Петер Лис
Код 734

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВНИМАНИЕ! ЭТО ОТРЫВОК – НЕ ОФРМЛЯЙТЕ ПОКУПКУ, САМА КНИГА ПОЯВИТСЯ ПОЗЖЕ ПОД ДРУГИМ НАЗВАНИЕМ.

Черновик. Отрывок из романа «код 734»

Внимание: это не готовая книга, а творческий эксперимент.

Дорогой читатель,

Перед тобой – первые главы моего самого сложного и противоречивого романа. Я выкладываю их не для публикации, а для того, чтобы услышать твой искренний вердикт.

Это попытка исследовать природу абсолютной власти и рождение патологической связи в бесчеловечных условиях. Действие происходит в системе нацистских лагерей. Главные герои – юная пленная балерина и генерал вермахта, чей блестящий ум поражен внутренним конфликтом.О чем эта история?

Это не история «любви», это история одержимости, страха, стокгольмского синдрома и мучительного поиска человечности там, где ей, казалось бы, нет места.

Текст сознательно лишен «уютной» дистанции. В нем есть сцены психологического и физического насилия, откровенные и шокирующие внутренние монологи. Моя цель – не шокировать, а заставить задуматься. Не оправдать, а понять механизмы тьмы.Почему это тяжелое чтение?

Мои правила для себя как автора:

4. Сохранять историческую и психологическую достоверность.1. Не романтизировать насилие. 2. Не делать из палача «несчастного жертву обстоятельств». 3. Показать травму жертвы без прикрас.

Прошу тебя, прежде чем начать чтение, ответь себе:

· Способен ли ты отделить исследование темы автором от одобрения поступков героев?· Готов ли ты к тексту, который не развлекает, а ранит и заставляет сомневаться?

Если ты решился читать – будь честен в своих ощущениях. Пиши в комментариях не только «нравится/не нравится», но и почему. Что вызвало отторжение? Что зацепило? Где, по-твоему, я как автор переступил черту или, наоборот, нашел нужные слова?Моя просьба к тебе:

Этот отрывок – вопрос, который я задаю миру. Твой ответ определит, увидит ли когда-нибудь свет полная версия.

С уважением и трепетом, автор.

ПРОЛОГ

Солнце наливало поляну густым, почти янтарным светом. Последние бабочки-крапивницы порхали над поникшими головками луговых цветов. Воздух был теплым и густым, пахло медом, пыльцой и далеким дымком – призрачным напоминанием о мире за пределами этого зеленого купола.

Анна сидела на расстеленном офицерском пледе, поджав под себя ноги. В корзинке лежали остатки еды: кусок настоящего белого хлеба, несколько ломтиков копченой колбасы. Роскошь, немыслимая за колючей проволокой, всего в пару километров отсюда. Отто принес это для нее. Всегда приносил для нее.

Он сидел напротив, прислонившись спиной к стволу старого дуба. Его мундир был расстегнут на одну пуговицу, и в этом небрежном жесте угадывалась усталость. Он смотрел на нее, но взгляд его был странным – отстраненным, будто он видел сквозь нее что-то другое. В такие моменты в его глазах, обычно ясных и холодных, появлялась тревожная глубина.

– Тебе хорошо? – его голос был ровным, без эмоций.

Анна кивнула, не в силах выдавить из себя слово. Да. Хорошо. Это слово обжигало, оно было предательством по отношению к тем, кто остался там, в аду. Но здесь, на этой поляне, с ним, она могла почти дышать полной грудью. Почти.

Он протянул руку и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Рука в белой перчатке была холодной даже сквозь лен. Она невольно вздрогнула.

– Ты дрожишь, – констатировал он. В его голосе не было ни беспокойства, ни удивления. Была констатация факта, как если бы он читал доклад.

– Просто… прохладно, – прошептала она.

– Нет, – он медленно снял перчатку, палец за пальцем. Его обнаженная рука снова коснулась ее лица. На этот раз прикосновение было обжигающе горячим. – Не от холода.

Его пальцы скользнули с щеки на шею, задержались на месте, где под кожей отдавался частый, птичий пульс. Он следил за ним, затаив дыхание. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло. Что-то знакомое и оттого пугающее. То, что она видела тогда в душевой, где она была рабыней, а он ее хозяином. Голод. – Я хочу, чтобы ты всегда помнила, Анна, – он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово падало, как камень. – Кто дал тебе этот хлеб. Кто дал тебе это солнце. Кто позволил тебе дышать.

Он наклонился ближе. Его тень накрыла ее, погасив солнечный свет.

– Ты – мое творение. Мое. От первой до последней клеточки.

Сердце у Анны ушло в пятки. Инстинкт кричал «беги», но тело было парализовано старым, выученным страхом. Она видела, как меняется его лицо: нежность испарялась, обнажая голую, первозданную волю. Волю собственника.

– Отто, пожалуйста… – это был слабый, жалобный звук, который она сама ненавидела.

Он не ответил. Его рука, лежавшая на ее шее, резко сжалась, заставляя ее вскрикнуть. Другой рукой он отшвырнул корзину. Еда разлетелась по траве. Идиллия была мертва.

