# История с любовью

Тамара Винэр

История девочки-сироты, жившей в XVIII веке, и лютеранского пастора. Крепость Тевтонского ордена Мариенбург и судьбоносныe встречи Петра I. Oб этом – повесть «Неизвестная императрица».

«Бархатную новеллу» пишут своей любовью Рафаэль, российский император и шеф жандармов. Что между ними общего? «В перстне Рафаэля яда не было. Те, кому дарили этот спрятанный в бархат перстень, сами отравляли свою жизнь и жизнь тех, кто их любил».

В Рундале в Латвии до сих пор манит своим стилем барокко замок Растрелли. А как любовь прошла через его жизнь и кому супруга Бирона напишет: «У каждого своя Голгофа. Кому – конец пути, кому – начало жизни»? Об этом в повести «Любовь в стиле барокко».

Продюсер проекта Елена Наливина


© Тамара Винэр, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

* * *

## Любовь в стиле барокко

### Глава 1

– Что же, дорогой Варфоломей Варфоломеевич, просьбу вашу уважим. Здоровья вы для наших дворцов не щадили, заслужили время и отдохнуть.

Императрица Екатерина Вторая протянула обер-архитектору свиток с именным указом отправить на лечение и в придачу кошель от неё лично. Знала о денежных затруднениях: заказов давно не было, строительство Гостиного двора остановили недовольные никчёмной роскошью купцы.

Бартоломео Растрелли, по-русски Варфоломей Варфоломеевич, получил наконец отпуск. В Италию, к солнцу, забытому в Петербурге! Получивший этот подарок из рук третьей на его веку императрицы зодчий чувствовал, что не милость это от царских щедрот, а ссылка за ненадобностью. Академик архитектуры Императорской академии художеств, создатель… Да что говорить, по Петербургу только пройдись… Вышел он из моды при новом дворе вместе со своим любимым стилем барокко.

Пока ехали в карете по Петербургу, Бартоломео не смотрел в окна. Словно отобрали у него его детищ да самого подальше отослали. Горяч, несдержан, знал это за собой. Перенёсся тягостными думами к Италии.

Дед Бартоломео, как все зажиточные флорентийцы, грезил о дворянском гербе. Щит стоял в подвале, отполированный. И ходатайства от влиятельных заказчиков сделали своё дело! Заготовленный щит украшен кометой и двумя восьмиконечными звёздами на золотой ленте в голубом поле.

Получить-то получил вожделенный титул, а денег вовсе не стало. Не хватит места всем художникам во Флоренции! И молодой Бартоломео отправился к французскому королю Людовику Четырнадцатому, всё подчинившему роскоши. Но не устоял перед соблазном приехать в Московию. Сам государь Пётр пригласил, прельстив званием графа! Высокомерие, гордыня – часто лишь это, а не деньги, наследуется дворянами.

Видно, в крови у итальянцев стремиться к роскоши, наслаждаться жизнью, но ничего не скопить. Бартоломео-младший, начинавший вместе с отцом при русском дворе, признавал за собой, что в расходах своих несдержан. Ничего не осталось от щедрой платы за петровские заказы по планировке Стрельни, Петергофа… Сколько интерьеров во дворцах по его рисункам декоративной пластикой украшалось! А его фигуры и бюсты из воска, с натуралистической точностью передающие портреты заказчиков! Даже в карете художник махал в отчаянном воодушевлении руками, то ли повторяя формы скульптуры, то ли доказывая невидимым зрителям свой талант. Советовали ему от барокко постепенно отходить, но это всё равно что от себя отказаться! Да что сейчас говорить… Сердце болит не об отставке и даже не о нынешнем фаворите Екатерины в архитектуре.

«Что детям оставляю?..» Мария Уоллес родила ему троих детей, как-то безмолвно появилась в его жизни и безмолвно исчезла. Пожалуй, заметил Бартоломео именно отсутствие жены, как ценят руку, когда её теряют. Недолго погоревав сейчас, словно дань отдал. Была боль нестерпимее для стареющего Растрелли. Чем в дороге ещё заниматься, как не ревизией сердца…

Любил ли он Анну? Для всех – императрицу Анну Иоанновну. Выделявшая в первую очередь иноземцев среди чуждой для неё русской среды, и дворец свой она поручила Растрелли. Как Анна любила балы, маскарады, роскошь во всех её проявлениях! Как и он, молодой голодный художник! Он знал за собой несговорчивый нрав, и она не умела подход к окружению найти. Может, это их сблизило, когда позировала в императорском облачении, а плакалась совсем по-женски? Ах, как Анна умела любить!

Снова взмахнул руками бывший любовник, устыдившись и одновременно сладко вспомнив былое.

А как выгнал его этот спесивый немец Бирон, которого Анна приблизила! Для всех представление разыграли, будто Бирон платить по обязательствам отказался, оттого будто скандал на весь дворец! Но на самом деле ох как не вовремя фаворит появился на пороге спальни!

Бартоломео теперь смеялся, а тогда думал: только бы в живых остаться! Пинками гнал его по лестнице вниз Бирон. А Анна и тогда смеялась: приятно женщине, когда из-за неё дуэль устраивают или хотя бы просто дерутся. Кстати, искусную работу Растрелли в курляндских дворцах так и не оплатили. Дали понять, что благодарить должен – не сослали вместе с Биронами.

Улеглось и это, при дворе за власть дрались – не до альковных историй. С Анной Иоанновной Растрелли в дружбе остался. За это и за работу пожаловала ему импреатрица ларец с драгоценностями. Особенно уральские самоцветы для художника дороги стали: дары российской природы.

А тут супруга самого Бирона, Бенигна, немка из рода фон Трейден, тоже несчастная женщина. Уж как она своего Иоганна обожала! Бенигна Готлиба – неказиста, но добра и отзывчива. Выходила замуж против воли знатных родителей за красавца Бирона, который тогда всего лишь прислуживал при дворе вдовствующей герцогини Курляндской Анны Иоанновны. И, представьте, Бирон ценил свою жену за всяческую поддержку, письма писал нежные, открыто называл супругу родственной и избранной душой. И, уже будучи императрицей, Анна Иоанновна свою фрейлину осыпала милостями тоже за дружескую поддержку.

* * *

В первую встречу с Растрелли Бенигна попросила художника в первую очередь кабинет для супруга украсить, да с продуманными мелочами вроде умывального столика повыше, чтобы Иоганну удобно было… Позавидовал тогда художник в который раз Бирону. А когда попросила Бенигна себя «потомкам оставить» в виде портрета и когда с присущей ей серьёзностью вышла при полном параде – у Бартоломео помутнение случилось.

Это Анна перед ним или Бенигна? Царственная осанка, орденские ленты, диадема… Художник застыл в замешательстве, а Бенигна приняла это за восхищение… Растрелли, итальянец, художественная натура, оценил и улыбку Бенигны. И был оценён женщиной, которой не дала природа умения вызывать мужское внимание.

