# Дитя Чумного края

Натали Абражевич

В Лангелау много лет идет война: Орден борется с ересью на западном полуострове, и ценой тому становятся голод, эпидемия чумы и множество сломанных жизней.

Йерсене было шесть лет, когда ее родную деревню сожгли, чтобы помешать распространению чумы. Перед смертью мать велела ей идти в Орден, и она послушалась на свою беду. Ее ждали долгие двенадцать лет учебы и взросления среди тех, кого безжалостно калечила эта война.

Над зеленокаменным Лиессом разгорается Лунный Огонь. В его свете Духи много просят за право служить им – и особенно много спросят с девочки, что считала, будто может пожертвовать всем.

Copyright

© Абражевич, текст, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Пролог

«Сиди тихо и жди утра!»


В мягких вечерних сумерках разошелся ветер: свистел, шипел и завывал, увивался вокруг труб и разгонял над ними дымок, швырял по дворам сор.

Осень в этот год выдалась славная, солнечная. Она с первых дней золотила листву, перекрашивала ее из цветов Дома Мойт Вербо́йн в цвета Дома Сорс Герре́йн. Вода в реках стояла теплая-теплая, отражающая ясное небо с кипенной белизной облаков; в воздухе веяло вызревшим урожаем, нежностью прелой листвы и прокрадывающейся с утренними туманами сыростью. Благодать.

Братья Ордена ценили эту благодать.

Она не пахла войной и чумой, выгнавшей их с запада. После шести лет боев Духи решили завершить дело не руками слуг своих, но мором. Болезнь пришла с моря, с кораблями, на белых и вороных конях понеслась по земле, обнимая черными костлявыми пальцами город за городом, замок за замком. И братьям велели отступать.

Но в их глазах и сердцах память о павших в бою тесно сплелась с памятью о красных лицах с налитыми кровью глазами и черными распухшими языками, о бубонах и карбункулах, уродующих тела, о стонах и воплях, о тяжелом, отупляющем запахе, полном невыразимой мерзости.

Ге́рлаху в память врезался Лесла́у. На улицах захваченного города тела больных лежали вповалку – братьям велено было не прикасаться к ним. Среди прочих была едва живая женщина, изуродованная черными пятнами болезни, – закатившая глаза, глухо скулящая, она едва покачивала головой, пока на ее раскрытой груди копошился младенец, пытался среди карбункулов отыскать сосок.

Йо́ран никак не мог забыть деревеньку при маленьком замке в пойме безымянной речушки. Ересь до того разъела души селян, что чумные кидались на рыцарей Ордена, когда те шли на штурм, – и потоки вонючей черной крови окрашивали зеленое пламя на орденских плащах в бурый.

Каждый унес с Ильбо́йского полуострова свой кошмар.

Но здесь, в Парвена́у, эти кошмары отступали. Чем дальше братья отходили вглубь страны, тем меньше встречалось чумных деревень, городов и замков с белыми тряпицами на околицах, тем больше запахи крови и болезни вытеснялись ароматами усыпанных плодами садов, земли на убранных полях и опадающего золота листьев, тем ярче и благообразнее становился пейзаж. Парвенау – недаром «край земледельцев» с древнего.

Братья шли маленькой группой. Обходили города, не переступали ворот орденских замков, оставаясь под стенами, с опаской поглядывали на деревни – кто его знает, сами заразные или на месте подцепят. Но путь был долгий, отошли достаточно далеко, и из десятки никто до сих пор не слег. Одни говорили, что, если за пару дней не свалило, Духи миловали; другие – что болезнь прячется и выжидает. Поди разбери, кто прав. Чумные девы коварны.

В Мутную Пашню завернули с удовольствием: милое дело – выкупаться не в реке, а в баньке, поесть со стола, поспать на лавке. Деревенька пусть и маленькая, да орденский плащ с зеленым пламенем везде знают. А Духов гневить дурака не найдешь – попробовал бы кто их верным слугам отказать.

И братья ели, пили и отдыхали три дня и три ночи, но время праздности миновало, и пришел час верной службы.


«Сиди тихо и жди утра!»


Мужчин резали первыми, пока за вилы или старую дубину кто не взялся: – отвоевав шесть лет среди чумы, пасть по пути домой было бы жалко.

Добрая сталь, закаленная кровью неверных, разила споро.

Шультхайс[1] все тряс орденской буллой[2] – нам-де разрешили. Но что братьям его писулька? Приказано сечь и жечь всех, чтобы не пустить чуму дальше, и что же они – сберегут неблагодарных еретиков? Орден в милости своей даровал им право жить и творить свои мерзкие ритуалы, покуда те не вредны, но как настало время отплатить Духам защитой их верных слуг, так вместо покорной признательности они принялись покрывать себя позором малодушия. Потому ересь достойна была порицания, потому нет и не будет пощады еретикам.


«Сиди, покуда ночь не истечет».


Женщин с детьми согнали в амбар. Они сбились в кучу, рыдали и молили; их стоны слились с воем ветра в щелях.

Братья условились наперед: отберут десятерых. Присмотрели молодых, крепких и симпатичных, выволокли из общей толпы, передали Йе́прему – он их вывел на улицу и подальше отвел, чтобы свист ветра похоронил крики остальных в саване сумерек.

И четверти часа не минуло, как двое рыцарей и семеро серых плащей[3] вернулись из амбара к Йепрему, разобрали по девке и разошлись каждый в свою избу. Ветер снова скрыл крики, а полутемные, отныне бесхозные комнаты спрятали срам.

Братья встретились у околицы, светя себе наскоро сделанными из женских юбок факелами. Хи́нрих поддергивал нидерветы[4] – завязал слабо, а под кольчугой теперь не поправить. Ли́вен мрачно потирал свежие царапины на щеке и не впервые сломанный и вправленный нос – под ним запеклась размазанная кровь.

– Ну что, поджигаем? – спросил Йоран.

Герлах неприязненно взглянул наверх, передернул плечами.

– Утром. Ветер разошелся, а ну как займутся поля или лес. Да и переночуем под крышей.

– А если ве́ршниг какой или ка́сны сбегутся? Спалим все к Духам!

– Какой тебе вершниг, тела не остыли даже. До третьего дня Духи их берегут.

– Они праведные тела берегут, а этих-то… – Ливен сплюнул.

– И этих. Духи милостивы к верным и не пошлют нам лишних забот с этими тварями.

– Решайте быстрей, жрать охота.

– И не говори. Из печей еще дым пахнет, бабы ж на вечер уж успели наготовить.

– Ну и пошли жрать. И утром пожрем. А потом запалим и пойдем. Милое дело, никаких тебе походных безвкусных подошв.

– Зажрался ты, Йепрем. Тебе в ремтере[5] знаешь что на такое скажут?

– Иди ты. Мы не в ремтере. Жри, пока есть что.

Ветер свистел, шипел и завывал, увивался вокруг труб и разгонял над ними дымок, швырял по дворам листву. Опустилась глухая ночь, в какой растворились поля, сады, лес и небольшая деревенька. На западе продолжала тянуть к людям костлявые руки смерть, по селам и весям бродили чумные девы йерси́нии, вымирали города и замки. На востоке тихо спал зеленокаменный Лие́сс, город истовой веры и Лунного Огня, не тревожимый никаким ненастьем. Мир замер и замолк.


«Сиди тихо и жди утра! Сиди, покуда ночь не истечет, покуда не займется новый день».


И девочка сидела.

А в темноте затихала возня устроившихся на ночлег рыцарей.


## Часть I. Кошмары с Полуострова

### Глава 1

Йо́тван остервенело чесал бороду. За время в пути она сильно отросла, да и зудела теперь втрое хуже прежнего. Вши заедали.

Лес золотился под осенним солнцем. Латунными монетками переливались листики берез, яркие и нарядные против стволов; желтела ива вдоль реки; вязы и вовсе оголились, пики ветвей пронзали массив леса. Только три ели вызывающе темнели и не склоняли голов перед сменой времен года. Над ними расстелилось небо, совсем светлое: «Лиесский синий» – так оттенок звался. Низко ползли комки белесых облаков, по низу темных, грязно-серых, – такие только осенью увидишь. Дождь из них не прольется, но, взглянув, поймешь, что воздух напитался влагой и что в него пришла острая нотка подступающей прохлады, пока почти что незаметная в мягком тепле.

Отдых для глаз – Йотвану не хватало вот таких пейзажей. Ильбойский полуостров не давал времени любоваться, да и не пощадила шестилетняя война красот природы. Что кровь не залила, то сжег огонь, а остальное пожрала чума.

Но здесь солнце светило ласково, а ветер гладил – не стегал. Даже дышалось упоительно.

Йотван откинул орденский плащ – пропылился он, из черного стал бурым; зеленый огонь от подола до плеча и вовсе цвет утратил. Снял бы, да не положено – только и остается, что назад отбросить и подставить руки ветерку.

Из-за ствола смотрела девочка. В спутанных волосах – сплошной сор, вся чумазая, одежка – дрянь. Она топталась голыми ногами по траве – та еще сохранила зелень, но уже не летнюю, а жухловатую, осеннюю.

Взгляд – будто у пугливого зверька.

Йотван готов был клясться, что совсем недавно никого тут не было, – аж вздрогнул. А вдумавшись, только сильнее удивился – и не должно быть никого: ни городов, ни замков здесь – безлюдная округа. Только раскиданы небрежно деревеньки – будто на карту кто крупу просыпал. Однако по пути он не увидел ни садов, ни поля – что за село без них?

Но девочка стояла и таращилась огромными запавшими глазами Возле рта заеды растрескались, губы обветрило до белых пленок. Мерзкий вид.

Йотван остановился. Сам не заметил, как рука меча коснулась: уж мало ли какая погань по округе шляется. Дурные здесь места. Дурные, хоть красивые. Граница между Полуостровом и Парвенау – здесь много лет спокойно не бывало. Чуть только ересь поползла по западу – так началось. И каждая вторая деревенька с буллой: какую только чушь ни напридумывали, ну да покуда безобидную, Орден прощал – не до того.

Теперь же сюда добиралась и чума.

Приказ до Йотвана дошел: деревни жечь, заразу дальше не пускать, еретикам и с буллами пощады не давать. Видел он и столбы темного дыма в небе и потому отлично знал: нечего тут девчонке делать. Болезнь и смерть шли по округе под руку.

И все-таки она стояла и смотрела. Стоял и он. Пальцы – на хорошо знакомой рукояти.

Ветер пошевелил листву, болтливую и шумную; россыпь листков сорвалась вниз и прихотливо заплясала на лету.

– Ты кто такая будешь? – спросил Йотван, перекрикивая шелест. – И откуда?

Переступили по траве босые пятки.

– А вы? Из Ордена?

Голос у девки оказался слабый, будто бы надломленный – за ветром слов почти не разобрать. Йотван не отвечал – только поддернул плащ, чтоб показалось пламя. Она посмотрела исподлобья, сжала губенки, трещинами взрытые. Собралась с духом.

– Возьмите меня в Орден! – крикнула она.

Ногти впивались в дерево.

– Зачем?

Лицо у девки сделалось еще серьезнее, она зашарила на поясе и вытащила перстень: в маленьких детских пальцах – здоровенный. Лунное серебро свилось вокруг крупного камня; грани блестели, солнце отразили Йотвану в глаза.

