# Крууга

Анна Андреевна Лужбина

Анна Лужбина – прозаик, финалистка премии «Лицей» (2023), автор сборника «Юркие люди». Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Новый мир», «Этажи». «Крууга» – ее первый роман.

Ярик живет вместе с мамой в карельской деревне. Здесь плакальщицы причитают на свадьбах, сказительницы плетут сказки, а в птицах путешествуют души. Все меняется, когда в деревню приезжает семья Красновых, и Ярик оказывается в эпицентре борьбы между старым и новым, живым и мертвым, хорошим и злым. Его ведут за собой три женщины – прошлое, настоящее, будущее, и только танец может все соединить.

© Лужбина А.А., текст

© Корсакова Е.М., дизайн

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

## 1. Берложка

После танцев ныла поясница. Я ехала в вагоне метро, застыв возле поручня, и, когда освободилось место, не знала: легче сесть или остаться стоять. Вышла смуглая женщина-фламенко – я любовалась ею уже несколько станций: черные волосы, гордое лицо, тяжелые серьги и пальто до пола. Руки, покрасневшие и опухшие от какой-то грубой работы, резко подчеркивали красоту.

Я все-таки осторожно села на ее согретое место. Почти лысый мужчина рядом обнимал футбольный мяч. Три месяца после развода: все мужчины, способные проявлять ласку, привлекают мое внимание, а потом сразу же вызывают отторжение.

Напротив мальчик, играющий в телефон, громко смеялся и совсем не следил за тем, как выглядит. Красивая девушка читала бумажную книгу, задумчиво водила пальцем по губам. Обложка поверх книги кожаная, плотная – не увидеть ни автора, ни названия.

На Таганке я бережно понесла себя к выходу – двигаться иначе не получалось. Почти лысый мужчина с мячом встал тоже и улыбнулся, доставая смятую до комочка упаковку жвачки.

– Будете?

– Нет, спасибо, – я тоже сделала вежливую улыбку, а еще шаг в сторону.

– Ну и хорошо, а то последняя…

С мужем мы расстались по-взрослому: после обычного ужина он сказал мне, что надо пожить друг без друга. Быстро собрал спортивную сумку и ушел, хотя квартира была его.

Я уехала через несколько дней с небольшим чемоданом и уверенностью, что мы скоро помиримся. Разговаривая после этого с мамой по телефону, я сделала вид, что всё в порядке, даже передала мужу привет в то пустое кресло, на котором он мог бы сидеть. Мы обсудили, что скоро празднично поедем в глэмпинг. Важное дело: глэмпинг открыл младший брат Антон, ответственный за семейные успехи.

Я показывала радость. Помню, через открытое окно в комнату влетел жук, удивительный, как капля ртути. Я отвлеклась на жука и потеряла бдительность. Радость рассыпалась: я вмиг почувствовала себя жалкой. Хотелось обнять саму себя, осторожно уложить в кровать, укачивать, что-то нашептывая.

Наверное, всем можно было сказать о расставании вовремя. В конце концов, ничего особенного: раз что-то началось, то, значит, закончится. Мама отметила бы, что я хорошо держусь, – мама в целом умеет хвалить даже папу. После их развода все остались друзьями, и мои родители до сих пор поздравляют друг друга со всеми праздниками. Ставят реакцию «огонек» в семейном чате и отправляют мемы. Хоть папа все еще в Санкт-Петербурге, а мама сразу вернулась в Москву, забрав нас с собой. Сказала, что больше не может жить под угрюмым небом. Папа ответил, что вообще-то в Питере небо жемчужное.

Мой муж стал незнакомцем. Через месяц он привез мне оставшиеся вещи и забрал мои ключи от квартиры. Детей у нас не было, прожитые пять лет показались бессмысленными. Первое время я каждый день отправляла ему десятки яростных сообщений – отвратительных до тошноты.

Но все проходит, поле боя зарастает травой. Большой дом исчезает: вот он был, а вот ты живешь в старой маминой квартирке на Таганке, в «берложке», – так назвал ее папа.

После переезда я вела занятия как всегда – четыре группы подряд, – берегла тайну. От преподавания спина не болит. Можно сесть на стул и смотреть, что делают другие, размышляя о своей беде.

Но ирландские танцы нужно танцевать: стучишь хорнпайп ногами в пол – сбрасываешь обиду, танцуешь рил – забираешь из пола радость, а без улыбки не хватит воздуха. Танцуя после занятий самостоятельно, я отбила себе все ноги, тянулась и перетянула спину. Танцоры шутят, что проверяют тела на непрочность: стрельнуло так, что потемнело в глазах, онемела правая нога – видимо, защемило седалищный нерв. Так бывает, на всю школу ни одной здоровой ноги, и уж тем более – головы.

Потом я сидела в пустой раздевалке и смотрела на коробку с оставленными вещами. Забытые вещи танцоров быстро сиротеют, заостряются, как нос у покойника.

Боль елозила туда-сюда: от шеи по позвоночнику, от поясницы через бедро до большого пальца. Напоминала: тело живое, но прилепи-ка, пожалуйста, перцовый пластырь, а лучше выпей таблетки. Сухое тепло, но никак не влажное, осторожное потягивание, колючий шарф, добрый фильм с хеппи-эндом. Избавь меня от страдания, верни все как было.

Я вышла из вагона метро. Поднялась по длинному эскалатору чуть согнувшись и села на электробус. Не знаю, как у многих получается раскладывать время в памяти ровно, слоями, событие за событием.

Когда я открыла входную дверь – на лестницу выбежал кот. Он всегда встречал меня по-собачьи, но сразу же убегал. Я вытряхнула из рюкзака танцевальные вещи кучей: три пары обуви, пластыри, мази, бинты, канифоль, наколенники, голеностопники, черная изолента для заматывания шнурков, чтобы харды сидели плотнее, клей для носков, чтобы не сползали на выступлении. Миллион шпилек, заколок, губок и невидимок, парик и разогревающая мазь с муравьиной кислотой. Сегодня я вытащила всё из своего шкафчика и принесла домой, чтобы перебрать, почистить и излечить.