И столько благодарной страсти пролилось на Бартоломео, что любил он Бенигну искренне. Так же искренне оборвал себя на полуслове, услышав от неё, что ждёт она ребёнка. И теперь Растрелли сам бежал позорно вниз по своей же прекрасной лестнице! Страх последствий подгонял его больнее туфель Бирона. Через несколько дней опомнился, сослался на временное помутнение рассудка от счастья, целовал руку Бенигны с пылкостью. Только рука та холодно отодвинулась, погасли умные глаза. Слава Создателю, хоть скандала не было! И сейчас, годы спустя, Растрелли помолился о спасении своей мужской природы…

Родилась девочка. Анна Иоанновна вызвалась быть крёстной матерью, видно, была тому причина. И девочку нарекли Анной, и сразу же взяла её на попечение сестра Бенигны Тэкла. Великому Растрелли дорога во дворец курляндской герцогини была закрыта.

Сила вдохновения после утраты любящих его женщин воплотилась в копии ларца, что когда-то подарила ему Анна. Уже не осталось ни малахитов, ни изумрудов, но ларец стал талисманом. Пусть же ещё один будет! Безотчётно, без помыслов о будущем мастерил из дерева и серебра шкатулку. А когда стояли рядом символы любви – Растрелли принял решение в один из ларцов собрать приданое для Анны, внебрачной дочери. Он не сомневался, что род фон Трейден обеспечит девочку, но ему было важно что-то передать ей от себя.

Вот и ехал он в Италию, коря себя за расточительство. Нечего ему положить в шкатулку! Перед глазами пробегали фрески, скульптуры, картины старых мастеров в его доме во Флоренции. Там сейчас жил его брат, отдавший свой дом детям. Но когда-то это палаццо дедом Растрелли было завещано ему, Бартоломео. Вместе с гербом на щите. И тут Бартоломео снова помолился небу, что озарило его. Он знает, что оставить Анне!

…Через недели пути карета Растрелли наконец ехала по родной Флоренции. Но он назвал кучеру адрес старейшего банка Италии. Ценившие клиентов по суммам вкладов, а не по внешнему виду, служащие не моргнули и глазом при виде усталого неухоженного старика в потрёпанной одежде. Имя Растрелли для Италии тоже было ключом от многих дверей. Провели к стряпчему, откуда Бартоломео вышел уже без ларца-копии. Он был так взвинчен в нетерпении исполнить своё желание, что в последние дни не останавливался на постоялых дворах, не переодевался, словно не слыл когда-то щёголем. Откуда-то появился страх не успеть. Успел!

Теперь домой, в горячую воду, выпить домашнего вина, радующего своей теплотой. В том ларце Растрелли оставил завещание для дочери Анны на своё палаццо. И постаревший, измождённый дорогой, отставленный русской императрицей, Бартоломео Растрелли чувствовал своё Возрождение.

### Глава 2

Императрица непринуждённо вела беседу во время прогулки, не оглядываясь на собеседников: кому нужно – услышат. Тема разговора вызывала у Екатерины Алексеевны заслуженную гордость и удовольствие: новые приобретения для Эрмитажа.

Французские посланники на все лады повторяли возмущение своих ценителей искусства, художников, богатых людей: философ-просветитель Дени Дидро из Франции морем отправил российской императрице семнадцать ящиков с бесценными произведениями искусства! Посыпались названия шедевров.

– Да, наш посланник князь Дмитрий Голицын вместе с господином Дидро успешно выторговали коллекцию у наследников вашего финансиста Кроза. – Императрица иронично выделила это «ваши». – Что же ваши любители искусства не поторопились? Надеялись на бесплатный дар наследников Франции? От финансистов? – Она расхохоталась.

– Мы только-только обсудили приобретённую вашим величеством коллекцию бывшего первого министра короля польского Августа Третьего, – не унимались гости, продолжая льстить, с трудом скрывая досаду. Собирательская деятельность Екатерины Великой получила признание по всему миру, что поддерживало престиж России как великой державы во главе с просвещённой монархиней.

– Да, это великолепное собрание фламандцев, голландцев, итальянцев! Общим числом шестьсот работ. Господа, вы можете полюбоваться этими полотнами в нашем Эрмитаже. Кстати, проект павильона для моей коллекции разрабатывал ваш соотечественник, Жан-Батист Деламот. – Екатерина остановилась наконец перед свитой.

Доступ в Эрмитаж был открыт только узкому кругу. Хозяйка повторяла с долей самолюбования, что её сокровища ценят только она да мыши. Но для дипломатов и государственных деятелей из других государств двери её растущей галереи были распахнуты.

– Господин Деламот? – переспросил кто-то. – Разве не великий итальянец Франческо Растрелли – автор Эрмитажа?

– У вас не совсем точные сведения, господа. – Екатерина Алексеевна перешла с радушного тона на досадливые интонации для гостей. – Наш архитектор своим барокко и рококо уж весь Петербург застроил, и не только Петербург. Эта коллекция искусства требует помещения в новом стиле. – Оправдываться перед кем бы то ни было – не для Екатерины Алексеевны. – Наш верный барочных дел мастер отошёл от дел, здоровье не позволяет.

Среди посланников послышалось недоумённое бормотание, кто-то вызвался полюбопытствовать:

– Осмелимся переспросить ваше величество. Мы располагаем точными сведениями, что господин Растрелли просил аудиенции у нашего короля, но архитектору припомнили, как в своё время его отец предпочёл российский двор. Затем отвергнутый мастер пробовал найти нового покровителя в лице прусского короля Фридриха Второго, известного своим пристрастием к барокко. Растрелли отправился в Берлин с подробным отчётом, с чертежами и описанием былых работ и своих планов. Однако Фридрих не удостоил его аудиенции, передав лишь записку с рекомендацией сделать гравюры с чертежей для публики, что доставило бы аплодисменты всех ценителей изящных искусств и наук.

– Разве наш любитель барокко не в Италии? – теперь искренне недоумевала Екатерина Алексеевна, спрашивая у своих придворных.

Непринуждённость беседы сменилась озабоченностью: неблагодарной Екатерина не была, а всё и все вокруг напоминали об отставленном архитекторе. Доложено было, что по возвращении из Италии граф Растрелли сетовал на отъезд покровителей своих – Ивана Ивановича Шувалова да канцлера Воронцова, что руганью ругался по поводу переделок господином Деламотом своих интерьеров Зимнего дворца. Также дословно были Екатерине переданы слова Растрелли: «Архитекторы на службе получают только своё жалованье и никаких иных вознаграждений, обычных в иных странах. Более того, архитектор здесь почитаем, только пока в нём нужда есть».

По высочайшему указу архитектор Варфоломей Варфоломеевич Растрелли был уволен «в рассуждении старости и слабого здоровья» с назначением ему пенсиона – тысячи рублей в год.

Не получилось Возрождения зодчего Растрелли.

### Глава 3

Утомлённый дорогами за последние полгода, устав от ругательств в адрес Италии, Франции, Пруссии, оскорблённый увиденным в архитектуре Петербурга и лично оскорблённый новым придворным архитектором Екатерины, Бартоломео Растрелли ехал в Курляндию. Его дочь Елизавета-Екатерина вместе с супругом недавно поселились в Митаве, пишут, заказы можно получить. Успокаивая сам себя, свои насмешки в адрес зятя-архитектора, граф готовился к жизни, от которой отвык, но которую не забыл.

