будет с носителем?

– Что будет с кодом.

СИА непонимающе захлопала глазами:

– Зачем упадёт?..

– Тоша – синтетический организм. Машина. Такая же машина, как ваш Юрочка. Носитель кода моего сына Антона.

– Антона?.. – растерянно повторила СИА. – Но почему… – она осеклась и замолчала, закусив губу.

– Почему собака? А не хорошая, самая новая, самая современная модель андроида?

– Простите…

– Не знаю.

– Что не знаете? – насторожилась СИА. Тон этого «собачьего папы» ей как-то совсем-совсем уже не нравился. Похоже, он всё-таки обратится в компетентные органы…

– Не знаю, прощу ли. Не знаю, как простить.

– Да?.. – СИА даже попятилась немного, потом взяла себя в руки и неожиданно бодро предложила: – Давайте я расскажу вам одну очень красивую легенду. Нам её трансплантолог рассказал. И как раз о том, о чём вы спрашивали!

– Расскажете сказку?

– Нет, не совсем. И даже совсем нет. Это не сказка, это такое поверье. И доказательная наука, кстати, его не отрицает.

– Ваш Юрочка опять там что-то сбрасывает. Кажется, из карманов, – прервал её СВН.

СИА оглянулась:

– Всё хорошо, это деньги… Есть вероятность, что код, который выделили и не успели трансплантировать…

– Деньги?

– Да. Не перебивайте, пожалуйста. Это его монетки. Карманные. Есть вероятность, что онтогенокод, который не смогли трансплантировать в очень сжатые сроки, не сгорает. Не сгорает, а распределяется по всему окружающему пространству, по всем инфосистемам.

– Да, я слышал.

– Трансплантолог рассказывал, что у них в отделении живёт девушка Лора – в виде кода. Живёт уже давно, в аппаратах и системах, и все про неё знают, находят следы её присутствия. Даже те, кто не верит, что такое возможно… Значит, код вашего сына – он не пропал!

– …А распределился по всему окружающему пространству! – подхватил СВН. СИА даже решила, что весело подхватил, хоть это и было странновато. Не сошёл ли он с ума? Этот «собачий папа»…

– Легенда даёт надежду, – осторожно подсказала СИА. – Надежду и успокоение.

– Правда? Вы так думаете? – СВН резко встал со скамьи и быстрыми шагами направился к Юрочке.

– Куда вы? Что вы?.. – оторопела СИА.

Юрочка продолжал проделывать какие-то выбрасывательные манипуляции, хотя оба его кармана были пустыми, вывернутыми цветастыми мешочками они торчали один влево, другой вправо.

СВН, быстро и решительно шагающий по направлению к мальчику, сразу же привлёк внимание большинства прогуливающихся. Некоторые смотрели с интересом, многие с испугом.

– Остановите его! – успела крикнуть пожилая женщина с высокой ретро-причёской прежде, чем он подхватил Юрочку под мышки.

Юрочка не пикнул и, судя по выражению его лица, не испугался.

СВН размахнулся им как неодушевлённым предметом и со всей силы ударил в ограждение. По ограждению прошла длинная очень кривая трещина, похожая на какой-нибудь график.

– Что вы делаете?! – не своим голосом заорала СИА. Что-то подобное кричали и другие.

Подобрав юбки, СИА побежала спасать Юрочку, но СВН снова размахнулся и снова ударил, и спасать было уже некого. Юрочка вылетел в проломленную дыру.

– Распределился по окружающему пространству, – подумал СВН (возможный вариант: нет, не подумал).

## Двадцать один сорок семь

– Дед! – позвала Соня, расстёгивая пыльные ботинки. Странно, что он не вышел её встречать, обычно выходил, все четыре недели…

– Деда!.. Вот чёрт… – Левый верхний замочек заело, да так, что хоть ломай.

Прикатил чистильщик (дед называет его котофеем, но какой там котофей, так, блестящий цилиндр на колёсиках) и, не дождавшись второго ботинка, принялся, тихонько урча, за первый.