Заварив чай, села на кухне и вытянула ногу, как капитан Сильвер. Приоткрыла окно – поздний влажный октябрь, пахнуло сладкой землей. Под фонарем блестел то ли снег, то ли капли. С братьями и папой я переписываюсь, с мамой мы чаще всего созваниваемся. Хорошо, что хоть скрывать уже нечего.

– Он не звонил тебе, не писал? – осторожно спросила мама после всех формальных вопросов.

– Нет.

– А ты ему?

– Нет, – я встала и с грохотом достала из-под раковины щетку с совком. – Ну и мы сделали все возможное, чтоб не общаться.

– А что ты сейчас делаешь?

– Хочу подмести.

– Он так и не сказал, что ему не так? – мама увеличивала громкость.

– Не сказал.

– Женя, ну как он похож на твоего отца, вроде бы хороший, но какой же пенек, ты меня прости, – слышно было, как мама разворачивает фантик. – Но отец твой – детдомовец, а у этого что?

– Можно и не обсуждать уже, ничего не меняется. У тебя там карамелька, да? Лимончик?

Мама засмеялась, я почему-то тоже. Мир сбрасывал старую кожу, отшелушивал лишнее: я смела на совок пыль, кошачий ус и несколько кусочков яичной скорлупки.

– Все равно оно к лучшему, точно к лучшему, я тебе говорю, я знаю, – слышно было, как лимончик ударяется о мамины зубы.

– Кроме того, что мне тридцать четыре, – на секунду я застыла с совком над мусоркой.

– Женя, так ну и ладно! Всё так, как надо! Я Антона родила почти в сорок, и дело свое нашла после развода!

Мама действительно разобралась с последствиями развода радикально: пострадав полгода, открыла фонд по восстановлению объектов деревянного зодчества. В августе, когда разводилась я, мама уезжала в какую-то северную деревню, где договаривалась с новыми кровельщиками. Спасала древнюю избу и, кажется, каланчу. Чтобы получить сообщение о том, что все живы, она забиралась на гору, клала телефон в сумку и поднимала ее на шесте.

– Разрушишься хорошенько, а потом как пересоберешься, – подбадривала мама.

– Да, я читала.

– Нужно время. На все нужно время.

– И это читала. А сколько?

– Ну полгода, а может, год или два. Да и вдруг еще все наладится? – Мама закашлялась. – Поехали в ноябре ко мне работать. Деревня у нас сейчас такая, даже свет есть, правда. Надо переключаться.

– Едем же в глэмпинг – я не могу столько кататься.

– Четыре избы, голое поле, а в центре – храм, красивый и несчастный.

– Ну, я…

– Нет, у тебя, Женя, такой период, который ты преодолеешь. А храму четыреста лет: то зерно хранили, то в футбол гоняли. Но ведь не сгнил, выстоял!

– Может, уже зимой поеду, когда снег.

– Зимой не проехать, сейчас всё доделаем и законсервируем. И ноябрь там другой – чистый, сухой, ты же знаешь…

Дождь усилился, и я закрыла окно. Сразу стало слишком тихо – пришлось нажать кнопку чайника. Мама снова зашелестела фантиками.

– Я еще хочу собрать наши старые фотографии. И сфотографироваться точно так же, но уже сейчас. Ты видела в интернете, что так делают?

– Угу.

– Они в шкафу, там есть карельская коробка белого цвета.

– Да, найду.

– А я нашла нам нового плотника, Васю, – вот с ним сейчас вся работа. Потом Антон устроит его к себе, Вася как раз из Паданов.

– Как раз откуда?

– Где Сегозеро, там, где дом у нас был рядышком, и церковь где моя любимая.

– Поняла.

– У них там произошло такое, – мама вдруг стала говорить тише. – Я все думаю и думаю, тебе Антон не рассказывал?

– Нет.

Мое внимание уплывало: под окнами прошла парочка, державшаяся за руки. Возможно ли счастье без другого человека? Мама затихла, словно чувствуя, что мне важно что-то рассмотреть.

– Ну, так о чем? – я собрала в свой вопрос все оставшиеся для разговора силы.

– Там один рыбак взял сына и соседа, поехал с ними на острова. Доехали, вещи скинули, а дальше с островов уже уехали рыбачить, мы тоже так делали, помнишь? И в один из заходов они оставили мальчика, сами уплыли. И не вернулись. Осень карельская, снег уже лежит, а еще остров, волны вокруг и шторм. Почти неделю ребенок жил один, сейчас в Петрозаводске – в клинике, с обморожением. А рыбаки утонули. Ты представляешь, что вообще мы способны вынести? Ребенок! Один! То ли восемь лет ему, то ли девять. Боже мой, как в аду! Ты не подумай, что я его в пример ставлю, тут у каждого свое горе, конечно…

Мама сделала паузу, словно ждала какой-то моей реакции: возгласа, может быть, или удивления. Жалостливо пискнул правый наушник, попросив подзарядки. Я почувствовала, что пол подо мной покачивается, как на волнах, а ноги мерзнут. Подхватила семенящего мимо кота и насильно посадила на колени. Кот выпустил когти, вырываясь, – у него было время игры, а не ласки.

– С каждым в жизни должно что-то случиться.

– Он построил шалашик, – не сдавалась мама. – Добыл какую-то еду, рыбу, наверно, поймал, ягоды там, мороженые уже, костер разжег, господи… В деревне говорят – увалень увальнем, даже грибы не любит собирать, в телефоне сидит целый день, учится плохо. И я тоже думаю, ну почему его так долго искали? Неужели никто не знал, что уехали? И ведь там такие люди – никогда не бросят, я же знаю. А тут бросили, получается, и еще вот так…

Мамин голос стал тихим и гулким, словно она говорила из колодца.

– Ты тут?

– Антон сказал, что подарит отдых ему и его маме, в самом дорогом домике, после того, как мальчик восстановится…

– А ему это надо?

– Антону?

– Мальчику.

– Женя…

– Ну правда. Что он будет, в глэмпинге в телефоне сидеть? А мама что его там будет делать? В бассейн пойдет?

