Алексей Домненко
Откровение АДа. Пещера отречения

ПРОЛОГ

– Ты должен её опубликовать.

– Почему? – В твоих инициалах сокрыта вся полнота пути: ДАН. Для древних пророков это «СУД». Для ангелов – «ПРИГЛАШЕНИЕ». Для самой Вечности – «ПУТЬ». И как в зале двойной Маат – с одной стороны ДА, с другой АД. Число этого зала – 20, это твоё число. Ты – не просто автор. Ты – проводник. Подписав эту рукопись своим именем, ты даруешь ей силу, от которой стынет кровь и по коже бегут мурашки. Да, и хорошо, что ты не шагнул в Стикс, в ней воды реки Лета.

– Да будет так.

___________________________________________________________________________________________

Дорогой читатель, я хочу рассказать тебе о посмертной ловушке. О самой коварной из всех. О ней лучше узнать сейчас, пока ты жив.

Это знание – твоя карта с отмеченными подводными камнями. Капитан изучает их до выхода в море, при свете лампы в уютной каюте, а не когда киль уже пробит. Пойми эту тайну сегодня – и ты сможешь изменить курс своей души, обойдя гибельные рифы в тумане грядущего.

Отложи суету дня. Устройся поудобнее. Пусть мягкий свет окутает тебя, а руку согреет чашка кофе. Сейчас время для магии, рождающейся на стыке моего слова и твоего воображения.

Эта книга – лишь половина истории. Вторая часть родится в тебе. Каждая строчка – кисть в твоих руках. Каждое описание – декорация для фильма, что будет идти только на экране твоего сознания.

Позволь словам ожить. Дай персонажам голоса, а пейзажам – краски. Я передаю тебе ключи от тайны, что скрывается по ту сторону бытия.

Устраивайся поудобнее. Наше путешествие начинается.

Приятного чтения. Алексей Домненко

ПОЖАР

Я работал, уткнувшись в экран монитора в старом доме, построенном ещё до революции, том самом, где шаги по деревянным перекрытиям отдавались глухим эхом под высокими потолками, а чугунная лестница вилась вверх, словно чёрная лента.

Обычный день оборвался вмиг, когда с верхнего этажа донесся испуганный крик и шум на лестнице. Я вышел на лестничную площадку, распахнув дверь настежь, и тут же раздался крик: «Пожар!». Кричала соседка сверху.

Мной овладело странное осознание: дом, в котором я оказался, и эта кричащая соседка – не были мне знакомы. Но при этом я прекрасно знал точное расположение этого дома на улице. Раньше он меня никогда не интересовал, и всё, что я мог о нём сказать – «проезжал мимо». Да и сам дом, его внутреннее устройство и этажность, в деталях не соответствовали тому реально существовавшему дому, который я знал.

Но самое удивительное началось потом. Всё, что происходило дальше, было похоже не на плавный ход событий, а на нарезку отдельных «слайдов» – обрывков сцен, наложенных друг на друга и собранных в один ролик. Эти сцены, в обычной жизни разнесенные на десятки минут, часов, дней, здесь естественно сжались в единый, непрерывный поток.

Я увидел, как из распахнутой двери сверху выбежала соседка. Она дико, по-звериному, крикнула «пожар!» – и в ту же секунду будто растворилась в воздухе. А из дверного проема вместо нее вырвался огонь. Нет, не просто пламя, а ослепительный огненный вихрь, яркий и чистый, почти без дыма. Горело так, словно в доме вспыхнул бензин, а не столетние деревянные балки.

И тут же, словно из ниоткуда, появились пожарные. Один из них, не обращая на меня внимания, протянул шланг. Я обернулся – огня уже не было. Исчезла и сама дверь, а лестничная площадка была опалена дочерна, словно здесь уже много часов назад всё выгорело дотла.

«Заливай», – раздалась команда. Но заливать было уже нечего – ни тления, ни даже дыма. Однако пожарный упрямо лил воду. «Что он делает! – мелькнуло у меня в голове. – Он же затопит мою квартиру! Мой компьютер!»

В этот момент его напарник спустился по чугунным ступеням и остановился у моей двери. Он заглянул внутрь не замечая меня. Его взгляд был пустым и усталым. «Всё сгорело. Ничего не осталось. Все четыре этажа», – вздохнул он и пошел дальше вниз.