– Ну – где хозяин? – машинально погладила Соня глянцевую спинку. Урчание, тишина… Хотя нет – голоса, из «камбуза». Дед – и контролёрша?.. Ну естественно контролёрша, кто же ещё. Соня вздохнула… Господи, только бы всё было хорошо!

Конечно, оно и так было неплохо – теперь. Теперь, пожалуй, даже хорошо, ведь их – та-дам! – переводят из Приёмника в Город. Наконец-то переводят!

Двадцать восемь дней прошло с того момента, как они, восхищённо поглядывая наверх (ещё бы, небо – гигантский помигивающий датчиками купол!) выгружались из паромного модуля. Они – и ещё четыре семьи: Рейны, Маглясы, Шаповаловы, Козины. «Ну вот мы и на месте!», «Надеюсь, купол не обвалится? Молчу, молчу…», «Ура, мы поселенцы!» и так далее. Правда, паромщик тут же поправил: «Не купол, а Свод. Не поселенцы, а прибывшие». Соня только хмыкнула, – мол, какая разница? Но это она сдуру, конечно. Или, как выразился дед, «с неофитства». Очень скоро стало ясно, что всё их существование здесь – какое-то предсуществование, жизнь с мыслью о Городе. Там они станут, наконец, настоящими поселенцами, полноправными жителями, а не какими-то прибывшими на испытательном сроке, которым… да много чего которым! Так сразу и не рассказать, «чудеса» начались, едва они дошагали до жилкапсул.

Тогда они, правда, ещё не знали, что это жилкапсулы, как-то и в голову не приходило, что эта зона – жилая. Паромщик показал «во-он туда», вон туда они и шли, когда их нагнал мальчик в красно-синей форме космосервиса, вежливо поздоровался и вручил – каждому – по подарочной секретке. Все, конечно, обрадовались («Сюрприз! », «Можно нажимать?»), но тот молчал как рыба.

Соня нажала мерцающую кнопочку. Раздался стандартный хлопок, взметнулось стандартное облако безумно красивой оптической пыли – и обнаружилось, что в секретке всего лишь текст. Маленький текстик, впечатанный в альбитовый ромб:


Держать настрой!

Живи – и строй!

Наш новый дом – Луна,

Настроены мы на _ _ _


– Вроде сувенира, – предположил дед, заглушаемый хлопками. У всех были те же «сувениры». – Интересно. Настроены мы, значит, на… И на что же мы такое настроены?

– Деда, прекращай! – одёрнула Соня.

– Прекращаю, – согласился дед.

Они с Соней ещё до перелёта договорились, что на новом месте он – не спорит. Так лучше будет, действительно лучше. Просто… человек он такой, «с сарказмами и прочими свинствами». Это шутил он конечно, про свинства. Ну а если без шуток… В некотором смысле это всё-таки свинство, вот этот его характер. Прямо доисторический какой-то! Сейчас люди проще и как-то… глаже. А дед, он весь как будто в зазубринах. Прибауточки эти его, упрямство, недоверчивость… Соня даже придумала, как его воспитывать – вот в этом же его эксцентрическом стиле (а воспитывать надо, куда ж деваться!). Время от времени она «напоминает»: «Двадцать один сорок семь, если что!». Мол, год-то какой? Две тысячи сто сорок седьмой, между прочим. И хватит тебе, деда, упрямиться и не слушаться внучку, которой девятнадцать (а тебе сто тыщ мильёнов уже!) и которая, конечно же, лучше во всём разбирается (чем ты со своими позапрошловечными заморочками!)…