– Ну, все же отдохнут, перезагрузятся. Я когда думаю, что он там один был, в ледяной буре на клочке земли…

– Это понятно. Но зачем ему глэмпинг? Еще и с видом на озеро?

Я увидела перед собой мамино лицо: она прикрыла глаза, вздохнула и посчитала до какой-нибудь цифры, будто это сможет вернуть спокойствие.

– У отца твоего не получилось, – сухо сказала мама. – А у Антона – все получится, я знаю.

– Мам, ну я вообще о другом, я…

Наушники выключились на полуслове. Стало слышно, как за стенкой тоже кто-то ругается.


После разговора я легла в кровать, выпив обезболивающее, но боль осталась. Тянуло поясницу, бедро, ногу, стопу – невозможно было найти нужное положение. Я села – снова не то. Соседи продолжали ругаться. Дойдя до кухни, и я поругала кота, что он недостаточно меня лечит, а только охотится на голые ноги. Снова налила чай, травяной, успокаивающий. Посмотрела в окно, накинула пальто на пижаму, намотала шарф гнездом и вышла из дома.

На улице оказалось неожиданно тепло и влажно. По шоссе вдалеке промчался ночной электробус, справа мелькнула мужская тень с собакой на поводке. Кто-то, вероятно у «Пятерочки» за углом, разбил бутылку и закричал. Потом, видимо, пошел туда же за следующей – снова тихо.

Бывший муж сидел в голове квартирантом, пакостно царапая каждую мысль. Иногда ложился в ней спать, но был особенно активен вечером и утром. Я пыталась его убаюкать: ну ушел – будут другие, а вообще, и одной хорошо. Нормально. То, что со мной происходит, – обыкновенно. Банально. Скучно.

Мокрая девятиэтажка рядом была похожа на голландскую вафлю, залитую кленовым сиропом. Я вспомнила, что в детстве мечтала набрести на пряничный домик. Заглядывала во все парковые чащи: представляла шоколадные двери и вафельные стены, посуду из леденцов и кровати-зефиры. Как мне хотелось оторвать кусок домика и съесть его просто так, за бесплатно.

Мальчик на острове тоже о чем-то мечтал. А еще наверняка он ждал, ждал и ждал, что лодка вернется. Может, и сейчас он ждет: так долго не возвращаются, потому что поймали царя всех озерных рыб, да еще и с золотым кольцом в брюхе. Мальчик не верит, что лодка на дне, не может ведь случиться такой неподъемной беды. С кем угодно, но точно не с ним. И гонит мысли, что сделал что-то неправильно и поэтому остался один.

А еще наверняка было так, что мальчик злился. Он был в ярости, что эти взрослые говнюки его бросили. Он представлял, как будет орать на них, а они начнут извиняться. Потом подмигнут осторожно, поведут рукой, словно фокусники, и вытащат гигантское, во всю лодку, ведро. И скажут, раскрывая зубастую пасть побежденной царь-рыбы: ради этого ты страдал, твое страдание имело смысл. А потом прошел день, и второй, и третий. Пятый, шестой, неделя.

Я оценивающе посмотрела по сторонам: может, не голландская вафля, а белый шоколад «Риттер Спорт». Вот я откусываю его часть, как в старом голливудском фильме. Вот сжираю девятиэтажку целиком вместе с жильцами-орешками и перехожу на карамельные машины вдоль дороги. Машины бьются о зубы. Я всасываю шлагбаум, деревья, сахарных голубей, воробьев из песочного теста и подгоревших черных ворон. Запихиваю в себя электробусы, остановки и Покровский женский монастырь, пятизвездочную гостиницу при нем, магазины, салоны красоты с креслами-пирожками и напоследок сжираю Третье транспортное кольцо.

Кажется, я сжираю всю Москву, Россию, планету: не пережевывая, не выплевывая, не переваривая. Оставляю островок в Мировом океане, торчащее из-под воды колено: берложку, в которой вещицы, эвакуированные сегодня с трепетом, а еще совок со скорлупками и кошачьим усом. Но сытой не становлюсь.


Одинокая жизнь действовала отупляюще, но я прочитала, что так поначалу всегда. От недостатка движения тело скрючило еще больше: боль затихла, но я не могла разогнуться. Теперь сидеть было нормально, а ходить и лежать – не совсем.

В некоторые нерабочие вечера я выполняла мамино домашнее задание – искала фотографии. Аккуратные коробки – в них прошлое, отсортированное по цветам и годам. Я рассматривала пыльные альбомы, протирала их тряпочкой, расклеивала страницы. Нюхала: все, что имеет запах, живо.

В берложке даже остался дивиди-плеер – удивительный инаковый механизм. Я вставила диск с нашим оцифрованным семейным отдыхом и смотрела, как через слой пепла. Вот Черное море, вот поездки по Золотому кольцу с Ленобластью и даже заграничная Турция в самом начале 2000-х.

Прошлое виделось окаменевшей костью, по которой можно восстановить облик зверя. Сегозеро, Сегозеро: мальчик на острове вспоминает о том, как было хорошо в его Паданах. Когда настоящее кажется неустойчивым, мы становимся путешественниками во времени. Куда угодно – в прошлое или будущее, – но только не здесь. Я разложила перед собой диски – каждый подписан маминым твердым почерком. Я так давно не видела ее почерк, а почерк братьев вообще забыла.

Вот диск, на котором деревенские у Сегозера танцуют хоровод-змейку и закручиваются волшебной спиралью. Крууга: все связаны, а к концу ускоряются, несутся, кто-то с хохотом, а кто-то с ужасом.

Я будто подглядывала за самой собой. Вот красивые, яркие фотографии: у забора сидят серьезные старухи-плакальщицы, нарядные, словно куколки. Одна из них, самая дряхлая, смотрит в камеру настолько пристально, что хочется отвести глаза.

Вот мы всей семьей за круглым столом, в центре которого – банка варенья с летним светом внутри. Особенно видно, что я – старший ребенок, потом средний Лёша и младший Антон. В середине сложнее всего: Лёша не знает, где ему встать, и вот-вот заплачет.