Он все же рассмотрел зеленый верделит – то Мойт Вербойнов камень. Род только не сумел понять – уж больно далеко, но и так ясно – из еретиков. Верные уходили с Орденом.

– Чья будешь? – спросил Йотван.

Девка не отвечала – только перстень сжала, губы стиснула и опустила взгляд. Все это за нее сказало: чья будет – тех уж нет.

– Откуда?

Глаза она не подняла, лишь головой мотнула. Йотван понял. Стоял, разглядывал девчонку, а лес ронял листву – одна позолоче́нная монетка зацепилась в ее темных волосах.

– Что делать-то с тобой? – Он снова заскреб бороду.

– Возьмите в Орден, – повторила девка тихо.

Йотван задумался. Пальцами по мечу едва заметно перебрал.

Велено было жечь границу с Полуостровом и никого не выпускать, в живых не оставлять; всех в одну кучу – и в огонь. Но то селян. С этой-то что? По правилам – в ближайший Орденский приют, и пусть ее там учат, ересь выжигают, к делу приспосабливают… Из мелких выходил толк, эти-то податливые, взрослым не в пример.

Только то было в годы мирные – а нынче, посреди войны? Когда еретики какую только дрянь не вытворяют и на какую только подлость не идут? Поди пойми, что с той девчонкой: больная ли, науськанная ли… девчонка ли вообще или какая тварь?

Думал он и про то, что девка эта, если правда Мойт Вербойн, еще сумеет пригодиться в качестве заложницы.

Думал про то, что сможет натворить хитрая тварь в орденском замке.

– Лет сколько?

Она подняла огромные глаза – что блюдца с осенью вокруг донца-зрачка. Красивой будет девка, когда вырастет. И если.

– Полудюжина.

Йотван кивнул: что полудюжина – это неплохо. Духи учили: дети до семи – что чистые листы, чем их заполнишь, тем и станут, а потому их всех – сирых, убогих и пришедших из любой дыры, хоть бы еретиков, – брали в приюты и учили. Все одно: толк выйдет.

– Ладно, иди сюда.

Пальцы на рукояти меча сжались крепко, плечи напряглись. Девчонка не спешила, будто чувствовала, – всего-то шажок в сторону от дерева, взгляд пристальный. Следом еще шажок.

Умная девочка. Или тварь хитрая и осторожная.

Йотван внимательно следил, ждал и не шевелился, хотя борода и зачесалась снова. Он терпел. Гадал, что́, если не девчонка. Небось не вершниг, отыскавший свежий труп, – под грязью, может, не понять, насколько помертвела кожа, но глазищи ясные. Для ве́штицы уж больно мелкая… Может, чумная дева?

Йотван сам их не видел – Духи миловали, – но слышал, что йерсинии – девки молоденькие. Небось и вот настолько юные бывают.

Девчонка приближалась медленно, опасливо. Йотван ей улыбнулся – морщинки вокруг глаз да складки возле носа взбороздили загоревшую за лето морду. «Поближе, – думал он, – поближе подходи… Еще…»

Плечо тянул мешок с броней – и Йотван знал, что слишком уж рискует, подпуская без нее невесть кого, но не боялся. Небось не сдохнет с одного удара, раз уж за столько лет в боях не удосужился, а там управится: тощую девку-то перешибить – дело нехитрое. Вместе тут и помрут. Одна – за то, что к брату орденскому лезет, второй… ему, по совести, давно пора.

Девчонка наконец-то оказалась на длине удара. Рука сильнее сжала рукоять, глаза из вязи трещинок-морщин следили пристально. «Бей, – говорил он сам себе. – Бей, нечего жалеть».

Всего-то один взмах – и кончено. Не пикнет – не успеет. Ему же больше не гадать: тварь или нет, в Орден ее или еще куда… Никто не сможет отыскать здесь тела, а если и найдет – не обратит внимания. Тут этой осенью трупов не счесть.

Девка остановилась, замерла. Голову запрокинула и посмотрела Йотвану в лицо – так пристально, что он замешкался.

– Дя-я-ядь… – затянула она.

– Ну?

– Вши в бороде у вас, дядь. Гадость.

Он выдохнул – будто не сам, а посторонний кто воздух спустил. Выдохнул – и не смог уж себя удержать – заржал. До слез, гортанно.

Девчонка перестала морщиться, растерянно утерла нос. Йотван отсмеивался.

Ветер зашелестел остатком крон и взялся качать ели, с реки донесся возмущенный гвалт что-то не поделивших уток. Снова стало тихо.

– Звать-то тебя… как?.. – спросил он, не в силах отдышаться.

– Звать Йе́ррой.

– Ну а полностью-то как?

Она уставилась под ноги, руки мяла, на ладони что-то ковыряла. Негромко повторила:

– Йерра.

Йотван смотрел с сомнением: в Великом Доме не назвали бы ее так просто. Задумался на миг, уже почти рукой махнул: пусть бы другие разбирались, – но его последняя смешинка догнала.

– Йерсе́ной будешь.


Над лесом вилось воронье, и птичьи крики временами пробирали до костей. Йотван порой взбирался на пригорок и задумчиво смотрел, как над редеющими кронами в небо столбом уходит темный дым или же стая вьется низко-низко, суетится, борется за лучшие куски.

Сам он предпочитал не лезть, подальше обходить деревни. Случалось, выходил к околице и оставлял монетку в выдолбленном в камне углублении, залитом уксусом. Селяне взамен выносили что-то из харчей и оставляли у того же камня. Он ждал не меньше получаса с их ухода, прежде чем забрать, – авось ветер снесет заразу, если вдруг она сюда уже пришла.

Девчонка плелась следом, смирная, не смеющая ныть, даже когда с трудом могла поспеть за его шагом. Йотван пробовал замедлиться, но плюнул – с тех пор как начался падеж коней и перемерли рыцарские скакуны, он слишком привык к маршевому темпу; казалось, ноги набирают его сами.

Быть может, потому девка была тиха – все силы тратила на то, чтобы не отставать. Лишь изредка, особенно в ночной тиши, готовясь засыпать, он слышал, как она негромко шепчет ерунду под нос – новое имя повторяет, привыкая, или бормочет что-то про рассвет.

Он пробовал с ней заговаривать – утром и вечером, когда запаливал костер, и днем, когда они вставали, чтобы коротко перекусить, – но девка мялась и дичилась, отвечала односложно. Только и выбил из нее, что и сама не знает, сколько по лесу шаталась, – не учили счету; да еще то, что родилась она в тот год, когда и началась война, – лишь потому возраст и называет. Сама не понимает, сколько это – полудюжина, – за взрослыми бездумно повторяет.

И все-таки девка смелела, привыкала. Порою он ловил ее на том, что она долго, пристально его разглядывала: ей непривычно было острое и угловатое лицо, столь характерное для Северной Земли[6] Вейе́ра, из какой он родом, но чуждое здесь, в самом сердце Лангела́у; ей странно было видеть рыжий клок в отросшей бурой бороде и чуть косящие глаза; ей любопытно было, почему кольчужный капюшон он, считай, вовсе не снимал, хотя волок весь остальной доспех в мешке, – все эти мысли проступали на замызганном детском лице. Еще денек-другой – и с нее станется начать расспрашивать. Пока же ей хватало смелости только на то, чтобы зажато и неловко, словно между делом, помогать по вечерам: она запомнила, как он укладывал шалашиком тонкие веточки, чтоб развести костер, и повторяла, в сущности, недурно; дотошно разбирала на волокна неподатливое вяленое мясо, чтобы накрошить в жидкую и почти безвкусную похлебку.

Йотван все это замечал, посмеивался в бороду, но ничего не говорил – пусть делает, раз может.

А меж тем осень все сильнее разгоралась: сжирала реденькую, сохранившуюся еще зелень, разливалась стылым холодом в прозрачном воздухе, марала небо, обещала скорые дожди. Клоки тумана выползали в сумерках, вились вокруг стволов, льнули к ним дымчатыми пальцами, на коже оседали ледяными каплями. Из камышей тучами поднималось комарье, лезло в глаза и в нос, гроздьями повисало на ладонях и лице – кожу раскрасили кровавые следы от перебитых тварей. К реке было не сунуться.

И Йотван торопился. Поглядывал на небо, скребя бороду, и хмурился, привыкший ждать коварства от мутнеющей над головою синевы – на Полуострове дожди по осени вливали, не щадя ни человека, ни скота; дороги размывало в жуткую распутицу. Он на ночь отдавал девчонке плащ из теплого плотного ватмала[7], чтоб та не дрогла в тонкой рваной котте[8].

Тогда-то девка наконец заговорила.


Тем вечером она возилась у костра и выронила перстень из-за пояса. Тут же схватила его в горсть – вместе с травой, с землей – и спешно сунула назад. Йотван таки не утерпел:

– Откуда у тебя кольцо?

Девка привычно мялась и отмалчивалась, бросала взгляд из-под завесивших лицо волос и все же буркнула тихонько:

– Матушка дала.

– А матушке откуда перепало?

За дни, что миновали, он успел подумать: не Мойт Вербойны ее воспитали, вот уж нет. Великий Дом воспитывал детей не так, эта – селянка, тут не спутаешь. А значит, девка – попросту ублюдок; только вот откуда у нее тогда фамильное кольцо?

– Не знаю.

Она, чтобы занять себя, подобрала дубовый лист и принялась мять в пальцах – он не иссох еще и не крошился.

Как и все прошлые разы, давить Йотван не стал – пусть уж молчит пока, в Ордене разберутся. Лишь хмыкнул в бороду, рассматривая, как она сковыривает с листика чернильные орешки и пытается расколупать и их. Только когда ей надоело и она хотела было бросить их в костер, он помешал – руку перехватил.

На удивленный и испуганный взгляд пояснил:

– Нечего сор в огонь бросать. Разве на научили, что он свят?

Она таращилась во все глаза, но не решалась пискнуть.

– У вас, я спрашиваю, что, пламя священным не считали? Не научил никто, что все, брошенное в пламя, к Духам отправится?

Теперь она глаза, напротив, прятала.

– Простите. – Девка потянулась поклониться; только рука, в его руке зажатая, мешала. – Простите уж, пжалста, дядь!

– Да отвяжись ты со своим «простите», – отмахнулся он, ручонку ее выпустил. Девка, вместо того чтоб встать, истово ткнулась носом в землю. – Да и не «дядь» я, кто тебя вообще учил? К орденским рыцарям «брат» надо обращаться, поняла?

Девка, не разгибаясь, закивала.

– Извините!

– Уймись, сказал, что мне твои «простите-извините». Ты на вопрос ответь.

Она долго молчала, вся зажатая, и Йотван думал уж махнуть рукой, когда девка уселась и, глядя в костер, заговорила:

– В огонь швыряли ленты – просьбы Духам донести. Вокруг костров плясали. Через них скакали. А мне не разрешали, говорили, мелкая. Еще пускали ленты в воду – красивые, кабудто рыбки, когда отпускаешь. Вода была холодная, а руку не велели доставать, покуда ленту видишь. Это чтобы от болезней в холода Духи уберегли. Кончилось время Южных Духов, говорили, наступило время Западных.

– Это в первый день осени. – Йотван кивнул скорее сам себе.

