Марина Межидова
Тихая перемена

Глава 1

Запах варенных яиц разносится по кухне, и плотный пар горячей воды на мгновенье застывает над раковиной. Мама снова зовет детей, но те, в свою очередь, совсем не торопятся. Однако уже через пару минут, сонно потирая глаза, Катя усаживается за стол. Она быстро убирает руки от лица, зная, как мама не любит, когда дети садятся завтракать неумытыми. Лёва торопливо протягивает матери тарелку, чтобы отвлечь внимание от сестры, и девочка, в знак благодарности, блаженно улыбается ему.

Утро, думает Лёва, его самое не любимое время суток. Сразу столько минусов подряд: нужно проснуться в такую рань, выйти на холодную улицу, да еще и придется в скором времени упустить из виду Катьку. Не иметь возможность наблюдать за ней, не знать, не задевает ли кто, не наругала ли учительница за какую-нибудь шалость — для мальчика было задачей со звездочкой. Вечером, как только за ними закрывалась входная дверь, начиналось спокойствие. В каком-то смысле слова. По крайней мере, им оставалось пережить ужин, и только. Остальные опасности были за пределами стен хрущевки.

Зима сейчас находится в своем самом неприглядном настроении. Праздники закончились, а весна далеко. Усталость и давление царят везде, куда бы ты ни пошел. Ведь это все, что теперь может человек — жить от праздника до праздника, в ожидании чуда, ведь только ему подвластно вывести из этого серого транса будних дней. Правда, в семье Савельевых праздники не особо жалуют. Отец вечно бурчит, что нужно тратиться, а мать жалуется на то, что тяжелые пакеты приходится нести как всегда самой. Впрочем, ее нельзя осуждать за усталость.

Кухня в их семье небольшая. Стол вмещает на каждую из сторон ровно по одному человеку, стулья куплены еще на свадьбу, а холодильник тарахтит почти так же, как и старенький автомобиль отца семейства. Елена Савельева, мать и жена, часто жалуется и на потемневшую стену над плитой и на шатающиеся спинки у стульев, только всем все равно. Дети не обращают внимание на подобные мелочи до тех пор, пока не приходится звать в гости сверстников. А у мужчин обычно заботы поважнее, чем трескотня женских притязаний. Вот, надо мамонта одолеть да к столу подтащить. Его костьми еще долго можно будет подпирать расшатанные ножки стола. Вот это дело.

— Черти что пишут, — бурчит отец и бросает газету на стол. Купленная вечером, по дороге домой, она служит развлечением для отца за завтраком и, конечно, является важным атрибутом при походе в туалет.

— Да что там хорошего напишут, — вздыхает мама. — Ешьте давайте. Катя, руки, — строго добавляет женщина. Катя обиженно хмурит брови и тут же обращается за поддержкой к брату. Тот заботливо кладет ей сосиску в тарелку.

— Спасибо, — поет девчушка.

Это утро ничем не отличается от других. Оно, что называется, один в один как все предыдущие. Лёва даже не слушает разговоры, зная наперед и их содержание, и исход. В голове крутятся задачки, которые он решал допоздна. Самостоятельная по алгебре — это серьезно. Но Лёва не переживает, просто знает, что справится на четыре или пять. Разве что-то в этой жизни может так сильно перемениться? Вряд ли. Эти формулы еще учили его родители, так что перемены в математике происходят крайне редко.

Учеба ему дается без особого труда, да и в остальном он, можно сказать, молодцом. Если мальчишки из класса робеют перед участием в какой-нибудь самодеятельности, Лёва спокойно соглашается, чем, конечно, уже успел завоевать расположение женской половины класса. Ребята хоть иногда и подтрунивают над ним, но за помощью в первую очередь тоже обращаются к нему. И за советом, и чтобы у ворот постоял, и на стрелку с пацанами из соседнего класса тоже его зовут. Вот когда у Матвея Мерцалова внезапно погибла мама, и ребята из параллели стали задирать его, первым за одноклассника вступился Лёва. Они даже не общались особо, привет-пока, рукопожатие, но такого отношения терпеть не стал. Все только зауважали его еще больше, но самое главное, что и сам Матвей вдруг как будто ожил. То ходил без лица и без тени, а тут вдруг взгляд яснее стал. Хотя, может, тому причиной была и художественная самодеятельность, которой он увлекся, но все-таки...