Вот фото, где тощий мальчик лет десяти затягивается сигаретой. Лицо у него разбито. Сегозерский хор выстроился перед каким-то зданием. Мамина любимая церковь без крыши: мы стоим все вместе на ее фоне. Вокруг – метель.

Я ничего не помню. Разве что Сопливую гору рядом с нашей деревней, потому что смешно: говорили, что эта гора всегда течет и плачет – сопливится. Гора-плакальщица.

Отдельный пакетик – с документами, письмами от друзей и прочими фотографиями. Письма, письма, диплом финалиста в чемпионате по сбору белых грибов. На каждом документе – мамина подпись. Даты, даты, места и люди.

Еще на одной фотографии, где мы все вместе, снова мамин почерк: в годовщину Павлушиной смерти. На ней мы обнимаемся, а из-за двери, словно из шкафа, выглядывает чье-то лицо. Еще одна фотография: 2003 год, Павлуше было бы четырнадцать.

А сейчас могло бы быть тридцать семь. Каково это, иметь старшего брата?

Я осторожно сложила всё, что рассмотрела, обратно в пакет. Дальше – папка судебных разбирательств, к которой я сейчас не готова. Кот мешал, урчал и теперь требовал ласки. Займись уже делом.

Погладив кота, я достала ручной массажер и стала аккуратно водить по пояснице. Я ничего не знала о муже, ничего не знаю о маме, о папе, о братьях – да я о себе ничего не знаю. Я не могу даже позаботиться о теле, сделать так, чтобы не было больно. Я не могу позаботиться о мыслях и не думать о том, о чем не хочу думать. Я вижу дневную сторону, а ночную прячу под покрывало. Перекладываю ее с края кровати поглубже к шершавой стене. Как только хочу присмотреться – кто-то кидает волшебный гребень, и все на моих глазах зарастает непроходимым лесом.

## 2. Сопливая гора

Глэмпинг Антон строил на берегу Онежского озера, у самого леса. До Повенчанской лестницы Беломорканала километров пятнадцать. Некоторые домики готовы, но в основной части все еще стройка. Правда, удочек на ней было больше, чем инструментов, и когда рабочие уставали, то уплывали рыбачить. Если улов был удачным – праздновали. Антон жаловался, что без рыбалки уже давно бы всё сделали.

В Москве, когда я уезжала, стояла круглосуточная сероватая ночь, не обремененная правилами света. Здесь же голубое небо, морозный воздух. Проглядываемые насквозь дома, за ними – трогательно голый лес в пятнах рябины. В замерзшей траве – тоже ягоды, черника с брусникой, будто земля сберегла их для тех, кто никогда не приходит вовремя.

На пеньке рядом со стройкой стоял белый в красный горох чайник с отбитым носиком. Один из рабочих время от времени подходил к чайнику и пил прямо из носика. Другому беременная жена в расшитом платке принесла кулек с едой. Она посмотрела на меня и кивнула, я кивнула тоже и почувствовала себя маленькой рядом с ней.

Я вышла за территорию глэмпинга: у кого-то на соседнем участке краснела калина. Не сдержавшись, протянула руку и сразу же съела целую гроздь. Потом еще и еще. Кисловатый сок, мягкие косточки – самая вкусная ягода.

Вверх через изогнутые корни деревьев вела тропа, можно было выйти к горе Лысухе. В ней тут и там чернели огромные кротовые норы: финские доты. Глэмпинг у Антона почти на линии Маннергейма, и сюда возили туристов даже сейчас, в несезон.

С вершины Лысухи виден холмистый Медвежьегорск с зелено-красным вокзалом и серыми жилыми зданиями. Овал хоккейного поля, сделанного финнами, безграничная вода Онеги, кажущаяся куда сильнее земли.

Вдалеке – острова, и папа сказал бы, что это спины огромных рыбин. Чайка застыла в небе. Облако виделось не белым, а серебряным. Линия электропередачи вдалеке притворялась горнолыжным курортом. Через решетчатое небо над ней пробивался солнечный свет, он делал все глубоким и четким.


В глэмпинге Антон перемещался, тихо поругивая рабочих. Может быть, стеснялся кричать при нас, а может, кричать не было смысла: рабочие выглядели как люди, понявшие всё сразу же при рождении.

В трекинговых ботинках и ветронепродуваемой куртке Антон и напоминал чужака или чудака, но никак не начальника. В его домике стояла лампа, похожая на волшебное солнце, – ее было видно через панорамное окно. Наверняка вечерами Антон сидит, подставив лицо этому свету, обнимает его и загадывает желания.

Папа приехал первым, после него – мы с Лёшей. Мама приехала последней на «жигулях» того самого плотника из Паданов: он, высадив ее рядом с папиным «ауди», не выходя, уехал.

Когда мама разложила вещи, мы решили выполнить ее задание и повторили одну из старых фотографий. Вот только там было Сегозеро, а не Онега, но никто об этом ничего не сказал. Мы встали, будто морские фигуры в игре, но Лёша снова не мог изобразить нужную позу. Мама стала ему объяснять, как правильно встать, и все сразу же от нее устали.

– Как местные на тебя смотрят? – спросил папа Антона негромко, пока мама показывала Лёше, каким образом ему нужно растопырить пальцы.

– Город же, тут рады туристам. А туристы будут. Много.

Домики Антон и правда сделал современными и лоснящимися, каждый – с панорамным окном и подогреваемым полом. Семейные домики побольше – с сауной и купелью. Я уже видела здесь большие машины, детей в ярких комбинезонах, так же позирующих на каменном берегу.

– Пойдемте, покажу, где сделаем ресторан.

Мы подошли к самому дальнему зданию. Перед тем как войти внутрь, Антон старательно вытер ноги о тряпку, словно хотел отделаться от собственной тени.

– Все случается тогда, когда должно случиться, – вот в чем самый главный секрет, – сказала мама, догнав нас и по-музейному оглядываясь сначала вокруг, а потом на папу. – Это к твоему вопросу о местных.

– А ты, Антох, как говоришь: ло́сось по-местному или лосось? – снова спросил папа.