Я огляделся. Действительно, от дома остались лишь почерневшие стены и эта самая чугунная лестница. Крыши над головой не было.

Я посмотрел в свою комнату. И увидел странное: комната была цела, на столе тихо работал компьютер. Там было тепло и спокойно. Но чем дольше я вглядывался, тем больше эта уютная картина начинала меркнуть, сквозь нее проступали обгорелые стены и груды пепла.

Картина быстро менялась. Это был всего лишь остов, старого сгоревшего дома, и первый снег уже начинал бережно хоронить его под своим чистым покровом.

Я не понимал, что происходит. Я одновременно видел и нетронутую квартиру, и пепелище и заброшенный дом. Так она сгорела или нет? Как это возможно?

Видение стало угасать. Оно таяло, словно последний кадр на экране, который мягко тонет во тьме, растворяясь в безмолвной пустоте, унося с собой моё сознание.

Произошедшее отступило, словно сон, который не оставляет следов наяву. Оно захлопнулось, как книга, и следующая глава открылась уже в ином мире, с иными декорациями и иными законами.

ВОКЗАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ

Я стоял на огромной площади, залитой рассеянным светом пасмурного дня. Вокруг толпилось множество людей, но царила странная, размеренная атмосфера. Никто не спешил, не суетился – все просто стояли небольшими группами, ведя негромкие, спокойные беседы.

Я оглядывался, пытаясь понять: как я здесь оказался? Что я должен делать? Четкого ответа не было, лишь смутное, но устойчивое чувство – я часть этого собрания. Мы были объединены этим томительным, всеобщим ожиданием.

Прислушавшись к обрывкам фраз, я постепенно начал понимать. Никто вокруг – абсолютно никто – не знал, зачем он здесь. Люди тихо делились друг с другом одним и тем же: они не помнили, как оказались на площади, не знали, чего ждут. Вопросы повисали в воздухе, не находя ответа.

Так мы и стояли – целая толпа, забывшая свои цели, но объединенная необъяснимой уверенностью, что обязана дождаться чего-то важного. Чего – не знал никто.

АНГЕЛ С КОПЫТАМИ

Сквозь общий гул приглушенных разговоров до меня донеслась оброненная кем-то фраза: «Вот этого сюда привели». Небольшая кучка людей рядом тут же залилась дружным, раскатистым смехом. Все взгляды разом устремились на парня лет тридцати пяти – высокого, крепкого, с виду уверенного в себе, а теперь абсолютно растерянного. Каждое его слово вызывало у слушателей новый приступ хохота.

«Вот этого сюда привёл чёрный!» – крикнул кто-то, указывая на него пальцем. И вновь воздух взорвался смехом. Мужчина, похожий на местного задиру, был полностью обескуражен и подавлен. Он пытался рассказывать свою историю, и сам понимал её дичайший абсурд – на его губах мелькала кривая, смущенная улыбка. Но на каждое обвинение в том, что он «заливаешь», он реагировал с неистовым блеском в глазах, яростно доказывая, что всё было именно так.

– Да я тебе точно говорю! – уже с наездом, повышая голос, почти кричал он.

– Меня сюда привел, этот, чёрный в черном плаще! – и вновь толпу охватил приступ смеха.

– В чёрном капюшоне, с косой? – кто топ пошутил над рассказчиком – и новая волна веселья прокатилась по округе.

– Я его спрашиваю – ты кто? – не унимался рассказчик, его голос срывался от напряжения. – а он мне говорит – я ангел. Толпа снова разразилась хохотом, но в нём уже слышалась нервная дрожь.

– Я на него смотрю, а у этого чёрного из-под полы торчат копыта, я ему говорю – какой ты нахрен, ангел?

Всё внимательно посмотрели на парня. Воцарилась тишина. Десятки глаз ждали продолжения, но парень лишь безнадежно развёл руками. Он был пуст, растерян и не знал, что сказать дальше.

– Ангел смерти! – вдруг вырвалось у меня, и мой голос прозвучал неожиданно громко, разрезая шум толпы. На секунду воцарилась абсолютная тишина, будто воздух застыл.