Не удивился – навидался всякой ереси на Полуострове за столько долгих лет. Видал и бичарей, что шлялись между городов и замков, истязали и самих себя, и всякого, кто подвернется; проповедовали: им-де известна воля Духов, они-то знают, что если лупить себя на завтрак, ужин и обед, то придет время благодати. Видал, как юношей на совершеннолетие подвешивали за их же собственную кожу, загоняя под нее ритуальные пруты, – и только тех, кто выносил это и выживал, звали мужчинами. Видал тех, кто сжигал жен заживо, если муж умирал вперед… Ну а что ленты в воду отпускали, не в огонь, – за то Орден бы выдал буллу, может, проповедников прислал. Тоже, конечно, ересь, но хоть безобидная… Было бы дело только в том – не воевали бы…

– Да… – тихо подтвердила девка. – В первый день…

Она хоть сдерживалась, Йотван все равно заметил, что глаза на мокром месте.

– Сопли-то подбери, – велел он, – и скажи мне лучше: хоть Книгу-то о Четырех у вас читали?

– У нас читать мог только Яськин сын, но он куда-то делся. Уж давно. Болтали, что ушел, но матушка сказала, врали. Помер где, наверное. – Девчонка силилась не шмыгать носом, а последнее добавила с особой важностью – за кем-то повторила.

Йотван тяжело вздохнул: не то что не читали, она даже и не понимала, про что он.

Принято было говорить «читать», только на самом деле-то рассказывали наизусть. Да и не книга то – предания о жизни Духов и о магии, о старине, о людях, что тогда гораздо ближе знали Духов, жили с ними рядом.

Ему бы злиться, только Йотван вместо того чувствовал усталость. Столько ходило проповедников и столько лили кровь верные братья – а что толку? Даже здесь, в самом центре Лангелау, а не на какой забытой Духами окраине, и то так мало знали и так безнадежно далеки были от понимания Книги. Подумать – так у вот таких селян гораздо больше общего с еретиками из Оршо́вы, где давно не слышат Духи и не верят люди.

И в глубине души он знал, что сложно их винить: им-то не приходилось видеть Лунного Огня в Лиессе – как тогда понять его величие?

– Слушай, малая, и запоминай, – вздохнул он снова. – Про воду – это ересь все; только огонь нас связывает с Духами – и потому он свят. Как разгорается костер из искорок, так истовая, правильная вера, вспыхнувшая в Полнолунных горах на востоке, разгорелась в пламя, и из него родился Орден. Там, в тех горах, стоит зеленокаменный Лиесс, на его крышах, площадях, колоннах и мозаиках зажигается Лунный Огонь – дар Духов нам. Именно в нем начертана их воля, и волю эту Орден несет по всем землям. Мы потому зовемся так – Орденом Лунного Огня, Лиесским Орденом.

Девчонка пялилась во все глаза, слова ловила и, казалось, в самом деле каждое запоминала. Не замечала даже комарья, какое не мог разогнать ни дым костра, ни стылый холод скорой ночи. А Йотван уж не знал, от вшей чешется морда или же ее нагрызли эти твари.

Пока он зло, остервенело скреб лицо ногтями, девка сама себе кивнула и ответила так важно и серьезно, как умеют только дети:

– Я запомню. Все запомню. Обязательно.

Йотван невольно хохотнул.

– Ну вот тогда еще чего запомни, мелкая. В Книге о Четырех так говорится: Духи Запада покровительствуют земледелию, они – начало всех начал; Южные Духи, что не знают равных в силе и в войне, уберегут все взращенное; Духи Востока учат: путешествуя, найдешь недостающее; а Духи Севера взлелеют тех, чья сила в голове и в ремесле.

– Знаю! – Она заметно оживилась. – Знаю! Мы на плетень в честь них всегда вешали ленты. Зеленые по осени – для урожая. Синие зимой, чтоб дураков не народилось. Потом красные, чтобы погода была добрая. А летом – желтые, чтоб всем хватило сил поля убрать!

Она стала похожа на обычного ребенка – в Лиессе при приюте их, таких вот, – тьма. Йотван прищурился через костер, подумал против воли: ведь у него, быть может, дочь почти что тех же лет. Если жива.

И, может быть, Духи вели его назад не зря.


Место ему не нравилось. Не нравились мостки и берег речки, явственно расчищенный, не нравился вороний грай. Птицы не затихали ни на миг, их крики порой отдалялись и почти что превращались в эхо, а в другой миг разлетались с новой силой, еще яростней, еще остервенелей. Сперва шум раздражал, но время шло, а птиц, казалось, собиралось только больше. Теперь их голоса противно отдавались в голове, и Йотван знал: если так долго стая делит падаль, значит, дело – дрянь.

И все же у мостков они остановились. Девчонке, вымотанной быстрым шагом, надо было подышать, а время близилось к полудню – стоило перекусить.

Над лесом облака сложились в мраморный массив, против какого крик ворон звучал лишь заунывнее и горче, но здесь, над головой двух путников, небо осталось по-лиесски голубым и ясным; солнце грело. В его лучах рябь на реке блестела белизной.

– Чего они орут?..

Девчонка спрашивала больше у самой себя и неприязненно косилась на желтеющие кроны – за ними птиц было не различить; долетал лишь жуткий гвалт, поднятый ими. Мелкая нервничала.

Йотван умылся и, радуясь тому, как ненадолго гаснет зуд, смытый осенним холодом воды, тоже глянул в сторону, откуда летел крик.

Дыма над лесом не было, и стая не вилась. Значит, спустилась ниже и пирует.

Он предпочел бы обойти подальше и не лезть, только сказал бы кто, где обходить. Уйти прочь от реки поостерегся – не найдет потом. Ни лодки, ни моста не отыскалось среди камышей – лишь пара вздутых тел. Поэтому махнул рукой, решил остановиться и дать девке отдохнуть – если уж дальше надо будет убегать, то передышка пригодится. Пусть.

– Морду умой, пока место хорошее, – велел он скупо.

Она не спорила, только покорно опустилась на краю мостков. За это время он достал еще не зачерствевшую краюху – черствую приберег на вечер, для похлебки, – кусочек мерзко пахнущего козой сыра да горсть яблок-дичек – собрали по пути, когда случайно подвернулось дерево, усыпанное ими гуще, чем листвой. Слабый эль[9] обещал вот-вот испортиться, но, тщательно принюхавшись и чуть лизнув, Йотван решил, что пока все-таки сойдет – что не допьют сейчас, то пустит в суп.

Вороний крик сумел похоронить и плеск воды, и тихие шаги, когда девчонка вяло подошла. Она уселась в гущу уж давно отцветших одуванчиков и привалилась к жерди в основании мостков – впрок отдохнуть. Пока жевала, запивая элем сыр и хлеб, подобрала с земли очередной дубовый лист с чернильными орешками – вот уж покоя они не давали ей.

Йотван из раза в раз смотрел и думал: здесь в этот год их не собрали по весне для Ордена – было не до того, выходит. А ведь богатый на них край – сколько чернил и сколько краски можно было переделать.

– Чего ты их все время подбираешь? – спросил он.

– Смотрю, что там внутри.

– Можно подумать, что-то интересное найдешь. Во всех одно и то же.

Из-за неумолкающего крика птиц ответ он разобрал с трудом. Не то чтоб девка говорила тихо – голос у нее дурной, вечно сливается. То с шелестом листвы, то с шебуршащей в камышах рекой, то вот с вороньим карканьем.

– Мне раньше портить их не разрешали, – после унылого и долгого молчания отозвалась она. – Мы по весне их собирали всей деревней и куда-то отдавали. Матушка по рукам секла, если испорчу…

– Так знамо дело, я бы тоже сек, если бы поздно не было. Теперь, по осени, они уж бесполезные.

– А почему?

– А потому, малявка, что весной их собирают, чтобы краску делать черную. Или чернила. Много народу в черном видела, кроме нас, орденских?

Девчонка наклонила голову и пристально рассматривала плащ. Он пусть и вылинял, пусть и запачкался, а все равно угадывалась еще чернота.

– Не-а, – призналась наконец она.

– Как раз поэтому не видела, что ткани черные не так-то просто получить. Знаешь, как эти плащи делают? Берут черных овец, чью шерсть никто не может продавать раньше, чем Орден заберет свое, красят сначала синей вайдой[10], а потом, – он поднял расковырянный орешек, – этим. Больше ни из чего такой хорошей краски не выходит. Ни в одной красильне, кроме орденских, ею не красят – слишком редкая и дорогая. Всем остальным эти орешки можно только на чернила пользовать. Понятно?

Она уж было собралась что-то еще спросить, но вдруг лицом переменилась и без слов ему за спину указала. Йотван взглянул – от леса к ним шел человек.

Женщина в красной котте ковыляла чуть неловко – не спотыкалась, не хромала, но шагала скованно, нетвердо. Солнце, стоящее в зените, ослепляло – не разглядеть ее лица.

Йотван встал и взобрался от воды на маленький пригорок.

– Ты кто такая будешь? – крикнул он.

Щурился, напрягал слух, без толку: только невыносимо яркий свет и птичий крик; не разобрать ответ.

– Остановись! – потребовал он громче. – Ближе не подходи!

Женщина не остановилась – все плелась. Если что и сказала – слышно не было.

Йотван взялся за меч – на этот раз широким жестом, показно, чтоб видела. Мало ли, что с нею – больная ли, из ближней ли деревни, кем-то разоренной, тварь ли, человеком притворившаяся? Лишь бы не лезла ближе, дала рассмотреть себя сперва.

Но женщина все шла.

Тогда Йотван меч выхватил. Кем бы ни оказалась, если не боится орденского рыцаря – добра ждать нечего. Он только коротко взглянул на девку – та ничего еще не поняла, но жалась у мостков, больше встревоженная, чем испуганная.

И птицы эти, Духи бы их драли, все не замолкали, орали и орали. Вороний крик, казалось, навсегда застрял в ушах.

И тут вдруг набежала тень. Тонкое облачко – еще только предвестник тянущихся из-за леса туч – едва-едва сумело прикрыть солнце.

Тогда-то Йотван наконец и разглядел: котта не красная – она в крови. Вся, от подола до разорванного ворота.

Он несколько мгновений неспособен был понять, как это так – все видел, только в голову не лезло. Видел, что кровь свежа, еще не начала буреть; видел, что капли то и дело падают, пачкают траву; видел и развороченную шею с перебитыми ключицами. Знал, что с такими ранами уж не живут.

Но женщина все шла.

И тут он выругался. Наконец сообразил.

Сплюнув, он взялся за родную рукоять второй рукой и больше уж не ждал – пошел вперед и почти сразу сделал резкий выпад. Женщина отшатнулась – валко и неловко, но уж слишком быстро, слишком странно – не так бы увернулся человек. Она так и остановилась, в неудобной полунаклоненной позе, замерла – и только голову по-птичьи повернула.

Мертвые глаза не видели, но все-таки она смотрела. Двигала челюстью, как будто бы училась ею пользоваться, слова на языке катала – не сразу вышло с ними совладать.

– Зачем… ты…

– Молчи, тварь!

Йотван опомнился, точно освободился от оков ее дурного взгляда, и опять напал. Но мерзкая неправильность и чуждость интонаций не давали позабыть слова, вороний крик давил на голову, мешал собраться. Удары проходили мимо.