Часы завибрировали: напоминание, что пора делать растяжку. Оно и к лучшему, я помахала рукой и вернулась в домик. Внутри было холоднее, чем мне бы хотелось. Панорамное окно местами покрылось изморозью, тонкой и витиеватой космической грибницей. Смогу ли я общаться с бывшим мужем так же, как папа общается с мамой? Нужно ли это? Мама объясняла, что они с папой были вместе так много лет, что не способны испытывать друг к другу ни любви, ни ненависти.

Я разложила оставшиеся теплые вещи с прицелом на холодную ночь. Постелила на полу коврик для йоги. Подошла к окну, но не увидела штору.

Снова открыла дверь.

– Антон! А где штора? – крикнула так громко, что где-то с шумом взлетели птицы.

– Еще не установили! И можно так не кричать, тут звукопередача отличная… Воздух потому что чистый! Дыши!


Солнце садилось рано, и закат был красным, растянутым на все небо. Мы собрались за столом: пока расставляли еду, стало совсем темно. Мама зажгла свечи и поставила какую-то тихую музыку типа джаза. Антон включил лампу-солнце. За окном у черной воды призраками мелькали длинноногие тени рабочих, снова с удочками. Их силуэты казались магическими существами.

Мама рассказывала о фонде и как прошлой весной ее отвозили на мотоцикле до нужной деревни. На половине пути закончился бензин, и они шли вместе с водителем, катили мотоцикл почти пять часов. Была ранняя весна: мама сказала, что на севере земля зимует так крепко, что весной вибрирует и возбужденно дрожит, собирая все силы. Что в одном месте ее водитель лег на землю, приложил ухо к земле и лежал, улыбаясь. Мама решила тоже послушать. Она выбрала голое место, легла и приложила ухо, и земля урчала.

Папа молчал, хотя был единственным из нас, кто здесь родился. Лёша с мягким хлопком открыл шампанское, и мы выпили за дело Антона. Рядом с мамой стоял лишний стул, и иногда во время разговора она клала руку на его спинку.

После ужина я вышла к воде: волны шелестели книжными страницами. Звезд над этой чернотой неестественно много, почти как на юге. Сейчас земля явно не вибрировала, а уже берегла сон тех, кто зимует.

Через стеклянную стену я посмотрела на наш стол и достала телефон, чтобы сделать фотографию. Чик. Быть может, еще через двадцать лет мы снова повторим эти снимки. Какими мы будем тогда?

На фотографии мы – как в аквариуме: Лёша скроллил что-то, прикрывшись бахромой скатерти. Папа отсел подальше в кресло вместе с бокалом вина. Антон с уставшей улыбкой слушал маму, осторожно кивая. Снаружи холодно, а внутри тепло и светло от волшебного солнца. Папа часто говорил мне и братьям, что мы – желанные дети. Все меняется, но что-то навсегда останется неизменным.


Всю ночь леденели ноги, и я, натягивая в темноте все теплое, что у меня было, изо всех сил ругала Антона. За то, что позвал нас сейчас, а не тогда, когда все будет доделано. Словно с нами можно потренироваться, а потом позвать уже настоящих людей.

За стеклянной стеной пошел крупный снег. Недалеко от меня на парковке горел фонарь, и снег сыпался в его свете удивительно, как овечья шерсть. Я прочитала где-то, что человеку хорошо жить тогда, когда он может сам себя выручить. Встала и налепила сразу три перцовых пластыря. Кожа разгорелась, стало чуть теплее. Засыпая, поймала себя на том, что переживать о чем-то новом приятно. Даже мерзнуть приятно, потому что меньше думаешь о спине.

Проснувшись, я приподнялась в кровати. Взглянула на экран телефона: уже почти восемь, но ощущается, я бы сказала, на пять. Присмотрелась: на туманном берегу стоял папа и преступно курил.

Я сняла с одеяла пуховик, который грел меня ночью, надела его и тоже вышла. Но папы уже не было, остался только туман. Я стала оглядываться в каком-то необъяснимом страхе, что ночью мой домик перенесли, и я теперь в другом месте. Прошла вперед и наконец увидела вдалеке папу, скользнувшего из одного облака в другое. Я пошла за ним: он бодрой походкой двигался к парковке. Наверняка решил съездить за кофе и отогреться в машине.

– Так уж и быть, я тебя не сдам, – осторожно сказала я, подходя со спины.

– И что хочешь взамен? – папа не повернулся.

– Возьми меня с собой. Ты за кофе?

Папа повернулся. Брать меня с собой ему не хотелось.

– Конечно, сгоняю за кокосовым рафом и пончиками.

Папа стал чистить машину, хотя этого можно было и не делать, а потом замер. Я уже давно выучила: папа замирает так перед тем, как надо выкручиваться и отвлечь внимание. После того как мы решили не возиться с деревенским домом, папа почти каждый вечер возвращался из офиса, еле держась на ногах. Братья этого не замечали, а мама не выходила из комнаты. Я встречала папу вместо нее. Спрашивала: ты что, пьяный? Папа замирал, а потом, старательно подбирая слова и краснея, отвечал, что пьян понарошку, чтобы меня удивить. А на новогодней «Балтике» был значок – колпак. Папа говорил, что пиво безалкогольное, потому что Деды Морозы на службе не пьют.

– Знаешь, почему бычок называется бычком? – краснея, спросил папа.

– Почему?

– Папиросы в честь этих мест – «Беломорканал». Сокращенно – БК. «Дай мне бэка, быка». И если целая сигарета – бык, то окурок, соответственно, – бычок.

– Ну, буду знать. Так ты за кофе?

Папа закинул щетку в машину. Удивительно, как мы растем и меняемся, а отношения остаются такими же, как были.

– В этих местах, кстати, все подходят неожиданно, имей в виду. Как из леса. И духи, и звери, и люди. И я всегда к этому готов, между прочим. Поэтому не испугался.

Я осторожно попробовала разогнуться. По утрам тяжелее всего: нужно расхаживаться. Тогда к обеду можно распрямиться полностью.

– Тебе надо хороводы водить – безопасно, спина не будет болеть, – продолжал папа. – Даже бабульки вон танцуют и радуются, каждой лет по триста… И в хоре петь. Какой тут хор был, ты бы знала!