Карета остановилась. Слуга вернулся после разговора с кучером, но Растрелли уже вылезал сам. Гнали весь день без остановки, а тут и колымажный двор, и постоялый. Художник – всегда художник, и Бартоломео с удовольствием оглядел свою любимую карету, изготовленную в Вене. Украшенная резьбой по дереву в стиле рококо, позолоченная, обитая внутри зелёным бархатом, привлекала карета внимание не только знати в столице, но и разбойного сброда. Оттого и торопились в пути.

Полюбовавшись довольно своим экипажем, граф сладко потянулся, уже отмечая августовский яблочный дух из сада и кисло-сладкий аромат свежего местного хлеба. Вспомнился и его вкус, такой же кисло-сладкий, иногда с тмином, и уже хотелось поесть не торопясь.

Близ постоялого двора остановилась не менее роскошная карета, только видавшая многое, старинная, ещё со слюдяными окнами. По суетливости людей, которых до поры и видно не было, стало ясно: персона непроста. А персоной оказался высокий грузный мужчина, сутулившийся в тёплом плаще; в ношеных сапогах, будто солдат после долгого перехода. Отвечал на приветствия по-немецки и по-латышски, не торопясь. Наконец заметил стоящего у дверей Растрелли, подошёл поближе.

– Глазам не верю. Вы ли это, господин обер-архитектор? – На Растрелли смотрели насмешливо глаза Эрнста Иоганна Бирона. Только по глазам этим да по голосу и узнал некогда стройного красавца, баловня судьбы и женщин. Словно со старого ржавого фонаря пыль стёрли – и пламя застило неприглядную оправу.

На замешательство Растрелли Бирон с горькой усмешкой продолжил:

– За двадцать лет и вы не помолодели, граф. Разве что наряд на вас по последней европейской моде.

Бартоломео с всколыхнувшимся тёплым чувством протянул старому знакомому обе руки.

Гостеприимство, оказанное прежде всего бывшему герцогу, досталось и отставному архитектору. Люди прислуживали не с рабским раболепием, но с уважительным почтением. Пока Бирон, прикрыв от удовольствия глаза, пил ржаное пиво, мысли другого неслись весёлой рысью: «А ведь неспроста мы встретились. К добру! Сейчас, когда оба отставленных едут…» Мысли сбились. А куда, собственно, едет он, Бартоломео?.. К дочери! Нет, к дочерям! И мысли порысили дальше, отмечая уже забытый вкус латышской кухни, полосатые шерстяные юбки женщин и расшитые виллайнес (даже вспомнил название этих широких наплечных платков). После копчёной рыбы и запечённых свиных рёбрышек, запитых горячим рейнвейном, мысли Бартоломео вертелись вокруг прислуживающих девушек.

Прислуга не уходила далеко, и вопросы к опальному герцогу осязаемо висели в воздухе. Уже без насмешки Бирон поведал свою историю сотрапезнику, но и всем слушателям. Говорил сухо, благодаря Петра Третьего за освобождение из ярославской ссылки, а государыню Екатерину Алексеевну – за оказанное нынче доверие. Не всё следовало рассказывать, и не обо всём хотелось вспоминать.

Во время начавшегося следствия Бирона обвиняли во всех прегрешениях правления Анны Иоанновны, но он оказался умнее и хладнокровнее своих следователей и самые страшные обвинения от себя отвёл. Первый приговор к четвертованию милостиво был заменён ссылкой в Сибирь. Вскоре перевели в Ярославль под домашний арест.

Из ярославской ссылки Бирона освободил Пётр Третий, а пришедшая к власти Екатерина Вторая разумно определила место Бирона на пустовавший курляндский трон. Как никто другой он знал местное дворянство. В верности его она не сомневалась: побывавшие в русской ссылке обратно не хотят…

Качая головами, слушатели молча расходились. Растрелли, выпив ещё рейнвейна, горько вздохнул:

– Выходит, только я отставлен.

Бирон, осознав признание, расхохотался:

– А хотелось бы, чтобы я сгинул? Вот такая планида, граф! Или титула тоже лишили? Нет? На всё Божия милость, Варфоломей Варфоломеевич. И властью, данной мне помазанником Божиим, определяю вас обер-интендантом обоих моих дворцов. Будете достраивать дворцы в Митаве и Рундале.

Мысли Растрелли чинно упорядочились, как новобранцы перед началом настоящего боя. Было о чём думать. Обер-интендант встал и молча поклонился герцогу Курляндскому. Так же в молчании оба пошли к своим каретам. Архитектор Бартоломео Растрелли ехал навстречу своему Возрождению.

### Глава 4

О герцогине Бенигне Растрелли не решился спросить. С тем же темпераментом, с каким недавно ругал всех и вся, молился за чудесного благодетеля и божился впредь воли чувствам не давать.

…Когда Бирон стал неугоден новой императрице Елизавете, то безо всякого уважения был схвачен среди ночи гренадерами, а герцогиня в одной рубашке выбежала на улицу вслед уводящим его солдатам. Один из них притащил её, полумёртвую от страха и окоченевшую от холода, к генералу. Генерал, непривычный воевать с женщинами, да ещё дворянками, велел отвести герцогиню обратно во дворец, но солдату эта канитель была ни к чему – просто бросил её в снегу. Караульный капитан, увидев лежащую Бенигну, пожалел обезумевшую и замёрзшую, приказал одеть и отнести в комнаты, где приставили к ней часовых. Вместе с арестованным Бироном и с детьми герцогиня была отправлена в Шлиссельбургскую крепость, а затем сопровождала его в ссылке.

После явленной высшей милости Бенигна сразу же со взрослым совсем сыном Петром отправились в Митаву. Эрнст Иоганн был приглашён к императрице.

…Бартоломео осматривал сад вокруг замка в Рундале: как хотелось ему достойно ответить Версалю своим ландшафтом в любимом барокко. И ответил! И императрица принимала восхищённые поздравления от европейских гостей. За десятилетия сад приобрёл уверенность в своих правах на немодный нынче стиль.

Предаться воспоминаниям и мечтаниям архитектору не дал подошедший герцог Бирон. Деловито, без слов о прошлом, которых боялся Растрелли, было изъявлено желание перестроить дворцовые церкви. И в Митаве, и в Рундале. Молодой архитектор был дан в помощь, и о зяте своём Растрелли и слова не вставил.

Не к месту было бы и напоминать герцогу о его давешней безбожной переделке дворца в Рундале. Тогда единолично и уже единовластно Бирон превратил роскошную дворцовую церковь в танцевальный зал!

С Рундальского дворца и начали. Задумал церковь с отдельным входом по лестнице, чтобы жители округи участвовали в богослужениях. Алтарь художник изобразил соответственно католическим обычаям: декоративная стена с дверьми и нишами, с эффектным обрамлением ангелов с ветвями, гроздьями и бутонами, конечно, объёмные скульптуры святых. Уже изготовленный алтарь был настолько хорош, что Бирон велел везти его в Митаву, в тамошнюю капеллу. Там они с Бенигной и жили.