– Я покажу тебе, что такое настоящая близость, – прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, животная страсть, смешанная с яростью. – Без твоих притворных нежностей. Без этих глупых сказок о любви.

Он толкнул ее на плед, и жесткое сукно впилось ей в спину. Она увидела над собой его лицо – прекрасное, искаженное ненавистью к ней, к себе, ко всему миру. И поняла, что пикника не было. Это была охота. А поляна – всего лишь красивая, уютная ловушка.

Глава 1

Кто все эти люди?

Тихий, предательский голосок в глубине сознания, сначала едва различимый, набирал силу, превращаясь в навязчивый, оглушительный шепот. Это не был сон – сны не пахнут страхом и по́том. Это не было забытьём – беспамятство не причиняет такой боли. Это был ад, выросший на человеческом равнодушии, словно ядовитый гриб на гниющем пне. Ад, который они все – и она в том числе – допустили, отворачиваясь годы назад. И теперь здесь не было случайностей: только палачи, жертвы и те, кто променял честь на жизнь.

В висках стучало, сердце, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Ужас, острый и тошнотворный, смешивался с горькой, слепой ненавистью и леденящим душу предчувствием конца. Ее, хрупкую и потерянную, сжимала в своих тисках толпа – море испуганных, серых лиц, от которых веяло отчаянием. Воздух был густым и тяжелым, наполненным лаем псов, грубыми окриками и тем самым языком, который она когда-то обожала, чьи стихи переписывала в бархатные тетради, а теперь каждый его звук вызывал лишь жгучую, физическую тошноту.

И вдруг – будто ледяная игла вонзилась между лопаток. Чей-то взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в ее спину, заставляя кожу покрыться мурашками. Почти против воли, повинуясь древнему инстинкту, она резко обернулась.

И утонула в двух безднах. Глаза, черные, как южная ночь, бездонные и холодные, пристально изучали ее. Опасно красивые, обрамленные густыми ресницами, они принадлежали офицеру. В них читалось не просто любопытство, а хищный, почти голодный интерес охотника, нашедшего невиданную добычу.

Что-то щелкнуло в его сознании – такой диковинки ему еще не встречалось. И оторваться он уже не мог.

Их взгляды скрестились, и между ними натянулась незримая, напряженная нить. Она не отводила глаз, не показывала страха, хотя все ее тело предательски дрожало мелкой, частой дрожью. В ее огромных, синих глазах плескалось не вызов, а ошеломленное, детское недоумение и немой вопрос: «За что?». Он, словно гурман, смаковал каждую черту ее лица, а она, загипнотизированная, впитывала его образ. Эта немая дуэль длилась вечность, пока ее не оборвал хриплый рык капо. Толпа дрогнула, но Анна, пойманная в ловушку этого взгляда, замешкалась. Ярость надсмотрщика обрушилась на нее градом гортанных ругательств.

Офицер заметил, как капо, с перекошенным от злобы лицом, толкнул девушку в сторону отдельной, обреченной колонны – туда, где, сплетясь в один ком, стояли старики с пустыми глазами, плачущие дети и живые скелеты, уже отрешенные от всего. Сердце Отто сжалось от внезапного, острого удара – он знал, что значит этот путь. И с этой мыслью в нем что-то зашевелилось.

– Капо! – его голос, стальной и режущий, как удар хлыста, заставил многих вздрогнуть.

Надсмотрщик, мгновенно преобразившись из зверя в раболепную тень, бросился к офицеру, застыв в подобострастном напряжении. Всего пара тихих, отточенных фраз – и капо, закивая, с готовностью пса ринулся обратно. Он впился костлявыми пальцами в руку Анны и потащил ее, как вещь, к офицеру.

Теперь тот окинул ее быстрым, оценивающим взглядом. Его острый глаз мгновенно отметил несоответствие – безупречную линию плеч, гордо посаженную голову, ту самую, не поддельную осанку балерины, что говорила о годах тренировок и дисциплины, несовместимых с образом «недочеловека». Легкое, почти незаметное движение брови выдало его интерес. Затем – короткий, ничего не значащий кивок капо, отсылающий того прочь. Молча развернувшись, офицер сделал первый шаг. Анна, ошеломленная и растерянная, не двинулась с места.

Ему пришлось обернуться. В его темных глазах на мгновение мелькнуло раздражение, смешанное с чем-то еще, похожим на досадливое любопытство.

– Komm hinter mir her – прозвучала команда, сухая и безразличная.

Девушка, пошатываясь, поплелась за ним, ее ноги, изможденные долгой дорогой, едва слушались. Он шел быстро и уверенно, его длинный, размашистый шаг заставлял ее спотыкаться и почти бежать, собирая последние капли сил. Каждый шаг отзывался болью во всем теле.

Идя следом, она, наконец, смогла разглядеть его.

Он был прекрасен, как отточенная катана – узкие бедра, широкая спина, движения, полные скрытой силы и неоспоримой власти. Анна, чье собственное тело было вылеплено годами балетного труда, невольно оценила эту гармонию. В иной жизни это могло бы показаться прекрасным – шествие двух идеальных созданий. Но здесь, под аккомпанемент стонов и лая овчарок, это было похоже на древний, жуткий ритуал: падший архангел, ведущий свою самую чистую жертву в кромешную тьму.