– Точно! Смерть с косой! – подхватил кто-то, и напряжение вновь рассыпалось нервным, но уже не таким громким смехом.

– Вы все – покойники, – произнес я уже иначе: очень громко, зловеще, с ледяным, неестественным спокойствием. Смех оборвался мгновенно. Толпа разом повернулась ко мне, десятки взглядов – недоуменных, испуганных, недоверчивых. Никто не смеялся.

– Вы все, находящиеся здесь, – умерли. Вы все покойники. Вот почему вы тут, – повторил я, и каждое слово падало, как молоток, в звенящую тишину.

Стоп!!!

В мозгу будто сверкнула молния. Я мгновенно вспомнил тот видение – пожар, чугунную лестницу, соседку. Так значит, я тоже умер? Я сгорел в том пожаре? Так вот почему я видел и свою целую комнату, и обгорелые стены, проступающие сквозь неё, – два мира, наложенные друг на друга… мир живых и мир мёртвых.

Стало быть, я всё-таки сгорел… Так… Значит, я покойник… Вот ведь…

Какое-то время я просто стоял, пытаясь впустить в себя эту новую, оглушительную реальность. Всё внутри замерло.

ГДЕ Я?

Я решил внимательно осмотреться. Площадь, на которой я стоял, была огромной, но в то же время закрытой. Я поднял голову, ожидая увидеть небо, но вместо него над головами тысяч людей нависал каменный свод. Мы были под землей. В колоссальной пещере, настолько громадной, что, находясь в ее центре, можно было и не понять сразу, где ты.

Осознание этого привело опять к странному видению – я видел вокзальную площадь, которая теперь выглядела уже как нелепая декорация к какому то иррациональному и зловещему фильму внутри огромной пещеры.

Скоро и эти декорации растаяли оставив только каменные своды.

Мой взгляд, странным образом приподнятый над толпой, скользил по пространству. Слева к основной пещере примыкала другая, поменьше – метров тридцать в ширину, с полукруглым сводом. Ее дальний конец был завален глыбами, и оттуда, словно просачиваясь сквозь саму каменную плоть, появлялись новые люди. Они спускались сверху по воздуху, бесцельно брели по пещере и лишь здесь, на площади, в их глазах просыпалось осознание. Пустое, без памяти о том, как они сюда попали.

Я физически не мог быть там, но я видел это в мельчайших деталях, будто читал уже написанное описание. Мой взгляд, сам того не желая, притянули ступени. Семь широких ступеней, соединяющих ту малую пещеру-приемник с этим огромным подземным миром. Я не считал их – это знание возникло во мне из ниоткуда, готовое и неоспоримое, как дыхание.

Но чем дольше я вглядывался, тем явственней проступала их странная суть. Их строение было четко разделено: вверху, у самого входа из малой пещеры, располагались три главные, массивные ступени, монументальные и широкие. А от них, уже вниз, спускались четыре более узких уступа, образуя своеобразные подмостки, обращенные к нам, в эту подземную площадь.

И выходило, что ступеней было одновременно и три, и четыре и семь. Три – как основание того мира, и семь – как полный счет пути в этот.

И тут меня пронзила догадка, от которой похолодело внутри. Все эти ступени… они были обращены к нам. И вели они сверху вниз. Получалось, что тот мир, мир живых, находился выше этого подземного зала, венчая его. Мы не просто были под землей. Мы были ниже. В самой что ни на есть преисподней, у самого ее подножия.

Символично. Слишком уж символично.

Справа, в дальнем углу, зиял вход в еще одну пещеру. Из нее исходил свет – не добрый, не солнечный. Он был огненным, кроваво-рыжим, как отблеск гигантского костра, пляшущий на каменном своде. И я с абсолютной, холодной ясностью понял: вот туда нам и предстоит направиться. Всем нам.

Где я?