Тварь оказалась верткая и тело берегла. Она не щерилась, не злилась и как будто вовсе позабыла, что такое мимика, – лицо обвисло маской, растерявшей выражение. И только когда кончик меча все же щекотнул тонкую руку, тварь шарахнулась заметнее, будто испуганная, на мгновение задумалась – и припустила прочь.

Йотван, отчаянно ругаясь, бросился за ней – по счастью, бегала она неловко, словно не привыкла еще к двум ногам. Он рубанул ее всем своим весом, сверху вниз, почувствовал, как захрустели кости, – и тут меч застрял.

Женщина не кричала – вообще не издала ни звука, – вместо того летел вороний крик. Только попробовала дернуться и снова побежать, а не сумев, остановилась, будто бы в задумчивости. Дернулась еще пару раз – меч накрепко засел. И лишь тогда она тягуче обернулась.

Лицо ее по-прежнему не выражало ничего, но Йотван все же испугался в этот миг – какое-то чутье сказало ему, что сейчас надо бежать. А тварь сделала шаг назад – так же естественно, как если бы пошла вперед. Меч уперся во что-то, мерзко скрипнул, но поддался – и тело сдвинулось по лезвию. Тварь чуть замешкалась и с хрустом довернула голову. Руки вцепились в плечи Йотвану – не помешало то, как выгнулись суставы.

Он выпустил меч, вырвался и торопливо отшатнулся, выхватил кинжал и принялся колоть тварь: в спину, в бок, куда придется, лишь бы поскорее, пока не опомнилась и не сумела совладать с неловко вывернутыми руками.

Остановился, только когда понял, что страх сбил дыхание. С хрипом шарахнулся.

Тварь чуть шаталась, но стояла. Помешкала – и снова с жутким хрустом повернула шею, чтобы взглянуть на него.

Шум сердца заглушил вороньи крики – птиц Йотвану было почти не слышно. Он тяжело дышал, думал, что предпринять.

И прежде знал, что мерзость эту сложно убивать, но лишь теперь, лицом к лицу и без единого помощника, сумел понять насколько. Он ведь сперва подумал: мелочь, ерунда! Видал ведь на войне подобных, но слепивших себе тело из десятков, если не из сотен мертвецов и много лучше им владеющих; видал и тех, что научились говорить и не давали распознать себя…

Плюнув, он бросился назад, к мосткам, – не ждать же, пока тварь опомнится. Но та как будто только этого ждала – кинулась следом. Йотван порадовался: не придется догонять или искать потом в лесу.

Мельком успел заметить девку – перепуганную, вжавшуюся в жердь. Распахнутые детские глаза с горящей осенью вокруг зрачка смотрелись жутко.

Он подхватил мешок с броней, обрушил на тварь с разворота. Грохот стоял такой, что зазвенело в голове.

Йотван едва не кувыркнулся, чудом выправился и, с натугой приподняв мешок, ударил снова. А после рухнул на него, чтоб тварь точно не встала, и взялся судорожно шарить рукой в горловине. Вытянул шлем и принялся лупить по разметавшимся по сторонам мешка рукам, потом ногам, лишь под конец разбил и голову.

Кровь с мозгом вперемешку разлетелась в стороны, стекала по перекореженному шлему, пропитала ткань мешка. Осколки кости захрустели под ногами, когда Йотван поднялся.

Он не заметил, когда меч из твари выпал. Теперь поторопился отыскать его и пригвоздить поверженное тело. Утер вспотевшее лицо – зря, лишь размазал кровь.

Птицы все каркали за лесом. Ветер приносил вонь мертвечины.


Костер громко трещал, упругий жар бился в лицо и чуть не обжигал. Йотван не отходил и мрачно смотрел в пламя. Борода чесалась.

Малявка снова стала тихой и зашуганной, жалась в сторонке и не лезла под руку, когда он взялся таскать из лесу ветку за веткой. Не спрашивала, когда он натужно свалил тело поверх хвороста и когда поджег. Прятала взгляд, если он на нее смотрел.

Подумав, он с оттяжкой сплюнул под ноги.

Жаль и брони изгаженной, и девки перепуганной, и даже золотистого осеннего пейзажа. Жаль смутного покоя, что исчез без всякого следа.

Жаль – только что поделаешь?

Йотван соединил ладони и шепнул в огонь скупую благодарность. Духам – за то, что тварь попалась молодая, в силу не вошедшая; за то, что пламя заберет останки безымянной женщины. За то, что справился.

– Мелкая, – позвал он. – Смотри. Смотри и на всю жизнь запоминай, что нет зверей страшнее тех, что порождает человек. Ты только что увидела такого.

Девчонка осторожно подняла глаза. В них отразилось пляшущее пламя.

– Вы говорили, все, что мы сжигаем, к Духам отправляется, – почти беззвучно выговорила она.

– Все верно. Только при большой нужде Духи прощают нас и милостиво забирают то, что слишком уж опасно оставлять. Как эту вот. – Он подбородком указал в огонь.

– А что это?

– Это был вершниг. Душа уродливая, искалеченная, ищущая для себя вместилища. Они находят мертвецов, каких жрецы три дня не хоронили по обряду, и забирают их тела или же части. Этот молоденький, нашел труп поцелее и в нем и ушел. На Полуострове бывали здоровенные, откормленные – много сильнее и умнее этого. А хуже всего… – Он на миг замолк и вспомнил, как смывал с лица свежую кровь. – Хуже всего, что тетка эта могла быть чумной.

Девка притихла, будто понимала все. Неловко дергала траву, не знала, куда руки деть.

– Зато теперь он мертв, – тихонечко произнесла она.

Йотван скривился и еще раз сплюнул.

– Не мертв. Только лишь бросил тело – отыщет новое и заново придет, пусть и не к нам уже. А тут, – он глянул в сторону вороньих криков, – кто-то устроил этой пакости раздолье.

Он помолчал и повторил еще раз:

– Вершнигов порождает человек. Тот, кто убил и бросил труп, тот, кто нашел его и не сподобился сжечь или пригласить жрецов. Кто-то здесь вырезал деревню и оставил всех лежать…

– И мы туда пойдем, чтобы их сжечь? – опасливо спросила девка.

Йотван крякнул. Глянул на мелкую, губы поджал и головою покачал – наивная она еще, и то ли ты ее жалей, то ли над нею смейся.

– Нет.

Она не поняла. А он с досады чуть не выругался.

– Мы обойдем подальше и помолимся, чтобы еще какая дрянь не вылезла.

Только дурак без чародейки да отряда сунется – так он договорил уже себе.

Он деревень не жег, хотя приказ и знал; он эту не полезет вычищать, хотя по совести, может, и должен бы. Он не дурак.

А еще хочет верить, что не просто так остался жив. И потому не станет рисковать подохнуть по пути.

### Глава 2

Осень все набирала силу. Страшнее становились ночи – холоднее и темнее; из леса долетал лосиный крик и жутковатая кабанья топотня, в слепящей черноте, разлитой меж стволов, звучащие особо жутко; день укорачивался, умирал.

Йотван все шел. И девка – вслед за ним.

Дни растворялись в белой дымке Повелителя Туманных Троп, хворь все не начиналась – Духи миловали. Йотван с утра из раза в раз придирчиво осматривал себя, искал знакомые чумные признаки – не находил и ненадолго успокаивался. Повезло.

С девкой освоился – на сей раз она оживилась побыстрее. Снова взялась лезть под руку, чтобы помочь готовить на привалах, снова несмело и неловко спрашивала про жизнь в Ордене, про Духов и про веру.

Сама рассказывала мало – и все ерунду. То Йотван рявкнет, когда чуть не тронула коровий пастинак, а она удивится да припомнит, что в ее деревне его звали сахарным – нечасто попадался, взрослые носились с ним, будто с сокровищем, вываривали, чтобы получить хоть бы крупицу сахара. Дети же норовили стебли обломать и облизать – всыпали им за это от души.

Йотван тогда сообразил: она же про осве́гу, ту траву, какой на Полуострове, особенно на оконечности, – тьма тьмущая. Где потеплее, повлажнее, она набирает много сладости. С Полуострова рыцари, кому свезло, тащили сахарные головы[11] чуть не мешками. Йотван теперь заметил, до чего эти растения похожи. А девке объяснил, чтобы и вовсе позабыла трогать эти стебли и лизать, – здесь, на востоке, сахарного пастинака не было, только коровий, и Йотван видел, как и взрослым доводилось от него подохнуть.

В другой раз им попалась у реки челюсть лося – обглоданная начисто, но еще свежая, и девка вспомнила: мать ее часто уходила в лес ставить силки на птиц. «Лучше бы мужика в силки поймала», – говорили ей, но она никогда не отвечала. Раз принесла из леса вместо птиц два черепа лосиных. Сосед, дед старый и полуслепой, сделал из челюстей полозья для смешных, нелепо маленьких саней – девка каталась на них до тех пор, пока не стала слишком велика.

В дни, когда много вспоминала, она плохо засыпала и подолгу копошилась и сопела, стараясь, чтобы он не понял: она плачет. Йотван предпочитал ей подыграть и делал вид, что спит. Так дни сменялись днями.


Однажды, едва за полдень, они вышли к кордону. Вал протянулся с севера на юг, разбитый надвое рекой: вздымался и на этом берегу, и на другом, терялся между перелесков вдалеке, но не сходил на нет. Земля чернела, еще не слежавшаяся, и мятая трава торчала тут и там – где-то поникшая и умирающая, где-то прижившаяся вновь.

Ветер нес прочь и запахи, и звуки – и не поймешь, сколько здесь человек, помимо суетящихся на гребне. Девке они как будто не понравились – она нахохлилась, смотрела настороженно, чуть ли к ногам не жалась.

– Кто будешь и откуда? – крикнули из-за кордона.

Приветливого в голосе было немного – все больше настороженного. В этих прокля́тых землях даже орденские братья вынуждены были подозревать врагов друг в друге.

– Я буду Йотван из Лиесса, – отозвался он.

– А что один? Отряд твой где или какой оруженосец?

– Не было, я хворой ушел. Думали, не чума ли, но, похоже, Духи миловали.

– А девка что?

– Девка из Мойт Вербойнов.

Повисла тишина – ветер свистел, река журчала, но кордон молчал. Йотван нетерпеливо ждал и начинал уж злиться.

– Сука, ну сколько можно сиськи мять? Давайте побыстрее! – не сдержался он.

Два шепчущихся юноши посматривали с гребня. По мордам ясно – не хотели пропускать, не верили. Один из них вздохнул.

– Спроси заумь какую-нить. Ответит – пропусти.

Он думал, его будет не услышать, но коварный ветер сменил направление, донес.

– Ты не припух, молокосос? Тебя какая сука научила с рыцарем так говорить?

Второй умнее оказался – лишь на миг задумался и голову склонил.

– Простите уж, брат-рыцарь, с запада много пройдох бегут. Случались уже те, кто одевался рыцарем да пробовал пройти – ну и семью с собою провести. Проверить надо.

– Так проверяй уже быстрее, долго мне перед тобой стоять?

– Книгу о Четырех прочтите. Чего-нибудь, чего селянин или горожанин знать не знают.

Йотван задумался – поди пойми всю эту чернь и что они там знают. Поскреб лоб под кольчужным капюшоном, а потом и бороду.

