# Заступа: Грядущая тьма

Иван Александрович Белов

Злое пришло в окрестности тихого и спокойного Вышнего Волочка. В глухих уголках находят следы изуверских колдовских ритуалов, пылают посевы, колодцы отравлены, мавки бунтуют, и даже вездесущая нечисть испуганно затаилась, будто чувствуя подступающую большую беду.

За советом в этом запутанном деле на Лысую гору приезжает отряд новгородской Лесной стражи, и Рух Бучила, скромный и нелюдимый затворник, коротающий вечную жизнь в посте, молитвах и безобразиях, соглашается им по старой дружбе помочь, еще не зная, что обратной дороги не будет, помощи ждать неоткуда, судьба уже вынесла свой приговор и где-то там, впереди, за изломом черных лесов, небо совсем скоро станет алым, как кровь, и всякий останется со своими кошмарами наедине.

# Иван Александрович Белов. Заступа. Грядущая тьма

© Иван Белов, текст, 2026

© Ольга Морган, ил. на обл., 2026

© Татьяна Батизат, карта, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026


И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится;

люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются.

(Лк. 21:25–26)


Проклинаю свой дьявольский дар. Закрываю глаза и вижу времена новой Погибели: войны, голод и мор. Род людской сгинет, утонет в грехе и крови. Ни один не спасется, ибо люди забудут о Боге, а может, Бог забудет о них. Так вижу, так будет, все уже предрешено…

«Книга пророка Иеремии»


В Час скорби и радости подземный ящер Мейир вырвется на свободу, пожрет Солнце, и опустится вековечная тьма, несущая смерть. Среди снега и льда восстанут старые боги, ветры задуют с севера, и Вьюге падали не будет конца…

Священное писание маэвов «Ваэмира-кэра» (Перевод академика Виппера)

Не живой, но и мертвым не назовешь. Прячусь во мраке, белого света страшусь, чужое тепло по капле через горло цежу. Вою на Луну, а не волк, пустолаю в дверь, а не пес. О ласке мечтаю, да на кота совсем не похож. Призрак, умертвие, вурдалак, в этом мире незваный гость, соринка в глазу Господа Бога, в заднице Дьявола кость…

## Пролог

Солнце надувшимся багровым шаром катилось за горизонт. Темнеющий ельник обжимал лесную дорогу, дыша прелью, грибами и влажным теплом. Тонко звенели прибывающие к ночи числом комары. Андрейка Крючок, разморенный долгим путем, поклевывал носом и опасливо вскидывался, боясь упасть с облучка. Гнедая кобылка Малушка шла ходко, подкидывая костистый зад и наверчивая жидким хвостом.

– Не спи, Андрейка, замерзнешь, – хохотнул Савелий Брызга, коробейник родом из славного города Ладоги.

Пятый год Андрейка в помощниках у него, объездил с товаром все новгородские земли, много разных людей и диковинок чудных повидал. Торговал Савелий самыми нужными в хозяйстве вещами: тканями, мылом, иголками, нитками, бисером, гребешками, книжками со срамными картинками. Дело шло ни шатко ни валко, пока один знакомец не надоумил Савелия податься в самую глушь. Деревни тут были редки, большие города далеко, а народ не бедствовал, живя себе на уме. Встречали коробейников хлебом-солью, словно заморских гостей, самый пустяшный и залежалый товарец втридорога шел, знай себе подсчитывай барыши. Все бы хорошо, но дело дюже опасное, трижды грабили Савелия с Андрейкой тати, выметали добро подчистую, снимали последние драные сапоги, спасибо хоть не убили. На Старой Гати едва утекли от выползшего из болота страшилища, с зубастой пастью и множеством ног. Зимой попали в пургу и три дня прятались под телегой, питаясь сдохшей лошадью. На третью ночь лошадь пропала, а вокруг убежища кто-то грузно ходил. Савелий с Андрейкой приготовились помирать, да с божьей помощью пронесло. На утро их, обмороженных и ошалевших от ужаса, спас проезжавший мимо рыбный обоз. Всякое бывало, привыкли коробейники к беспокойной жизни такой. Перекрестятся, Богородицу в дорогу с собой позовут, положат в телегу два самострела, один наконечник из стали, второй из серебра – и в путь.

Сегодняшний день у Савелия с Андрейкой с утра не заладился. Приехали в Кущино, а оказалось, там вчера Ефим Каляга бывал, расторговался богато и цены сбил своим залежалым гнильем. Думал Савелий выручить гривну, а заработал пару ломаных кун. Погоревали – решили в Торошинку гнать, деревню на самом отшибе, куда никакой проклятый Ефимка за здорово живешь не пойдет. Но разве беда приходит одна? Хотели к обеду успеть, подгоняли Малушку, ухнули в ямину, сломалось заднее колесо, треснула ось. Пока чинили, времени море ушло, дело к вечеру, какой теперь торг? Тут уж не до жиру, засветло бы добраться успеть. Ночевать среди леса – удовольствие малое.

– Ничего, немного осталось, – успокоил Савелий, скрывая тревогу. Солнце напоролось на острые елки, дневная жара сменялась пронырливым холодком. Телега подпрыгивала на ухабах, товар брякал в берестяных коробах. Где-то далеко и в то же время близко эхом заметался утробный прерывистый вой.

– Слыхал? – поежился Андрейка, хватаясь за самострел.

– Волчара, видать. – Савелий поднялся на облучке. – Эгей, залетная, выручай!

Кобыла прибавила шаг. Андрейка пугливо заозирался: если волки, то полбеды, на серых можно управу найти, вот только выть может и кое-кто пострашнее волков. Одному богу ведомо, какие сатанинские твари таятся в непролазных лесах и смрадных болотинах.

Вой приближался, телега с грохотом вылетела на пригорок в последних лучах умиравшего дня и сорвалась по дороге, бегущей среди засеянных ячменем и рожью полей. Вой превратился в разочарованный плач и затих. Нечистая пронесла! Андрейка показал невидимому преследователю кукиш. На, выкуси, тварь!

– Успели! – радостно закричал обычно степенный Савелий. Следом за ними из леса ползла темнота, клубясь на опушке и вытягивая цепкие лапы. Впереди показалась Торошинка, два десятка соломенных крыш и купол церкви, опоясанные тыном и рвом. Деревенька небольшая, но богатая, славная знаменитым пивом на всю Новгородчину.

– Пива выпью кувшин! – счастливо сообщил Андрейка.

– Я те выпью. – Савелий погрозил рукоятью кнута. – В церкви сначала свечку поставим, во спасение грешной души.

Он неожиданно нахмурился и придержал лошадь.

– Ты чего, дядька Савелий? – удивился Андрейка.

– Ворота открыты.

Андрейка присмотрелся и недоверчиво хмыкнул. Ворота Торошинки были распахнуты настежь, словно в базарный день. У Андрейки екнуло в животе. Ворота не то что на ночь глядя, а и днем на запоре всегда. Бывает, со стражей до усрачки наспоришься, битый час доказывая, что ты не разбойник и не нечисть лесная, человеком прикинувшаяся. В села и деревни чужакам хода нет, наука эта кровью написана и заучена крепко.

– Авось напились? – предположил Андрейка, сам не веря в глупую мысль.

– И дыма нет, – Савелий словно не слышал помощника.

Андрейка только подивился наблюдательности опытного коробейника. Ни из одной торошинской трубы не вился в темнеющее небо дымок. Будто все бабы, сговорившись, не растопили печей.

– Херня какая-то, – поежился Савелий, щуря глаза.

Малушка бежала по дороге ничуточки не беспокоясь, и это внушало надежду. Лошадка – животное божье, всякую нечисть чует издалека. Савелий остановился, не доехав до деревни с десяток сажен. Ни окрика, ни людей – ничего. За воротами просматривались улица и дома.

– Собаки не лают, – тревожно выдохнул Андрейка.

– Не лают, – подтвердил Савелий, спрыгнул на землю, сунул за пояс топорик и взял из телеги второй самострел, заряженный болтом с серебряным наконечником.

Андрейка засуетился и соскочил следом, испуганно косясь на ворота, кажущиеся истошно вопящим, беззубым ртом. Ворота предупреждали.

– С Малкой побудь, – обронил Савелий, взводя самострел.

– Я с тобой, дядька Савелий, – твердо сказал Андрейка. Меньше всего ему хотелось остаться одному в мягко, по-волчьи, подступающей темноте.

– Ну лады, – как-то слишком быстро согласился коробейник. В воротной сторожке на полу лежал набитый соломой матрас. Рядом раскрытая котомка с нехитрым харчем: шматком желтого сала, горбушкой хлеба и луковицей. К стене приставлены рогатины. Пахло пылью, потом и кислым пивом. Сразу за воротами лежали два мертвых сторожевых пса новгородской породы, поджарые, мускулистые, с плоскими мордами и мягкими губами, специально выведенные для распознавания нечисти и стоящие каждый дороже племенного быка. Собаки удавились цепями, у морд, обсиженных мухами, натекла кровавая пена. Андрейка передернулся, представив, как псины неистово лаяли и рвались, пока ошейники не перерезали плоть. Представил, как рвались, но представить себе не мог, на что рвались мертвые псы.