Взять хоть лунные поселения. Соня загорелась этой идеей, а дед – «Куда? НА ЛУНУ?.. Ну-ну», – вот и весь разговор. В общем, тоже отшутиться хотел. Не вышло. Какие уж тут шутки, когда у Сони диплом астробиолога, специализация «Обеспечение жизнедеятельности в искусственной среде»? Что ждёт её на Земле? Макетирование да моделирование? Луна – вот настоящие возможности. Гигантские агрозоны, километровые флорлайны. А системы орошения? Вся (вся, до мельчайших капилляров!) гидросистема прошита голубым ирицитом, и когда включаются насосы, всё это сияет как… окультуренная молния! А семена «Мунстоун»? А гравитационные кривые? А время Ларсона?.. Да ладно время, ладно семена – дома там какие! «И какие?». Дед, конечно, не всерьёз это спросил, просто он знал, что Соню буквально завораживала такая «строительная методика». Она насмотрелась изошек, и её хлебом не корми, а дай рассказать, как из горки студня, словно по волшебству, лепится дом – лёгкими движениями, полу-движениями, квази-движениями. Всё-таки гель-шик – уникальный материал, реагирует, пока не застынет, даже на дыхание… «Будешь строить не дыша?» – «Буду! Да и тебе, кстати, занятие найдётся». В общем, Соня была упорна, Соня была непреклонна. И дед сдался. «Перевоспитался». Всё-таки характер у Сони – папин, а способность убеждать – мамина. Вот так. Единственная дочка геройски погибших пилотов Савельевых…

Правда, характер характером, а этот месяц в Приёмнике дался ей нелегко. Придумал же кто-то, прибывшие…

Вообще говоря, в соглашении этот Приёмник – наглухо изолированный от Города «предбанник» – упоминался, но вскользь. Ну есть и есть. Имеется… Изображений никаких, даже описаний. Да и не легли бы в это замечательное соглашение сколько-нибудь правдивые описания: ни этих «жилкапсул» – грязно-серых ячеек, притулившихся к основанию Свода, – ни этого тоскливого пейзажа, ничем не напоминающего яркие обжитые просторы с лунных изошек… Соня как-то посчитала, в окне семь предметов: четыре жилкапсулы, два ангара, модуль. А внутри так и считать нечего, стенки да полки в обоих отсеках (дед их сразу обозвал «каютой» и «камбузом»), вот, собственно, и всё… Ах да! Самое-то главное, восьмой «предмет» в окне – стена, щит, отделяющий их от Города. Это жёлтое нечто, оно тут фоном для всего… В общем – красота. А тут ещё Кама Васильевна со своими контролирующими вопросами («Достаточно ли вы бодры?»)! НЕТ. НЕДОСТАТОЧНО.

Но вслух-то этого Соня, конечно, не говорила. Не хотелось же ей навечно застрять в этом «замечательном» Приёмнике, а то и вовсе вернуться! Да, так бывает, люди возвращаются… Нет-нет-нет, только не обратно – вот о чём она думала, бодро улыбаясь контролёршам и на все «достаточно ли?..» отвечая «достаточно!». Непонятно только, о чём думал дед…

Вот как раз Каму Васильевну он и озадачил первой. В первый же её визит. Потом она, казалось, уже не слишком озадачивалась, да и другие контролёрши, похоже, попривыкли, но эта первая встреча…

– Что это с вами? – спросила Кама Васильевна. Дедовы брови поднялись таким высоким домиком, что это был уже и не дед, а чистое изумление.

– Со мной?.. Ничего. Эмм… Что-что мне надо делать?

– Повторяю… На мой призыв: «Держать настрой! Живи и строй!», вы отвечаете: «Наш новый дом – Луна, настроены мы на…» – и перечисляете.

– Так, перечисляю… А что перечисляю?

– Всё хорошее. То есть – то хорошее, на что вы настроены. Радость, счастье, эффективная работа, физическое и моральное здоровье…

– И это совершенно необходимо?

– Здоровье?

– Перечислять.

– Крайне.

– Понятно, – кивнул дед. Но когда дошло до перечисления, ограничился «радостью» и «счастьем», причём в таком вот варианте – «настроены мы на: то радость, то счастье, то радость, то счастье, то радость, то счастье, то радость, то счастье»…

– Странно вы поняли задание, – помолчав, резюмировала Кама Васильевна.