– Я видела в записи. И хор, и как танцуют.

– Да и вживую видела, неужели не помнишь? Мне только такие танцы и нравятся. Идешь, куда поведут, ничего не видишь и не понимаешь, смотришь только в одну сторону, на впереди идущего, споткнешься – все пропало, но все равно куда-нибудь да дотащат.

Мы так и стояли, замерли: вокруг туман, папа не мог сесть в машину из-за меня, а я не хотела уйти.

– Карельские я плохо помню.

– Странно. А свадьбу помнишь? Мы смотрели как-то.

– Свадьбу помню. И церковь мамину помню, как ездили.

– Там сейчас камни одни, нет никакой церкви…

– Сопливую гору помню.

– Ну, это само собой. – Папа сложил на груди руки – закрылся окончательно. – А похороны?

– На похороны меня не пускали.

– Мама?

– И не только. Значит, ты не за кофе, а в деревню?

Иногда в папе виден ребенок. Я вообще подмечала ребенка во всех, и в бывшем муже тоже. Заглядываешь в глаза, а в них – комнаты. И ребенок обиженный в уголке, а за окном – такой же туман.

– Хотел проверить, ага, как оно… Но там дороги нет, считай. Тоже поедешь?

– Поеду. Согреюсь, в конце концов.

Папа посмотрел куда-то в пол.

– Поехали, но если соберешься быстро.

– Там, кстати, есть фотка, где мы с тобой вдвоем на дереве, – зачем-то сказала я. – Вот ее надо повторить.

– Ладно, ладно. Жду тебя.

Я вернулась в дом и спряталась в туалете, чтобы переодеться. Мельком посмотрела в мамин домик, в домики Лёши и Антона – кажется, все спали, волшебное солнце выключено. Я налепила под глаза патчи. Взяла все фотографии и бумажки, что у меня были, и скинула в карман пуховика.

Тумана стало меньше, появилась вода. У парковки папа снова курил, как будто хотел накуриться на весь день вперед. Когда увидел меня – кивнул глазами. Мы сели, и я расслабленно выдохнула: горячее сиденье, теплая машина.

– Слушай, – папа вцепился бледными руками в горячий руль. – А что такое «глымпинг»?

– Глэмпинг, – я пристегнулась. – Глэмпинг – это когда красиво…

– Но не тепло?

– Тепло тоже. Но в первую очередь – красиво.

– То есть ты тоже не знаешь?

– Ну прям вот так точно – нет, если честно.

– Ну вот, а налепила себе под глаза эти штуки…

Папа, цокнув, достал из кармана телефон и какое-то время изучал что-то.

– Glamour camping, между прочим, – он посмотрел на меня снизу вверх, как недовольный учитель. – Есть даже статья в «Википедии». То есть вот это им, получается, было нужно? У нас просто слова такого не было, Жень. А теперь оно есть! И стало понятно, что и как делать.

Ехали молча. Хотели заехать за кофе, но нашли его только недалеко от вокзала, в пластиковом мягком стаканчике. Там же съели сосиски в тесте и калитку с вишней. Заспанный продавец убирал за кем-то пластиковые тарелки и высыпал с них крошки в рот.

Потом проехали насквозь весь Медвежьегорск и свернули на извилистую гравийку, ведущую через лес. Я написала маме отложенное сообщение, что мы скоро вернемся. Связь то появлялась, то исчезала совсем.

Сначала я смотрела в окно, потом достала конверт с фотографиями. Вперемешку с ними старые, полупрозрачные бумажки, фантики, ошметки сухих листочков и розовых лепестков, детские письма – как открытые, так и даже нераспечатанные. Я вспомнила, что готовилась тогда к экзаменам, а скучающие деревенские писали какую-то ерунду.

– Женя! – папа стал ехать тише. – Смотри.

Перед нами петлял белый заяц. Не убегал в лес, а несся по дороге перед машиной. Папа не разгонялся.

– Главное, что петляет.

– Надо тут ехать очень осторожно, – сумничала.

– Да я понимаю. Ты, когда маленькой была, – всех насекомых спасала. Антон ловил бабочек, а ты их ночью выпускала.

– Я вообще тогда все знала, как правильно.

– Это ты за мамой повторяла.

– Ну уж!

Заяц наконец юркнул в кусты, и папа разогнался снова. Дорога шла серпантином. Я отложила бумаги, потому что стало мутить. Повернулась к папе и увидела, как он сосредоточенно смотрит на дорогу, наморщив мягкий лоб, собрав брови. Я чувствовала, что он волнуется. В сегозерском детдоме папу еще шестилетним выбрала бездетная семья питерских бизнесменов, мои будущие некровные бабушка с дедушкой. Папа говорил – за васильковые глаза, обожженную руку, а еще за то, что мало ругался матом.

В Питере его отдали в лучшую школу, куда он чаще всего ездил с водителем. Выделили ему красивую мальчиковую комнату с машинками и солдатиками, а еще с такими же васильковыми стенами. Папа говорил, что никогда не играл в ненастоящее, – он не понимал смысла игрушек. Рассматривал солдатиков и щупал, но совсем не знал, что с ними делать.

Бабушка и дедушка оставили папе огромный фармацевтический бизнес, который за несколько лет он привел к уверенному банкротству. Продал все, что было, и только после этого как будто и выдохнул.

– Сопливая гора, – кивнул папа в сторону.

– Ага.

– На карте она, кстати, не отмечена, только местные знают. А еще мы Остречье проезжали – там старообрядцы жили.

– Ты никогда не рассказывал.

– А чего рассказывать? Я сам плохо знаю.

– А ты слышал про мальчика на острове?

– Конечно. Везучий.

– В смысле?

– Мог утонуть, а выжил.

Я молчала и смотрела в окно. Вдоль дороги шел белобородый дед с почтовой сумкой наперевес. Он показался мне очень знакомым – я рассматривала его в зеркало заднего вида, пока мы снова не повернули.