Они замерли у массивных дубовых дверей с бронзовой табличкой «Kommandantur». Холл встретил их гулким эхом шагов по кафелю и запахом старого дерева, воска и безжалостного порядка. Юный дежурный, почти мальчик, вытянулся в струнку, но в его глазах читался животный страх перед старшим офицером. Тот, не удостоив солдата взглядом, бросил короткую, как выстрел, фразу:

– Найдите и пришлите ко мне доктора Риттера. Немедленно.

Лестница на третий этаж показалась Анне бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым эхом, а в груди стучало, словно пойманная птица. Длинный, слабо освещенный коридор, затем – поворот, и вот они в кабинете с длинной надписью на табличке, но Анна успела разобрать только Wehrmachtfinanzverwaltung – финансовое управление вермахта[A1] . Глухой щелчок захлопнувшейся двери прозвучал для Анны как приговор. Они остались одни в просторном, строгом помещении, где властвовали запах кожи и дорогого табака.

– Тебе оказана честь стоять перед Генералом-полковником Отто фон дер Лютте – и его голос, низкий и поставленный, прозвучал как удар хлыста – ты знаешь зачем ты здесь?

– Нет, – она жалко протянула, не осмеливаясь поднять глаз.

– Смотри на меня – надменно произнес он.

– Твое имя?

– Анна, – выдохнула она в ответ, и в этом коротком слове не было ничего, кроме покорности. Все ее прошлое – талант, знания, мечты – не имело здесь ни малейшей ценности. Она была лишь объектом, вещью.

Он резко подошел вплотную. Кожа перчатки была холодной. Он грубо взял ее за подбородок, заставив запрокинуть голову.

– Покажи зубы, – скомандовал он.

Она молча повиновалась, и это мгновенное, безропотное подчинение удивило его. Но больше его удивило что она ни разу не замешкалась, она полностью поняла его с первого раза. Обычно Лютте более сообразителен в такие моменты, подмечает с первого мгновения различные тонкости, но здесь… здесь его отвлекло ее красивое лицо, ее грация, даже в этом унизительном положении.

– Ты знаешь наш язык? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное любопытство.

Она кивнула. Тогда он отступил на шаг, и его взгляд изменился – стал пристальным, анализирующим, полным нового, более глубокого интереса. Он медленно обошел письменный стол и устроился в кресле, с непринужденной грацией закинув ногу на ногу. Сапоги сверкали ослепительным блеском, достигнутым явно не его руками. Анна, наслушавшись за время «транспортировки» леденящих душу рассказов, уже поняла простую истину: единственный шанс выжить в этом аду – пристроиться в прислугу к руководству.

Он задал несколько коротких, деловых вопросов: откуда, возраст, как оказалась здесь. Она отвечала односложно, опуская подробности. Затем, глядя на нее поверх сцепленных пальцев, он ровным голосом прочел строчку из «Фауста» Гёте.

И тут случилось невероятное. Анна, не колеблясь ни секунды, так же тихо и четко продолжила следующую строфу.

На долю секунды в кабинете воцарилась абсолютная тишина. Отто фон дер Лютте был ошеломлен. Как? Каким образом среди этих пленных с востока, мог оказаться кто-то, знающий наизусть Гёте? Да еще и в подлиннике! Зачем этой девушке, должно быть, занятой нарядами и безделушками, понадобилось забивать голову столь серьезной литературой?

В затянувшейся паузе до Анны стало доходить что они совсем одни в кабинете

Воздух словно сгустился, стало трудно дышать. Ей, выросшей в мире, где единственными мужчинами были отец и братья, эта вынужденная близость с незнакомцем, да еще таким, казалась кощунственной. Ее взгляд, скользнув по кабинету, с болезненной четкостью зафиксировал у стены широкую кожаную тахту. Эта деталь, простая и бытовая, вдруг наполнилась зловещим, невысказанным смыслом.

В горле встал ком, а по спине пробежала ледяная дрожь, которую она была не в силах скрыть. Офицер заметил это – заметил и с наслаждением вдохнул ее страх, словно тонкий аромат.

Он наблюдал за ней, и в его сознании, вышколенном и дисциплинированном, поднималась муть. По его телу пробежала знакомая волна возбуждения, сладкая и властная. Во рту стало влажно. Это было неприлично. Низменно. Не по уставу. Но мысль о том, чтобы провести рукой по ее щеке, ощутить под пальцами шелк ее кожи, заставляла кровь приливать к вискам с такой силой, что в ушах начинало гудеть.

«Черт возьми, – пронеслось в голове, – она же враг. Зло. Ее место – грязная койка барака, а не мои мысли».

Но ее покорность, этот взгляд, полный подавленного ужаса и скрытой силы, сводили с ума. В нем была извращенная прелесть. Он ловил себя на том, что представляет, как эти тонкие запястья будут выглядеть, если их скрутить за спину. Как слетит с ее плеч грубая ткань сорочки. Как она замрет, словно птица в когтях кошки, а он будет медленно, смакуя каждую секунду, приближаться к ней, наблюдая, как в ее глазах растет паника.

«Она должна сопротивляться, – с внезапной яростью подумал он. – Должна царапаться, кусаться, плеваться ненавистью! Это было бы… честно».