– Ну… Скажем, это вот: душа не что иное есть, как обращающаяся по вечному кругу Фата́р – энергия, какой повелевают маги и колдуньи. Покуда человек жив, эта магия не покидает тело, но в смерти круг разрушится, и магия соединится с той, какая без того рассеяна по миру. Смерть – Хе́ссе – есть конец и вечное небытие. После нее не остается ничего, помимо воли, и волю ту Духи велят страшиться: она сильна, губительна и беспощадна. Поэтому и не велят они припоминать ушедших в вечное небытие – лишь в Дни поминовения их чтите, а в другие позабудьте, ибо негоже воле мертвецов уродовать живых… Сойдет?

– Благодарю, брат-рыцарь! – Серый плащ поклонился вновь и поспешил спустить с крутого склона вала лестницу.

Йотван, пока ждал девку на вершине гребня, нехорошо взглянул на юношу с «заумью». Подумал – да и вмазал тому под колени, чтоб упал. Дурак был или нет, а догадался не вставать и не роптать – ниже склонился и забормотал положенные извинения. Йотван отвесил ему оплеуху – больше для острастки, сплюнул под ноги – да отвернулся.

– Что тут у вас? – спросил он у второго. – Ждете, что в наступление пойдут?

– Да если бы… Селян шлем на хер. Бегут из заповетренных мест – никакой указ не останавливает. Хоть сколько объявляй убийцами да вешай – толку чуть. Южнее, там, где тракт на Ойена́у, чумные виселицы – частоколом – все одно, бегут! Вот и стоим тут, заворачиваем… Тут братьев-то попробуй всех проверь, а еще эти… Кстати, вы будьте уж любезны во-о-он к тому шатру. Целительницы там. Чтобы заразу не растаскивать.

Йотван взглянул – с вала отлично виден был весь лагерь. Немаленький: шатры десятками, народу – тьма; кто караулит, а кто кашеварит, иные в кости режутся да к девкам из полусестер[12] усердно лезут, другие шуточно друг с другом сшиблись на мешках – сплошная суета. Впрочем, раз позволяют себе дурака валять, значит, не так тут плохо все – так Йотван рассудил и серому плащу кивнул.

Внутренний склон длинного вала оказался не такой крутой – сбежал как есть, без лесенки. Девка на зад уселась, так и съехала – ей в самый раз.

В лагере – толкотня, галдеж. Все шастают туда-сюда, траву до голой земли вытоптали; хлам с сором пополам подле шатров, рогатин, загородок; то там, то тут добрая плюха конского дерьма. Ржут лошади, точило скрипит по клинку, мат-перемат, как в кости кто-то проигрался; ругань сменилась дракой – не всерьез, так, чуть бока намять.

Девка смотрела на все это и едва ли не тянулась за плащ ухватиться – все же не решалась. Прежде, по буеракам вдоль реки, шла то в пяти, то в десяти шагах, тут же трусцой пустилась, лишь бы не отстать.

Под госпиталь шатер отдали знатный, здоровенный; ткань, правда, дрянь последняя, разве что не рванье, но здесь, в глуши, едва ли стоило ждать лучшего. Рядом наставили навесов – немало раненных устроились под ними; кто вышел просто подышать да косточки прогреть, кто – лясы поточить да в кости поиграть. Немолодой, насквозь седой уж серый плащ с перебинтованной рукой лихо смахнул в стакан все кости разом; рядом кружком расселась стайка сплетников – как бабы деревенские; всей разницы – что дым от трубок, точно из печей. Йотван принюхался – жуткое сено курят.

– А Зорг-то наш мозгами тронулся под Биргелáу, слышали?

– Так знамо дело, он же был из шепчущих, а маги там тогда устроили такое…

– Да в жопу бы их, этих магов! Натворят, а добрый брат – вон че…

– Ну ты за языком-то последи!

– Да ладно, все свои…

– Хер с этим Зоргом, вы про Матца слышали? Этот подох, когда клеща из зада выдрал, представляете?

– Да ну! Как так?

– А вот… Весь Полуостров с ним прошли, с паскудником, в такой он жопе выживал… и че? Уж подъезжали к Парвенау, он клеща на зад поймал! Ну, выдрал, знамо дело, дальше поплелись… А дырка эта нагноилась у него – так он за пару дней от лихорадки сдох!..

Дальше, на самом солнцепеке, высились позорные столбы – почти все занятые. На ближний забралась наглая крыса и щекотала длинными усами лысину закованному мужику – тот дергал головой, но тварь согнать не мог, лишь шею натирал; возле другого группка молодых серых плащей пинала сопляка себе под стать: «Подумаешь теперь пять раз, прежде чем ссать в костер!»

Ну а уже на выселках, подальше от всех остальных, держали связанных еретиков. Не знатные – тем бы небось навес соорудили да оставили чего кроме уж насквозь проссанных вонючих нидерветов да дырявых хемдов[13]. И не пытали бы – за целых и здоровых выкуп-то небось побольше будет…

Крики сносило в лес, да и не разобрать за гомоном шумного лагеря; только и видно, что целительница там при них – чтобы не сдохли раньше времени. Девка хоть молодая, да умело раны затворяла, судя по всему. Йотван невольно фыркнул про себя: а неумелых не осталось-то поди.

– Брат Йотван… – тихо позвала малявка. Она смотрела в точности туда же, взгляд не отводила; в глазах, казалось, видно было отражение в огромном блике: на дыбе мужичонке вывернуло руки из суставов. – А почему здесь ваши, орденские, сидят ранеными, если тетенька та так умеет?

Девка теперь лишь задрала лицо, точно ему в глаза уставилась. Он тихо проклял про себя тот день, когда Духи послали ему любопытного ребенка, – хуже кары нет.

– Да потому, что эта «тетенька» – как и все остальные, сука, «тетеньки» целительницы – так лихо может только раны затворять, и то поверх штопать приходится, чтобы не расходились. А с остальным у них там сложная наука колдовская, без пары бочек пива хрен проссышь. Одних спасают от небытия, ну а иным толком помочь не могут. Вот если выучишься в полусестры, будешь в госпитале помогать, тогда, может, чего узнаешь.

– А-а-а…

– Пасть закрой, муха залетит. И задом шевели. – И он шагнул под сень высокого шатра.

Девчонка зажалась: ей непривычно, он не говорил раньше так грубо. Только умишка-то достало, чтоб понять: лучше сильней не раздражать, – и она заспешила следом в полумрак шатра.

Он сам заметил, что мгновенно подцепил привычную манеру речи – и прежде-то великим мастером словесности не слыл, только и мог, что Книгу прочитать, а на войне и вовсе приучился не задумываться, всех херами крыть. Пока шел по глуши, вроде бы вспомнил речь нормальную, а тут, да еще взвившись чуть… Переживать об этом он не стал, рукой махнул – не сахарная эта девка, попривыкнет.

Лишь только против света дня казалось, что в шатре темно; на самом деле сумрак разгоняло множество магических огней – мертвых и неподвижных по сравнению со светом настоящим. В густой застойной тишине от них делалось жутко.

Девка, разинув рот, смотрела, как они парят, как блеклая белесая голубизна расцвечивает все в свои оттенки. Йотван пихнул ее в загривок, чтоб не отставала.

Шатер был почти пуст – без малого все раненые вышли кости греть, а полусестры отдыхали где-то по углам, скрытые сумраком. Среди зловещих резких контуров не сразу можно было различить застывший силуэт целительницы – одни глаза скупо следили за вошедшими.

Орденский плащ скрывал грузное тело; сразу над воротом – мясистый второй подбородок, выше – морщины и уродливые старческие пятна. Седые волосы в магическом свету казались синеватыми, глаза – еще мертвей и неподвижней наколдованных огней. В старухе жизнь едва ли теплилась.

– С запада? – только и спросила она безучастно.

Йотван кивнул и подтвердил. Девка из-за его спины разглядывала то целительницу, то парящих светляков. Рыцарь не удивлялся ее поведению и сдерживался, чтобы не отвесить подзатыльник, – для мелюзги, росшей в селе, колдунью встретить – дело необычное, а уж целительницу… С таким-то редким даром они все наперечет.

Особенно теперь.

Йотван на миг задумался, скольких сестер похоронили те из них, кто возвратился с Полуострова.

Старуха на малявку толком не взглянула, пальцем поманила Йотвана. Он морду покривил, но промолчал – эта, под черным ватмалом с зеленым пламенем, женщина знатная, а не безродная сопля, едва ли разменявшая третий десяток, как те серые плащи. И пусть по ней и не сказать, какой же из семи Великих Домов Лангелау породил ее, а все-таки кому-то из них она верная дочь.

А впрочем, из шести. Вряд ли бы женщину из Мойт Вербойнов посадили здесь – найдется ведь какой-нибудь озлобленный брат, слишком много видевший на их земле и слишком много там оставивший… Целительницами вот так раскидываться Орден бы не стал.

И Йотван подошел не пререкаясь. А женщина, въедливо щурясь, пальцы сжала на его руке – хватка что соколиная. И он почти ждал боли от когтей – но чародейка лишь брезгливо отпустила.

– Здоров, – небрежно буркнула она. – А девка что?

– Девка из Мойт Вербойнов.

Женщина подняла глаза.

– Ну и зачем ты ее притащил? Как будто мало этих нечестивцев набежало с Полуострова.

– Оттуда набежали орденские братья, не побоявшиеся ради веры поднять руку на родную кровь. Все нечестивцы догнивают там, среди чумы и мертвецов.

Целительница пропорола его взглядом и не стала отвечать – к малявке потянулась. Та ближе не шагнула – жалась в стороне, едва ли не скулила: опасалась. Йотван не церемонился: взял за загривок, подтолкнул – и девка пролетела в руки женщине. В глазах снова не осень – пламя. Очень злое.

Когда целительница цапнула ее за руку, девчонка зацепила на губе чешуйку; на ранке набежала кровь. Зато не пискнула: ни когда пальцы сжались чуть не до кости, ни когда женщина вдруг дернула наверх рукав и жесткая ткань содрала желтую корку с нагноенной раны.

– Здоровы оба. Этой рану вычищу – и уходите.

Йотван почти не обратил внимания на тон целительницы; девке удивился. Он раны до сих пор не замечал: рукав-то длинный, без того весь грязный – пятно очередное видел, да и Духи с ним, а сама мелкая не жаловалась.

– Чего не говорила-то?

Девка, нахохлившись, молчала, а он почувствовал себя ужасным дураком и только больше взвился.

Целительница медленно переводила между ними снулые глаза и доставала нож и чистое тряпье. С мелкой не церемонилась: в пальцах зажала руку, как в тисках, взялась за дело. Ни на миг голову не подняла – ни когда девка затряслась с испугу, ни когда заскулила. Терпела та, впрочем, стойко: не рыдала, не пробовала вырваться, только еще сильнее губу закусила.

Женщина стянула края раны магией, взялась накладывать повязку и взглянула строго. Но в тусклых глазах что-то шевельнулось, дрогнуло, и она, быстро отвернувшись, сунула девчонке что-то в руку.

– На. Заслужила. Умница. – Слова целительница то ли выкаркала, то ли выплюнула. Голос – черствый, словно корка на лежалом хлебе.

Мелкая удивленно рассмотрела небольшой кусочек сахара на собственной ладони – быть может, с ноготок. Сначала не поверила, но после мигом сунула за щеку.

– Шпашибо, гошпожа! – И она заполошно поклонилась.