Нет, здесь не могло быть и тени рая. Я знал, каков он. Рай – это сияющий свет, льющейся сквозь кроны исполинских деревьев. Это состояние, когда душа переполняется до краев, растворяясь в окружающем мире, а слезы благодарности текут сами собой – от всеобъемлющего счастья и абсолютной свободы. В раю не идешь – в нем летаешь. Подобные видения иногда посещали меня, мимолетные проблески того, что японцы называют Сатори. Это похоже на мгновенное погружение в рай от одного лишь взгляда на закат над Волгой, когда солнце рисует над водой невозможные пейзажи, а сознание дополняет их фантастическими картинами. Я часто наблюдал за людьми, заворожённо застывшими в немом созерцании уходящего дня, и видел в их глазах то самое погружение в иную реальность, тот самый рай, что рождается в сознании, озаренном лучами величественного светила. Человек и солнце остаются один на один. И в этот миг границы тела тают, рушатся стены "я", и ты становишься не наблюдателем, а частью великого заката – частицей багряного огня, каплей в золотой реке, дрожащим бликом на волне. Ты исчезаешь, чтобы стать всем. Это и есть тайна – рай не место, а состояние полного растворения в совершенной красоте, где время останавливается, а душа, наконец, обретает покой.

Но здесь… Здесь всё было иным. Тяжелый, давящий воздух, гнетущая атмосфера – лишь холодный камень и зловещий отблеск далекого пожара. Это была его прямая противоположность.

И тут, как удар молота, мысль пронзила мозг.

Я у входа в ад. Он там, впереди и адские языки пламени далёким эхом многократного переотражения от стен пляшут по сводам правой пещеры.

Сознание отшатнулось, пытаясь отвергнуть это. Но чем дольше я смотрел на этот огненный зев на потолке, тем неотвратимей становилась правда. Стало горько и до слез обидно – за что? За какие грехи, за какие проступки я здесь, на этом пороге? Мы все, стоящие на этой площади, – мы уже на краю. И следующий шаг будет последним.

ТРИБУНА ПОКОЙНИКОВ

Именно тогда я заметил, что стою на возвышении – старой трибуне, обшитой потрескавшейся фанерой, с которой давно облупилась зеленая краска.

– Господа! Мы все умерли и находимся в аду! – мой голос, громоподобный и четкий, прорвал гул толпы. Звук ударился о каменный свод и покатился эхом. На секунду площадь замерла, тысячи глаз уставились на меня. А через мгновение – снова отвернулась, погрузившись в свои бессмысленные беседы.

«Мы все – покойники! И мы в аду!» – вновь пронеслось над головами, уже с отчаянной силой. Лишь несколько человек мельком бросили на меня взгляд. Никто не спорил, не возмущался. Мое откровение было настолько чудовищным, что они просто отмахнулись, решив, что это кричит сумасшедший, забравшийся на трибуну. И чем равнодушнее становилась толпа, тем громче звучал мой голос, переходя в почти исступленный крик.

– Кто это? – я почувствовал далёкий и тихий вопрос, возникший между двумя собеседниками.

– Местный сумасшедший, не обращай внимания – ответил второй спокойный и надменный голос.

Я пытался достучаться, вложить в них страшную истину – вы мертвы! Но это было бесполезно. Они не хотели слышать. Они предпочли считать меня безумцем.

«Но почему я в аду?» – пронеслось в голове с горькой обидой. Что ж, не мне судить. Раз я здесь, значит, заслужил.

Говорят, в аду нельзя молиться. Я попробовал. Не с просьбами и не с жалобами. Я мысленно сказал, что если это мое место, то в этом – высшая справедливость. И вручаю Ему свою душу, пусть свершится то, что должно. Поздно? Да. Наверное. Но мне хотелось верить, что мои слова будут услышаны.

Я снова смотрел на толпу и снова повторял, умоляя их оставить пустые речи и подумать о душе. Но это было бесполезно. Меня никто не слушал.

ЕСТЬ ЛИ В АДУ ПИВО?

Интересно, о чем они могут говорить, находясь в нескольких шагах от ада? О чём вообще можно думать на пороге вечности?

И будто в ответ на мой вопрос, я внезапно оказался рядом с компанией из трёх человек. Я слышал их так отчётливо, словно стоял вплотную.

— А интересно, пиво тут есть? — поинтересовался один из них, наиболее хитрый и ловкий с наглыми надменными глазами.

В его голосе звучала деловая, приторная сладость.

«??? Пиво ??? в аду ???» Такая беспечность меня вывела из себя!

Я уже не говорил, я орал! О чем они думают! Их вот – вот судить будут и черти жарить на раскалённых сковородках начнут – а они тут пиво ищут!!!