Но она лишь стояла, безмолвная и прекрасная, как античная статуя, оскверненная надписями варваров. И это ее молчаливое достоинство, эта не сломленная до конца воля возбуждали в нем еще больше. Ему хотелось не просто обладать – хотелось осквернить. Запачкать. Увидеть, как на ее лице, рядом с отражением Гёте и Шиллера, появится гримаса животного страха. Чтобы она навсегда запомнила, чья это воля согнула ее, чье прикосновение выжгло из нее последние следы той, кем она была.

Он представил, как ее тело, тренированное для высокого искусства, будет содрогаться не от танца, а от его прикосновений. Как ее легкие, созданные для оперных арий, будут выдыхать хриплые, бессвязные мольбы. И от этой картины по его спине пробежал противный, сладкий холодок.

«Я сведу ее с ума, – с внезапной, страшной ясностью осознал он. – Я сделаю ее своей самой изощренной коллекцией. Моим личным трофеем».

И в этот момент он понял, что доктор Риттер со своими черепами и циркулями ей не нужен. Ее будет изучать он. Лично. До самого дна. Он тут же подавил эти раздумья, заставив лицо остаться невозмутимым каменной маской. Мысленно он усмехнулся: встреть он эту девушку в иной жизни, в венском оперном театре или парижском салоне, ему пришлось бы изрядно постараться, чтобы завоевать внимание такой особы. Таких боготворили, им поклонялись. Странно, как ее, такую, доставили сюда нетронутой? Хотя сейчас… сейчас она была всего лишь испуганным ребенком в ловушке.

Его размышления прервал скрип двери. В кабинет вошел человек. Худощавый, с водянисто-бесцветными, словно у рыбы, глазами и пронзительным, неприятным взглядом. Доктор Риттер. Он спросил, зачем его побеспокоили, и получил уклончивый, почти раздраженный ответ. Создалось впечатление, что офицер в последний момент передумал свои первоначальные планы.

Риттеру ничего не оставалось, как с почтительной покорностью ретироваться.

Когда они снова остались одни, допрос продолжился. Отто выяснял, где и как хорошо она выучила язык, не было ли в ее роду немцев. И тогда Анна, стиснув зубы, рассказала. Неохотно, поначалу односложно, но чем больше она говорила, тем больше в ее голосе просыпались отголоски гордости за ту, прежнюю жизнь.

Она рассказала о своей семье – не просто образованной, а настоящей профессорской династии. Ее дед по материнской линии был известным филологом, специалистом по античной литературе. Бабушка – искусствоведом, хранительницей музейных коллекций. Их квартира в центре Москвы была настоящим салоном, где собирались ученые, музыканты, писатели.

Ее мать пошла по стопам деда, став блестящим лингвистом, полиглотом, в совершенстве владевшим несколькими языками, включая немецкий. Именно она с детства привила Анне любовь к Гёте и Шиллеру в подлиннике.

Отец Анны был талантливым архитектором, мечтавшим строить новые, светлые города. Он обожал театр и с ранних лет водил туда Анну.

А она… а она, выросшая в этой атмосфере, всем сердцем полюбила балет. Ее манила музыка, воплощенная в движении. И ее семья поддержала ее.

Отто слушал, не перебивая. Его ум, холодный и расчетливый, фиксировал информацию. Да, она была из интеллигентной семьи. Воспитана, образована. Это объясняло ее манеры, ее знание языка, ее осанку. Но это ничего не меняло. Напротив, это делало ее еще более опасной. Это был не безграмотный скот, чье сопротивление можно сломить грубой силой. Это был враг, чью волю нужно было сломать, чью гордость – растоптать. И этот враг был прекрасен, умен и чем больше он ее узнавал, тем сильнее это вызывало в нем желание. Ее рассказ о потерянном мире не вызывал в нем сочувствия. Он лишь разжигал в нем яростное желание стать для нее тем единственным миром, который у нее останется. Тюремщиком и богом одновременно.

– А где сейчас ваши родители? – последовал закономерный вопрос.

Анна опустила глаза, сжимая пальцы в бессильных кулаках.

– Их больше нет, – прошептала она, и эти слова повисли в воздухе тяжелым, незримым камнем.

Молчание затянулось. Прервал его Отто, и его голос вновь стал сухим и официальным.

– С этого дня вы поступаете в мое распоряжение в качестве переводчика. Вам выдадут форму и будут кормить вместе со штатом заключенных-служащих.

Он вызвал дежурного и отдал распоряжение отвести ее в барак для рабочих на легком труде.

Глава 2

Барак оказался не похож на те страшные описания, что она слышала раньше. Чистота, порядок, двухъярусные койки с аккуратно свернутыми матрацами и бельем больничной белизны. Туалеты, умывальники. Словно призрачное воспоминание о другой, мирной жизни – может, здесь когда-то и впрямь был пионерский лагерь. В левом крыле – женщины, в правом – мужчины. Это был ее новый дом. Островок относительного спокойствия в самом сердце ада, купленный ценой ее таланта и воли того, кто был хуже смерти.