– Чего это ты вдруг расщедрилась? – больше чтоб раздражение стравить, влез Йотван.

– С запада сахарные головы мешками прут. Поискрошили больше половины – вот и оставляют нам в подарок.

Йотван едва ли представлял того, кто стал бы что-то ей дарить, но вслух об этом не сказал.

– Где тут пожрать и переночевать? – спросил он.

– «Жри» у любого кашевара. А заночуй на дальнем берегу, там уже встал отряд. А еще лучше – не торчи тут, дальше отправляйся. В любой момент какая-нибудь тварь заразу да приволочет. – Она цедила слова, даже не пытаясь скрыть презрение.

Он сам рад был убраться – кивнул из вежливости, прочь пошел и мелкую с собою поволок. Та еле успевала пятками перебирать, подладиться под шаг все не могла. Уже на улице споткнулась да чуть носом конское дерьмо не пропахала – еле успела выправиться, только сахар выплюнула ненароком.

И замерла, уставившись на крошечный кусочек белизны среди лежалой кучи. По неподвижности и по глубокому дыханию легко понять – удерживается, чтобы не зарыдать.

– Все, проворонила свою подачку – пасть дырявая, – лениво бросил Йотван. – Шевелись.

Она поволоклась за ним, но взгляд от сахара не отрывала до последнего.


На дальний берег от кордона навели мостки – кривые, ненадежные. Девка по ним шла боязливо, оступилась под конец – благо, уже на мелководье в камышах. Лягушек распугала, ногу промочила – ерунда. Но стала тише и мрачнее, чем как только выплюнула сахар.

Йотван посматривал украдкой, но не лез – вот уж нашла беду.

Уединенный лагерь примостился в небольшой низинке. Здесь не было шатров или навесов, только лежаки, щедро нарубленные с ближних елей. Сюда же притащили пару бревен, разложили меж костров. Отряд был дюжины на полторы.

Чем ближе Йотван подходил, тем больше голосов и лиц он узнавал.

– Вы гляньте! Там, никак, брат Йотван! – заприметил кто-то, и через миг народ повскакивал, все принялись здороваться за руки и за плечи.

Его незамедлительно устроили у жаркого костра, и серые плащи вокруг взялись метаться: кто место уступает и подкладывает одеяло на бревно, кто набирает в миску жирного наваристого супа, кто подносит пива… Девка неловко мялась в стороне и не решалась даже сесть.

– Что слышно? – с жадным интересом спросил Йотван. – Я, сука, толком-то ни с кем не говорил, наверное, с тех пор, как из Озерного Края ушел.

На самодельном вертеле неторопливо пропекалась туша мелкого оленя, и запах вышибал из глаз слезу – уже не вспомнить, когда в прошлый раз случалось съесть такой вот свежей дичи. Йотван невольно бросал жадный взгляд.

– Мы сами-то немногим лучше, только тут успели нахватать вестей, – с легким смешком ответил ему Кáрмунд.

Он, как и все, зарос в дороге, но и так видать: морда холеная, породистая и мосластая. Волосы стянуты не в узел, как у всех, а в хвост и золотятся под осенним солнцем, точно шелк. По выпуклым высоким скулам разбегаются морозными узорами айну́. Маг из Вии́т Орре́ев, чтоб его, Рода высокого.

– Ну и что говорят?

– Хорошее по большей части говорят. В Лиессе все спокойно, Духи милуют. Чуму не принесли.

Мальчишка из серых плащей потыкал ножом в бок оленю, срезал мяса шмат – уж пропеклось. Он тут же поспешил подать куски обоим рыцарям, подобострастно склонив голову и не решаясь прерывать беседу. Йотван едва слюной не капнул в миску: пар клубится, укроп, крупно нарубленный, липнет к краям и оленина добрая исходит жиром… Красота. Будто бы в ремтере в лучшие годы.

– Братья отходят с Полуострова благополучно, – между тем продолжил Кармунд. – Передохну́т, подлечатся и из конвентов[14], что поближе, станут слать людей сюда, к кордону. Его через всю Парвенау протянули, патрулируют. На юге и на севере разъезды караулят реки. Похоже, получается болезнь сдержать.

Малявку тоже подвели к костру, хотя и к дальнему. Она тихонько скрючилась над миской, но не ела – вяло ложкой бултыхала. Сквозь густой пар лицо казалось совсем белым.

– Кордон теперь долго держать, – заметил Йотван. – Пока чумные перемрут – дело одно, но ведь потом понадобится снова идти в наступление.

– Вы так считаете? – неловко спросил юноша в сером плаще. – Разве не передохнут все на Полуострове и так? И нам тогда останется только всю погань вычистить да города и замки перезанимать.

– Нет, Йотван прав, – спокойно отозвался Кармунд. – Скоро придет приказ закладывать здесь крепости. Могу поспорить, Мойт Олли́сеаны не упустят случая усилить свои комтурства[15], да и границу сдвинуть. К тому же война не окончена – бои продолжатся.

– К Духам все это, доживем – увидим. Скажите лучше, что еще здесь слышно.

– Да всякое: кажется, в Шестигрáдье все-таки пришла чума – пока это ближайшая к Лиессу вспышка, если в самом деле… Еще болтают, что из плена возвратили пару братьев, кого давно уже считали мертвыми. Едва похожи на людей, сказали, – не понять, что с ними там еретики творили, но – живые. Милостью Духов оклемаются.

– Известно что, – влез Фойгт – немолодой уж серый плащ, заставший Йотвана и Кармунда еще мальчишками. – Мушиной смертью их кормили, вот что. Я говорил с одной целительницей – та намаяться с ними успела, пока ее сюда не отпустили. Жуть, говорит. Аж в синеву бледнющие все были, точно мертвяки; в ночи́ б увидела – с вершнигом спутала бы, говорит.

– Ну ерунду-то не болтай, с мушиной смерти только и делов, что проблюешься, – ничего ужасного! – заспорил Герк – этот еще мальчишка; в приюте при Лиесском замке выучился, вырос и в серые плащи пошел. – Еретики-то всяко позабористее гадость подыскали. Видел я те тела, что они у себя в застенках оставляли, когда замки нам сдавали, – вот уж воистину вершниги краше будут!

– Так это если палец лизнешь, непомывши, – проблюешься. А эти нелюди поганые сыпали прямо в рот, кусками. Целительница эта говорила мне: вот так мушиную смерть жрать – хуже холеры. Чуть-чуть бы лишнего в них всыпали – кишки бы выблевали все. Да, собственно, и выблевали многие. Те, кто сумел там выжить и вернуться, будто бы Первой воды коснулись.

– Вот уж и правда повезло, – сумрачно содрогнулся Йотван.

Случалось ему в детстве перепутать сахарные головы да облизать ту, что с отравой, – с посудиной потом не одни сутки обнимался. С тех пор усвоил накрепко, как эта дрянь обманчива: на вид не отличишь, на вкус тем более. А все мерзкая мошка, что на западе встречается. Она в соке освеги размножается, а когда тот вываривают, чтобы получился сахар, яйца паскудной твари отравляют целый чан. Но люди-то скотины хитрые, и всякой дряни применение найдут – и этой вот взялись травить всякую гнусь, от мух до комаров. Крылатой погани хватает тронуть разведенный в воде сахар, чтобы помереть… Кому, кроме еретиков, пришло бы в голову доброго рыцаря таким кормить?

– Ну а из наших, из Лиесских, есть кто среди этих выживших? – спросил он, чтобы перестать об этом думать.

– Я слышал, Ге́ртвиг, но поди пойми – все разное болтают.

– А было бы неплохо, если б он… – заметил Йотван.

Он его знал. Мальчишке было, может, с восемнадцать, когда началась война, – теперь, выходит, года так двадцать четыре должно быть. Когда он уходил, жену оставил и сынишку совсем мелкого – первенец удался на радость молодому папочке. Неплохо будет девке с сыном все же мужа получить назад – пусть и увечный, только всяко лучше сгинувшего в плену в собственной блевотине.

Под болтовню он даже не заметил, как до чистых стенок выскреб миску. Пива хлебнул да вспомнил вдруг:

– Кстати, о вершнигах… Я по пути сюда прикончил одного. Поскольку без отряда был да с этой вот, – он кивнул на девчонку на бревне, – то проверять не стал, но, судя по всему, там рядом кто-то перебил деревню да и бросил так. Со всей округи ведь всякая погань соберется… Не знаете, какая сука вот такое вот напиздовертила?

Кармунд в задумчивости проследил за взглядом Йотвана, тоже на девку посмотрел.

– Если про Ви́вень – деревенька ниже по течению, – то слышали про это и уже разобрались. Отряд на днях туда отправили, чтобы все вычистили и пожгли.

Йотван с сомнением взглянул на братьев и задумался, уж не они ли отличились в этом Вивене, но переспрашивать прямо не стал. Вместо того спросил другое:

– А давно вы тут?

Кармунд в сомнении переглянулся с серыми плащами.

– С декаду уж, наверное.

– О-го! Чего сидите-то?

– Так а чего бы не сидеть, если харчи дают? – смешливо отозвался маг. – Коней на самом деле ждем, достало уж ногами грязь месить, все на себе волочь, точно скотина вьючная, да и плестись так будем Духи знают сколько.

– А что, коней дают?

– Давали б – не сидели бы. Мне даже двух найти не могут, что уж говорить про трех положенных. Этой вот братии, – он указал на свой отряд, – подавно нечего и ждать. Я уже даже расплатиться предлагал – а толку-то.

Йотван взглянул на Кармунда с сомнением, гадая, так ли понял. Он сам, конечно, не святой и против правил деньги взял в дорогу – знал, что жрать надо будет по пути; вот только где его-то пфе́ньки и где деньги, чтобы за коня платить?

Кармунд, конечно, рода светского, не орденского, и наследник ко всему – с ним лишний раз никто не спорил. Одно дело отказать пятнадцатому сыну комтура[16] из мест, где волки срать боятся, совсем другое – вот такому вот наследнику, что даже в Ордене нередко позволял себе одеться побогаче или выйти в город щегольнуть семейными деньгами. Но только даже для него уж слишком нагло было вот так нарушать обеты: «деньги – моль в орденской одежде» – братья их не держат и не носят, если только не по нуждам Ордена; за нарушения наказывают строго и безжалостно. Если нет сил и воли отречься от мирских богатств, то где уж тебе посвящать жизнь службе Духам?

Нет, Йотван про себя решил, не может быть. Наверняка семейные богатства предлагал, а не свои.

– Ну не смотри так! – рассмеялся Кармунд. – А то устыжусь. Сам, что ли, с Полуострова не прихватил вещиц пару-другую?

Йотван угрюмо зыркнул из-под металлических колечек капюшона.

– Я клятвы чту, – мрачно отрезал он. Решил, что лучше так, чем правду говорить.

А правда была в том, что ему не к чему и не для кого с запада что-то тащить.

– Клятвами сыт не будешь и верхом на них не сядешь, – веселясь, пожал плечами Кармунд.

По взглядам – у одних стыдливым, у других нахальным – было ясно: всем в отряде перепало. Йотван сдержался, чтоб не сплюнуть: потому у них и ноги не идут, что лишнее с собою тащат.