Домашняя церковь располагалась рядом с покоями Бенигны. Покои – воистину: под капеллой находилась семейная усыпальница первого герцога Митавы, тут и им место.

Молилась Бенигна и за покойную императрицу, за покровительницу Анну Иоанновну… Любили они одного мужчину, рожали детей от него, крестили вместе. В чём же прегрешение? Сын Анны Иоанновны Карл воспитывался Бенигной наравне с остальными детьми от Эрнста Иоганна. Правда, брала царица Карла часто с собой в вояжи, баловала безмерно, вот и вырос повесой… Но не грех это, а слепая родительская любовь. Молилась Бенигна за дочь свою от Растрелли. Да, грешна неверностью, оттого тенью шла за супругом в ссылку и была ему духовной поддержкой. «Прости, Господи, любили мы с Анной красивые наряды: привлекательности природой не дано, и одна радость – себя украсить. Щедрой она была, верно. Да у меня и приданого было достаточно. Пришлось напомнить тем, что допросы чинили, из какого я рода».

…Молился герцог Бирон за ослеплённых властью людей. Каким преступлением оказалось после смерти Анны Иоанновны её разумное желание привлекать на службу иноземных специалистов! Так она продолжала начатое её дядей Петром Первым. Как допытывались у Бирона на допросах, отчего общалась она преимущественно с иностранцами. Как убеждал он ретивых служак, что все помыслы низложенной царицы были направлены на укрепление позиций России в Европе! Прости, Господи, этим слугам мысли их грязные. Ему ли, Эрнсту Иоганну, не знать, как старалась Анна Иоанновна возвысить их умственно и духовно, для чего учреждала военные и гражданские учебные заведения, как с ним советовалась и с курляндским дворянством прежде всего. За помощь их денежную дворянам вольностей было дано, оттого разбаловались. Грешны мы, Господи! «В чём мой-то грех, Господи? Что жалел я более всего на свете Бенигну мою и Анну, и они меня жалели. Подарки царские прежде всего от женской любви мне давались. Не опустошали мы государственную казну для своей радости. А что любила Анна балы и роскошь… Слаба женщина, Ты знаешь, Господи».

Трижды прочитал Бирон в ярославской ссылке Библию, соглашался и спорил на полях Святого Писания. Сейчас, на герцогском троне, по-другому слово Божие видел. А справедливости так и не нашёл ни в Библии, ни на земле. Екатерина Алексеевна доверила ему Курляндию в обмен на слово, что православные храмы будут строиться наравне с другими, что русские дети будут обучаться на своём языке. И слово это Бирон сдержал. А в память об Анне Иоанновне прощал недоимки простому народу, как это делала она, и возобновил данные ею же привилегии русским купцам. За всё это местная знать невзлюбила герцога, помощи от курляндских дворян в государственных делах не жди. И где справедливость, Господи? Даже в указах о разумном землепользовании и сбережении лесов, что некогда вместе с Анной Иоанновной сочиняли, и то ущемление своих интересов дворяне видят!

Молебны эти для герцога с герцогиней превратились в насущные ритуалы беседы с совестью и высшим судом.

Обер-интендант Растрелли снова остался без заказов. Чертежи в сердцах порвал, а счета хоть жги – а оплачивай. Впору к зятю за помощью обращаться, и обратился, и вовремя. Молодой дворянин Грюнхоф, переехавший в Курляндию из Пруссии, решил себе и усадьбу по европейским образцам обустроить. Неизвестный Франческо Борталиати среди местных не получил признания, так и называли «зять того Растрелли», а тут такое везение: сам герцогский архитектор Растрелли берётся! Вот стиль его… И Бартоломео Растрелли прислушивался к своему молодому помощнику – датчанину, и усадьба соответствовала фамилии владельца (Grünhof – зелёный двор). Классицизм правил бал.

### Глава 5

Впервые после опалы вернувшись в Рундальский дворец, Растрелли долго стоял у СВОЕЙ парадной лестницы. Любовался великолепием своего творения и вспоминал… Там и застала его Бенигна. Оба постарели, оба тяготились разговором. Про церкви говорили, и Бенигна показала художнику картины на библейские сюжеты, вышитые бисером ею и дочерью Гедвигой в ссылке. Всплакнула, заговорив о дочери, а после хохотала над её изобретательностью.

Избалованной девочке невыносимо было смириться с потерей придворных щедрот и привилегий. Из ссылки Гедвига даже написала письмо Ивану Шувалову, попросив его походатайствовать перед императрицей. Но письмо осталось без ответа. Вышивание бисером, молитвы для юной девицы были только возможностью обдумывать план спасения. И она придумала! Девушка знала, что религиозная Елизавета часто отправляется на богомолье в Троицкую лавру. Ночью Гедвига пришла к жене ярославского воеводы и, рыдая, поведала женщине, как близко её сердцу православие и что отец запрещает ей менять веру. Разжалобив собеседницу, Гедвига отправилась с ней в путь. В лавре они нашли графиню Шувалову, статс-даму и подругу императрицы. Жалобные стенания Гедвиги тронули и придворную даму, и та согласилась помочь. Расчёт оправдался: царица Елизавета сама вторично крестила дочь Биронов под именем Екатерина. Придворные дамы покровительствовали «Биронше», и Петру Третьему она понравилась благодаря немецкому происхождению.

Вышла замуж за барона Черкасова, который не сбежал в армию, как предыдущий жених, а был дальновидным и рассудительным. Именно баронесса Гедвига-Екатерина хлопотала перед Екатериной за ссыльных родителей.

После рассказа о дочери Растрелли ждал, что услышит что-нибудь и об ИХ дочери Анне. Герцогиня сочла свою откровенность достаточной для старых знакомых, и впредь они виделись только на людях.

Когда в Москве вышла книга стихов Бенигны, она прислала экземпляр Растрелли. Книжица в кожаном бордовом переплёте с тиснением «Великий крестоносец» была напечатана только благодаря занимаемому нынче положению Биронов. Но Бенигна гордилась, как ребёнок, этим сборником своих душой выстраданных виршей. А Бартоломео и вовсе не собирался читать – ему дорога была надпись Бенигны: «Голгофа каждому своя. Кому венец пути, кому начало жизни. Помним». Это «помним» Бартоломео долго примерял, пока не рассудил, что этого Бенигна и добивалась. Память у каждого своя, как и Голгофа, и крестный путь.

### Глава 6

С датчанином Йенсеном, определённым ему в помощники, Растрелли шумел над чертежами домовой капеллы. Аристократы и просто зажиточные бюргеры желали разговаривать с Богом, не выходя из дома, а не в храмах. «Видно, это тоже мой крест, путь к возрождению. Через строительство церквей», – смирился Растрелли. Помещения своей капеллы хозяева желали видели аскетичными, понимая неуместность рисования достатком перед Ним. По крайней мере, в алтарь дозволено было вложить незабвенную пышность барокко. Йенсен уважительно относился к заслуженной славе мастера, но с превосходством молодости настаивал на современных линиях. В данном случае – линиях классицизма. В его чертежах основание базилики всегда имело форму креста, и Растрелли не мог не согласиться с этим напоминанием об искупительной жертве Христа. Мирное обсуждение витражей в форме восьмиугольника – знака вечности – прервано было нежданными визитёрами.