Ровно через десять минут за ней пришла женщина в платке с нарукавной повязкой. Та, не глядя на Анну, лишь резко кивнула: «За мной». Их путь пролег через внутреннюю территорию лагеря, к приземистому одноэтажному зданию с зарешеченными окнами. Воздух внутри ударил в нос едкой смесью хлорки, сырости и мыльной пены.

Капо грубо толкнула ее в спину, сунула в руки кусок серого мыла, жесткое полотенце и сложенный комплект одежды – нечто из серого сукна. Следующая дверь привела в пустующую душевую. Раздевшись, Анна вошла под струи воды.

Горячая. Вода была почти обжигающе горячей. Она стояла, закрыв глаза, позволив потокам смывать с кожи дорожную грязь, пот и частички прежней жизни. Пена шампуня пенилась в ее светлых волосах, и на мгновение она позволила себе забыться. И вдруг снова – ледяной укол между лопаток. Она резко обернулась, инстинктивно прикрыв грудь руками.

В проеме двери, непринужденно опершись о косяк, стоял он. Его темные глаза медленно и методично скользили по ее мокрому телу, задерживаясь на округлостях груди, изгибе талии, линии бедер. «Идеально… – пронеслось в голове Отто. – Совершенная линия от шеи до лодыжек».

Поймав ее панический взгляд, он задал вопрос, прозвучавший как пощечина:

– Тебя уже видел обнаженной мужчина? Когда-либо?

Она не сразу поняла, но, осмыслив, почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Ее огромные глаза стали еще шире. «Невинность… – с наслаждением констатировал он про себя. – Совершенная невинность. И вся эта прелесть сейчас дрожит передо мной, мокрая и беспомощная».

Мысленно он уже срывал с нее последние капли стыдливости, представляя, как эти тонкие руки бессильно упираются ему в грудь, как влажная кожа скользит под его пальцами. «Хочу заставить ее плакать. Хочу, чтобы она умоляла…».

– Я спросил, девушка, – его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости была жесть – Ты была с мужчиной?

Она молчала, парализованная страхом. «Прекрасный испуг… – мысленно ухмыльнулся он. – В ее глазах читается вся гамма – от стыда до животного ужаса. И все это принадлежит мне».

Его взгляд упал на ее сжатые бедра. «Как она сожмется, когда я войду в нее… Как вскрикнет в первый раз. Эта мысль заставила его почувствовать напряжение в паху. Я могу взять ее прямо здесь и сейчас, ничего не способно этому помешать. Но нет, не здесь… Не в этой грязной душевой. Для такой драгоценности нужна соответствующая обстановка».

Насладившись зрелищем ее беспомощности, он наконец нарушил тишину, и его голос прозвучал сухо и насмешливо:

– Непонятно, зачем я пожертвовал таким ценным экземпляром в пользу канцелярии. Доктор Риттер был бы мне благодарен. Вы могли бы принести пользу Рейху – большая честь для таких, как вы. Или в доме офицеров… хотя, боюсь, они бы передрались за право обладать вами и растерзали бы за неделю.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив ее одну в клубах пара. Анна, дрожа, быстро смыла остатки пены и, наспех вытершись, натянула выданную робу. Ее прежней одежды не было. Новой формой оказались серая юбка и блуза, но, к ее ужасу, без нижнего белья.

Вернувшись в барак, она едва успела заправить койку, как появилась та же капо.

– Через полчаса – в кабинет Генерал-лейтенанта. Никаких опозданий.

Глава 3

Ровно через тридцать минут Анна стояла под знакомой дверью. Отто сидел за столом, погруженный в изучение документов, и жестом приказал ждать. Она простояла сорок минут. Сорок минут, в течение которых ноги и спина горели огнем. Голод, усталость и стресс сделали свое дело. Пол под ногами поплыл, и мир резко ушел в черноту.

Грохот падающего тела заставил Отто поднять голову. Он увидел ее, бездыханную, на полу. Подойдя, он нащупал на шее слабый, но ровный пульс. Взяв со стола графин, он набрал в рот воды, но резко передумал приводить девушку в сознание. Ему нравилось, что она безмолвно лежит у его ног, в этот момент она похожа на прекрасную растерзанную птицу. К тому же он был убежден что ей ничего не угрожает, дело в элементарном переутомлении. Вместо этого он перенес ее на кожаную тахту.

Он смотрел на нее. На то, как ее грудь едва заметно поднимается в прерывистом сне. На тень ресниц на исхудавшем, бледном лице. На беспомощно раскинутые тонкие руки.

И он продумывал как возьмёт ее первый раз. Детально, как тактическую операцию.

«Сначала я заставлю ее раздеться самой. Медленно. Чтобы она почувствовала каждый слой ткани, покидающий ее. Чтобы ее руки дрожали».

«Потом я заставлю ее встать на колени. Не перед кроватью. Перед этим креслом. Я буду сидеть, а она будет ползать. И я заставлю ее… просить. Просить меня о том, чего она боится больше всего».

«Ее первый крик… он должен быть сорван с губ моим поцелуем. Чтобы она подавилась им. Чтобы он остался внутри нее».

Планы рождались в его голове один за другим, каждый изощреннее предыдущего. Он наслаждался этим мысленным конструированием ее унижения, ее позора. Это был акт творения. Он создавал сценарий ее падения.