По характеру Лёва спокойный и рассудительный, не суетливый. Катя, его младшая сестра, напротив, шумная, неуклюжая и, порой, неряшливая. Старший брат закрывает ей на все глаза и легко выполняет за нее часть обязанностей по дому. Маму это отчего-то сильно злит, отца нисколечко не трогает. Только иногда матери скажет: «Да ладно тебе, ну прибрался, что пристала? Сядь вон, да другим дай отдохнуть». На этом спор кончается.

— Пап, а кем ты хотел стать, когда был маленьким? — внезапно интересуется Катя. Отец так и застывает, не донеся бутерброд до рта.

Мужчина в замешательстве смотрит на жену, та в свою очередь полностью игнорирует и вопрос, и мужа. Она, отведя взгляд в сторону, молча жует свой завтрак. Ее супругу приходится ломать голову над ответом самостоятельно, и отец семейства, зыркнув на жену, небрежно бросает первое, что приходит на ум.

— Я хотел быть тем, кем стал.

Сын от ответа родного отца не в восторге, но свое разочарование оставляет при себе, так сказать, невысказанным, даже проглоченным, вместе с яичницей.

Катя поджимает губы, ей кажется, что если уж кому-то так и могло повезти, чтобы полностью соответствовать собственным ожиданиям, то точно не ее отцу. И матери тоже вряд ли. Но причиной ее суждениям была отнюдь не гордыня, предвзятость или стыд за собственных родителей. Родители жаловались на все: от остывшего чая за завтраком до очереди в магазине по дороге домой. С самого утра и до позднего вечера причитания на злосчастную судьбу. Катя видела то, что ей показывали, и не была виновата в этом. Лёва был тому свидетелем.

— Лёв, а так можно? — девочка обращается к старшему брату, как к последней инстанции. Она смотрит на него с интересом, с уважением, так, будто Лёва знает все на свете и, самое главное, он не скупится на то, чтобы с удовольствием делиться этими знаниями. Кате нравится не то, что Лёва часто уступает или помогает, а то, что ему просто ничего не жалко. Отдает так, будто получает за это раза в три больше.

— Не всем ведь хочется вырасти и стать балериной или космонавтом. Иногда человек просто хочет быть собой.

Отец слегка морщится от этих слов.

Катя долго размышляет над словами брата, по крайней мере, до тех пор, пока она не пачкает пижаму жидким яйцом. Затем ее неспешным размышлениям приходит конец.

— Катя! Ну посмотри, что ты делаешь? Свинка! — кричит мама. Она ворчит и напоминает девочке про похожие случаи, называет бестолковой и все это за каких-то две минуты.

Лёва внимательно наблюдает, как желток медленно сползает с вилки, почти сгибающейся пополам от злости в руках мамы. Желток капает ей на юбку, но женщина слишком занята, чтобы обратить на это внимание. А Катя виновато смотрит на брата; ей почему-то всегда стыдно перед ним, а не перед кем-то еще. Отец жуёт.

— Я бы тоже хотела быть собой, когда вырасту. Но мне нельзя, — твердо произносит девочка. Лёва утешающе поглаживает сестру по спине.

Причитания задают определеную атмосферу завтраку. Если бы не это, нашлась бы другая причина отчитать Катю. Складки на юбке, поглаженной еще с вечера, и которую Катя имела неаккуратность заляпать с самого утра, только повод. На что она злится больше всего сказать довольно трудно.