— Поймите! Вы все – покойники! Тут нет ничего, кроме вашей души! О чём Вы думаете! Опомнитесь!

— Мужики! Давайте за пивом сгоняем — говорил этот «ловкач».

— У тебя деньги есть? — обратился он к невысокому работяге, чьи пятьдесят лет на вид тянулись на все семьдесят. Вся его сущность, от помятой одежды до растерянного взгляда, кричала о загубленной на пьянках жизни, принесшей горе его семье.

— У меня-то всего рубль двадцать – с деланным сожалением в голосе протянул ловкач, разводя руками в красноречивом жесте.

— А ты посмотри, что у тебя в кармане водится, – уже с приблатнённой панибратской ухмылкой обратился он к работяге.

Никакого рубля у него, конечно, не было. Это был старый, как мир, предлог – крючок, чтобы зацепить доверчивого простака. И простак нашелся.

А «работягой» я мысленно называл его с большой натяжкой. Да, он годами вкалывал на одном месте, но работа для него так и осталась лишь способом добыть денег на выпивку. Он не горел своим делом, не стремился сделать его хорошо – только бы до зарплаты дотянуть. Вся его жизнь, весь его жалкий внутренний мир умещались в гранёном стакане. Но на фоне остальных, казавшихся и вовсе бесполезными, он хоть как-то тянулся к этому званию – ведь он всё-таки работал.

«Рубль двадцать? – пронеслось у меня в голове. – Это что, застойные времена СССР на дворе?» Или этот пройдоха намекал, что у него и этого нет? Неважно. Суть была не в цифрах, а в хорошо отрепетированном жесте, в том, как он вёл эту партию. Я видел, как он заводил шарманку: сейчас он начнёт «раскручивать», чтобы пиво оказалось за их счёт.

Он и при жизни, должно быть, мастерски водил лохов за нос, возводя паразитизм в ранг высокого искусства. И гордился этим, как талантом.

И действительно «работяга» полез в карманы искать деньги. Он покопался в карманах и достав оттуда всё что было протянул это «ловкачу».

В широких ладонях лежали пластмассовый крестик, иконки, венчик – вся та утварь, с которой похоронили его.

Ловкач с пренебрежением посмотрел на «работягу-алкоголика». Третий худощавый и прежде молчавший тип, как и «ловкач» небрежно поморщились, своей презрительной ухмылкой указывая на лоховскую сущность «работяги» .

Тот поймал их взгляд и точно разгадал настроение кампании.

— Да это дура моя! — быстро и громко начал оправдываться «работяга»

— Вечно мне ерунду в карманы засовывает! — и он со злостью швырнул всё на землю.

БАГАЖ ПОКОЙНИКА, ТАЙНА КОТОРУЮ СКРЫВАЮТ ГРОБЫ

Меня пронзила догадка, от которой перехватило дыхание. Неужели… всё, с чем хоронят человека, следует за ним сюда? Это простое, но шокирующее открытие перевернуло всё с ног на голову.

Господи, если бы живые знали об этом! Если бы они только понимали, что их последний подарок усопшему – не просто символ, а реальный багаж, с которым тому предстоит шагнуть в вечность.

И лишь позже, много позже, до меня дошла простая и жуткая истина, на которой строится чёрная магия. Вот почему в гроб покойнику колдуны подбрасывают волосы или фотографии живых – всё это своеобразный якорь, груз, что тянет душу вниз и привязывает живущего к миру мёртвых, и мир мёртвых проникает в мир живой души затягивает её к себе могильным холодом.

ТАЮЩИЕ ИКОНКИ

Мой взгляд скользнул по земле. Вся площадь была усыпана погребальными принадлежностями – тысячами иконок и крестиков, втоптанных в грязь. Они медленно становились прозрачными и исчезали. Таким образом, выкинув иконку и крестик, вернуть их обратно уже не представлялось возможным.

Мысль ударила с новой силой: живые отпевают покойников, молятся, вкладывают в гроб символы защиты и веры… А те, ради кого всё это затевалось, сами, по собственной глупости и гордыни, швыряют эту защиту под ноги. Добровольно отказываются от последнего шанса на спасение.