Но затем, глубоко в подсознании, шевельнулось что-то тревожное. Посторонняя мысль, которую он тут же попытался отринуть.

«А если она заплачет не от страха, а от обиды? Если в ее глазах будет не животный ужас, а предательство?»

Он резко встряхнул головой, отгоняя слабость.

И тут его осенило. Он провел за этим занятием уже больше часа. Целый час его мысли, его интеллект, его воля – все было посвящено ей. Этой немощной, беспомощной девушке на его тахте.

Он не просто планировал обладать ею. Он был уже практически одержим ею.

«Эта… нимфа…» – слово, полное презрения и невольного восхищения, вырвалось в его сознании. «Она плетет свои сети. Даже без сознания. Она завладевает мной. Она думает, что может превратить меня в раба своих грез?»

Ярость, острая и внезапная, вспыхнула в нем. Но это была ярость не на нее. Это была ярость на самого себя. За свою слабость. За то, что позволил призраку проникнуть в свою крепость.

Он встал и подошел к тахте. Он смотрел на ее беззащитное лицо, и его пальцы сжались в кулаки. Ему хотелось ударить ее, разбудить, чтобы доказать и ей, и себе, что он все еще хозяин положения.

Но он не сделал этого. Вместо этого он медленно протянул руку и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Кожа была горячей, почти обжигающей.

Прикосновение было одновременно нежным и полным угрозы.

«Хорошо, – подумал он с ледяным безумием в глазах. – Игра началась. Посмотрим, кто кого сломает первым. Ты – моею плотью? Или я – твоим разумом?»

Он понял, что это уже не просто вопрос физического обладания. Это была битва за душу. И он был полон решимости вырвать ее у нее первым.

Глава 4

Глядя на нее, лежащей в забытии, он вдруг подумал: «Как же я смогу растянуть удовольствие на всю ночь, если она разлетится на осколки от первого же моего прикосновения? Эта хрупкая ваза разобьется от грубых рук, не успев даже издать мелодичный звон. Тот ошейник для добермана, что пылится в моем столе, должен был впиться в ее шею еще сегодня. Но почему сейчас все во мне кричит, чтобы я просто прижал ее к груди, укрыл от этого ада за моими стенами, спрятал, как драгоценность в ларец? За что ты, судьба, подкинула мне эту дилемму – нежнейший фарфор посреди выгребной ямы? Ты что, насмехаешься надо мной?»

– Что я делаю? – ее тихий, испуганный вопрос врезался в мои мысли, как нож в масло. Неужели я произнес это вслух? По спине пробежала ледяная испарина. Я не собирался показывать и тени своей слабости, этой разрывающей душу борьбы между желанием обладать и… защищать.

– Отвлекаешь от работы своими обмороками, – вырвалось у него, грубо и бесцеремонно. Слова, острые как бритва, чтобы отгородиться от собственной растерянности. Лютте обвинил ее в том, в чем она была не виновата, лишь бы скрыть, что ее хрупкость будит в нем какого-то спящего зверя и… чего-то еще, чему он не мог найти названия.

Она начала оправдываться, голос дрожал, словно струна: не нарочно, просто ноги не держат, а есть не давали… – «Голодную и изможденную птаху я не смогу и половины ночи, она просто не выдержит и испустит дух. Значит, надо откормить, уложить в постель… Как отец дочь». – Его передернуло от этого ядовитого сравнения, но оно впилось в сознание, словно клещ. – «Нет. Я не отец. Я тот, кто хочет ее сломать, но… по-своему. Тот, кто хочет растянуть ее агонию на всю ночь, но для этого ей нужны силы».

Через двадцать минут на столе вместо бумаг дымился суп и лежал свежий хлеб. Он усадил ее, напротив, и бросил:

– Ешь.

Она послушно взяла ложку, ее пальцы тонко дрожали. Ему нравилась эта покорность. Он представлял, как приказывает ей не есть, а встать на колени, как ее нежные губы… Жаркая волна снова накатила на него. – «Черт, да когда это кончится? Я издергаю ее, как тряпку, выжму из нее все крики и слезы, не остановлюсь, пока не высушу досуха. Прости, малышка, но твой конец будет таким же прекрасным и жалким, как твое тело – подо мной».

Она отодвинула тарелку. Супа осталось больше половины, мясо и хлеб нетронуты.

– Почему так мало? Ты же голодна, – голос прозвучал резче, чем я планировал.

– Привыкла… мало есть. «Или не есть совсем», —прошептала она, опуская голову, и в этом жесте была такая беззащитность, что в нем снова зашевелилась та самая, незнакомая и опасная нежность, которую так яростно пытался задавить.

Отто молча наблюдал, как ее тонкие пальцы теребят край скатерти. Эта покорная безропотность должна была распалять его звериные инстинкты, но вместо ярости он чувствовал лишь тяжелую слабость, разлитую по всему телу. Она словно фарфоровая безделушка, которую так хочется разбить в щепки, но теперь рука не поднимается даже дотронуться.

– Привычка мало есть? – его голос прозвучал приглушенно, это был скорее риторический вопрос, не требующий ответа.

Он поднялся и направился к шкафу. Анна инстинктивно вжалась в спинку стула, но он лишь достал коньяк и налил два бокала. Один с решительным видом поставил перед ней.