– Задание странное.

– Почему вы не упомянули… работу например?

– Да упомянул же. В составе радости и счастья, всё на месте.

– Вы не хотите работать?

– Хочу, – сказал дед.

В чём состоит работа, им показали на следующий день, и он от неё отказался!

Вот этого Соня уж совсем никак не ожидала. Там ведь и отказываться-то было не от чего! Разве это работа? В ангаре – куски альбита, они пронумерованы. Сносишь старый номер (машинкой, это секунда) – наносишь (машинкой, секунда) другой, новый. Любой, совершенно. Ни от чего не зависит, вот просто любой и всё.

Папаша Козин спросил, сколько штук надо перенумеровать, контролёрша ответила «на ваше усмотрение», все дружно решили, что дело всё-таки в количестве и углубились в цифры.

Дед спросил, зачем это нужно, контролёрша не ответила ничего, дед развернулся и пошагал из ангара.

На работу он больше не выходил. Ни разу.

– Деда, ну это же временно. Только пока мы в Приёмнике! Зачем, как ты думаешь, испытательный срок? Они испытывают, смотрят…

– Смотрят, Сонюшка, ещё как смотрят, – соглашался дед. Увещевания не помогали.

– Но ты ведь хотел работать! Ты говорил!

– Хотел, говорил, – снова не спорил дед, да тут и не о чем было спорить. Сорок лет он отдал службе «Орбита-Фактор», старой доброй спасалке-околоземке, спасал и помогал бы и дальше, но в «Орбите» жёсткие возрастные ограничения, и этой весной его уволили в запас. Он «скучал-хандрил-гнил», а заполняя предполётные анкеты, вбил пять (Соня видела – пять!) плюсов в графу «дееспособность/автосуждение». Ну на что он надеялся? «Орбита» в прошлом, и с этим ничего не поделать. Там, в Городе, ему подыщут занятие, а здесь… а здесь – пока – все делают то, что сказано, то, что надо. А если кто не делает… Продлят испытательный срок? Отправят обратно?

Однажды она даже расплакалась.

– Дед, ну пожалуйста! Двадцать один сорок семь, ну, слышишь? И мы не на Земле, и здесь всё по-другому… А ты капризничаешь! Тебя отправят назад, понимаешь? Ну, что ты?

– А ревёшь-то ты чего?

– Да ничего. Догадайся. Может быть, я не хочу, чтобы тебя отправляли, вот как ты думаешь? Вот нравишься ты мне, ясно?.. Ну почему ты упрямишься! Ну… ведь это даже весело!

– Что «весело»?

– Эта работа.

– Да-а? Правда, что ли?.. Правда, спрашиваю?

– НЕТ КОНЕЧНО!

Соня и сама не знает, почему выпалила это «нет». Рейны-и-так-далее не забывали ни о количестве, ни даже об «индивидуальном учёте перенумерата» (папашу Козина осенило), но отнюдь не скучали. Хихикала с ними и Соня, но как-то по инерции, а в последнее время и вовсе перестала (после того, как поругалась – долго они, как говорится, думали, взялись обсуждать деда, даже так, осуждать, – ну что они в этом понимают?). Да и с контролёршами она была «бодра» по чистой инерции. Надеяться было не на что, дед не перевоспитывался…

Его, конечно, отправят обратно, и очень скоро отправят, это ясно как день. Как и то, что – она так решила, да тут и решать-то особенно не пришлось, чего решать-то? – она возвращается вместе с ним. Но это ей ясно. А контролёршам надо как-то озвучить. Сегодня. Когда-то же нужно! Да и вообще – нужно уметь проигрывать, так говорил папа. А может, всё-таки дед. А скорее всего оба… Да, это скорее всего.

