# Монфокон

Михаил Линник

Сборник рассказов и повесть «Монфокон» – это истории разных людей, повествующие о любви и потерях, о надеждах и отчаянии, о радостях и боли. Это исследование человеческой природы, где разрозненные герои объединены тонкой нитью.

«Монфокон» заставляет задуматься не только о хрупкости отношений между людьми, но и о том, как наши мимолётные слова, каждое действие влияют на жизнь других людей, порой оставляя в их душах глубокие раны.

Продюсер проекта Елена Наливина


© Михаил Линник, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

* * *

> Посвящение

> Моя дорогая и любимая семья! Словами не передать, как я вам благодарен за всё, что вы делаете для меня. Знаю, что вы всегда стараетесь изо всех сил, вкладывая в меня свою любовь.

> Я это вижу и чувствую, как вы переживаете за меня и радуетесь моим успехам. Спасибо вам за тепло, уют, поддержку и мудрые советы. Я понимаю, что не всегда могу показать свою благодарность и не всегда получается отдать всё, что вы даёте мне. Но я хочу, чтобы вы знали, я ценю всё, что вы для меня делаете. Обещаю стараться лучше и быть лучше, чтобы вы могли гордиться мной.

> Я очень люблю вас! Спасибо вам, что вы – моя семья.


## Лифт (Рассказ)

Часть 1

Высокие стеклянные джунгли. Тридцатиэтажные дома. Стекло и металл. Не больше и не меньше. Строго и аскетично. Офисное здание, дышащее деловой суетой, арендовано крупной компанией Future. Каждый этаж – отдельный улей со своими сотами, маткой, трутнями и рабочими. На каждом этаже властвуют свои амбиции и отсчитывают минуты дедлайны.

В здании царит типичная для такого места атмосфера: одинаковые стулья чёрного цвета с небольшими твёрдыми пластмассовыми подлокотниками и мягкой тканевой спинкой, столы серого цвета, на которых стоят матовые компьютеры и лежат дешёвые мышки с клавиатурами. Стены пепельного оттенка и такой же безликий ковролин на полу. И всё это унылое однообразие обдувается ледяным воздухом стандартного кондиционера.

В каждом отделе – от шести до десяти человек, отвечающих за определённые задачи. Они отрабатывают день с девяти утра до шести вечера. Ни минутой позже. И самое странное, что они не хотят ничего менять в своей жизни. Конечно, мы не будем стричь всех под одну гребёнку и огульно осуждать таких людей, называя их – офисным планктоном. Все люди разные.

И в каждом же отделе с высокомерным видом восседает начальник подразделения. Иногда, знаете ли, встречаются такие заурядные личности, ничего из себя не представляющие. Они не умны и не красивы, не честны и не ответственны, но почему-то всегда считают себя лучше других. Закрепившись на каком-то незначительном уровне, они думают, что стали королями. Возникает закономерный вопрос: «Was hat dich bloß so ruiniert?»[1] Отчего ты стал таким стервятником? И если обижаешь другого, потому что чувствуешь свою уязвимость, неуверенность и несовершенство, почему не прекратить эту ярмарку тщеславия? Будь умнее и выше этого! Но… нет.


Впрочем, пусть поступки и действия начальника останутся на его совести. Нас больше интересует здание, где многие из служащих просто просиживают рабочие часы, не получая от этого ни удовольствия, ни радости. Точнее, нас волнует не само здание, а лифт. Он, словно транспортная артерия, связывает мелкие иллюзорные миры, неутомимо перевозя сотрудников вверх и вниз. Внутри железный мешок ничем не отличается от остальных его собратьев, выпущенных на заводе: зеркальные стены множат пространство, невидимые глазу динамики изливают тихую мелодию, а светодиодные лампы источают холодный, безжизненный свет.

В часы пик он превращается в бочку с сардинами. Люди забиваются в него так плотно, что иногда им не хватает воздуха. Каждый старается занять как можно меньше места, избегая зрительных контактов. В такие минуты даже самые общительные коллеги становятся молчаливыми и отстранёнными.

Эта конструкция – безмолвный свидетель бесчувственной призрачной жизни. Лифт подобен своим гостям. Внутри у них кровеносная система и жизненно важные органы. Души их пусты, а на лицах – маски спокойного безразличия. Знакомо, не правда ли?