Савелий, ведя самострелом по сторонам, толкнул дверь ближайшей избы и шепотом, словно не желая тревожить пронзительно-мертвую тишину или боясь потревожить тех, кто затаился в пронзительной тишине, позвал:

– Эй, есть кто?

Ответа не было. В зыбкой полутьме просматривались печь и обеденный стол. Андрейка осторожно прошелся по закуткам. В доме было прибрано, лежанки заправлены, посуда помыта, полы добела натерты песком. Никаких следов погрома и разграбления. Загрохотало, Савелий выволок из печки горшок, снял крышку, шумно принюхался и сказал:

– Щи, етить твою душу. Еще теплые.

Андрейка утробно сглотнул. От неправильности происходящего бросило в жар. Пустая, покинутая людьми без всякой причины изба внушала необъяснимый, мистический страх. Савелий, чуть слышно матерясь, вышел на двор. Пахло навозом и сеном, в деревянном корыте сохла недоеденная коровой зерновая паренка, в углу за куриным насестом притаилась густая, клубящаяся темнота. Тьма была живой, и они, толкаясь и мешая друг дружке, выскочили на воздух.

– Срань какая, – вымученно улыбнулся Савелий.

– Люди где? – Андрейку трясло.

Людей не было ни в следующей избе, ни в других. Дома стояли осиротелые и пустые, наполненные запахами тревоги, хлеба, льняного масла и молока. Жильцы ушли, бросив одежду, обувь, иконы, все нажитое тяжелым, неустанным трудом. Притом увели всю скотину. Во всей деревне не осталось ни кошки, ни шелудивого пса.

– Уходить надо, – пробасил Савелий, застыв на крыльце очередной опустелой избы.

– На ночь глядя? – всполошился Андрейка.

– Лучше в лесу, в обнимку с кикиморой, чем в этой могиле.

«Точно, могила, – подумал Андрейка. – Глубокая, свежая, оскверненная ямина, потерявшая старого и жадно затаившаяся в ожидании нового мертвеца».

Вкрадчивый звон разлился в застоявшемся воздухе, и Андрейка с испугу едва не обмочился в штаны. Савелий вздрогнул, и коробейники одновременно обратили взгляды на церковь с пристроенной свечой колокольни.

Деревенская улица вывела на площадь для сходов. Андрейка сдавленно засипел. Пространство перед божьим храмом превратилось в кошмарную скотобойню. Груда наваленных друг на друга коров, овец и свиней поднималась сажени на полторы, припорошенная сверху курицами, кошками и кролями. Под ногами хлюпала пропитавшаяся кровью земля. От тошнотворного медного запаха слезились глаза. Вспоротые горла и животы облепили жирные мухи, издавая мерзкий равномерный гудеж. В новом ударе колокола читалась дьявольская насмешка.

– Господи помилуй. – Бледный как полотно Савелий двинулся к церковным вратам, осторожно обходя гору свежей мертвечины. Земля, напитавшись реками крови, превратилась в смрадную грязь. Скотину забили всего несколько часов назад.

Андрейка отвел глаза. В животе булькал рвотный комок. Его замутило. Церковные врата открылись бесшумно, впустив внутрь жидкие лучики света угасавшего дня. В храме пульсировала и переливалась смердящая кровью и ладаном хищная темнота. Андрейка утробно сглотнул. Крест с распятым Иисусом был перевернут ногами вверх. Грудь, живот и лицо Спасителя покрывала поблескивающая черная жижа. Андрейка уловил тихое сосущее причмокиванье. Глаза привыкли к полумраку, и он увидел распростертое перед аналоем тело в поповской рясе, с крестом на груди. Тело казалось нереально раздутым, и он не сразу понял, что над мертвым попом безобразной опухолью нависла черная тень. Тень дрогнула, чмоканье оборвалось, фигура выпустила десяток извивающихся щупалец и показала окровавленную безносую харю. Горящие злобой глаза уставились на незваных гостей. Тварь зашипела. Сверху зашуршало, просыпалась древесная труха. Андрейка поднял глаза и тихонечко заскулил. Вторая тварь стекала из-под купола по отвесной стене сгустком рваных лохмотьев и изголодавшейся тьмы.

– Андрейка, беги! – Савелий выстрелил. Чудовище, высасывавшее попа, играючи уклонилось, болт пронзил грудь распятого на кресте Христа, убив Бога и всякую надежду на избавление.

– Беги! – заорал Савелий, выдирая из-за пояса топор.

Андрейка пришел в себя, попятился и рванул в густеющую на улице темноту. Нога поехала, он поскользнулся и рухнул плашмя в кровавую грязь. Мертвая корова смотрела на него затянутыми мутной пленкой глазами. Андрейка вскочил и понесся к воротам, подстегиваемый истошным, исполненным боли и ужаса воплем из церкви, полной демонов, праха и мертвецов…

## Глава 1. Начало пути

Весна выдалась поздняя, холодная и удивительно мерзкая. Солнце наотрез отказывалось смотреть на засратый мир и куталось в низкие свинцовые облака, сыпавшие то мелкими дождями, то леденистой крупой. Проклятущий, всю душу повымотавший снежище сошел дай бог к середине апреля, устроив новый Потоп, от которого всякий сам себе Ной спасался кто как придется со скотом, женами, детьми и прочими тварями с парами и без пар. Большая вода, как оно водится, приволокла с собой кучу паскудных подарков – грязи, тины, рваных рыболовных сетей, множество потонувшего зверья и парочку не первой свежести мертвецов. И будто этого было мало, раздувшаяся, вышедшая из берегов Мста притащила с верховий разложившуюся тушу страшенного чудища величиною с корову, обросшую щупальцами, шипами, жуткими зенками и зубастыми ртами в самых непотребных местах. Пацанята-озорники, нашедшие падаль в излучине, потыкали несчастную зверушку палками, поиграли в победителей нечисти, а потом принялись за грошик водить на берег заезжих гостей и непременно бы обогатились сверх меры, но за два дня дохлая тварь расплылась в черное месиво, оставив после себя жирное пятно и ужасную вонь.

Новгородская земля, к вящему удивлению, пережила зиму без особых уронов. Падальщики и чудь белоглазая особо не баловали, порченые не лезли, Москва занималась делами далеко на юге, по доходившим слухам, в Крыму случилось нечто ужасное, с разрушениями, безумием и кучей смертей. Вроде как с Гнилого моря ветер надул злую болезнь, но правды никто никогда не узнал. Голод и войны обошли республику стороной, детишки рождались здоровенькими, в столице с помпой открыли очередной мост через Волхов, а по случаю избрания нового канцлера голытьбе раздавали пиво и дармовой хлеб. Вроде бы радоваться да жить, но кликуши на папертях, юродивые и гадалки видели в спокойствии большую беду и грозили небесными карами. Испугались немногие, нынче карами небесными разве кого удивишь? И без того наказаны людишки без меры и удержу.

Единственное, в декабре, еще до больших снегов и морозов, возле Ладоги видели Костяной маскарад, процессию живых мертвяков числом около сотни: налипшие на скелеты прах и гнилое мясо, волокущие за собой на цепях гробы и ржавую повозку на огромных колесах, с водруженным на ней высоченным крестом, свитым из костей, веток и хвороста, с приколоченной гвоздями, истошно воющей тварью, похожей на человека с содранной кожей, только ростом сажени в три и с раздувшейся, бугристой башкой. Может, хотели вымолить у Бога прощение, а может, пытались Господа оскорбить. Хер этих мертвяков разберешь. Процессия вышла из чащи, перепугала окрестные села и удалилась по древней, мощенной плоским камнем дороге, ведущей из ниоткуда и в никуда.

Костяные маскарады, взявшиеся непонятно откуда, шлялись по лесам еще со времен Пагубы. Первый попал в летописи в марте 1309-го, второй засвидетельствовали через три года, следующий через десять, а потом процессии мертвецов то появлялись, то исчезали, став одной из диковин новгородской земли. Одни поговаривали, будто это останки давно сгинувших народов, поднятые колдовством, а другие утверждали, будто мертвецы заблудились между мирами и отныне обречены вечно скитаться в поисках непонятно чего. Главное и самое странное – вреда от Костяных маскарадов не было вовсе. Если вся прочая нежить стремилась уничтожить живое, то маскарады попросту игнорировали деревни, села и встречных людей.

Из тьмы нарождалась новая тьма и погибала во тьме, считая дни за безвременье. Лето пришло спокойное, тихое, в меру дождливое, и Рух Бучила, известный защитник обиженных им же самим, уже настроился на мирные месяцы, но, как известно, хочешь рассмешить Господа – расскажи ему о своих планах. В день июня семнадцатый в Нелюдово нагрянули конные, числом в дюжину, запыленные, усталые, провонявшие конским потом и порохом. В селе не задержались, напоили лошадей и сразу помчались на Лысую гору, к проклятым развалинам. Бабы и старухи крестились, девки краснели, а восторженные мальчишки с криками бежали за всадниками, затеяв на окраине игру в охоту на нечисть, переросшую в драку, ибо никто не желал нечистью быть, все хотели быть суровыми воинами в зеленых кафтанах и вареной коже, с татуировкой волчьей головы на загорелых жилистых шеях. Через Нелюдово пронесся отряд Лесной стражи, или, как их еще называли, «Волчьих голов», пограничной службы Новгородской республики, закаленной в боях с нелюдью, нечистью, бандитскими шайками и московитами. Бойцов, умевших выслеживать добычу по малейшим следам, днями обходиться без пищи в засадах, тихо подкрадываться и убивать, преследовать врага в болотах и чаще и выживать даже в Гиблых лесах.