К ним не шла, а почти бежала девушка в светлом платье, а за ней – сердито причитая, пожилой господин. Девица присела в реверансе и молча разглядывала и обоих архитекторов, и рисунки на скамье. Подоспевший мужчина торопился с объяснениями, но Бартоломео уже не слушал: он знал, кто перед ним. На них смотрели глаза его дочери Екатерины, его глаза, тёмные, навыкате. А лицо девушки отличалось только нескладными чертами, как у Бенигны в молодости. Веер вертелся флюгером в беспокойных руках Анны, и Бартоломео горделиво и с горечью отметил этот необузданный темперамент. О, сколько хлопот доставил ему его горячий нрав! Вернулся на землю, уловив слово «внучка». Так это сам Вильгельм фон Трейден перед ним! С запозданием поклонился, когда рассказ шёл уже о поездке фон Трейдена с внучкой по финансовым делам в Киев и Санкт-Петербург. А что делать, если у внуков другая судьба… Здесь тесть Бирона сконфуженно сбился, но все поняли, что речь идёт о сыновьях герцога…

Спасла положение Анна, которой невмоготу уже было стоять безмолвно. На Растрелли вылился водопад восхищения и Андреевской церковью в Киеве, и Смольным монастырём, и новой капеллой в два этажа в замке Митавы. Как и все женщины их рода, Анна была религиозна, но не ограничивалась только чтением молитв. Финансовое дело было для неё живым делом, а любознательность помогала чувствовать новое время. Эта же любознательность привела её и к автору дворцов Курляндии. К концу оды его творчеству Растрелли осознал, что всё это говорится на его родном итальянском. Дед горделиво молчал. Архитектор, сдержав естественный порыв обнять девушку (его дочь!), тоже поклонился молча. В горле сдавило от чего-то невозможного, горячего, больного.

Вильгельм фон Трейден в то смутное время смены власти на российском престоле, узнав о ночном аресте своей несчастной дочери Бенигны из-за этого любителя сладкой жизни, сей же момент увёз свою жену и дочь Теклу с маленьким ребёнком. Страх гнал их без остановок, пока они не сели на шведский корабль. Через несколько лет глава семьи вынужден был вернуться в Курляндию: как бы не остаться только с золотом на древнем гербе. Финансовые дела, основанные в начале шестнадцатого века в Риге банкирами Курляндского рыцарского ордена, требовали хозяйского глаза. Никому из власть имущих его семья не была интересна, и все вернулись в Митаву. Кроме горемычной супруги Вильгельма. Там, в Швеции, Текла призналась, что малышка – дочь сестры, но имя отца так и не прозвучало. Эту внучку фон Трейден воспитывал сам, и девица не растратит деньги на наряды и пустую роскошь. Со дня замужества Бенигны он не переставал роптать. Выбрала какого-то деревенского прощелыгу из… как там, Калнциемса! Глава достойной фамилии не хотел видеть, что дочь его не только некрасива, но и ограниченна и не всякий дворянин готов посвататься. Отец видел доброту Бенигны, её заботливое сердце. Такое же большое сердце и у Анны, только ума поболее.

После этой встречи Франческо Бартоломео Растрелли всю душу вкладывал в последний свой проект. Сердцем же и чувствовал, что последний это его след на земле. Он рисовал православный собор Святого Симеона и Святой Анны. Виделось бело-голубое здание, в небо уходящее золотыми куполами, с девятью колоколами. Проект собора отправил графу Панину с прошением выплатить двенадцать тысяч рублей единовременного вознаграждения. Однако прошение оставалось без ответа, и снова и снова повторял мастер, что архитектора здесь ценят только тогда, когда в нём нуждаются. Выходит, не нуждались. Как он жадно вскрывал пришедшее из столицы письмо! Сначала увидел размашистую подпись Екатерины Второй. Размер послания был невелик, сердце сжалось в недобром предчувствии. Собрание академиков удовлетворило его давнее прошение о принятии в число именитых членов Императорской академии художеств в качестве почётного вольного общника. О выплате положенной когда-то пенсии не упоминалось…

Достал заветный ларец. Этим сундучком, полным драгоценностей, одарила Бенигна за его любовь к ней. «Что-то я стал вовсе сентиментальным», – посмеялся над собой Бартоломео, когда сравнил свою нынешнюю жизнь с этим пустым ларцом. Сердце стучало: «Торопись!» Предаваться никчёмным воспоминаниям не стал, а сел писать письмо Анне. Слова не ложились так гармонично, как линии чертежей, не вставали на свои места. Изорвав в сердцах изрядно бумаги, положил внутрь сундучка своё завещание и книгу Бенигны. Завернул в расшитый гобелен и отправил с посыльным. Их дочь поймёт и без слов.

Анна фон Трейден прочитала тяжёлую бумагу с флорентийскими печатями, прочитала дарственные строки Бенигны на её книге. Посидела, обняв сундучок. Темперамент не мешал рассудительности девушки, и складывать одно с другим она умела хорошо. Она всё поняла.

### Глава 7

Когда пришла весть о кончине главного архитектора Курляндии, Анна приехала к герцогине Бенигне. Пока бежала по парадной лестнице, будто впервые рассматривала царское творение Растрелли. Да, отца. Поздно привыкать выговаривать это слово. И каждая ступень подгоняла: «Всё будет так! Он заслужил!» Не было ни слёз умиления, ни рыданий на груди тётушки – матери, ни её оправданий. Впервые через десятилетия Бенигна поблагодарила Бартоломео за то, что он был в её жизни, а сейчас своим окончательным уходом вернул ей дочь. И Анна своими доводами, что Растрелли должен остаться здесь, что это его дом, не оставляла выхода забытым чувствам. Не сразу ошеломлённая Бенигна поняла, где это – «здесь».

Ещё большее ошеломление вызвало скорое согласие Эрнста Иоганна Бирона. Он понял сразу, без заготовленных объяснений.

Вечерняя молитва супругов Бирон в этот день была общей: за упокой души раба Божиего Франческо Бартоломео. Схожими были и разговоры то ли с собой, то ли со Всевышним: «Мы все любили, как умели. За то уж наказаны на земле».

Молились искренне и дочь Растрелли Екатерина с зятем после личного визита Бирона. Уже не герцога – передал трон наследнику Петру, умно и своевременно. Приехал без церемоний, нашёл искренние слова соболезнования. А предложение Бирона вызвало немую сцену всех присутствующих. За выдающиеся заслуги архитектора предлагали похоронить в… герцогской семейной усыпальнице, в Митавском дворце! Как было не молиться провидению, ведь только что горестно подсчитывали расходы на перевоз усопшего в Санкт-Петербург!..

Отпевание проходило в той самой дворцовой капелле. Для немногих, пришедших проститься с великим российским и курляндским зодчим, было объявлено его пожелание: похоронить рядом с супругой. Оттого естественно, что никто не видел погребения.

Через некоторое время в газете «Митавские новости» появилось объявление о распродаже в доме Растрелли мебели, дорожной кареты, столового серебра и художественных изделий.