Подождав, когда шумный, припорошённый альбитом ком Рейнов-и-так-далее выкатится из ангара, Соня подошла к контролёрше, чтобы поговорить с ней наедине, не только без этих, но и без деда (да, лучше было всё-таки и без деда, мало ли какой трюк он выкинет!). Контролёрша была так себе, не самая дружелюбная, были и полюбезней (даже Кама, пожалуй, как-то поживей), но Соню это не остановило. К чему ей сейчас та любезность? Даже понимание, пожалуй. ни к чему, только факт: она сказала, они знают.

Но контролёрша, внимательно выслушав её, вдруг улыбнулась и, совсем как-то просто, сообщила:

– Вас переводят.

– Когда? Куда?.. – растерялась Соня.

– В Город. Завтра.

– Всю группу? А как же… дед?

– Вас обоих, тебя и его. А группа возвращается.

– Возвращается? Почему?..

– Они нам не подходят, наверно поэтому…

Больше контролёрша ничего не сказала. Может, просто не успела – Соня умчалась как на крыльях, сама не помнит, как долетела до жилкапсулы. И только теперь, прислушиваясь – сквозь монотонное урчание котофея – к голосам из «камбуза», задумалась. Как-то сразу обо всём – мысли наскакивали одна на другую, странные задания, странный Приёмник, их переводят, остальных отправляют… До неё долетали только обрывки фраз. В основном говорила контролёрша – похоже было, что дед спрашивает, а она отвечает. И Соня всё никак не могла определить, Кама Васильевна это или нет, голос похож – и не похож (у Камы-то он был каким-то подмороженным, а этот – нет, не был):

«…а самая большая проблема – человеческий ресурс. Да-да-да – люди! Желающих много, но…»

«…прибывают, знаете, с замечательными данными, но здесь… здесь эти данные не подтверждаются…»

«…Это натурные тесты, мы стараемся их варьировать. Например, для прошлой группы…»

«…но ведь не те, кто готов нести полный бред и выполнять бессмысленную работу!..»

«…и не только в тестах. Разумеется, не только! Соня тот случай…»

Она буквально затаила дыхание, силясь расслышать, что же это за «случай», но то ли котофей урчал громче, то ли говорили тише – ни-че-го…

– Соня, ты меня слышишь? Заходи-ка, что это ты там… притаилась!

Соня вздрогнула, помедлила секунду и поковыляла – в одном ботинке (так и не расстегнула!). Котофей потащился за ней, ликвидируя её «одноногие» альбитовые следы.

– Сонечка, ты прелесть. – Да, это была Кама Васильевна. И не «подмороженная», совсем, прямо-таки совсем растаявшая. – Как там у тебя? Двадцать один сорок семь?

– Вы что, подслушивали?

– НЕТ КОНЕЧНО. Вот… нравишься ты нам, ясно? – улыбнулась контролёрша.

Соня тоже улыбнулась. А дед не стал – просто из привычки всё делать наоборот. И Соня сказала это ему, но уже после ухода Камы Васильевны. И не сердито. Притихшая, в одном ботинке, она уселась на полку у окна и уставилась на жёлтое нечто вдалеке, пытаясь представить, как уже завтра оно дрогнет и откроется. А там, за ним, – Город. И тогда начнётся… начнётся всё.

## Мы вас видим

– Ну и что у нас там, на горизонте? – как можно бодрее спросил капитан. Сказать, что поведение господ туристов его беспокоило – ничего не сказать.

– Там люди, – неохотно отозвался Зафар.

– Люди, значит… И что делают?

На этот раз Зафар промолчал. Все четверо не ответили, продолжая, как завороженные, стоять на коленях и вглядываться в даль.

Если учесть, что даль на Тайре 511 f, или попросту Рутилке, мало чем разнится с близью – вода, вода, вода, островки, островки, островки (остренькие, тускло поблёскивающие вершинки оксида титана IV, или попросту, соответственно, рутила), и нет тут никаких «людей», и вглядываться особенно не во что, – то ситуация складывалась совсем уж безрадостная. Жутковатая даже. Ни с чем подобным капитан Агранян не сталкивался – и это при том, что на туррейсах он вот уже двенадцать лет, а в «Космике» так и все восемнадцать.