Командиром оказался давний Рухов знакомец, сотник Захар Проскуров по прозвищу Безнос, здоровенный, неимоверно мускулистый мужик лет сорока родом откуда-то с Псковщины, дослужившийся до младшего офицерского звания из простых рядовых. Этой вроде бы незначительной мелочью Лесная стража отличалась от всей новгородской армии. После военной реформы 1654 года, проведенной на европейский манер, Лесной страже присвоили название егерской службы и единственной разрешили оставить старую систему званий, в качестве признания былых заслуг и подчеркивания особой роли подразделения. Но вольность с производством в офицеры рядовых попытались отнять. Где это видано, чтобы мужичье сиволапое в командирах ходило? «Волчьи головы» противиться не стали, умным людям в Новгороде видней. Прислали им дворянчиков-офицериков, распределили по сотням, отчитались в успехе. А потом дворянчики стали массово умирать. Уйдут в патруль, и с концом, все вернутся, а они нет, прямо беда. Армейская контрразведка сбилась с ног, выискивая причину, «Волчьи головы» на допросах разводили руками, дескать, служба опасная, самые лучшие первыми гибнут всегда, а может, болезнь какая срамная напала, хер его разберет. Офицеры продолжили умирать. Когда счет погибших перевалил за два десятка, нововведение тихонько свернули, вернув Лесной страже былые порядки. По странному стечению обстоятельств прекратилась и смертельная эпидемия среди новеньких офицеров-дворян. Так уж исстари у «Волчьих голов» повелось, командовать может только человек, поднявшийся из самых низов, прошедший огонь, воду и медные трубы, знающий службу и заслуживший уважение однополчан, и не было разницы, граф ты или провонявший дерьмом золотарь с Плотницкого конца.

Лесная стража влетела на гору и вытребовала Бучилу. Два дня назад конный патруль заметил ночью багровое зарево. Утром проверили – нашли пепелище на месте крохотной деревеньки Торошинки. Деревня выгорела дотла, живых не нашли, а в лесу у дороги отловили обезумевшего от страха бродягу. Несчастный, грязный и оборванный, почти разучившийся говорить, прятался в яме, а когда вытащили, валялся в ногах, заикался, выл и нес несусветную чушь про чудовищ, опустошивших Торошинку. На место для разбирательства направили сотника Безноса с малым отрядом. Дело отчетливо пахло нечистым, и сотник решил прихватить с собой Руха Бучилу, первейшего, по его собственной оценке, Заступу в этих краях.

– Вот тут деревня эта траханая. – Захар черным ногтем указал точку на расстеленной карте. Они сидели в прохладной тени старых развесистых ив, неподалеку от входа в Рухову сырую нору, прихлебывая вино. Егеря отдыхали рядышком, слышалось шварканье точильного камня. Ни разговоров, ни грубых шуток, ни смеха. Люди выглядели усталыми и опустошенными. Тянуло костром, жареным салом и наваристым, мясным кулешом. На карте-верстовке черными чернилами были тщательно прорисованы леса, болота, реки, деревни и города с множеством цифр, пометок и непонятных значков.

– Да знаю я, – поморщился Бучила. – От нас двадцать верст по прямой. Они как-то меня пытались сманить, да я не пошел, негоже Заступе села менять.

– Другие меняют, – усмехнулся сотник. Усмешка вышла жуткая. В одном из боев дикая мавка вцепилась тогда еще десятнику Лесной стражи в лицо, отхватив зубищами нос. Так Захар прозвище свое и получил. С тех пор на месте носа зияла неряшливая дыра, ниже бугрилась изуродованная верхняя губа, где среди сетки мелких шрамов клочьями прорастала седая щетина. Во время сиятельных инспекций из Новгорода сотника предусмотрительно отсылали с важным заданием подальше в леса, чтобы не нервировать впечатлительных особ, а на людях он предпочитал носить маску, закрывавшую лицо ниже глаз. По выслуге лет Захару полагалось лечение, врачи обещали сделать гипсовый нос лучше прежнего, но сотник отказывался, давно привыкнув к ужасному облику. Да и по службе уродство оказалось полезным, задержанные бандиты, едва оставшись с Захаром наедине, без всякого принуждения начинали сдавать подельников, скупщиков краденого и воровские берлоги.

– То другие, – фыркнул Бучила. – Другие, по слухам, овец украдкой сношают, всем теперь за правило брать? Но пиво в Торошинке отменное было, того не отнять.

– Кончилось пиво, – отозвался Захар. – В рапорте сказано, выгорела деревня, церковь и все девять дворов, остались головешки одни.

– Ну бывает, – пожал плечами Рух. – Одного в толк не возьму, зачем тебе я? Мало, что ли, горит деревень? В прошлом году вон Кашура сгорела, так никто не кликал меня.

– В Кашуре дети сарай подпалили, и вся деревня от него занялась. Там дело ясное. Клятенышей выпороли, деревню обратно поставили, дальше живут.

– А тут?

– А в Торошинке нет ни души. Люди, которые не дурные, как пожар начинается, из дома бегут, а тут нет никого, пропали, и все. Не могли же все взять и сгореть. Чуешь, чем пахнет?

– Дерьмом, – согласился Рух. Не бывает, чтобы деревня сгорела, а погорельцы развеялись словно дым. Обычно поубиваются люди, поплачут и начинают, помолясь, деревню на старом месте заново возводить. Кто в своем уме уйдет от родного очага и отцовских могил?

– Вот и я говорю, – понизил голос сотник. – Куда люди пропали? По переписи пятьдесят четыре души обоего пола, включая стариков и старух. Где они?

– Меня спрашиваешь? – удивился Бучила.

– Тебя. Вдруг подскажешь чего?

– Версии есть? – Рух выжидательно глянул поверх чаши с вином.

– Пятьсот тыщ, – фыркнул Захар. – Первая – сами сожгли деревню и ушли незнамо куда.

– Версия вполне ничего, – признался Бучила. – К примеру, в деревне могла вспыхнуть опасная лихоманка. Тогда не до сантиментов, бросай хозяйство, поджигай избу, детей в охапку и тикай как можно дальше и как можно быстрей. Но и тогда людишки бесследно не исчезают.

– Версия вторая – нападение московитов.

– Но сам ты в нее не веришь? – чутко уловил настроение сотника Рух.

– Не верю, но и отбрасывать не могу, – подтвердил Захар. – Граница не то чтобы рядом, но шайки с той стороны вторгаются чуть ли не каждый день, хотя прорывов не было с самой зимы.

– Проглядеть не могли?

– Могли, – признался сотник. – У нас под охраной сотни верст гарей, лесов и болот, перекрываем самые опасные участки, а в остальных армия проскочит, никто и не чухнется. Поэтому сбросить со счетов не могу. Да и нападение в московитском духе: налетели, деревню сожгли, людей и скотину угнали к себе. Варвары, что с них взять?

Рух задумался. Соседские набеги – обычное дело. Одинаково балуются обе, до кровавых слез друг в дружку влюбленные стороны. Граница прозрачна, чем и пользуются отряды лихих удальцов. Доподлинно известно, молодые новгородские дворяне всеми правдами и неправдами добиваются перевода на рубежи, где можно скрестить мечи со старым, исконным врагом. Горят деревни, горят поля, людишек угоняют в полон. Ничего необычного. Захар вон пылает праведным гневом, а у самого рыло в пушку, будто никогда не разорял сел на той стороне, не грабил и не насиловал баб. Нет ничего хуже тлеющей веками войны.

– А если падальщики? – спросил сотника Рух.

– Не похоже, – качнул Захар коротко стриженной головой.

– Они похищают людей.

– Еще как! Но чтобы падаль не оставляла следов? Скорее я с бабами блудить завяжу. В прошлом месяце напали на селишко возле Мстижского озера. Все пожгли, народ утащили в лес себе на прокорм, а стариков со старухами, которые идти не могли, развесили на дубах, размотав кишки от дерева к дереву, нам, Лесной страже, значит, подарок на память, чтобы знали, с кем дело имеем. Не, не они это, всем чем хочешь клянусь.

– Тогда нелюди? – высказал самую очевидную причину Рух. – Может, мавки за старое взялись?

– Вот тут может быть, – нахмурился Захар. – Эти в последнее время дюже шалят. За прошедший месяц три нападения, как с цепи сорвались, волчья сыть. Гоняем, а толку? Лес для них – родной дом. Постреляли лесорубов в Молчановом доле, оттрахали и перерезали богомолиц, шедших к Никольскому монастырю, угнали стадо возле Хотянинки, пастуха и подпаска суродовали, что страшно смотреть, парнишку мать родная не смогла опознать. Могли и Торошинку спалить, с них все станется, со сволочей.