В Санкт-Петербурге об окончании земного пути великого архитектора узнали лично от его зятя Бартолиати. На специально собранном траурном заседании Академии художеств царица лично передала наследнику – архитектору, которого доселе знать никто не знал и снова забудут, пенсию Франческо Бартоломео Растрелли. Никто не посмеет говорить, что Екатерина Великая не умеет ценить искусство!

### Послесловие

Через три года проводив в последний путь любимого супруга Эрнста Иоганна, Бенигна прожила ещё десять лет в Митаве, в своих покоях. «Великая крестоносица» заслужила и уважение людей, и дворцовую роскошь, и право занять место в герцогской усыпальнице рядом с обоими дорогими сердцу мужчинами.

## Бархатная новелла

### Картина 1

> О девушке суди не по глазам,

> А в сердце глянь поглубже – пусто там.

> Данте

Рафаэль вкладывал в работу всю свою любовь к Маргарите, сидевшей перед ним. Позже отметят сходство Мадонны с этой Форнариной, как снисходительно прозвали дочь пекаря Маргариту Лути. А Рафаэль и не скрывал своего влечения, что перелилось в чувственность и бархатного взгляда, и бархатной кожи.

Поклонник женской красоты, Рафаэль Санти готов был заплатить отцу Маргариты, неудачливому булочнику, не только запрошенные пятьдесят золотых за разрешение дочери позировать. «Хоть какая-то польза от этой девчонки!» – перекрестился отец, продав в конце концов Маргариту за три тысячи золотых. Слава архитектора и живописца господина Санти искрила церковью Сант-Элиджо-дельи-Орефичи, капеллой семьи банкира Агостино Киджи в церкви Санта-Мария и главной галереей дворца «Фарнезино» в Риме. Сам Папа Римский Юлий пригласил Рафаэля для росписи дворца! Не разбираясь в тонкостях искусства, булочник понимал, что господин Санти зарабатывал невообразимые деньги. Его отцовская совесть была чиста: дочь пристроена.

Тридцатилетний Рафаэль не отказывал знатным дамам, чьи мужья делали художнику заказы, и все оставались довольны. Рано пришлось смириться с продажностью в этом свете как предметов искусства, так и самих создателей этого искусства и его ценителей. Всю свою тоску по женскому теплу, по рано утраченной материнской нежности вкладывал художник в своих Мадонн. Они были живыми, живущими рядом, в современных одеждах, такой могла быть его мать! Горькую усмешку вызывали у Санти неугасающие споры герцогини Палиано и жены де Кардоны, кто из них изображён в образе Иоанны Арагонской. Обе эти дамы одарили своим вниманием художника, когда он работал над портретом дамы в красном бархатном платье. И такие платья были у обеих дам как символ достатка и знатности рода.

Печаль Рафаэля была вызвана его убеждением, что на этой грешной земле нет места чистоте, которая и делает девушку на полотне такой красивой. Тонкие черты лица, которые, по словам его отца, Рафаэль наследовал от матери: снова сыновний неотданный долг. А бархат…

Как же любила бархат его Форнарина, его возлюбленная, в которой он увидел образ Психеи, с чего и началось его безумие! Разве это не безумие: поселить девушку в роскошном палаццо, исполнять все капризы дорвавшейся до клада простолюдинки и понимать, видеть, что не он один владеет ею! Дочь небогатого булочника скоро осознала власть своей красоты и цену этой красоте знала. Что ей архитектура Рима и далёкой Флоренции, украшенная талантом Санти, что ей эти фрески, о которых все вокруг говорят с восхищением! Форнарине важно иметь такие же наряды, как у этих восхищённых особ, а лучше бы – заполучить мужчин, владеющих дворцами и капеллами, которые расписывает её Рафаэль.

Когда Рафаэль увидел семнадцатилетнюю Маргариту, девушка смущённо куталась в яркую шаль. Она болезненно стеснялась бедной одежды, так же до боли мечтая о бархатном платье со шлейфом или хотя бы о бархатном поясе. Рафаэль часто облачал натурщиц в подобные одеяния, но девушке бедного сословия выйти в свет в бархате было невозможно. Законы регулировали его ношение, целью были борьба с расточительством и ограничение использования дорогих тканей низшими сословиями. Например, в Болонье предписывалась длина шлейфа только в два с половиной локтя для платья из алого или розового бархата, и, разумеется, только для аристократок. Жёны судей и мещан в Европе того времени могли позволить себе лишь бархатную отделку платья. Впору было позавидовать мушкетёрам французского короля, ведь их форма наполовину сшита из бархата!

Господину Санти портные не могли отказать, тем более после увиденных соблазнительных плеч Форнарины! А когда влюблённый со смехом рассказал о покоях королевской семьи, обитых бархатом, и о комплектах мебельных чехлов из той же ткани – всё в едином стиле, и комплекты эти менялись, – Форнарина впала в безумие. Только что подаренная ей роскошная вилла, с любовью наполненная Рафаэлем предметами искусства, рухнула в прямом смысле этого слова. Эти маленькие ручки, лишающие опытного мужчину рассудка, готовы были истребить всё. Какое ей дело до этого старья! Если Рафаэль её так любит, как клянётся, у неё будет такая бархатная спальня! Из алого бархата и красного атласа, как у королевы!

Ученики Санти выхватывали из её рук античные статуэтки, жалея своего учителя ещё и потому, что видели истинную природу этой молодой женщины-хищницы. Только уважение к Санти помогало юношам устоять перед соблазняющей их Форнариной. А бедный ученик из Болоньи Карло брал не только уроки мастерства у великого мастера, но и пришедшую к нему заскучавшую Форнарину. Остальные ученики посчитали личным долгом чести отомстить Карло за измену мастеру и вызвали его на дуэль. Не все они были умелыми фехтовальщиками, но общие молитвы помогли поразить неверного Карло. Если бы эта смерть могла остановить неверную Форнарину!

### Картина 2

> Есть грех ещё – ужасен и жесток, —

> Он – смерть любви: его зовут изменой.

> Данте, «Божественная комедия»

«Отец, уничтожь и эту Форнарину, и Рафаэля! Какое унижение!..» – рыдала в палаццо кардинала Биббиены его дочь Мария Довици. Несколько лет, как она помолвлена с Рафаэлем, в обществе все знают её именно как невесту того самого Санти, ученика Леонардо да Винчи. Свадьбу всё откладывали, да уже и говорить о ней перестали, семья благоговейно кивала: «О, Папа Юлий Второй, Лев Десятый, вице-король Неаполя де Кардона… базилика, фрески, дворец…» Занятость Рафаэля с его славой перемещалась по всей Италии. Но что ей, Марии, его слава?! Она любила до физической ненависти этого статного, темнокудрого, с тонкими чертами лицами молодого мужчину! Что ей его щедрые дары, которыми можно было лишь гордость свою перед обществом поддержать?! От его чутких рук, изредка обнимавших наречённую, Мария теряла и гордость, и голос, и тихо подавалась навстречу этим рукам, но Рафаэль смотрел не на неё, а сквозь почти теряющую сознание красавицу невесту. Этот взгляд, отводивший завидной невесте Италии место незавидное, отрезвлял Марию. И растущие слухи о связи господина Санти с куртизанкой Форнариной, что с радостью доставлялись женскими особами «вечной невесте», убивали в ней любовь к этому человеку. Но убить своё достойное имя в обществе Мария Довици не позволит!