– Пей. Согреешь кровь.

Она смотрела на золотистую жидкость с таким священным ужасом, словно это была смертельная отрава. А может, так оно и есть, с горечью подумал Отто. Яд моей раздвоенности. Яд этой внезапной, унизительной жалости.

– Я… я не пью, – выдохнула она.– Сегодня начнешь, – его тон не допускал возражений. Он сделал глоток, ощущая, как огонь растекается по жилам, но даже он не мог растопить лед в груди. – Ты вся дрожишь. Она взяла бокал дрожащими руками, сделала крошечный глоток и закашлялась, а по ее лицу покатились слезы. И в этот миг он увидел не пленницу, а испуганного ребенка, заблудившегося в аду.

– Мне… мне восемнадцать, – прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – ни разу не пробовала алкоголь…

Эти слова повисли в воздухе, словно похоронный звон. – «Восемнадцать. Боже правый, она совсем ребенок». – Именно только сейчас он осознал в действительности ее настоящий возраст. Гнев, жалость и похоть смешались в нем в ядовитый коктейль. Он резко хлопнул ладонью по столу. Стекло задребезжало, она вздрогнула и сжалась в комок.

– Довольно! – его голос снова обрел стальную твердость, его спасительную маску. – Ты останешься здесь. В кабинете.

Он видел, как по ее лицу разливается смертельная бледность, как глаза наполняются слезами нового ужаса. И конец, в груди зажглась знакомая, пьянящая искра власти.

– Но… – ее голос был тихим, как шепот призрака.

– Никаких «но». Теперь ты моя собственность. А я не намерен делить свое имущество с барачными вшами. – Он подошел вплотную, встал сзади, положил тяжелые ладони на ее хрупкие плечи. Чувствовал, как она замирает под его прикосновением, словно мышь в лапах кошки. – Ты будешь спать здесь. Потому что я так велел. – Можешь воспользоваться служебной уборной для обсуживающего персонала, она в конце коридора. – Он намерено ей сказал про служебную уборную в конце коридора, а не ту, что была в его кабинете, чтобы подчеркнуть ее положение.

Его пальцы впились в ее ключицы, и он наклонился к самому уху, чувствуя, как ее дыхание перехватывает.

– А что будет дальше… – он нарочно оставил фразу незаконченной, чтобы страх довершил его работу, – решу завтра утром.

Он отпустил ее, и она бесшумно, как тень, прокралась к тахте, села на самый край и замерла, уставившись в пустоту. Отто вернулся к своему виски, к своим демонам. Но в голове уже не было прежней ясности. Только тяжелый, дурманящий туман из желания, гнева и щемящей тоски, которую он отчаянно пытался задавить. Он потушил верхний свет, оставив гореть лишь настольную лампу, отбрасывающую тревожные тени. И в полумраке они застыли в немом поединке – он, пьющий свой коньяк и пытающийся понять, что делать с этим хрупким существом, и она – его пленница, его загадка, его внезапно обретенная и невыносимая слабость. Ночь была в самом разгаре, а битва внутри него только начиналась.

С последним глотком он поднялся, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Его тень, огромная и безжалостная, на мгновение накрыла ее полностью.

– Утро покажет, что с тобой делать, – бросил он через плечо, и в его голосе не было ни капли тех противоречивых чувств, что разрывали его изнутри. Лишь ледяная сталь презрения. – Не вздумай покидать кабинет дальше уборной.

Он щелкнул дверной ручкой, и звук этот прозвучал для Анны громче любого выстрела. Теперь она была в заточении. В роскошной, но оттого не менее жуткой клетке.

Отто фон дер Лютте шагал по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он не оглядывался. Не позволял себе ни единой мысли о том, что происходит за той дверью. Вместо этого он сконцентрировался на образе, который должен был видеть окружающие: безупречный офицер, хозяин положения, для которого та испуганная девочка – всего лишь пыль под сапогами.

Его осанка была выпрямлена, подбородок высоко поднят, а на лице застыла привычная маска надменного безразличия. Солдаты, заслышав его шаги, вжимались в стены, стараясь стать невидимыми. Он не удостаивал их взглядом, демонстрируя полное пренебрежение ко всему окружающему миру, включая ту, что осталась в его кабинете.

«Пусть боится. Пусть дрожит. Пусть думает, что завтра ее ждет расстрел или что похуже», – гнал он прочь любые проблески жалости, заменяя их холодной уверенностью в своем праве вершить судьбы. «Она – ничто. Статистика. Очередной номер в отчете».

Но даже запертая, даже униженная и оставленная в одиночестве, она не отпускала. Ее образ – огромные глаза, полные слез, и тихий голос, произнесший «мне восемнадцать» – преследовал его, как навязчивый призрак. И чем яростнее он пытался его подавить, тем отчетливее понимал: эта ночь станет для него такой же долгой и мучительной, как и для нее.

Глава 5

Его личные апартаменты в фамильном особняке на Тиргартенштрассе, с видом на частный парк, встретили его гробовой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем антикварных напольных часов Breguet – хронометра, за который его прадед заплатил состояние на парижском аукционе. Воздух здесь был стерильным, пропахшим воском для красного дерева панелей и старыми кожаными переплетами книг из фамильной библиотеки. Здесь не было ее запаха – этого дурманящего коктейля из страха и невинности, уже въевшегося в его сознание.