Захар налился злобой, застарелая ненависть к нелюдям пошла от сотника упругой волной. Веками длилась эта кровавая, выматывающая души и ломающая судьбы вражда. Конца ей не было, но было начало. Первые славяне, пришедшие с закатного края в поисках земли и свободы, внезапно обнаружили, что местные леса давно и плотно населены угорскими племенами, а помимо них и нелюдью разной, истинными хозяевами бескрайних чащ и болот. Уживались сначала мирно, земли и дичи хватало на всех, всегда можно было договориться. Все изменилось достаточно быстро, часть исследователей придерживалась мнения, что связано это было с принятием славянами греческой веры. Факты утверждали обратное – в первые века православной церкви не было дела до нелюдей, своих хватало забот. Причина вспыхнувшей вражды крылась в другом: люди плодились, росли села и города, случилось неизбежное, они начали выжигать девственные леса и родовые святилища, осквернять могилы предков лесного народа и пускать намоленные дубы на стены храмов и крепостей. Начались стычки и набеги, переросшие в большую резню, разобщенные и малочисленные племена нелюдей были разбиты и изгнаны с исконных земель. Отныне здесь правил человек. Семена злобы упали в благодатную почву, и кровавый урожай разоренных деревень, убитых крестьян и сожженных монастырей Москва с Новгородом собирали поныне. Ненависть порождала лишь ненависть.

– А у самого в отряде маэв. – Рух кивнул на сидящего в стороне от остальных бойцов нечеловека. – Он или она?

Маэвы, а по-людски мавки, самое крупное нечеловеческое племя в новгородских лесах. Высокие, неимоверно худые, с зеленовато-коричневой кожей, маслянистыми, похожими на корни волосами цвета подсохшего мха и узкими лицами, словно грубо вытесанными топором из соснового пня, с резко очерченными скулами и подбородком, носом, похожим на клюв, и желтыми, кошачьими глазищами. И еще один приметный штришок – кожа на спинах мавок прозрачная, на студень похожая, через тот студень все внутренности и кости видать. Женщины и мужчины маэвов внешне почти неотличимы, пока не снимешь одежд. Тогда все признаки живородящих и млекопитающих оказывались налицо. Век маэва недолог, ребенок, едва выпав из мамкиной норки, почти сразу поднимался на ножки, к году развитием был с пятилетнего человека, к пятнадцати достигал зрелости, а к тридцати встречал глубокую старость. Настоящие дети леса, они не строили городов, не имели искусств и ремесел, жили племенами и верили в странных и страшных богов.

– Это Ситул, – пояснил сотник. – Третий год с нами, хороший парень. Изгнан своими и к смерти приговорен. За какие грехи – не говорит, а никто и не спрашивал. Мы как раз ехали, глядим, на поляне человек к дереву привязан, а рядом нора муравьев-живорезов. Тварюшки ему уже ноги обгрызли до самых костей, а он ни звука, стоит, смотрит на нас. Пригляделись – маэв. Нехристи, хер ли с них взять? Ни своих, ни чужих не жалеют. Мурашей огнем отогнали, сняли его. Ничего, выжил, мясо обратно наросло, так к нам и пристал. В лесах местных ориентируется, как я под юбкой у любимой жены, след лучше любой собаки берет.

Рух задумчиво посмотрел на маэва. Нелюдь сидел, похожий на деревянную статую, красивый необычной, дикой и уродливой красотой, сложив тоненькие руки на острых коленях и устремив ничего не выражающий взгляд на расстилающийся под горой океан зеленых вершин. Отпрыск древнего народа, волею судьбы вынужденный служить извечному, заклятому врагу. Среди маэвов не было единства, их миром правила кровная месть, они постоянно грызлись между собой, целыми родами поступая на службу к людям. Хитрый, жестокий и гордый народ. Народ без прошлого и без будущего.

– Ты ему доверяешь? – спросил Бучила.

– Я видел, как он убивает своих. – Захар отпил вина. – Видел, как выполняет приказы. Видел, как сражается рядом со мной. Однажды он спас мне жизнь. Нет, я не доверяю ему.

– Понимаю, – кивнул Рух. От маэвов можно ожидать всего чего угодно. Маэвы славились непредсказуемостью, никогда не ясно, что взбредет им в башку. – Думаешь, нелюди разорили Торошинку?

– Не знаю, – отозвался Захар. – Но непременно выясню. И ты со мною пойдешь.

– Я-то с хера? – удивился Рух.

– Нужен мне дока во всяких говенных делах. – Захар улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. – Власть новгородская разрешает мне любого на службу брать и пользовать в свое удовольствие, хоть свинопаса грязного, хоть Заступу, хоть дворянина со всеми потрохами. Вот тебе, значит, и не свезло.

– Сука ты, сотник, – вздохнул Бучила. Деваться было некуда, против властей не попрешь, со свету в два счета сживут, взвоешь так, что не приведи Господь Бог.

Стоял жаркий день, солнце пекло, гудели пчелы, с реки доносились веселые крики баб, стиравших белье. Стаи голодного воронья слетались к пепелищу Торошинки, кружили хлопьями сажи и пели свои погребальные песни в сладком предчувствии крови и мяса и взмывали в небеса, испуганные ужасом, затаившимся в окрестных лесах.

## Глава 2. Почта приходит вовремя

Рух трясся на пегой кобыле, проклиная на чем свет стоит Захара Безноса, Лесную стражу, сраную Торошинку и тот день, когда народился на свет. Родной балахон пришлось сменить на одежку, больше подходившую для увеселительных прогулок верхом – камзол черного сукна, высокие сапоги и плащ с капюшоном. На рожу натянул плотную маску, какие носят всадники от пыли и грязи. С виду натуральный странствующий инкогнито дворянин. Завзятым наездником Бучила никогда не бывал и теперь горько жалел, не истребовав себе самую завалящую телегу. Лошадь стоически вынесла упыря, немножко побеспокоилась и смирилась, перебирая тонкими ногами с распухшими бабками. За несколько часов задницу стер до костей, внутренняя сторона бедер пылала огнем. Пейзажи тянулись однообразные – угрюмые чащи, светлые перелески, поля от края до края да редкие селения, отгородившиеся от мира тыном и рвом. Работавшие крестьяне замирали и провожали всадников долгими взглядами. Попадавшиеся навстречу повозки спешно съезжали к обочине, извозчики перешептывались и, узнав Лесную стражу, успокаивались, пряча взведенные самострелы в солому. У моста через неприметную речку, где поили лошадей и разминали затекшие ноги, их нагнал одинокий всадник, несущийся во весь опор на храпящем коне. Молоденький, лет шестнадцати, безусый парень осадил скакуна и крикнул ломким, взволнованным тенорком:

– Нарочный республиканской почтовой службы Алексей Бахтин. Уступите дорогу и назовите себя!

– Лесная стража, – отозвался Захар. – Третья сотня четвертого егерского полка.

– «Волчьи головы»? – Гонец немного расслабился. – А я смотрю, кто-то мост перекрыл, вдруг, думаю, бандюки.

– Испугался? – подначил страж с черной повязкой на правом глазу.

– Нарочные республиканской почтовой службы ничего не боятся, – по буквам отбарабанил юнец. – Не будь у меня срочного дела, я бы воспринял это как оскорбление.

– Так восприми. – Одноглазый сплюнул на землю.

– Уймись, Чекан, – приказал Захар. – Куда торопишься, парень? Ночь близится.

– У меня срочная депеша в Пелевский гарнизон. – С ног до головы покрытый пылью гонец облизнул пересохшие губы. – Через три версты село Щукино, там почтовый пункт, сменю коня и дальше поеду.

– Так нам по пути, давай с нами, – предложил сотник.

– Можно и с вами, – нехотя согласился гонец, взглянув на заходящее солнце. Конь под ним дышал тяжело, поводя покрытыми мыльной пеной боками.

Кавалькада продолжила путь, Бучила с интересом разглядывал покрытую белыми солевыми пятнами спину гонца. Вот работенка, маму ети, не приведи Господь Бог. Одному нестись сломя голову по лесным дорогам, кишащим нечистью и лихими людьми. На зашифрованное письмо не покусятся, конечно, но жизнь человеческая – копейка по нынешним временам, за кусок хлеба убьют, а тут камзол, оружие, шляпа, лошадь и сапоги. Гонцов оберегает закон, смертью карающий всякого посмевшего покуситься на почтаря, да только закон этот не действует в болотах и чащах. Там закон свой, закон темной ночи, черного умысла и топора. Нечисти законы и вовсе не писаны. Сколько нарочных пропадают каждый год без следа? Поэтому и набирают мальчишек, эти еще не понимают, как устроена жизнь, подвигами, опасностью грезят, сам черт им не брат. Ни разу за долгий свой век не видел Рух гонца преклонного возраста. Быстро скачут, быстро живут.

Почтовый что-то доверительно шептал Захару, наклонившись в седле. Сотник слушал и кивал. Бучилу на совещание не позвали, а он не обиделся, меньше знаешь, крепче спишь. Догнал неспешно едущего в сторонке маэва и поздоровался из чистого любопытства:

– Вечер добрый.

– Всех благ, виаранатэш, – маэв не повернул головы, голос был тих и скрипуч, словно мертвые ветки терлись в лесу.

– Виарачего? – не понял Бучила.

– Пожелание хорошей дороги, на моем языке.

– Вроде как мне мимо тебя клятовать?

– Каждый понимает по-своему. – Маэв остался бесстрастен. – Я дитя Леса, ты дитя могильных червей, о чем нам говорить?