Кардинал в отчаянии выбежал из залы. Но если от рыданий дочери можно было скрыться, то куда убежишь от насмешек. Вот и банкир Агостино Киджи по окончании встречи по золотому в прямом смысле вопросу повёл монсеньора Довици похвастаться в капеллу росписью самого Санти! И притворно-сочувственно спросил: «Должо быть, нелегко вашей дочери принять, что её место заняла эта простушка Форнарина?»

Уязвлённый отец только руки воздел к небу, а сеньор Агостино участливо предложил помочь уважаемому кардиналу. Господин Санти должен закончить работу в его дворце, потому жить будет здесь же. Эти художники ведь не могут без вдохновения, музы, потому апартаменты предложены на двоих. И для его музы – синьорины… э-э-э… синьоры… для Форнарины. Возможно, монсеньор пожелает усовестить эту девчонку или по-отечески поговорить с будущим зятем?

Ему! Влиятельнейшему из кардиналов Италии, чьи усилия помогли Джованни Медичи взойти на папский трон! Предлагают помощь в чём?! Но проклятия не помогут, Довици решил принять предложение банкира. Ярость и бессилие не давали разумно подготовиться к встрече, даже не мог определиться, кого готов он уничтожить в первую очередь. Пока шли длинной галереей, хозяин горделиво показывал фрески Санти, и кардинал тоже стал рассказывать о собственных портретах, о портретах дочери, выполненных Рафаэлем. Нет, уничтожить эту девку!..

И встреча состоялась. Маргарита увидела атласный плащ, пряжки на туфлях блестели угрожающе – и она повела себя так, как подсказала природа охотницы. Обнажённые плечи, взгляд покорной жертвы, жесты бархатных ручек – и уже неважно, с какой целью пришёл этот мужчина. «Ведьма!» – крестился вечером неистово Довици. «Забудь о ней! – резко пресёк разговор с дочерью. – Рафаэль никогда на ней не женится». Кардинал успокоил Марию, но не допустить этот брак было в его силах. И в его интересах: эта «ведьма» не для нежного художника.

Такого же мнения был и хозяин дворца, банкир Агостино Киджи, пригласивший скандальную пару. Не из-за спешки в окончании работ господином Санти по оформлению его дворца, а из-за жара, вспыхнувшего в расчётливом и серьёзном банкире и меценате при случайной встрече с любовницей художника. Отдав распоряжения Рафаэлю, тут же отправился в апартаменты Форнарины, где нашёл горячий приём. Что-то она ворковала про бархатное платье. Да он готов мануфактуру по производству бархата ей подарить!

Холодно было в сводчатом мраморном зале, где рождались под рукой Рафаэля неземные картины. Всю грязь этого мира оставлял мастер на земле. Античные герои любили, грешили в радостном красочном мире. Стекал воск со свечей, текли слёзы по лицу художника. Ученики с болью наблюдали за своим мастером, с какой силой и одновременно нежностью выписывал он Психею. Здесь, на стенах виллы Фарнезино, Психея будет жить века, а Психея, овладевшая сердцем Рафаэля, забирала у него жизнь.

### Картина 3

> Кто не любим, любя,

> Страшнейшую испытывает муку.

> Данте

Шестнадцатый год работал Санти над «Станцами» в Ватикане. Всё, чему научился у Перуджино, помогло раскрыть свой стиль гармонии, умиротворения. Рафаэль любил красивую музыку, красивых женщин, красивые дома. И дом был, и красивая женщина – а гармонии не было ни в сердце, ни в роскошной вилле. Не могла беречь Рафаэля ненасытная ни в чём Форнарина. Окружённая роскошью, она требовала от любовника всё время быть рядом с ней, игнорировала его работу и его славу.

С какой жалостью слушала в первые встречи Маргарита рассказы Рафаэля о его тоске по матери! Так нежно гладила его по волосам! Рафаэлю придумывалось, что так ласкать его могла бы мама, когда мальчик уткнётся ей в колени со своими детскими переживаниями. «Бедный мой мальчик», – приговаривала Маргарита (или мама?). Сейчас любовница тоже нежно выпевала, приглаживая блестящие кудри уставшего мужчины. Только нежность эта адресовалась драгоценностям, атласным и бархатным платьям, предвкушению новой роскоши… Не имевший возможности дома восстановить силы, Санти всё чаще приостанавливал работу. А заказы нужны были для исполнения капризов его Форнарины.

– Успокой своё сердце, сын мой. Тогда и тело успокоится, – услышал художник за спиной. Он уже несколько раз ронял кисти, а ученики подхватывали своего мастера и заставляли прилечь тут же, у расписываемых стен нового дворца Ватикана.

Учёный Рабио Кальве переводил для Ватиканской библиотеки греческие и восточные манускрипты. Недавно папа значительно пополнил коллекцию рукописями из Европы и с Востока, например, уцелевшими собраниями из императорской библиотеки Константинополя. Переводчик гордился, как личным достижением, что папа своим величайшим долгом считает увеличение числа копий античных авторов, чтобы во время его понтификата латинизм смог заново расцвести. Таких одержимых наукой и просвещением людей, как Рабио Кальве, были десятки при каждом правителе. Они ничего не просили для себя, оттого ничего не имели из земных благ, a оставляли после себя книги, научные труды. Кальве своей мечтой считал перевод Гиппократа на латынь и в свободное от работы в библиотеке время сидел над древним манускриптом, пока не гасла свеча. Больше одной свечи в день, точнее, в ночь этот святой учёный не мог себе позволить.

Рафаэль оглянулся на голос, в котором звучало отеческое сочувствие. Средних лет мужчина подошёл к нему, протянул флягу с вином:

– Утоли жажду, мастер. А утолить жажду твоего сердца я не в силах.

Кальве поддержал бледного художника, когда тот попытался встать.

– Нет, сегодня я не в состоянии работать. – Рафаэль хватал ртом воздух, ученики беспомощно столпились вокруг. – Лоренцо, Томазо, продолжайте работу. – Санти медленно прошёл вдоль стен с фресками, отдал распоряжения.

– Где вы живёте, синьор Кальве? – Художнику не хотелось расставаться с этим человеком. А Кальве развёл руками, как бы охватывая и Ватикан, и весь мир.

Так бедный учёный поселился в доме Рафаэля и не жалел свечей для перевода Гиппократа, как не жалел себя. А Санти, своего друга, жалел всем сердцем: за удивительную доброту, за щедрость, за талант, за несчастную любовь. Он выслушивал молча и восхищение красотой Форнарины, и сетования на её корыстолюбие, и рыдания Рафаэля, когда Форнарину открыто стали называть куртизанкой.

Каждый выбирает свою дорогу, и каждому Бог даёт посильный крест. Рабио Кальве выбрал с юности путь отречения от плотских утех, от семьи, его страсть заключалась в манускриптах и вере, что его труд нужен людям. Был ли он счастлив? Учёный не мог себе ответить на этот вопрос. Не мог ответить на вопросы Санти, который не был счастлив ни минуты в своей любви.