Лёва все чаще задумывается над тем, что, может, мама ругает Катю, потому что она так похожа на нее? Наверное, не всем нравится вырастать самим собой и тем более видеть, как еще одна версия тебя растет прямо у тебя на глазах. Может, некоторые люди должны как следует постараться, чтобы не остаться собой? Над этим вопросом мальчишка размышляет аж до конца завтрака.

***

Из-за неприглядного горизонта, заваленного мрачными крышами гаражей, выглядывает тонкая полоска яркого-розового рассвета. Утро понемногу поднимается на город, оставляя в ночи минусовой градус. День обещает на термометре плюс, во всяком случае, Лёва успевает услышать это по радио, пока обувается в прихожей.

Мама просит не забыть купить хлеб по дороге домой, чтобы не хлебать один только гороховый суп, приготовленный на воде, который они разогреют на обед. Лёва соглашается на все, чтобы поскорее перешагнуть на территорию неприятного запаха ледяного подъезда.

— Лёв, а ты кем бы хотел стать? — спрашивает Катя по дороге в школу.

Лёва улыбается и пожимает плечами.

— Так много всего, что может не получиться, даже не знаю, что выбрать.

— Шутишь? — вскрикивает сестра. — Ты же лучше всех! Во всем! — она останавливается посреди дороги, пока брат не обратит на нее внимание.

— Ну, чего ты? Идём.

— Ты мне не веришь? Это от того, что я маленькая, да? Но я все равно знаю о чем говорю. Я не так хорошо учусь, я на тебя совсем не похожа, но я говорю правду.

— Я верю тебе, Катюнь, — мягко произносит брат. Девочка довольно кивает и трогается с места.

— Ты опять будешь думать весь день? — спрашивает она вдруг.

— С чего ты взяла?

— Ты всегда так идёшь, — она показывает, как он смотрит: чуть вниз, будто ищет что-то на земле. — Как будто смотришь кино у себя в голове.

Лёва усмехается.

— Ты такая наблюдательная. Тебе нужно раскрывать дела.

— Может, и буду, — гордо произносит Катя. — Чтобы не было скучно.

— Разве для этого идут на такую опасную работу?

Младшая сестра пожимает плечами и отмалчивается. Может, ей и есть что сказать, но им не всегда нужна болтовня, чтобы понимать друг друга. Лёва уверен, что Катя далека от того, что ей зачастую приписывает мама. Жаль только, что этого не знает сама Катя.

Семья для мамы все равно, что тяжелый пакет, который никто не помогает донести. Для отца — шум телевизора на фоне. Для Кати это вторая школа, а вот для Лёвы семья это баланс. Ему важно помолчать с отцом, помочь маме и утешить сестру. Это участие. Его жизнь — это участие в чужих. Да, Катя права, Лёва много думает.

У входа в школу они расходятся, каждый идет на свой этаж. Катя машет брату на прощанье и убегает к своим шумным, смеющимся одноклассникам. Лёва задерживается на секунду, наблюдая, как она растворяется в толпе. Косички подпрыгивают точно на пружине с каждым ее движением. Он улыбается ее нраву, вырывающемуся наружу, проявляющимся в этих движениях, в громкой речи, в походке. Лёва думает, что Катя не потеряется в этой жизни.

А школа тем временем живет по своим законам. Громкие перемены: крики, хлопанье дверей, чей-то смех, чьи-то слёзы — всё смешивается, образуя скорее шум, чем звуки. На уроках учителя тоже говорят громко, будто боятся, что их не услышат сквозь этот гул, а ученики сидят, уткнувшись в тетради или окна.

За окном, кстати, пейзаж что надо: снег с градиентом из серого цвета, турники с облезлой краской, физрук, кивающий на слова учителя технологии и ворона. Блекло, но не лишено жизни. В конце концов, разве всякая жизнь праздность и величие? Кто-то умирает громче, чем рождается, а для кого-то утробный крик это максимум усилий, приложенных за жизнь. Лёва раздумывает над вопросом Кати. На ум ничего не идет. Ни кем хочет стать, ни кем становиться не намерен.