– Ну о погоде, о бабах, – смутился Рух.

– Погода отличная, бабы у меня нет.

– Ну, видишь, сколько у нас общего?

– А еще две руки, две ноги и голова, почти братья. – Гримасу маэва можно было с большой натяжкой принять за улыбку.

– Тебя Ситулом зовут? – Бучила решил не отступать, несмотря на холодный прием.

– Да.

– А я Рух, Рух Бучила.

– Знаю. Так что тебе нужно, Тот-кто-не живет?

– Скучно, – признался Рух. – Смотрю, ты один, я тоже один.

– Я не по этой части, прости.

– Сука ты, маэв. – Бучила фыркнул и придержал коня, пропуская ехидного маэва вперед. Ситул не обернулся и не изменился в лице, сидя в седле прямой, как стрела. Белесо-коричневые волосы собраны в лоснящуюся косу и переплетены кожаными шнурками, виски выбриты, открывая затейливую вязь вытатуированных узоров. Если маэв собрал волосы, значит, он вступил на путь воина. Корчит из себя бог весть чего. В этом все маэвы похожи, Бучила одно время водил подобие дружбы с Наэром, вождем племени, обитающего в лесах западнее Нелюдова. Ну как дружил, услуга за услугу, дашь на дашь, искренние рукопожатие и страх повернуться спиной. Договорились о выгоде, Наэр допускал людей в свои леса, богатые грибом и черникой, получая взамен сто пудов ржи, три десятиведерных бочки пива, пятьдесят сажен сукна и всякой мелочи без всякого счета. Неделю было спокойно, а потом разом пропали четыре бабы и два мужика. Ни косточки, ни волоска не нашли. Наэр выслушал претензии Руха, посмотрел куда-то мимо него в пустоту, сказал: «Лес взял, кто я против него?», и ушел. Больше Бучила дел с маэвами не имел и другим не советовал. Хер поймешь, чего у них на уме.

Дорога виляла разбитыми колеями, чувствовалось приближение большого человеческого жилья. По обочинам спешили припозднившиеся путники, тащились телеги, груженные дровами, битой птицей и свиными тушами, в глубине тучных полей чернели крыши крохотных хуторов. Серый бугор, показавшийся впереди, распался кубиками домов. Щукино, богатое купеческое село, разжиревшее на лесе, меде и воске. Три церкви, два кабака, постоялый двор, почта и бордель с гулящими девками. Красивая жизнь. Такому селу и Заступа не нужен, своими силами отобьет любую беду.

– Стоять, кто такие? – Воротник, крупный детина с одутловатым лицом, предупредительно вытянул руку, вальяжно опираясь на жуткого вида бердыш. Трое его товарищей посматривали на конных оценивающе. Открытые ворота были перегорожены легкими рогатками с шипами и православным крестом. С наскоку ни татям, ни тварям нечистым не взять. В теньке били хвостами и порыкивали на Руха два сторожевых кобеля.

– Лесная стража. – Захар обнажил шею, давая рассмотреть волчью башку. – С нами нарочный почтарь с донесением и нелюдовский Заступа Бучила. Под мое слово.

– Добро. – Страж кивком велел своим убрать рогатки с пути. – Милости просим. – И когда Захар тронул коня, с надеждой спросил: – Надолго к нам?

– Одна ночь, – отозвался Безнос.

– Понятно. – Страж помрачнел.

– Случилось чего?

– У Кузьмы в «Медведе» заселились обормоты какие-то, – понизил голос стражник. – Вроде тихо себя ведут, да веет недобрым от них.

– Что за народ? – приостановился Захар.

– Продажники, – сообщил страж. – Шестеро их, сказали, в Бежецк идут, работу искать. А знамо, как они ищут, чуть чего, головы полетят.

– Приглядимся. – Захар въехал в Щукино.

– Эй, рыло немытое, – окликнул стража Чекан. – Шестерых испужались? На клят вас держат таких?

Мужик раскрыл было рот, но промолчал. Бучила, проезжая ворота, ощутил беспокойство и неприятное покалывание в затылке. Поганое чувство, будто стоишь голым под обличающим взглядом толпы. В нишах воротных башен он заметил иконы в богатых окладах. Дополнительная предосторожность против особливо изворотливой нечисти. Псов и людей можно и обмануть, но не святых. Если чуть задержаться, жуткая боль скрутит винтом, оттого каждого гостя просят замереть в воротах, под пристальным взглядом потемневших от времени образов. Руху на этот раз повезло оказаться среди Лесной стражи и неприятной проверочки избежать. Щукино встретило печным дымом, звоном металла и пением петухов. Соседнюю улицу запрудили спешащие на вечернюю дойку коровы, сочно щелкал кнут пастуха, слышались озорные матюки.

– Благодарю за компанию, сотник, – отсалютовал гонец, разворачивая жеребца. – Я на почту, туда и обратно, встречаемся в «Медведе»!

Он лихо гикнул и исчез в узком и грязном проулке.

Окраинные покосившиеся избушки сменились просторными теремами, с лавками на первом этаже и купеческим жильем на втором. Под копытами застучала дощатая мостовая, они проехали мимо церкви, свернули направо и уперлись в постоялый двор под вывеской «Медведь», с мастерски нарисованной мордой лесного хозяина. Двор был запружен подъехавшим обозом, ржали лошади, суетились люди.

– Местов нет! – крикнул пробегавший мимо слуга с соломой, запутавшейся в растрепанных волосах.

Захар, словно не слыша, спрыгнул с коня. Рух спустился осторожненько, суставы скрипели и постанывали, отвыкнув от твердой земли.

– Чекан, Ситул, Бучила, идем глянем, чем кормят, – распорядился Безнос. – А вы, ребята, как лошадок устроите, догоняйте, а то без вас начнем.

– Куда прете, забито все, – буркнул маячащий на входе краснорожий детина и, рассмотрев татуировки волчьих голов, тут же расплылся в щербатой улыбке. – Ба, лесники, добро пожаловать! – Он отступил, перехватив за шкиряк попытавшегося прошмыгнуть мимо пропитого мужичка. – Куда лезешь, шушера? Сказано, под завязку! Пшел! Входите, входите, дорогие гости. Эй, Венька, проводи!

Пьянчужка получил пинка под зад и рухнул в вымешанную навозную грязь. К ним подскочил парнишка с заискивающим лицом и открыл тяжелые двери.

– Прошу.

Нижний этаж постоялого двора занимал огромный, гудящий голосами и смехом, до отказа набитый народом обеденный зал. Под потолком вились струйки дыма, пахло потом, капустой, жареным мясом и пригорелым луком. Меж столов сновали взмокшие половые в белых рубахах, чудом не поскальзываясь в пивных лужах. Под ногами похрустывали куриные кости.

– Сюда пожалуйте. – Венька провел компанию в угол и полотенцем смахнул крошки с дубового, кривовато, но надежно сколоченного стола. – Чего изволите?

– А что есть? – прогудел из-под маски Захар.

– Борщ со сметаной, поджарка свиная с луком, каша пшенная, репа пареная, соленья. – Парень косился на сотника испуганно.

– Тащи борща и поджарки на четырнадцать изголодавшихся душ. – Захар глянул на Руха. – Ты ведь борщ ешь?

– Придется пожрать, – проворчал Бучила.

– И пива тащи, – вставил Чекан. – Немного. Пару бочонков для начала. Мы все ж на службе. А кровь у тебя есть человечья, в разлив?

– Чего? – Венька глупо захлопал глазами.

– Значит, нет? – расстроился Чекан. – Жаль. А с виду приличное заведение. Тогда свиной крови чашку, для нашего друга!

Рух одарил говоруна многозначительным взглядом.

– Будет исполнено. – Половой убежал, лавируя между хмельных посетителей.

Бучила прислонился к стене и оглядел полутемный зал, набитый купцами, обозниками, гуртовщиками и всяким прочим беспокойным людом, шатавшимся из конца в конец Новгородской республики по торговым, государственным и разбойным делам. Вместе с ним гостей любопытно разглядывал сидевший на потолочной балке одинокий и нечастный рыженький таракан. В противоположном углу с грохотом сдвигали чаши и вызывающе орали опасного вида молодчики, увешанные оружием. Видать, те самые продажники, про которых воротник предупреждал. Наемников всегда в новгородских землях было в достатке, республика щедро платила головорезам, соблазняя вольную братию золотом, добычей и бесконечной войной. Бучила сразу определил не местных по гортанному говору, смуглой коже и горбатым носам. Южане никак, сукины дети. Интересно, какого клята их сюда занесло? До этого Рух видел и белокурых свеев, и германских ландскнехтов в пестрых одеждах, и обряженных в шкуры и славящихся жестокостью диких литвинов. А вот южан как-то не доводилось. Неужели и правда дело идет к большой войне и новгородцы собирают все силы? Кто его знает…

Высоченный, поджарый наемник с ветвистым шрамом на правой щеке уловил на себе пристальный взгляд, мельком глянул на Руха, мазнул по остальным и отвернулся, пряча подленькую усмешку.

В дверях появился нарочный гонец Алешка Бахтин, высмотрел в многолюдстве новых знакомых, подошел неуверенной, дергающейся походкой человека, проведшего сутки в седле, рухнул на лавку и, слабо улыбнувшись, сказал:

– Посижу с вами немножко.