Позволял себе учёный только выйти на стук дверей под утро, когда Форнарина возвращалась от очередной своей жертвы, и тихо укорить женщину:

– Побереги его. Пожалей.

Форнарина вскидывала голову, как норовистая лошадка, и молча пробегала к себе. Падала на бархатное покрывало и плакала. Ей нужен был только Рафаэль Санти, но как муж перед Богом.

И это наконец понял Рафаэль, когда Кальве осмелился дать ему совет – приструнить женщину, взяв ответственность за неё перед Богом. Он же нашёл неболтливого священника, который и обвенчал Рафаэля Санти и Маргариту Лути в домашней капелле. Неделя после тайного венчания была поистине медовой. Маргарита притихла, покорно позировала художнику, нет, супругу! Сколько любви в портрете «Донны Велаты» и «Сикстинской Мадонне»! Потакая прихоти своей жены и своему гордому положению мужа, Рафаэль изображает и обручальное рубиновое кольцо Форнарины, и жемчужное ожерелье, а это символ замужества для женщины.

Спустя неделю Маргарита возобновит свои ночные похождения, а Рафаэль покроет слоем краски и обручальное кольцо, и жемчуг.

### Картина 4

> Вы потеряли совесть, разум, стыд:

> Из золота вы сотворили бога,

> Как идола язычество творит,

> Его законы соблюдая строго…

> Данте, «Божественная комедия»

Как ни поднимался Санти под своды церквей и дворцов повыше от людей, греховный дух итальянской знати и пап-меценатов пронизывал само бытие. Продавалось всё: искусство и любовь. Рафаэль не мог не позлорадствовать над безнравственностью общества и оставлял людям Сикстинскую Мадонну, написанную с его Форнарины. Неземной красоты женщина протягивает людям Младенца с небес, а земная суть этой Мадонны – распутница.

Его чистая душа, чистое искусство большей частью удовлетворяли самолюбие платёжеспособной знати. Чище и светлее владельцы его картин, фресок, архитектурных трудов не становились. Не становилась честнее его Маргарита, ради которой он брал дорого оплачиваемые заказы. Дорого обходились они и художнику. Все переживания вкупе с физическим истощением забирали жизнь из тридцатисемилетнего гения своей эпохи. Небеса пожалели Санти, и в Страстную пятницу, в день своего рождения, он оставил этот мир.

…Маргарита с удовольствием отметила, что чёрный бархат шали оттеняет её красоту, в который раз с досадой топнула ногой: нельзя покрасоваться в достойном платье! Кальве с ночи находился в капелле, молился и разговаривал с ушедшим другом. Маргарита уже решила дать этому праведнику денег на жильё, не будучи в силах терпеть его укоризненное молчание!

Весна будоражила кровь, природа звала к радостям, и так несправедливо было прощаться с молодым пригожим мужчиной, который украшал их жизнь! Похороны Рафаэля Санти были грандиозными, провожали и гения искусства, и доброго друга. Четыре кардинала, одетых в пурпур, несли его тело, а папа поцеловал со слезами его руку. Присутствующие на похоронах дамы готовы были осыпать поцелуями всё тело любимого мужчины, здесь можно было не скрывать своих горячих слёз. Появившуюся Форнарину осиротевшие женщины в молчаливом сговоре оттолкнули от ИХ Рафаэля. Так же молча, но чувствительно оттеснили от тела своего учителя ЭТУ женщину и ученики Санти. Бархатная шаль упала в толпе, аккуратно уложенные волосы растрепались, толпа словно гудела: «Убийца! Проститутка!» Шествие проследовало к Пантеону, а отвергнутая Форнарина в слезах от унижения вернулась домой.

Слуга, опустив глаза, передал Маргарите письмо. Она усмехнулась: при жизни Санти все заглядывали своей госпоже в глаза, торопясь исполнить её желания. Письмо было от Агостино Киджи: он предупреждал бывшую любовницу, что семья кардинала Довици готовится выселить куртизанку Форнарину подальше из Рима. Маргарита снова усмехнулась: ещё один мужчина бросил её. Теперь, когда она сама себе хозяйка и на этой вилле она, Форнарина, полноправная госпожа!

Любящий муж позаботился о ней, оставив и состояние, и дом. Она вспомнила этот зимний вечер: Рафаэль остановил бросившуюся к нему игривую Маргариту, молча усадил рядом с собой перед камином, слуги принесли вино и фрукты. Он протянул бумаги и очень серьёзно и тихо сказал:

– Когда меня не будет, ты не должна ни в чём нуждаться. А это поможет никогда не забывать меня.

Протянул Маргарите маленькую книгу в бархатном переплёте, на оборотной стороне – якорь с обвивающим его дельфином. С этим томиком «Божественной комедии» Данте Алигьери она должна была позировать для «Донны Велата», но, ревнуя своего любовника к натурщицам, в чьих руках уже побывала эта книга, отвергла её… Тогда Маргарита посмеялась и над грустным Рафаэлем, и над его наивным пожеланием вспоминать о нём над книгой…

В дверь снова постучали, не дожидаясь ответа, вбежал Рабио:

– Скоро здесь будут ученики Санти. Они поклялись отомстить тебе за смерть учителя. Разбитое сердце требует отмщения!

Маргарита истерично расхохоталась, протянула письмо от Киджи. Быстро прочитал:

– Довици потребуется некоторое время для своего плана, а эти юноши горят желанием поквитаться с тобой.

Он постоял в дверях, посмотрел на Маргариту, как смотрят, прощаясь:

– Я ухожу отсюда. Жить в доме моего друга без него…

Отвернулся, слёзы. Маргарита достала из комода ту самую «Божественную комедию»:

– Возьмите на память.

И не сдержалась, обняла этого скромного учёного, а оказалось, и её друга.

Кальве воскликнул восхищённо, но не от объятий женщины, а при виде фолианта:

– Это же издатель Альба! Это он отливает мелкие шрифты, так называемые антиква венецианского стиля и в удобном формате in octavo. А это его издательская марка – якорь с дельфином. Божественно!

К чему относилось последнее слово, оставленная Маргарита не хотела знать.

А дальше покатилась жизнь, но не на верх общества, куда стремилась Маргарита-булочница. Второпях бежала к отцу, и, если бы не принесённые деньги, он не пустил бы её в дом. Дурная слава распутницы, сгубившей гения, проникала чумой, и, как от чумной, шарахались от Маргариты и покупатели в пекарне отца, и мужчины. Она не могла принять небывалого положения отвергнутой, но и стать обычной обывательницей не хотела. Избегая людей, стала выходить ночами в город. Увидев заинтересованный взгляд шедшего по парку мужчины, желая проверить свои женские чары, Форнарина оголила плечи… И в неё полетели комья земли, но ещё больнее ударила ругань.

Впервые после слёз унижения и страха на похоронах Рафаэля Маргарита горько разрыдалась.

В монастыре она уверенно подписала бумаги – «вдова Рафаэля», так же уверенно сменила роскошное платье на льняные грубые камизу и котту. Бархатными и нежными были не ткани, а руки любившего её Рафаэля.