В детстве Лёва мечтал стать пожарным, потом понял, что боится и огня, и высоты. Трусам в пожарке не место, решил он, хотя и трусом его назвать сложно, но ведь зачастую умные люди приписывают себе разные недостатки. Может, оно и к лучшему? Может, Лёва станет ученым или адвокатом, хорошим специалистом в сфере машиностроения или инженерии. Впрочем, архитектура или инженерия как-то всегда у Лёвы застревали на уме, точно кусочек мяса в зубах. Может, это оно? Он ведь вполне усидчивый...

Ну, у Кати профессий на будущее хоть отбавляй. Вчера придумала, что пора готовиться стать журналисткой, хотя еще на прошлой неделе пела во все горло. Вот они, прелести профессиональной переподготовки. Не то, что неопределившийся Лёва. Девятый класс, а будущее туманно как осеннее утро. Мальчик вздыхает про себя и возвращает внимание на доску. Уже повылезали новые химические реакции. Добрый вечер.

Лёва любит новые темы и любые моменты, когда можно просто слушать. Не отвечать, не поднимать руку, а наблюдать: как кто-то рисует на полях, как девчонки с первой парты часто поправляют волосы, как учитель математики делает паузу после того, как запишет на доске важную формулу, словно надеясь, что она сама себя объяснит.

Дни у Лёвы обычно ложатся один на другой, что вторник, что четверг, не различишь. Только предметы в школьном расписании дают хоть какой-то намек. И не то, чтобы это плохо. Жизнь, пусть и тихая, может располагать к себе людей спокойного нрава вроде Лёвы вполне легко. Ну, зачем ему сцена, когда из форточки несется такая свежесть? И когда у Маши Спорной на волосах его любимая мальвинка... Так мало и так много.

Физкультура сегодня идет последним уроком. Зал пахнет резиной и старым деревом, мячами и потом. Класс бегает кружок, затем второй и третий. Ребята вынуждено двигаются по спортзалу, выполняя ненавистные упражнения вприсядку, прыгая как лягушки и делая много других потовыделяющих вещей, по мнению физрука сохраняющих в них здоровый дух. По мнению самих ребят — дух, скорее, изнуряющих.

Лёва делает всё аккуратно, дышит размеренно через нос. Сорок минут протекают как никогда незаметно. Мальчишки направляются в свою раздевалку под шуточки Димки Лаврова, подставляющего свои щёки для комичности то в одной истории приятелей, то в другой. Это все забавляет и Лёву, он вообще ребят любит, с классом ему очень повезло. Даже как-то не верится, что скоро придет пора расстаться с половиной из них.

В раздевалке шумно, в воздухе стоит несменный запах пота. Впрочем, в этой части школы дело обычное, пора бы и привыкнуть. Ребята бросаются мокрыми майками, смеются и спорят.

— Лёв, а как звали того пацана? Ну, помнишь, который тебя тогда пытался зацепить.

— А-а, — вспомнив, смеется Савельев. — Егор.

— Точняк! Егор. Тот еще отморозок. Он пристал к Лёве, а я чисто рядом иду, рассказываю что-то, а он как выскочит из-за гаражей. Я малёхонько сыканул, признаюсь. Но, пацаны, чисто от нежданчика. У него реакции на меня ноль, смотрит в упор на Лёву. Я думаю: с каких пор Лёвыч со старшаками кентуется. Он бы нам рассказал, верно говорю? — парни громко соглашаются с товарищем. — Говорит еще так борзо. Я все думал про них это слухи, а он так держался, я лично правда поверил. Честное слово, поверил!

Лёва медленно стягивает кроссовки под историю друга, когда дверь резко распахивается. Лица одноклассников замирают вместе с историей. Четверо парней входят и без того тесное помещение под скрип закрывающейся двери.

Одиннадцатый класс. Возможно, единственный, для кого ЕГЭ изначально и было придумано, при чем в качестве кармы, за годы нещадного кровопития. Обычно на ребят постарше равняются, этих же принято сторониться. Только на этих четверых по шесть приводов в милицию, а это на шесть больше, чем у каждого из учащихся школы.