– Поспать тебе надо, парень, – по-отечески вздохнул Захар.

– Посплю, – кивнул Алешка. – Мне много не надо, а на место к утру надо поспеть, кровь из носу.

– На рассвете бы с нами поехал, – отозвался Захар. – До Сатеевки нам по пути, а это почитай полдороги. Все веселей.

– Спасибо, но у меня каждый час на счету. – Нарочный, морщась, словно от застарелой зубной боли, расстегнул туго затянутый пояс с рапирой и кинжалом, с рукоятью, отделанной серебром, и навершием в виде головы хищной птицы.

– Тебе видней, – не стал настаивать сотник.

– Ножичек у тебя, парень, интересный, – мотнул головой Чекан.

– Отцовский. – Алешка на пядь вытянул сверкнувшее лезвие и задвинул обратно. – Он служил в гвардии, погиб в битве при Коренево, мне два года было тогда.

– Здравия, гости дорогие. – Из чадного полумрака выкатился брюхатый коротышка. – Поклон Лесной страже, нашим защитникам и обережникам. Я Прокл Кузьмич, владелец сего скромного заведения. Вся выпивка за мой счет! Заказ у вас приняли?

– Приняли-приняли, – кивнул Захар. – Ты лучше скажи, хозяин, заночевать где есть у тебя?

– Найдем. – Кузьмич оживленно закивал. – Как не найти? Комната наверху для особых гостей, чисто, клопов почти нет. Сколько вас?

– Десяток да трое. Нарочный, ты с нами или на почте?

– С вами.

– Тогда четырнадцать.

– Ну… Тесновато будет… – развел руками Кузьмич.

– Ничего, мы люди привычные, – ухмыльнулся Захар.

– А с бабами у вас как? – сладко зажмурился Чекан.

– Баб? Баб отыщем, – понимающе захлопал глазами хозяин.

– Я те баб покажу, – погрозил пальцем сотник. – Еще раз срамную болезнь подхватишь, взашей погоню, своими руками срежу волчью башку.

– Да я не для себя, – побожился Чекан. – Для ребят. Вон для кутенка малого, он, поди, бабу живую не щупал еще. А, гонец?

– Не твое дело. – Алешка густо покраснел.

– Так надо баб или нет? – растерялся хозяин.

– Обойдемся, – отменил заказ Безнос.

– Ну вот, парень, значица, не судьба тебе стать мужиком. – Чекан хлопнул гонца по плечу.

– Очень надо, – обиделся Алешка.

Рух отвлекся от светской беседы и увидел идущего к ним легкой, пружинной походкой черноволосого наемника с блудливой усмешкой, приклеенной на узком, рассеченном шрамом, смуглом лице. От него за версту веяло особой породой людей, всюду ищущих неприятности. Поели, мать его так…

– Я присяду? – гортанно спросил наемник и, не дожидаясь приглашения, хлопнулся на лавку, потеснив Чекана.

– Чего надо? – спросил Захар.

– Познакомиться, – пожал плечами наемник. – Смотрю, компания у вас интересная, всякой твари по паре. – Он шумно принюхался, раздувая ноздри. – Чуете, вроде воняет дерьмом? – И в упор посмотрел на маэва. – А, тут вромос, вон оно как.

Ситул окаменел. Рух свободно откинулся на стену в ожидании старого доброго смертоубийства. «Вромос» – пренебрежительное и оскорбительное словечко, обозначавшее всякого нелюдя, произошедшее от греческого «вроми» – грязь и прочно вошедшее в обиход.

– Не трогай маэва, – прогудел Захар.

– Опекаете зеленую морду? – Наемник сладко зажмурился.

– А по мне так воняет немытой и невоспитанной южной скотиной, – фыркнул Бучила.

– Смелый, да? – Наемник ожег упыря взглядом. – Да вы расслабьтесь, я ссор не ищу, мне интересно. В наших краях вромосов в людские места не пускают. Да и вромосов почти нет, повывелись все.

– Так может, тебе убраться в ваши края? – миролюбиво поинтересовался Бучила.

– Сначала ваши посмотрим. – Наемник кивнул на товарищей. Те вроде бы не интересовались разговором, но Рух чувствовал идущее от них напряжение. – Мы тут с ребятами решили освоиться, может, в охотники на вромосов подадимся, бабенки у них, говорят, дикие.

– А еще говорят, охотники на вромосов часто исчезают в здешних лесах, – вкрадчиво сказал Ситул.

– А разве тебе, животное, разрешили открыть поганую пасть? – ощерился наемник.

– Хватит. – Захар тяжело навалился на стол.

– А то что? – Наемник выдержал взгляд сотника. – Мне не нравится сидеть в одном помещении с вромосом, его место в хлеву. Мне не нравитесь вы, любители таких ублюдков, как он. Хер в капюшоне, пара крестьян, строящих из себя бойцов, и девка, ряженная мальчишкой.

Рух увидел, как гонец побелел, губы сжались в жесткую полосу, и рука поползла на эфес рапиры. Алешка сдержался усилием воли, и Бучила ему мысленно поаплодировал. Мелкий засранец, а стержень-то есть, знает, что бы там ни было, в драку ему вступать никак нельзя. Гонец со срочной депешей не имеет права на риск.

– Это вы про меня? – дрогнувшим голосом спросил Алешка.

– Ну а про кого, красотуля? – хохотнул наемник. – Я смазливую деваху всегда угляжу.

Алешка выдохнул и сказал, глядя в стол:

– Если вы соблаговолите быть на этом же месте через два дня, я буду рад скрестить с вами мечи.

– А чего ждать? – Наемник похабненько подмигнул. – Пошли наверх, я тя так оттарабаню, ноги не понесешь.

– Сиди, парень. – Бучила удержал взвившегося почтаря и тихо сказал: – А ну, пшел на хер отсюда, мразь.

– А, так это твоя бабенка, ну извини, – покаялся наемник. – Теперь буду знать. И твоя, наверно. – Он подмигнул Захару. – Поэтому и рожу прячешь, стыдно кучей блудить? Или брезгуешь одним воздухом с нами дышать?

– Может, и так, – отозвался Захар и медленно-медленно снял маску с жутко обезображенного лица.

Наемник отшатнулся, словно увидев ожившего мертвеца, но моментально взял себя в руки и сказал, кривя рот:

– Ого, ну и харя у тебя, братец. А только я пострашнее видал, да и сам резал похуже. Знаешь, как трещит под лезвием живое мясо? Еще как знаешь, по глазам вижу. Мы с тобой кое в чем похожи.

Чекан, сидевший расслабленно, будто дело его не касается, незаметно соскользнул ладонью на рукоять длинного кинжала. Захар загадочно и страшно улыбнулся, мол, да, похожи, и сейчас ты узнаешь насколько…

– Уважаемые, пожалуйста, не надо, – вклинился владелец трактира. – Люди отдыхают, а вы сейчас сцепитесь, бучу наведете, посуду поколете, кто за ущерб будет платить?

– Не лезь в чу… – наемник резко замолк. В постоялый двор ввалились бойцы Лесной стражи и шумной гурьбой направились через зал к столу. Продажник оценил ситуацию, встал и сказал:

– Без обид, ребята, я ж пошутил. Вы, суровые северяне, шутки-то понимаете? Ну и хорошо. Отдыхайте, глядишь, еще встретимся. Мое почтение.

Он пропустил бойцов и отбыл восвояси. Лесники рассаживались, пересмеиваясь и бряцая сталью.

– Уф, пронесла нечистая. – Хозяин вытер покрасневшее, взмокшее от пота лицо. – Беда с продажниками этими проклятыми, того и гляди свару учинят и будут бить, сволочи, смертным боем.

– Пока мы здесь, ничего не случится, – заверил сотник.

– Оно и спасибо! Ну я вам не буду мешать. – Хозяин попятился и растворился среди жующих и пьющих людей.

Тут же чертом подскочил Венька с подносами, загремели тарелки. Перед Рухом задымилась мясным паром глубокая миска со сдобренным сметаной борщом. Бойцы передавали по кругу ломти свежего хлеба и кувшины с темным, крепким пивом. В центре стола одуряюще пахло и истекало прозрачным соком блюдо жареной свинины с кольцами золотистого, до хрустящей корочки обжаренного лука.

– А это… – половой замялся, не зная, куда поставить глиняную чашку. – Кровь-то заказывали?

– Сюда давай. За всех присутствующих! – Рух, в припадке хорошего настроения, выхватил посудину с густой, подернутой масляной пленкой жижей и высадил теплую кровь одним могучим глотком.