У КАЖДОГО СВОЙ КРЕСТ

И тут я заметил, что большинство людей – в похоронных костюмах или их повседневной одежде, а я один в красной майке. Почему красная? Так я же сгорел на пожаре – поэтому и красная. Тут всё символично. Так, а где мои иконки? Ах да я же сгорел. Меня наверное даже не похоронили.

У меня нет защиты, нет иконок. И тут же мелькнула мысль — может быть, с пола поднять выкинутые чужие иконки и крестики? Я уже наклонился и потянулся за крестиком, который кто-то бросил в грязь — и сразу услышал сильный, твердый низкий голос:

— У каждого свой крест.

Это невозможно передать, это не просто голос, а сразу глубинное осознание — то что я почувствовал за секунду — можно описывать долго. Но я попробую кратко: «У каждого свой крест, своя судьба и если ты здесь без креста — значит так надо».

— А что, эти кресты действительно могли их спасти от чертей? — мысленно спросил я.

— Ты действительно думаешь, что пластмасса спасёт от чертей? Сила не в пластмассовых крестах, а в вере. Если есть вера – будет сила и в кресте и в бумаге — ответил голос так, что я всё сразу понял, точнее осознал, увидел картину целиком.

— Ну а если к примеру кто-то всё же попадёт к чертям с крестиком, смогут ли черти с ним что-то сделать? — не унимался я, ясно понимая, какие наивные вопросы задаю, но мне хотелось услышать подтверждения.

— Смогут, но это им неприятно. Они предпочитают, чтобы души к ним приходили предварительно очищенные от всего этого.

ГЛАВНАЯ ТАЙНА ЭТОГО МЕСТА

Жуткая мысль моментально осветила сознание.

Они поступают здесь точно так же, как поступали при жизни. В этом и заключен весь ужасающий, дьявольский замысел. Их сознание отказывается принять смерть, потому что здесь нет ничего нового – лишь вечное эхо их прежних ошибок.

Представьте: является грешник в ад, а в руке у него зажат крестик. Нелепо? Да. Отнять его силой? Но нельзя – нельзя делать из подлеца мученика. Нет. Всё устроено куда хитрее, куда страшнее.

Грешник сам швыряет свою последнюю защиту в грязь. Сам, без принуждения, в полном – о, Боже, в каком же полном! – осознании своего выбора. Он делает это сам. И я бессилен. Что бы я ни кричал, они не услышат. Они не услышат меня до тех пор, пока не порвут последнюю, тончайшую нить, что связывала их с Богом. И они рвут её. Все. До единого.

Я называю это место Адом, но я ошибался. Ад – там, впереди. А это… это ловушка. Лимб наверное, точнее Преддверие. И от этой мысли становится ещё горше. Здесь нет раскалённых сковородок и демонов с вилами. Ад – это не место, где тебя мучают. Ад – это место, откуда ушла Божья благодать. Где ты остаешься наедине с пустотой, которую выбрал сам. И это «Преддверие» – самая совершенная и жестокая ловушка из всех, что только можно вообразить.

ЛОВУШКА ДЛЯ ДУШ

В этом отстойнике мироздания, на этой проклятой площади, души сами, добровольно, отрекаются от всего, что могло бы их спасти. И так же добровольно, почти с облегчением, они потом побегут в свою погибель. Как это устроено – я расскажу позже. Если у меня хватит сил.

Эх… Если бы живые знали! Если бы они могли одним глазком взглянуть на эту вечную, безнадежную пустоту, за которой только один выход — в Ад! Само бы пребывание на этой площади холодным потом леденело бы душу. Они бы цеплялись за веру зубами, они бы ползли к Богу по битому стеклу, лишь бы не оказаться здесь. Но это – тайна за семью печатями. Тайна, которую ты познаешь, лишь когда станет слишком поздно. Когда ты уже мёртв. А мёртвые не воскресают.

И я не воскресну.

Эта мысль обжигает изнутри ледяным холодом. Если бы живые знали… Но они не знают. А пока… пока мы все остаемся здесь, на этой площади.

Мы – в сортировочном пункте. На пересылке. И главное условие для перехода дальше – добровольный отказ от своей защиты. Самостоятельное, осознанное отречение. Вот почему выброшенные святыни тают и исчезают – назад дороги нет. Кажется, я единственный, кто это понял. Но от этого понимания не легче.