Решив, что сыт, он поднялся – сходить к реке, обмыться да и вшей из бороды подвымыть – вконец уж обнаглели, вся морда красная и чешется нечеловечески. А по пути взгляд аккурат упал на мелкую – та все сидела и в остывшем супе ложкой ковыряла, но не ела.

– Чего ты возишься? Тебя что, каждый день так кормят? – удивился он.

– Не хочется… – почти беззвучно пробурчала девка. – Не голодная.

– Жрала б, пока дают, – ответил он, но больше лезть не стал.

Не с ложки же ее кормить, в конце концов. Да и авось сама уж справится, чай не безрукая.

Он посмотрел еще немного на нее, глянул на суетящийся отряд и вдруг подумал, что дорога в одиночку была для него приятнее и даже очистительнее. Будто осталась позади война – как и то, что на нее гнало, – и сам он сделался смиреннее, спокойнее и праведней.

Но нет, среди привычной орденской возни он снова стал таким же, каким был.

И Йотван, тяжело вздохнув, ушел вверх по течению реки.


– Что же такая маленькая девочка тут делает?

Она вскинула голову и рассмотрела подошедшего к ней рыцаря. Особенно вгляделась в синеву узора на лице – словно мороз дохнул на лужу зимним утром.

Он опустился рядом на бревно. Солнце уже поглядывало вниз, воздух простился с памятью о летней духоте и был свеж и приятен; пахло кострами, мясом, табаком, рекой.

– Я иду в Орден, – едва слышно выговорила она.

Брат Кармунд не оставил без внимания ее пристальный взгляд, коснулся, усмехаясь, собственной скулы, где линии узора чуть изламывались в трещинах морщинок вокруг глаз. Ему было порядка тридцати пяти.

– Что, никогда не видела такого?

Девчонка помотала головой и опустила взгляд. Хмурясь, она с усилием сжимала в руках миску.

– Это айну. С древнего это «метки Духов», – сказал, улыбаясь, он. – Их могут носить только одаренные, рожденные в Великом Доме. Ну а в высоких Родах их и вовсе носят все.

Видя растерянность, он рассмеялся и охотно пояснил:

– В высоких Родах все наследуют магический дар. Посмотри.

Брат Кармунд поднял руку – над ней спустя пару мгновений заплясали колдовские огоньки. Здесь, на дневном свету, они уже не выглядели до того белесыми и яркими, как в сумрачном и полном неподвижного безмолвия шатре. Против них только мягче сделались лучи желтого солнца, обласкивающего последними исчезающими крохами тепла.

Призрачные отблески плясали в удивительно светлых и ясных глазах рыцаря. Он пристально смотрел за хороводом над ладонью и чуть щурился, но примечал, как оживилась девка и как подалась вперед. В уголках губ пряталась беззлобная усмешка.

– Как твое имя? – спросил он.

Она задумалась на миг, как будто с духом собиралась, прежде чем сказать:

– Йерсена.

– Ну надо же… В такое время – и такое имя. – Кармунд в невольном удивлении всмотрелся в детское лицо – бледное и чумазое, с запавшими, пугающе огромными глазами. – Словно специально тебя в честь чумной девы назвали.

Она ни слова не произнесла на это, снова уставилась в полную миску, напряглась и судорожно сжалась. По тонким ручкам разбегались крупные мурашки.

– Мерзнешь? Иди поближе, у меня плащ теплый. – Он поднял полу, приглашающе кивнул, но девка лишь мотнула головой. – Ты зря стесняешься.

И он сам пересел поближе, обнял за плечо, накинул плащ. Под ним девка невольно одеревенела и сильнее сжалась; если б могла – песком, что сыплется меж пальцев, ускользнула бы.

– Говоришь, в Орден идешь?.. Охота выучиться или воле Духов хочешь послужить?

Девка молчала.

– Где Йотван тебя подобрал? И как ты его убедила взять тебя с собой?

Она уперлась взглядом в землю и как-то неопределенно повела плечами – они чуть-чуть дрожали, острые, болезненно костлявые.

– Ну! Ты расстроилась. Или все мерзнешь? – Кармунд склонился к ней. – Да у тебя все губы синие. Иди сюда.

И он убрал из ее рук нетронутую миску, а саму подхватил и на колени к себе усадил, протестов вялых даже не заметил. Теплый плащ лег поверх таких же теплых рук; их тяжесть придавила.

– Ну и чего ты напряглась вся? Чего так боишься? Я ничего тебе ужасного не сделаю.

Он притянул ее поближе, обнял потеснее, погладил по спине, невольно сосчитав все позвонки. Ответа снова не дождался – и не ждал уже.

– Йотван сказал, куда тебя ведет? В Лиесс или же до ближайшего приюта?

– Не знаю… – выдавила она едва различимо.

– Проси, чтобы в Лиесс. Или и вовсе пошли с нами, если Йотван не захочет тоже присоединиться. Там сможешь обратиться к нам, если вдруг что, – поможем и подскажем. Уж лучше, чем совсем одной.

Она подняла чуть мутноватый, недоверчивый взгляд, но рассматривала пристально.

– А почему вы такой добрый? – наконец спросила она со всей детской прямотой.

Кармунд еще раз рассмеялся и задумался на миг. Он ласково погладил девку по немытым волосам.

– Думал ответить: потому что ты наивная и маленькая. Но не могу, раз ты такие умные вопросы задаешь. – Он улыбался ей с задорными смешинками в глазах. – И что с тобою вот такой вот делать?

Девка не отводила рыжих глаз и медленно, несмело улыбнулась – попыталась. Чуть дрогнули уголки посиневших губ.

– Ну вот! Совсем другое дело, а то мрачная, точно чумная дева.

Довольный, он ослабил хватку и позволил рукам лечь вокруг нелепо маленького и худого тельца. Она все-таки опустила взгляд, спрятав бездонные глазищи. В молчании девка комкала в пальцах край плаща.

– А хочешь сказку? – спросил он.

Нашел на поясе табак и трубку, прямо поверх девки взялся набивать.

Она не сразу смогла робко пискнуть:

– Да.

– Ну слушай… – Он в задумчивости закурил и с наслаждением прикрыл глаза. Лиесский табак пах совсем не так, как та вонючая дрянь, что росла на Полуострове, и вновь вдохнуть его было огромным удовольствием. – Зеленокаменный Лиесс стоит в горах, что называют Полнолунными. В их недрах добывают малахит – особый, не такой, как в остальных местах. На нем при полной луне загорается Лунный огонь – пламя святое, посланное Духами…

Он рассказал, что как-то в древности великий Дух, Западный Йе́хиэль, нашел тот самый малахит в горах. Там к нему вышла Малахитовая Дева, этих гор хозяйка, и сказала, что людям ни за что не стоит знать об этом камне – его великолепие будет сводить с ума, и потому никто, зашедший в эти горы – по случайности ли, с умыслом ли, – никогда их не покинет. Она не отпускает тех, кто может рассказать секрет.

Однако, видя, как горит на малахите удивительное пламя, Западный Йехиэль осознавал, что в нем люди сумеют прочесть волю Духов, через него познают праведный путь, истовую веру, святость… И потому он взялся спорить с Девой, переубеждать ее, но та была неумолима и не позволяла ему возвратиться с гор.

Но вскоре там же появился его верный и любимый брат, Западный Йе́хиэр, обеспокоенный долгим отсутствием вестей. И Малахитовая Дева полюбила его с первого же взгляда, но знала, что вдвоем братья ей неподвластны. Тогда она сказала Йехиэлю, что отпустит его и позволит открыть людям малахит, но только если он взамен оставит брата. Тот станет ей слугой и будет беречь прииски, чтобы в своей порочной жадности люди не выбрали их дочиста, а если не удастся сохранить их – то поможет полностью сокрыть. Йехиэль не желал ей уступать, но Йехиэр не возражал – он посчитал, что это – невеликая цена за то, чтоб принести людям свет Лунного Огня и истинную веру.

И так он сделался слугой Малахитовой Девы. Однако той было мучительно смотреть, как люди год за годом разоряют сердце гор, уродуют ее дом и как алчность заставляет их багрить зеленый камень кровью…

Но к тому времени ей стало не под силу что-то изменить: уж слишком многие прознали про чудесный камень. Она пыталась оградить его и насылала малахитниц, своих дочерей, чтобы те отпугнули рудокопов, – без толку: те видели в них лишь противных тварей, научились истреблять. И вот тогда-то Малахитовая Дева и ушла. В своем глубоком горе она скрылась в неприступном лоне гор, и больше никогда ее никто не видел. И только лишь Западный Йехиэр остался безраздельным господином гор, хранителем всех приисков и добрым покровителем всех рудокопов.

– Эй! – крикнул Йотван. – Ты отстань от девки!

Он возвратился на поляну в нидерветах, хемде и уже натянутом на голову кольчужном капюшоне. Голые ноги выглядели до смешного глупо, под мышкой торчал ворох из вещей; с намытой бороды лениво капало на грудь, в раскрытый ворот хемда. Под губой топорщился приметный рыжий клок, и только ярче сделались красные пятна на лице.

Йотван, чеканя шаг, приблизился и зло навис. Кармунд не шелохнулся и не дрогнул, только голову поднял, чтобы в лицо смотреть.

– Что ты орешь? Ее все, кажется, устраивает.

– Она как будто много понимает! Пусти ее. Сюда иди, малявка.

Она пошевелилась вяло, неуверенно, прислушалась к себе и попыталась соскользнуть с чужих колен.

– Сиди. Ты не обязана все, что он скажет, де… – Закончить Кармунд не успел, девка рванулась прочь.

Йотван теперь лишь разглядел ее лицо – белое, как мазок тумана поутру; без капли крови, даже губы – в синеву. И шагу не успел к ней сделать – девку вывернуло. Она и отойти-то не успела, над бревном согнулась, сжалась в спазме.

Кармунд шарахнулся – только на плащ попало все равно; по всей низинке серые плащи повскидывали головы.

– Чего там с ней? Герковым кашеварством, что ли, траванулась? – спросил кто-то. – Я ж говорил, что колбаса уже несвежая была!

– Она не ела, – медленно и веско сказал Кармунд. – Ни ложки не попробовала.

Он смотрел на девку, что все корчилась от рвоты.

– Мы жрали с ней одно весь путь, – хмурясь, добавил Йотван. – Небось поймала хворь желудочную. Мало ли.

– Эй, Герк, – окликнул Кармунд. – Сбегай за целительницей. Скажи, что от меня.

Тот подскочил.

– А может быть, ее к целительнице? – предложил он, явно вспоминая хмурое одутловатое лицо в пигментных пятнах, мертвый взгляд.

– И кто ее потащит через реку? Ты? Пока она заблевывает тебе плащ?

Мальчишка скорчил рожу и проворно припустил через мостки.

Его довольно долго не было. Девчонка наизнанку вывернулась, вытошнила до кусочка все. Как нечем стало – сплевывала и откашливалась бледной желчью. Совсем себя уж извела – не полегчало.

Братья ей подали воды – лицо обмыть: вся перемазалась, даже из носа потекло. Она, с трудом дыша, прополоскала рот, попробовала отдышаться, но едва вдохнула глубже – опять скрючилась.

Герк вел целительницу с четверть часа. Как только они показались на том берегу, стало ясно – медлит женщина; перед мостками – так и вовсе встала. Мальчишка вынужден был руку ей подать и так переводить.