– Во дает! – восхитился Чекан. Чаши сдвинулись с грохотом и вулканами пены, изголодавшиеся люди набросились на горячее. Стучали ложки, умиротворяюще бубнили пьяные голоса, тепло волнами шло от пылавшего жарким пламенем очага, и пиво лилось хмельной полноводной рекой. И все были братья, и будущее казалось прекрасным, и мягкая постель пахла пылью и солнцем. И слишком многим предстояло в ближайшие дни умереть…

В комнате, несмотря на открытые окна, стояла невозможная духота и плавал густой запах крепкого пота, перегара, грязных портянок и немытых тел. Казарма как она есть. Из густого воздуха можно было черпать ночные кошмары. Бойцы Лесной стражи, вповалку лежавшие на полу, ворочались, стонали и вскрикивали, несли сквозь забытье всякую чушь. Захар Безнос утробно мычал и пытался кого-то ударить во сне. Чекан всхлипывал, а немолодой, со сломанным носом егерь, имени которого Бучила не помнил, звал мать и давился слезами. Рух лежал, разглядывая низкий бревенчатый потолок. В селе брехали собаки, глухо перестукивались колотушки ночных сторожей. Бучила тихонечко встал и выскользнул в чернильный мрак, заливающий узенький коридор, и по лестнице спустился в обеденный зал: пустой, гулкий, еще хранивший тепло разгоряченных песнями, едой и выпивкой тел. У входа похрапывал верзила-мордоворот. Двери открылись бесшумно, лицо облизнул прохладный ночной ветерок. С черного неба щерилась огромная желтая луна. Двор, забитый повозками и спящими лошадьми, терялся во мраке. Обозники, которым не хватило места в гостевых, дрыхли под своими повозками, подстелив на землю кафтаны и зипуны. Рух прогулялся, не зная куда себя деть, и наткнулся на застывшую в молитвенной позе возле забора фигуру. Ситул сидел на коленях, устремив остекленевший взгляд куда-то в темную даль.

– Не спится? – спросил Бучила из чистого любопытства.

– Ночь – время размышлений наедине с самим собой, – отозвался маэв.

– Обязательно в грязи размышлять?

– Смотря с какой стороны посмотреть. – Ситул зачерпнул горсть размокшей пыли. – Для тебя грязь, для меня политая кровью предков земля.

– Я сейчас расплачусь от умиления, – хмыкнул Бучила.

– Триста лет назад на этом месте шумела священная роща. – Ситул очертил рукой круг. – Тысячелетние дубы в четыре обхвата, под кроной каждого можно было спрятать все повозки на этом дворе. Маэвы издревле молились в этой роще богам, светлоликой матери – Линнутее и грозному отцу Смиару, родителям всего сущего, кроме людей. Здесь царил мир, и кровники забывали былые обиды, здесь заключались нерушимые союзы и приносились страшные клятвы. Сюда приходили больные, испить целебной воды знаменитых на весь Север родников. Самые красивые девушки посвящали себя служению Линнутее, становясь неприкосновенными жрицами-мираитэль. А потом пришли люди, убили жрецов, изнасиловали мираитэль и срубили деревья. Целебные родники иссякли, на их месте ныне свинарники и отхожие ямы. Все исчезло, но осталась память и корни священных дубов где-то там, в глубине. Они до сих пор живы, я чувствую это. Они спят, готовясь выпустить зеленеющие ростки. Каждый маэв мечтает здесь побывать. Мне повезло.

Скорбь и тихая радость Ситула незаметно передались Бучиле. Веками люди и маэвы уничтожали друг друга, слишком разные, слишком чуждые, слишком другие. Жалел ли Рух? Вовсе нет. Сильный забирает у слабого все. Несправедливо? А жизнь вообще крайне несправедливая вещь. Один богат, второй беден, третий болен, четвертый несчастен, пятый забыт. Каждому своя чаша боли и бед. Маэвы свою испили до дна. Не приди люди, что бы изменилось для них? Наверное, ничего. Дикие, неспособные к созиданию, режущие друг друга без всякого повода. Народ, рано или поздно обреченный кануть в небытие. Люди дали им повод сплотиться перед лицом общей угрозы. Но маэвы просрали свой шанс, погрязнув в раздорах и склоках. Часть ушла служить людям, часть прячется по лесам. Конец и для тех и для других будет один. И можно сколько угодно цепляться за прошлое и корни священных дубов, вырубленных многие годы назад. Ничего уже нельзя изменить.

– Тогда зачем пошел в «Волчьи головы»? – спросил Рух.

– У меня не было выбора, – отозвался маэв. – Вернее, был, но не из тех, что подходят. Служить Лесной страже или подохнуть. Выбор очевиден, не правда ли?

– Ты забыл еще один вариант, – возразил Рух. – Многие из ваших приходят к людям, работают в поле, мостят дороги, пытаются жить.

– Пф, трусливые выродки, забывшие Закон Леса, – скривился Ситул. – Истинный маэв никогда не осквернит руки рабским трудом. Удел маэва – охота или война.

– Много навоевали?

– Война ради войны, а не война ради победы, – торжественно и распевно отозвался маэв. – В этом суть, в этом Лесной Закон. Лес нельзя победить, рано или поздно он дает новые всходы и забирает свое.

– Веришь, что село вдруг исчезнет, нарастут новые дубочки и маэвы будут вновь резвиться среди деревьев в чем мать родила? – фыркнул Бучила.

– На все воля Леса. Ты ведь слышал про село Заозерье?

– А кто не слышал? Заозерская резня до сих пор на слуху, даже спустя столько лет, – кивнул Рух. В 1674-м банда маэвов напала на село, все жители были зверски убиты, мужчин пытали, детям разбивали головы, стариков сжигали живьем, изнасилованным женщинам вспарывали животы. Сто сорок семь искромсанных трупов и пепелище, украшенное молодыми дубовыми ветками.

– Угадай, что сейчас на месте Заозерья? – улыбнулся Ситул. – Правильно, лес. Буйная, сочная поросль. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, Тот-кто-умер-и-снова-ожил?

– Вполне, – кивнул Рух. – Вы будете воевать, пока не умрет последний маэв. Приемлемый конец для повелителей шишек и сгнившего хвороста.

– Все смертны, вечен один только Лес. А теперь оставь меня, времени мало, мне еще надо до рассвета успеть побывать в остатках священной рощи недалеко от села. Если не успею, не ждите, я догоню. – Маэв потерял интерес к разговору, встал и пошел к стоящей поблизости оседланной лошади.

– Да пожалуйста, продолжай наяривать на придурочные мечты. – Рух пожал плечами и пошел своей дорогой. Маэв, сражавшийся за людей и людей ненавидящий, замер посреди загаженного двора, похожий на статую. Его глаза были закрыты, в его ушах пели на ветру дубы в четыре обхвата, и каждому по тысяче лет.

Рух уловил краем глаза движение, человек, пошатываясь и спотыкаясь в темноте, прошел вдоль стены и скрылся в пристройке. Бучила узнал гонца Алешку Бахтина. Неугомонный поганец, подремал едва пару часов и собрался в дорогу.

На конюшне пахло навозом и сеном, похрапывали сонные лошади, в тусклом, колеблющемся свете одинокой лампы застыл гротескный кентавр. Алешка привалился к боку гнедого жеребца и спал стоя, что-то тихонечко бормоча.

Конь, почуяв Бучилу, стукнул копытом и тревожно заржал, кося выпуклым глазом. Алешка вскинулся, шумно затряс головой, не понимая, где сон и где явь, увидел Руха и выдохнул:

– Ты? Который час?

– Поспать тебе надо. – Руху стало жаль паренька. Нестись среди ночи по лесным дорогам возьмется только полный безумец. Ну или нарочный гонец республиканской почтовой службы.

– Времени нет. – Алешка засуетился, проверяя седло.

– Хреновая работенка, – посочувствовал Рух.

– Кто-то должен ее выполнять. – Алешкино лицо в полутьме было белее белого. – Доставлю депешу, тогда отдохну.

– Часик поспал бы еще, я разбужу, – предложил Рух.

– Ну, разве часик. – Алешка оглянулся на густеющую снаружи черноту. – Точно разбудишь?

– Честное-благородное, – пообещал Рух и свое слово выполнил, ровно через час растолкав сладко, совсем по-детски посапывающего на сене Алешку.

– Береги себя. – Бучила мягко отворил ворота конюшни навстречу свежему ветру, звездам и ночной тишине.

– Даст бог, еще свидимся. – Гонец взлетел на коня, не коснувшись стремян, и уплыл в темноту.


Алешка как в воду глядел. Они свиделись, не успело рассветное солнце просушить прохладную росу. На повороте лесной дороги толпились люди, телеги перегородили путь. Рух, первым почуяв неладное, разрезал угрюмо притихшую, настороженную толпу. Алешка лежал на обочине, раскинув руки и устремив в небо черные дыры вырезанных глазниц. Багровые ручейки проложили дорожки на бледном лице. Черный форменный камзол с нашивками в виде скрещенных сигнальных рожков изорван и спекся в крови. Раздавленная шляпа откатилась в кусты.

– Что делается, люди добрые? – ахнул пузатый краснорожий купец с серебряной бляхой второй гильдии. – Ладно нашего брата режут, но чтобы гонцов!

– А чем гонцы лучше? – возразил другой торговец. – Все под Богом ходим. Может, он своей жизнью выкупил наши? Караулили тати обоз, а парнишку зарезали и в другое место ушли.

– Сгубили кутенка, – прогудел из-под маски застывший рядом Захар. – Говорил ему с нами идти.

– Вольному воля, – отозвался Бучила. Смерть Алешка принял жуткую, колотых ран на теле было больше десятка, щеки распороты, зубы вырваны, уши отрезаны.

– Нелюдов работа, – сплюнул высокий жилистый мужик и тихонько заматерился, увидев Ситула.