– Я тоже везучий. Помню, мелким, уже в Питере, услышал странные звуки ночью, взял нож с кухни и пошел проверять. Вышел из кухни, всюду включил свет, а в комнате грохот: вернулся – на кровати книжный стеллаж лежит. Завалился, все детские книжки-сказки на меня бы посыпались, дверцы стеклянные битые на простыне.

– Да, эту историю ты рассказывал… Я в ней, конечно, ярче всего запомнила, что ты с ножом пошел преступника ловить.

– Защищался, никому вокруг не доверял. Но это в самом начале было, пару месяцев, может, с переезда. Но, видишь, успокоился. Ни один из моих дружбанов так не успокоился, защищались всю жизнь. Кто-то выжил из них, не забухал, не скололся, не снюхался, но тогда в тюрьме сидит. Такое было время еще, знаешь… Дичали детдомовские быстро. Хотя я и не совсем детдомовский, выходит. Незнамо что. Знаешь, кстати, что с ножами тогда сделали кухонными? Меня же спалили сразу, что нож в руках.

– Что?

– Ничего. Как лежали ножи на кухне, так и оставили их лежать. Доверяли мне, ты понимаешь? Вот это – уже не везение. Это – чудо, на котором меня вытянули. Я это понял чуть позже, но тогда тоже понял, просто не головой, а как-то по-другому.

Кажется, папа никогда не говорил так много. Не отвлекаясь от дороги, он разблокировал экран и включил музыку. Снова молчали, и снова я смотрела в окно. Папа всегда мечтал сделать что-нибудь в Сегозерье, рядом с детским домом. Выросший Антон же говорил, что вода в Сегозере коварная, дороги ужасные, места неудобные. Онега известнее и надежнее, ближе к железнодорожному вокзалу и главным карельским местам. Рядом водопад Кивач, Кижи и место съемок фильма «Любовь и голуби». До Петрозаводска можно доехать на такси, а к Сегозеру такси из Петрозаводска просто так не поедет. Антон смотрел на место расчетливо и цепко, с точки зрения бизнесмена. Мама и папа – с точки зрения то ли совести, то ли стыда.

– А вот тут деревня Евгора – сейчас уже и нет там никого как будто. У меня кровный дед был отсюда, тоже не выжил, но по глупости. Потом говорили, что он пошел на зимнюю рыбалку и не мог отвлечься никак, пописал в лунку. Так делать ни в коем случае нельзя.

– Примета, что ли, плохая?

– Он обоссал стол водяного. Говорили потом, что весь стол ему залил, прямо в блюда. Оскорбил хозяина Сегозера. А тот болезни насылает на раз. Дед ходил даже извиняться потом, наклонялся к лунке и просил прощения… Не простили.

Через час серпантина мы проехали те самые Паданы. На зеленом здании администрации реял карельский флаг. Свернули, Паданы кончились: по бокам от дороги разрушенные дома, умирающие под снегом. Сгоревший лес за ними черный и страшный.

– А ты знала, что Паданы хотели сделать столицей Беломорканала? Сухонос об этом постоянно говорил, помнишь такого? Вечно им тут чуть-чуть да не хватает до большой славы…

– Мокронос он был, а не Сухонос. Это я точно помню.

Остановились. Я оглянулась и не увидела ничего знакомого. Сделала несколько шагов в сторону и поняла, что папа припарковался у старого кладбища, в самом конце деревни. Папа сразу же подошел к одной из могил.

– Смотри, слабо?

Я прочитала: «Ирма Архиповна Киеливяйнен. 1902–2002»

– Помнишь ее? – спросил папа.

– Помню, но скорее по фото.

– Память у тебя, конечно, как у рыбки. Хотя, может быть, это достоинство.

Папа вернулся к машине и достал грабли. Стоял в задумчивости, словно знал каждого, кто был здесь похоронен, и приехал в гости.

– Папа.

– А?

– Тебе помочь?

– Нет, точно нет. Я немного разгребу только и посмотрю, кто здесь как поживает.

– Я дойду до озера пока, хорошо?

– Конечно. Женя?

Я обернулась.

– Всё здесь сейчас так, как должно быть. Так – правильно. И, наверно, если лезешь, а что-то тебе не поддается, то просто не надо лезть. Все было правильно.

– Наверно.

Я прошла немного вперед. Сегозеро пахло иначе: не так, как Онега, – я спустилась к воде. У берега бились льдины. Рядом с Паданами озеро кажется небольшим, а здесь воды много. Я достала фотографии: дошла до нужного дерева, на котором мы сфотографировались с папой. Потрогала и его тоже: каждый изгиб теперь казался знакомым. Заглянула в дупло, крикнула туда зачем-то: а-а-а! В ответ оттуда: о-о-о!

Из кармана достала письма и посмотрела на еще сохранившиеся номера домов. Один дом тут, совсем разрушенный, все остальные – дальше. Из этого дома писал мальчишка, которого моя мама мечтала перевоспитать. Безбашенный. Все взрослые его боялись. Где он теперь?

Я подходила к домам и заглядывала в незаколоченные окна. Всюду пусто. Участки заросли – за двадцать лет деревня превратилась в лес.

Только у одного из домов – роскошные калины, усыпанные ягодами. Я сорвала гроздь и застыла. Под кустами, на земле, спиной ко мне, до ужаса близко, сидела женщина со взъерошенными светлыми волосами, в тулупе и огромных валенках. Женщина вязала рыболовную сеть.

Я, задержав дыхание, осторожно пошла дальше, туда, где меня не будет видно. Почувствовала себя подглядывающей за кем-то через прозрачные стены. То ли охотником, то ли диким зверем, выпрыгивающим из-за угла.

## 3. Шаг с края света

Ружье было завернуто в детское одеяло. Ярик крутил ружье, нюхал, иногда осторожно облизывал. Вкус у ружья был такой же, как если приложить язык к разбитому колену: только коленка теплая, а ружье – ледяное.

Ярик брал ружье в руки, подходил к мутному оконному стеклу и ловил в нем свое отражение. Хотя видно было только ружье, а он сам в стекле оставался невидимым. Через окно с отражением целился в небо, солнце, а еще в такие облака, в форме которых можно отыскать голову.