С некоторых пор они называют себя «Старшие» и трясут деньги, плееры и мобилы со всех, кто попадается им на пути. Особо ловких и умных пытаются заманить в свою компанию, что у них, впрочем, начинает понемногу получаться. В десятом классе все уже перепуганные, теперь вот и до девятого добрались. Первым им приглянулся Лёва.

— Че ты, подумал? — говорит тот, что по центру.

— Да, про это... — Лёва отвлекается от них и продолжает переодеваться, пока его друзья стоят не шевелясь. — Я, конечно, польщен, но у меня уроков много, некогда начальные классы грабить. Может, как экзамены сдам, стану посвободнее, или...

— Слышь, ты свои песнопения будешь в другом месте демонстрировать. Тебя не столько спрашивают, сколько уведомляют.

— А-а, — улыбается Лёва. — Ну, давайте тогда на среду после литературы поставим общий сбор шантрапы, лады? Побазарим, а на дело в пятницу, я только сестру на продленку закину, а то грабить с одиннадцатилеткой тупость. А, да, точно. В пятнадцать грабить людей тоже тупость. И в шестнадцать... и даже в семнадцать.

Стоящий справа, тот самый Егор, бросается на Лёву, и Савельев от неожиданности зажмуривается, но не отходит в сторону.

— Да погоди. Видишь, не боится. Слышь, пацан, чисто из милости, — главный целует свой крестик на шее, — даем тебе еще день на подумать. Потом по справке о болезни дома не отсидишься, усёк?

Лёва демонстративно кивает, точно солдат, и раздраженные его поведением, старшеклассники выходят из раздевалки. Парни громко выдыхают, а Савельев слегка усмехается на их реакцию. Это друзья Лёвы в нем обожали, вовремя включаемая дерзость. Только скажи, что надо, и Савельев бьется в драке за всех сразу.

— Во уроды! — кричит Дима.

Саня закатывает глаза и дает Димке подзатыльник.

— Вовремя, смельчак.

— Что делать будешь? — спрашивает Сережа, нервно поправляя свои очки. — Они прям не шутили. Да, пацаны? — парни поджимают губы, размышляя об услышанном.

— А я гордость школы, меня бить нельзя. Я им так и скажу: «Слышите, да, вы! Мне на конкурс чтецов в марте ехать. У меня олимпиада на носу, я вам так просто не дамся!»

Парни разражаются смехом. Димка добавляет «обожаю» под общие ободряющие фразы для Лёвы и вскоре мальчишки покидают вонючую раздевалку.

***

После школы Лёва забирает сестру, и они вместе бредут по направлению к дому. В этот самый момент, их догоняет Маша. Уже совсем рядом она поскальзывается еще на не оттаявшей луже и чуть не падает, но Савельев вовремя хватает ее за локоть.

— Спасибо! Еще немного и пришлось бы домашку по телефону узнавать — смеется одноклассница. — Привет, Катюш, как дела?

— Отлично, у меня двойка по математике.

— Здорово, а у меня по физике.

— Поздравляю! — беззлобно улыбается Катя.

Лёва усмехается любезностям девочек.

— Что?

— Двойкам обычно не так рады, — спокойно отвечает он, слегка цепляя поплывший снег ботинком.

— Двойка это аванс будущих достижений, — гордо заявляет Маша. — Так что, «Старшие» приходили?

— Да что вы как с инквизицией! Прям «приходили»! Так, подошли, побазарили... — Катя прыскает в кулачок от смеха. Бравада Лёвы перед девочкой это то, что делает его простым подростком. Только в эти моменты, Катя вспоминает, что ее брат не супергерой, а обычный школьник. — Я вот их не боюсь, и другим бояться нечего. А раз так страшно, потерпите до мая. Ну, или можем скинуться им всей школой на репетиторов и, глядишь, ума прибавится.

Маша улыбается торопливой болтовне Лёвы. Он