Возле низинки она снова встала, посмотрела на девчонку. Та белая сидела вся, лишь на губах да под глазами мазки синевы. Под взглядом она снова зашлась кашлем, еле разогнулась, отдышаться не могла.

Но женщина стояла. Лицо ее при свете дня утратило прежнюю неподвижность, но проступило еще что-то; что – не разобрать. Глаза живей или хоть выразительней не стали.

– Ну долго пялиться-то будете? Сделайте что! – не утерпел кто-то из братьев – и осекся.

Целительница вскинула взгляд – точно на него, – и очень тихо стало. Так тихо, что, казалось, слышалось, как листья падают на траву.

– Меня сюда не детям подавать посудину послали, – отчеканила колдунья в этой тишине. – Сами ее в сторонку не оттащите, воды не подадите? Пара десятков взрослых лбов не может разобраться с одной девкой, что-то не то съевшей?

– Чем языком трепать – пойди и посмотри, – одернул Кармунд.

Целительница посмотрела жестче, только рыцарю – хоть что. Он лишь взглянул в ответ.

Тогда она поджала губы, все-таки пошла к девчонке. Сдернула тряпку из-за пояса и лишь через нее брезгливо повертела детское лицо самыми кончиками пальцев.

– Воды ей дайте и угля березового, если сможете нажечь. И больше не тревожьте меня из-за ерунды.

– Это же чем так можно отравиться? – удивился Фойгт. – Она холодная вся, а когда отравишься – так в жар кидает.

– Ты меня вздумал поучить?

– Мы с ней одно все ели, – снова вставил Йотван. – Единственное, что она одна попробовала, – это сахар твой.

– Она ребенок! – не стерпела женщина, и голос взвился. – Они же вечно тащат в рот всякую дрянь! Ты что, следил, какой там куст она потрогала или лизнула? Хватит уже! Уймитесь. Некогда мне.

Она развернулась уж уйти – ответа не ждала. Тогда-то Кармунд кинул взгляд на Йотвана.

– Сахар, ты говоришь? – переспросил он вкрадчиво и, получив кивок, прикрикнул: – Стой!

Женщина глубоко вдохнула, но и правда встала. Не оглянулась, не сказала ничего – лишь замерла. И тишина повисла жуткая, тревожная; в ней девка все хрипела, силясь отдышаться.

– Синяя и холодная, – растягивая, выговорил Кармунд. – Мы все такие тела видели на западе. Так ведь травили наших там. Мушиной смертью.

Женщина все стояла неподвижно и беззвучно.

– Эта манда дурная умудрилась перепутать головы?! – шепотом ляпнул кто-то – вышло до смешного громко.

И тут только целительница дернулась. Медленно оглянулась – и глаза ее блестели яростью.

– Я ничего не путаю, – выплюнула она, взбешенная до пропадающего голоса. – Это вы, идиоты, хер от ложки отличить не можете, хоть бы вас выдрать ими! Кого притащили?!

И женщина рывком заставила грузное тело обернуться – мясистое лицо горело, валик подбородка трясся, пряча шею. Без маски мертвенного, непоколебимого спокойствия женщина сделалась уродлива.

– Кого? – Йотван припомнил вдруг все опасения: чумная дева, вештица, вершниг, ротбе́рка – Духи знают кто. Он свыкся за прошедшие дни, перестал переживать, но тут вдруг словно кто мокрой рукой по позвонкам провел – не зря ли он оставил девку жить? Не зря ли не убил?

Это поганый край, хоть и прекрасный, – так нечего отсюда погань разносить.

Он обернулся к девке – та сидела тихо, сдерживалась, хоть видно, что подкатывало к горлу вновь. И, глядя на бескровное лицо, как наяву увидел все синюшные тела, что находил в застенках только что отбитых замков.

В голову не вмещалось: как так вышло, что столь много рыцарей перетравили, точно тараканов, этой вот мушиной дрянью.

– Кого! – передразнила его женщина. – Сам-то не знаешь и не видишь? Сучье это семя, нечестивое! Мало вам было ереси на западе – оттуда тащите ее сюда! Не ясно разве? Из еретиков она! Жгли их на западе и резали – и для чего? Чтобы тащить заразу эту, этих вот гадюк к нам на восток да пригревать? Чтобы и тут они все своим ядом отравили? Идиоты!

Серые плащи кидали взгляды на девчонку – кто украдкой, кто в открытую. То ли боялись разглядеть в малявке скверну, то ли уже видели ростки, что обернутся ядовитыми цветами через годы.

– Она ребенок.

Спокойный голос Кармунда казался издевательским и беззаботным. В нем даже слышалась извечная усмешка, будто до него не долетели резкие слова.

– Грехи отцов бывают велики, но дети – чистые листы. Их можно перекрасить в разные цвета и написать на них любую мудрость – так нас Духи учат в Книге. Так Орден много веков рос и укреплялся – и кто ты, чтобы против вековых устоев выступать? – спокойно продолжал он.

– Единственная, у кого есть разум, надо думать! Целый отряд за еретичку заступается и разевает пасть на добрую сестру. Ни к возрасту у вас нет уважения, ни к выслуге. Я вот таких щенков, как вы, знаете скольких выдрала из самого небытия? Кто я такая? Мать вторая вам, щенкам, названая!

– Знаешь, кто мать щенкам? – смешливо перебил ее брат Кармунд.

Она запнулась, ожгла взглядом.

– В вас всех гнилье вровень с краями, раз так тянет эту погань защищать! Одной чумой пропитаны! – И целительница сплюнула.

Рыцарь в задумчивости гладил рукоять меча. Не как у всех – фамильного: в навершии из-под дорожной пыли пробивался герб Виит Орреев; поблескивали серебро и синеватый пурпур.

В отросшей бороде подрагивала тень улыбки, когда Кармунд произнес:

– Вас больно мало выжило на Полуострове, а вы нужны. Мужик бы тут стоял – уже бы без зубов или без головы лежал, ну а с тобой-то что?

Он говорил беззлобно и совсем спокойно – по тону в первый миг и не понять, всерьез ли, но в жестах было что-то, в их плавности, в обманчивой неспешности.

Целительница только фыркнула.

– Раз делать ничего не собираешься – так и молчи. Стращать будешь вот этих сопляков, а не меня.

Кармунд склонил голову к плечу, прикрыл глаза и тонко улыбнулся. Шагнул вперед, навис над женщиной – выше на голову, едва ли не на полторы – и мягко опустил ладонь на грузное покатое плечо. Склонился, чтобы прошептать:

– Я тебя в самом деле не убью. Только обмолвлюсь на капитуле, что старые привычки сложно изживать, и кто однажды всыпал рыцарю в рот горсть мушиной смерти – тот уже не может перестать. А до тех пор, – он выпрямился и продолжил в полный голос, – оставайся тут. Служи и выполняй все, что положено, пока есть толк, – времени у тебя осталось не сказать чтоб много.

Игривый ветер налетел, чтобы раздуть полы плаща и обнажить фамильные цвета добротной стеганки с гербом – не орденским, а родовым.

Женщина замерла прямая, точно палка, в землю вогнанная, – только глаза ее пылали так, что даже серые плащи невольно затоптались, на шаг отступили. Кармунд стоял как прежде, непоколебимо.

– Чушь! – рявкнула она, хотя сама себе уже не верила. – Глупость! Про себя им лучше расскажи! Про то, как ты за эту погань заступался, как сестре грозил, что Орден защищала!

– Иди уж, дура старая, – беззлобно усмехнулся он. – Иди, пока я отпускаю. Ты не одна на той войне была, мы тоже много чего там увидели, а не жалеть врагов умели и еще раньше. Вот и не становись моим врагом – ты в лучшие года со мною не сравнилась бы ни в даре, ни в уме.

У женщины чуть задрожали губы. Как бы самодовольно он ни говорил, все знали – это не бахвальство, это правда.

Она ни слова не сказала, пошла прочь – чеканя шаг, чтобы заставить себя не спешить. Мостки на сей раз перешла без помощи.

В низине воцарилась тишина.

Братья не смели пикнуть. Кармунд замер, точно в землю врос. Лица не разглядеть, но по плечам понятно – только тронь.

Так и не двигались бы все, да девка все-таки не утерпела – снова ее вывернуло.

– Сбегайте за второй целительницей, – велел Кармунд. – Живо!

Он развернулся, и – взметнулся плащ; рука меча так и не отпустила.

– В ночь отведем ее чуть в сторону, я послежу. Выживет, если будет на то воля Духов, – бросил он, рассматривая девку, корчащуюся поверх бревна.

Братья украдкой переглядывались, пока кто-то не понесся в лагерь – исполнять приказ. Даже когда фигура затерялась меж шатров на дальнем берегу, все продолжали смотреть вслед – лишь бы случайно не поймать взгляд Кармунда.

Только тогда Йотван шагнул вперед.

– Я сам с ней посижу.

Когда маг поднял на него глаза, Йотван не дрогнул, только руки потянулся тоже на мече сцепить – забыл, что до сих пор стоял в исподнем.

– Что, не доверишь мне с ребенком посидеть? Что я, по-твоему, с ней сделаю?

– Я притащил ее сюда – мне и следить, – отрезал Йотван.

– Последил уже. Сколько в носу наковырял, пока ей эту гадость скармливали?

– Она всего с ноготь кусочек получила, и то выплюнула по случайности, – угрюмо отозвался Йотван, чтоб хоть что ответить.

# Примечания

1

Шу́льтхайс (также шультгейс) – здесь: староста деревни.

2

Бу́лла – распространенный в Средние века тип документа; издавались различными правителями, в т. ч. Верховным Магистром.

3

Серые плащи – члены ордена нерыцарского происхождения, несущие военную службу.

4

Нидерве́ты – немецкое название нательных мужских портов на завязках.

5

1 Рéмтер – общее помещение, выполняющее функции столовой и гостиной в религиозных общинах (монастырях, рыцарских орденах).

6

Земля – крупнейшая административная единица в орденском государстве; управляется ландмайстером.

7

Ва́тмал – грубая шерстяная ткань.

8

Ко́тта – средневековая европейская одежда, похожая на длинную тунику. Носилась и мужчинами, и женщинами.

9

Эль – в рамках Средних веков можно провести четкое разграничение между элем и пивом: эль не содержал хмеля, тогда как в пиво он добавлялся.

Все средневековые напитки были менее крепкими, почти всегда разбавлялись и употреблялись всеми, начиная с достаточно раннего возраста.

Слабый эль – напиток, изготавливаемый путем вторичного использования солода. В результате он почти не содержит алкоголя и не имеет выраженного вкуса.

10

Ва́йда – название растения (вайда красильная) и получаемого из него синего пигмента.

11

Сахарная голова – сахар в форме продолговатого конуса со скругленной вершиной. Первоначально он производился именно в такой форме.

12

Полусестры и полубратья – люди незнатного происхождения, служащие при рыцарском или монашеском ордене.

13

Хемд – нательная рубаха; носилась и мужчинами, и женщинами, но отличалась кроем и длиной.

14

Конве́нт – все рыцари, состоящие на службе и живущие в одном замке. Также к ближайшему конвенту чаще всего относились рыцари, служащие при небольших укреплениях.

15

Ко́мтурство – малая административная единица в составе орденского государства, управляемая комтуром.

16

Ко́мтур – орденский чиновник, стоящий во главе комтурства. Избираемая должность.