В принципе, «фокус» с коленями объяснялся, и объяснялся достаточно просто – присутствием в группе этой сумасшедшей из «Религий в мире», Катажины Кипы. Она, адептка Смирения, чуть что на колени хлопалась, а теперь вот, вслед за ней, и остальные…

Знал, ох знал Агранян, что эта Кипа ему кипой проблем обернётся, но что было делать? У родной «Космики» очередное потепление отношений с «Религиями в мире», и вот, на борту некто в платье до пят и святой уверенности в догматах. «К тому же, – доверительно улыбнулась диспетчерша напоследок, – панна Кипа в совершенстве владеет русским и имеет свидетельство медика ухода». «Медика чего? Вы шутите?.. Без медсопровождения не полечу», – сказал как отрезал Агранян.

Полетел как миленький. Без медсопровождения и с такой разношёрстной тургруппой, что, проглядывая досье, даже восхитился: «Чертяки, совсем расслабились!».

Чертяки – это «Космика» конечно. Что за группу они собрали? Интернациональная бригада какая-то. И интервозрастная – тоже. Старухе-француженке – сто четыре! Однако, как говорится… А причина такой «расслабухи» вполне понятна, и умещается в одно-единственное слово, в слово БЕЗОПАСНОСТЬ.

Рутилка безопасна, класс А. Предельно землеподобна, тут даже кислорода не какие-нибудь следы, а полновесные девятнадцать процентов. Он на её титановом панцире выпаривается, из воды. Фотокатализ, чистая абиогенка… Правда, это всё, что здесь есть. Воздух, вода – и панцирь с «иголочками» однотипных островков. Однотипных, если не сказать одинаковых, плато для корабля – и то, в своё время, едва подыскали, уже об искусственной площадке подумывали (и это для малюсенькой-то эрвэшки!). В общем, монотонненько, да, монотонненько… Но ведь это, собственно, и есть – безопасно!

К тому же – ну а где в космосе весело? Это тридцать лет назад, когда РоллВэйв только открыли, только научились преодолевать эти безумные парсеки, были какие-то восторги и надежды. Разве не чудо? Дальний космос в нашем распоряжении!.. Тридцать лет распоряжаемся. Одна планетка серее другой. И это ещё «квазитеррки», класс А, элита, так сказать, а сколько всякой газовой, расплавленной и прочей чепухи, про которую только и скажешь, что – ну вот она, есть себе и есть. Вот именно – себе есть, не нам… Реальность, как это часто бывает, не оправдала ожиданий. Может, ожидания были слишком смелыми? Больше-то всего хотели найти жизнь. А нашли – меньше. Меньше всего, меньше некуда – спорить о том, насколько эти вялые вирусы да перемёрзшие споры вообще жизнь, – можно. Можно, но неинтересно. «Споры о спорах» – так, иронически, называлась статья профессора Грёде, своего рода приговор тому периоду, периоду надежд, перспектив, эйфории…

Нет, надежду не отключили. Её переключили, перевели с «high» на «medium». Только вся штука в том, что на «medium»-е она никогда не держалась и держаться не будет, всегда ползёт вниз, к безнадёге. Освоение не прекратилось, оно превратилось. Превратилось в использование. А работа Аграняна, поначалу ещё транспортировавшего каких-то там учёных, каких-то экспериментаторов с их бесконечными железками, – превратилась, в конце концов, в исключительно туристический извоз. Нельзя сказать, что Агранян страдал по этому поводу. Не ликовал, конечно, – но и не страдал. Работа есть работа, а «туристы тоже люди», как заладил раз и навсегда его однокашник капитан Ковтун…

Агранян ещё раз глянул на замерших господ туристов, потом на воду – и глубоко вздохнул.