Он сорвал с себя мундир, не глядя швырнув его на кресло эпохи Ренессанс, обитое генуэзским бархатом. Каждое движение было резким, угловатым, будто с него сдирали кожу. Этот внезапный провал в первобытную ярость был унизителен для человека, воспитанного в окружении мейсенского фарфора и полотен старых мастеров. Он подошел к бару с малахитовой столешницей, налил в бокал Lalique коньяк 1893 года – не для наслаждения, а чтобы топить в алкоголе чудовище, которое она в нем разбудила.

«Восемнадцать. Всего восемнадцать, черт бы ее побрал!»

Мысль впивалась в мозг, как раскаленный гвоздь. Он, Отто фон дер Лютте, чьи конюшни содержали скаковых чемпионов, чей личный поезд курсировал между их поместьями, поступивший на службу не по нужде – семейные дела он вел параллельно через подставных управляющих с поразительной эффективностью, – а из искренней, веры в правое дело. Он видел в этом свой долг – не титулованного бездельника, но истинного аристократа, вкладывающего всего себя в служение стране. И эта девчонка, чья жизнь сейчас не стоила и часа аренды его яхты на Женевском озере, вдруг заставила его сомневаться в очевидности выбора этой службы.

«Я же мог взять ее, просто приказать раздеться, и ей бы пришлось послушаться, выбора у нее нет! Мог бы сразу пометить ее у себя в кабинете, но какого-то черта я выдумал что надо дождаться момента, когда она окрепнет».

Он сжал хрустальный бокал, чувствуя, как хрустят его костяшки. Перед ним вставали двойные видения: изящная линия ее шеи на фоне гобеленов XVI века – и то, как она выгнется в судороге, когда он вонзит в нее зубы. Ее голос, цитирующий Гёте в стенах, слышавших Шопена, – и хриплые, разбитые мольбы, которые он выбьет из нее болью. В нем проснулась не просто не типичная для него необъяснимая жестокость – проснулась жажда осквернения этой роскоши, этого утонченного мира, который вдруг показался ему пресным. Ему хотелось растоптать ее хрупкую интеллигентность, это дразнящее достоинство, заставить ее забыть все, кроме его воли.

«Я заставлю ее плакать у моих ног. Я заставлю ее умолять о пощаде, буду топтать ногами ее нежные золотые локоны, оскверню ее нежные розовые губы. Унижение для нее будет единственной наградой, и конца ему не будет».

Эта мысль вызывала у него тошнотворный восторг. Он не был садистом – до сегодняшнего дня. Но сейчас в нем говорило нечто древнее, хищное, не признающее ни титулов, ни долга. Ему хотелось мучить ее именно потому, что она была прекрасна, была невинна. Потому, что в ином мире он, возможно, ухаживал бы за ней в бальном зале своего берлинского особняка, а в этом – мог только ломать.

Он с силой швырнул бокал в камин из каррарского мрамора. Хрусталь разлетелся с оглушительным треском о решетку работы златоустовских мастеров. Но даже этот взрыв ярости не принес облегчения. Тишина, ставшая еще более зловещей, снова сомкнулась вокруг.

Он метался по комнате, его изысканные манеры растерялись где-то между желанием раздавить ее в ладонях и стыдом за это желание. Он подошел к инкрустированному книжному шкафу, проводя пальцами по золоченым корешкам философских трудов в сафьяновых переплетах, пытаясь найти в них опору. Но все, что он находил – это образ ее испуганных глаз, которые он хотел видеть пустыми и покорными на фоне своей беспримерной роскоши.

Ночь тянулась мучительно. Он сидел в кресле эбенового дерева, сжимая подлокотники, инкрустированные слоновой костью, и чувствовал, как внутри него борются два зверя: воспитанный аристократ, для которого жестокость – признак дурного тона, и новорожденный монстр, жаждущий сломать, унизить, осквернить.

И самое ужасное – он боялся, что победит монстр. Потому что желание причинить ей боль было слаще самого старого коньяка в его погребах и соблазнительнее всех состояний его рода.

Вы дочитали первые главы – самое начало пути, который ведёт в самую густую тьму. Вы познакомились с Отто и Анной и увидели, как в человеке бушует война с самим собой.

Этот отрывок – лишь пролог. Полная версия поведёт дальше – через все круги ада, туда, где стираются последние границы, а цена выживания становится невыносимой.

Чтобы я понимал, куда двигаться дальше, мне критически важно видеть ваш сигнал.Теперь ваша реакция – единственный компас для этой истории.

Просто отметьте своё отношение:

· Напишите в комментариях «+» или «за» – если вы хотите увидеть продолжение и полную версию книги.· Поставьте оценку главе (звёздочки) – это самый быстрый способ показать, цепляет ли текст.

А если захотите сказать больше – буду благодарен вдвойне:

· Напишите развёрнутый комментарий с мыслями, критикой или вопросами.

Каждый ваш знак – оценка, плюс или слово – поможет принять решение: дать этой истории жизнь или оставить её в архиве.

Спасибо, что дошли до этой точки. Ваше внимание – большая ценность.