Маэв, успевший вернуться из своей ночной прогулки еще до рассвета, прошел мимо под испепеляющими, ненавидящими взглядами, мельком глянул на тело и скрылся в придорожных кустах.

– Продажники-паскуды мальчишку прикончили, больше некому, – убежденно произнес Чекан. – Мужики на воротах сказали, они еще затемно этим путем убрались. Надо было вчера ублюдков валить.

– Догадки одни, – отмахнулся Захар.

И Рух с сотником согласился. Алешку мог убить кто угодно, начиная с разбойников и заканчивая вот этими самыми купцами. Кто его знает? Ну кроме свежего мертвеца.

– Попробую глянуть, чего он видел перед смертью. – Бучила присел рядом с телом, положил руку Алешке на лоб и закрыл глаза. Воспоминания закружили затейливый хоровод: немолодая женщина с усталым лицом, видимо мать, улицы большого города, бескрайняя водная гладь, бесконечная скачка, смена коней, таверны, почты и постоялые дворы. Рух увидел Щукино, Захара и себя. И больше ничего, только дорога, звезды и тьма. Бучилу повело, он едва не упал и поспешно отдернул руку. Чтение воспоминаний отнимало слишком много сил, а злоупотребление приводило к безумию. Рано или поздно становилось неясно, чьи мысли в башке, твои или когда-то взятого в оборот мертвеца. Опасное дело и темное. Надо бы завязывать с ним…

– Ну даешь, а я думал, врут про штучки ваши колдовские. Ну чего? – Захар посмотрел испытующе.

– Ничего. – Бучила с трудом поднялся.

– Волчья сыть. – Сотник сжал кулаки.

Из зарослей вышел Ситул и сообщил своим тихим, вкрадчивым голосом:

– В двадцати саженях от дороги стояли, ушли на рассвете, костра не жгли, следов мало.

– Кто?

– На траве не написано, – пожал плечами Ситул. – Но лошади подкованы.

Лесные стражи понятливо закивали.

– Ну подкованы, нам с того какой интерес? – удивился Рух.

– Нелюдь коней не кует, – пояснил Захар. – По их вере лошадь животина священная, запрещено поганить кнутом, шпорами и подковой. Маэвы, к примеру, даже удил не признают, одними коленями правят.

– Значит, люди?

– Выходит, люди, – подтвердил Захар и повернулся к купцам: – Мальчишку заберете с собой, в ближайшем селе сдадите властям, обскажете, что случилось и как. Пускай вызывают жандармов для выяснения. Ну там знают, что делать. Понятно?

– Понятно, – закивали мужики. – Все сделаем.

– Записку черкану, передадите. – Захар достал из седельной сумки бумагу, перо и чернила, отозвал Ситула в сторонку и быстренько набросал отчет.

Рух смотрел на мертвого Алешку Бахтина. Страшно, когда гибнут молодые и пылкие. Жить бы да жить, любить, надеяться, верить, влипать в передряги, ухлестывать за бабенками, напиваться до бесчувствия, совершать невинные глупости. Страшно, если смерть ставит точку в самом начале пути. Когда-то, много лет назад, и Рух Бучила погиб молодым.

## Глава 3. Пепел и мертвецы

Рух на пути встречал множество пепелищ, больших и малых, свежих и поросших быльем. Слышал вопли и стоны обгоревших до мяса людей. Ему приходилось видеть, как несчастные роются в углях, и он видел обезумевших матерей с мертвыми детьми на руках. На пепелище Торошинки царила мертвая тишина, пахнущая гарью, палеными костями и человеческим горем. Черный круг среди зеленых полей, с торчащими ребрами объеденных пламенем бревен и закопченными печами на месте рухнувших изб. Дождя не было четвертый день, и налетавший ветерок гнал волны невесомого серого пепла.

За версту до села их встретил патруль Лесной стражи, двое молчаливых, покрытых шрамами егерей, затянутых в кожу и зеленую ткань. Коротко переговорили с Захаром и отправились на пожарище. Как оказалось, службу здесь нес всего один взвод во главе с долговязым десятником по прозвищу Грач, и вправду похожим на черную остроклювую птицу. Десятник, обрадовавшийся появлению Захара и возможности переложить ответственность на другого, был весьма возбужден и все время косился на лес.

– Тел, значит, нет? – спросил Бучила десятника.

– Здесь ни единого, – побожился Грач. – Мы уголья поворошили, изгваздались поросятами дикими, а ничего не нашли. Перед церковью сгоревшей костей огромная куча, но все животина, людей нет.

– Постой, – не сразу понял Бучила. – Что значит «здесь»?

– Тут такое дело, – растерялся десятник. – За мной идите, это видеть надо, словами не передать.

Грач повернулся и быстрым шагом повел отряд сквозь ячменное поле. До опушки оставалось саженей полста, и Рух уловил хорошо знакомый тошнотворно-приторный аромат. Густой, почти осязаемый запах разложившейся плоти. Казалось, в лесу издохло нечто огромное.

– Что за херня? – удивился Захар.

– Сейчас поглядите. – Грач спрятал глаза.

К мерзкому запаху добавился равномерный гудеж. Грач уступил дорогу, Бучила выбрался из рябинового подлеска и удивленно вскинул бровь. Стало понятно, почему десятник молчал. О таком и правда лучше не говорить. За спиной сдавленно матерились бойцы, поминая Бога и Сатану. Большая вырубка на краю леса кишела зелеными мухами и воняла сотней раскопанных скотомогильников. В воздух с шумом и гамом поднялась огромная стая ворон. Отяжелевшие птицы расселись на ветках ближайших деревьев и яростно загалдели, рассерженные из-за прерванного пиршества. Поляну опоясывал кошмарный круг из кольев с насаженными мертвецами. Ближе всего к Бучиле скорчилась обнаженная женщина, ноги примотаны к измазанному дерьмом, кровью и слизью колу, лицо искажено смертной мукой, в распахнутом рту поселились жирные мухи. Вытянутые руки притянуты бечевой к рукам соседних мертвецов: парня лет двадцати, свесившего голову на грудь, и малолетней девки с вырванными сосками. Дальше еще и еще, кружа бесконечный дьявольский хоровод из пронзенных тел и связанных рук. Больше полусотни человек, посаженных на колья с изуверской, нечеловеческой выдумкой. Ничего подобного Рух еще не встречал. Тела подгнили на солнце, в ранах копошились и отжирались гноем сотни безглазых червей. Отыскались пропавшие жители сгоревшей Торошинки. Они никуда не ушли, приняв самую лютую смерть.

– Такие дела, – нарушил гнетущее молчание Грач. – У меня первый раз, как увидел, ноги едва не отнялись. Двадцать годов в страже, но чтобы так…

– Почему колья пустые? – глухо спросил Рух, насчитав три прорехи в ряду.

– Мы сняли, – почему-то смутился десятник. – Вона, в тенечке лежат. Живые были, кольями порваны до кишок, а живые. Глядим, все мертвые, а эти дышат еще, мужик один, крепок был, глаза открыл и мычал жалобно так. Сняли, а поделать ничего не смогли, тут бы и лекарь не справился. Помучились, Богу душу и отдали.

– Говорили чего? – жадно спросил Захар.

– Какое там, – отмахнулся Грач.

Рух, пригнувшись, вошел в круг из обезображенных тел. Мужчины, женщины, дети. Вспоротые животы, пробитые головы, сломанные кости, сорванная кожа, оголенная плоть. Мертвецы слепо пялились выклеванными глазами и безмолвно кричали, кричали, кричали распахнутыми в муке черными ртами. От беззвучных воплей кружилась башка, хотелось повернуться и убежать, забиться поглубже в нору, заткнуть уши и выть, столько здесь было боли и мук. Бучила чувствовал скрытый умысел, но какой именно, догадаться не мог. Было ясно одно: поляна скрывала нечто большее, чем желание пограбить или убить. Дальше, головами к центру, лежали еще с десяток иссушенных, съежившихся, почерневших, опаленных пламенем тел. Настолько хрупких, что кости с треском дробились под каблуком.

Он прошел лабиринтом искромсанных трупов и увидел в середине круга пятно выгоревшей земли, исчерченное хаотичными линиями. Или не хаотичными… Прорытые узкие борозды сплетались в неуловимый глазом, внушающий неясный ужас, похожий на затейливую пентаграмму узор. Бучила переступил тело обгоревшей беременной женщины со вспоротым чревом, отметив про себя, что ребенок исчез, и замер, глядя под ноги. Недоуменно хмыкнул и присел возле плоского камня, спекшегося от жара и покрытого жирной копотью. Рух провел пальцем и принюхался. Обычный камень, обычная гарь. Откуда огонь? И такой сильный, что трупы испепелил. Молния вдарила? Может и так…

На камне кособокой свечкой торчала оплывшая пирамидка. Рух раскачал и с усилием оторвал намертво прикипевшую хрень. По руке пробежал колючий озноб. В странной штуковине чувствовалось истончающееся присутствие чего-то нехорошего, темного. Едва уловимый зыбкий аромат отреченного колдовства. В железное месиво вплавились осколки мутного, зеленого стекла, на потекших гранях виднелись угловатые знаки. Надпись? Узор? Клят его разберет. Одна сплошная загадка, грязная, кровавая тайна.