Водная гладь послушно отражала зеленоватое небо, беспрестанно бликуя – белым, оранжевым, жёлтым, белым, оранжевым, жёлтым… Сейчас они должны бы скользить по этой глади в лёгкой, как пушинка, прозрачной «непотопляйке», осторожно трогая воду… По сути, этот рейс – водная прогулка. Дорогая, престижная, экзотическая водная прогулка. И так делают все туристы. Все. А что же такое с этими? Непредвиденное, неучтённое влияние планеты? (Что исключено. Или по крайней мере так: документально исключено.) Новые, не проявлявшиеся ранее последствия РоллВэйва? (Аналогично.) Или всё-таки эта панна так людям головы заморочила?.. «Панна и три барана…» – пробормотал Агранян.

Панна Кипа показала себя во всей красе сразу как появилась на эрвэшке.

– СмирэнИе! – воскликнула она и рухнула на колени. Эрвэшка всколыхнулась.

– Это, я так понимаю, вместо «здрасьте»? – хмыкнул Агранян. Он не переносил показуху взрослых сложившихся людей, считая это прерогативой юности. А Кипа была отнюдь не юна. Не была и (даже близко) «маленькой собачкой», которая, как говорят, «всю жизнь щенок». Нет, какой там «щенок», – что-то монументальное. Квадратное лицо, тяжёлая фигура… – Вы бы, панночка, не падали так… мм… так неожиданно. РВ-судно – дело тонкое.

Кипа молчала и только ресницами хлопала – короткими белёсыми ресницами, явно не знакомыми ни с твист-апом, ни с косметикой попроще.

Агранян скользнул взглядом по трём другим пассажирам и в который раз внутренне изумился: они были не просто удивлёны, они были испуганы! Вот всё-таки интересные люди: ведь каждого проинформировали – в группе смиренка, каждому объяснили, что это за вера, каковы особенности, каждый дал согласие, продемонстрировал приемлемый фон понимания… А что теперь? Тягостное молчание, вытянутые физиономии…

Впрочем, такая «реакция отторжения» длилась совсем недолго, Агранян бы даже в минутах сказал сколько – ровно пять минут, пока он перемещение не активировал. РоллВэйв вообще мероприятие спокойное, умиротворяющее, что ли. Противоположное любому отторжению, напряжению и пр. Уж кто-кто, а Агранян хорошо это знал, выучил как свои пять пальцев: перемещение – оно как затишье. Мягкая, обволакивающая, ни на что не похожая тишина, её слушаешь, слушаешь, слушаешь – и так бы всё время и слушал. Потом в этой мягкости и сам размякаешь – то ли спать хочется, то ли просто растянуться, раскинуться, раствориться… А потом вдруг – прилив сил, настроения, желание общаться, говорить. Но и эти силы-желание-говорение – очень мягкие, амортизированные. А в этой группе так и вовсе слабаки собрались – так «самортизировались», что чуть ли не четверть пути пролетели, а никто ещё и слова не проронил.

Аграняна такое вполне устраивало. Он все эти разговоры знал практически наизусть, часто заученными фразами отвечал («Это не мы катаемся по пространству, это оно катает нас», «Похоже на волну, на бегущую волну, вот и называется – РоллВэйв», «Как активируем? Воздействуем. На что? На нестабильные точки. Чем? Поличастотником. Как будто стучимся, особым образом стучимся, пока не вызовем возмущение, волну…»).

Агранян не вполне понимал, зачем они вообще спрашивают – ответы его обычно вполуха слушали. Он не имел бы ничего против, если бы это (да и любое другое в общем-то) перемещение проходило в полной тишине, совсем уж полной, без второй, «говорливой» части. Пара часов тишины – чем плохо? Но, по инструкции, он просто обязан был поддерживать контакт с пожилыми, малолетними, эмоционально нестабильными – и список в ещё десяток позиций – пассажирами. В данном случае – с мадам Оди. Впрочем, что касается мадам, он, пожалуй, сделал бы это и без всякой инструкции: понятно, что РоллВэйв «геронтологически безвреден», понятно, что даже полезен, но сто четыре года… Сто четыре года и на Земле не шутка, и это тоже понятно, более чем