В комнате не убирались: на окне дремали паучки, сохли мухи, кучковалась пыль. Из окна было видно, как мама спешит по извилистой тропинке. Платочек – яркое пятно на зеленом, капля сливочного мороженого на траве. В маму Ярик не целился. Иногда целился в дерево у тропинки, и оно будто в страхе поднимало корни-юбки, растягивало еще больше черное дупло и тянуло: о-о-о-о-о…

Каждый раз Ярик прятал ружье обратно в шкаф, пересчитывал патроны. Кончик патронов напоминал ему острый кошачий хвост. После щелкал замком, подходил к отцовскому столу: открывал самый крохотный ящик с разноцветными огрызками карандашей и клал туда ключ, завернутый в салфетку. Там же хранился высохший клещ, который напился когда-то отцовской крови. Отец вывернул его из ноги и сохранил, чтобы сдать на анализ, но так и не сдал.

А Ярик всегда умел находить. Мамины мятные сигареты в ящике с постельным бельем. Обрезанные прядки рыжих волос – в коробочке из-под финской карамели. Пахнущую розой и дымом иконку. Покрытую пылью абрикосовую косточку. Отцовское ружье и просроченные документы на его имя.

Когда ищешь – в животе просыпается чуйка, что точно найдешь. Такая же чуйка была у отца: он видел больше других. Отец говорил Ярику, держа за плечи, внимательно глядя в глаза: будь наблюдательным, собирай и тренируй память – так прошлое навечно живо. Чуйка сидит в животе и щекочет, когда хочет включиться.

Память закручивалась, как хоровод: вот он идет медленно, еле-еле, а потом кто-то в самом начале оборачивается с хитрой улыбкой и бежит вперед – поспевай.


Тысячу раз Ярик представлял, что дом обыскивает милиция. Не деревенский милиционер Славик, уезжающий на зимовку в город, а настоящая милиция, как в кино. Уиу-уиу-уиу – муравьями собирались орущие машины. Настучать должен был кто-нибудь из соседей, они подглядывали через занавески: вот их сизые носы, полосатые майки-тельняшки, а внизу трусы в цветочек.

Милиционер снимал солнечные очки и прятал их в нагрудном кармашке, под значок, удивленно переглядывался с напарником. Ярик смотрел на них сверху вниз, широко расставив сильные ноги в берцах. От возбуждения было тяжело дышать, руки нужно держать за спиной: за веревкой-поясом спрятан черный коготь медведя.

– Что не так? – басил Ярик. – Это мое охотничье ружье, вы же видите оленьи рога на стене?

– Какие рога? Где?

– А кабанью голову?

Милиционер был похож на Шварценеггера, а его напарник – на Дукалиса[1]. Они всё уже поняли, можно не объяснять: Ярик – не просто мальчик.

– Хотя и дурак застрелит крупняка, а сложно попасть в мелкого…

– Ты не шути с нами, сынок. – Дукалис улыбался по-доброму, с привычным прищуром.

– Я стреляю лучше всех. Из окна попаду в преступника, если он будет идти по дорожке, с любого расстояния. Или в того, кто меня обидел… Здесь есть такие пацаны, так они у меня все под прицелом.

– Так, может, тебе к нам, в милицию? – Шварценеггер кивнул Дукалису. – Нам нужны такие стрелки. Кто научил тебя стрелять?

Ярик улыбался: в этой истории – его самое любимое место.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь.

Ярик кусал губы. Пусть еще раз.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь. Тут живет мой напарник Еся, он работает под прикрытием. За него ручаюсь, мы в таких передрягах бывали вместе…

По-кошачьи скрипнула задвижка калитки, от забора – четыре секунды, если маминым шагом.

– Подожди-ка, а не тебя зовут Пирожком? – Шварценеггер потянулся к кобуре за оружием, блеснул золотой цепью, но Дукалис выстрелил первым.

Хлоп!

Падающая ручка бидона, мамин кашель, пустая ступенька крыльца. Ярик выскочил из отцовской комнаты, сделал три длинных шага, потом спрыгнул по лестнице на первый этаж и резко распахнул дверь.

– Ой, как напугал! – мама вскинула руки.

Пахнуло нагретым садом, из неба лениво просыпались капли. Ярик вышел на крыльцо и обернулся на чей-то свист: по тропинке-змейке между участками шла Урсула в коротком платье. Солнце подсвечивало ее красивое, почти кукольное лицо. Деревья вежливо топорщились по сторонам, уступая дорогу.

– Урсула! – хрипло крикнули со стороны.

Урсула махнула рукой. На секунду остановилась и засунула в рот сигарету, закуривая. Потом затянулась и, поправив что-то такое, спрятанное под платьем, пошла дальше. Сигарету изо рта не вытаскивала – дымила просто так.

В школе все говорили: Урсула – ведьма, на груди носит перевернутый крест, ночами ходит в лес и спит с черным королем-медведем. Проходя мимо Ярика, Урсула надула щеки и выпятила живот. Ярик спрятался за дверной косяк, поднял взгляд – мама стояла напротив.

– Там в сумке, ты посмотри, халва, но я же за молочком ходила, Пирожок, не в магазин. Так устала, это солнце жарит – дышать нечем, как в адском пламени, хорошо дождь теперь… – Мама всегда начинала говорить громко, а потом тише, тише, будто от громкой речи слишком быстро кончались силы. – Много не ешь, а то пойдет диатез, хотя халва лучше, чем шоколад, что это у тебя?

Она выросла совсем рядом, опустилась к лицу. Ярик почувствовал мамино дыхание: доброе, с молочной кислинкой. Дождевая капля упала маме на щеку, притворилась слезой. Ярик заглянул маме в глаза и расстроился: в них всегда много тихой грусти. Наверное, виноват, но все равно не узнаешь в чем.

– Комар укусил? Смотри как вспучилось, надо ж так, – она крепко схватила Ярика за подбородок. – А нам сегодня обязательно быть на свадьбу красивыми, надо смазать медом…

# Примечания

1

Персонаж детективного сериала «Улицы разбитых фонарей».