Тот день заканчивался как обычно. Оболочки заполняли лифт, нажимая на кнопки, перекидываясь короткими фразами. Но на четвёртом этаже что-то пошло не так. Свет моргнул и погас. Кабина дёрнулась и сорвалась вниз, издавая душераздирающий скрип. Удар о бетонный пол. Повисла зловещая тишина.

– Verdammt[2], – застонал человек, держась за голову. – Как же голова раскалывается!

В ушах звенело, тошнота подкатывала к горлу. Мозг лихорадочно цеплялся за последние события.

– Что… что случилось? – прошептал мужчина, постепенно приходя в себя. – Точно… Лифт упал…

Его сердце учащённо билось.

Удар был сильным, но не смертельным. Тем не менее двери лифта заклинило. «Итак, я жив, но что дальше? Как долго мне придётся тут торчать? Позвать на помощь? Но услышат ли меня?»

– Так, хорошо бы что-то предпринять… Да, неплохо бы!.. Точно надо! – забормотал под нос человек, а затем со злобой прокричал: – Но где же мне найти этот чёртов свет? Проклятье!

– Тихо, Арти. Не стоит так сотрясать воздух. Сейчас всё будет, – внезапно прозвучало в темноте.

Послышался металлический звук открывающейся крышки Zippo, а после щелчок огнива. Тесную каморку серого матового цвета озарил маленький огонёк зажигалки.

– Спасибо, Роберт. Мне намного лучше, хотя… – Артур помедлил. – Где документы? Куда они подевались? Они важны для клиента, я не могу их потерять!

В голосе Артура послышалось беспокойство. Он начал озираться вокруг, но, нащупав под собой что-то мягкое, немного успокоился. Вытащив из-под себя кожаный портфель, адвокат крепко прижал его к себе.

– Какой ты у нас нервный, однако! – иронически заметил Роберт. – Кто бы мог подумать, что старший брат станет таким деловым!

– Хватит, Роб. Сейчас не время для твоих острот! – фыркнул Артур. Но немного помедлив, добавил: – Ты сам как? Цел?

– Со мной всё alles gut[3]. – Роб поднял большой палец. – Я живее всех живых, ты же знаешь. В воде не тону и в огне не горю.

– Какое облегчение, что я тут не один, – ответил адвокат, поправляя галстук с рубашкой, – и что бумаги не пострадали.

– Братишка, ты всегда был серьёзным, старался соблюдать правила и законы, но согласись – это всего лишь бумажки, – цокнув языком, усмехнулся Роберт.

– М-да… Роб, ты, как всегда, в своём репертуаре. Полное безразличие. Из-за этого ты так и остался барменом, ничего не добившись. А тебе уже давно не двадцать и даже не двадцать пять. А что дальше? Так и будешь протирать стаканы до старости?


Воцарилась пауза, тягостная и липкая. Они замерли, не зная, чем залатать прореху молчания. Звенящая тишина походила на ожидание у школьной доски, когда губы шепчут бессвязные обрывки формул и правил, а в голове лишь отчаянная мольба о спасительном звонке на перемену.

– Да, ты прав. Надо что-то делать. Нельзя просто так сидеть сложа руки, – наконец выговорил Роберт, вставая.

Потерев переносицу, Артур последовал примеру своего брата и подошёл к кнопкам. Нажав на звонок, он замер в ожидании ответа. Но тишина продолжала давить и звенеть в ушах. Мужчина всё нажимал и нажимал на кнопки пальцем, в надежде услышать чей-нибудь голос. От напряжения костяшки пальцев побелели, а на лбу выступил пот.

– Хорошо бы что-то придумать… нельзя просто сидеть сложа руки, – повторял адвокат как заведённый.

Панель содрогнулась от серии ударов. После десятков тычков кнопки не выдержали и начали крошиться и выпадать, пальцы закровоточили, а мозг продолжал искать выход из западни. Пол обагрился каплями крови. Послышались всхлипы и мольбы о помощи. Человек, который ещё пару минут назад излучал полнейшее спокойствие в своём кабинете, упиваясь собственным величием, бился в истерике, как маленький ребёнок. Из горла вырвались хрипы, а вздувшиеся вены пульсировали на висках. Он стал зверем в человеческой плоти.

Через некоторое время топливо в зажигалке закончилось, и кабина погрузилась в сгустившийся мрак.

– Ты там живой, Арти? – раздалось в темноте.

– Да, – тихо ответил тот.

– Я-то совсем и забыл, что у тебя клаустрофобия. Ты так и не излечился?

– Больше года я наблюдался у психиатра, но так и не сумел её преодолеть, – отозвался мужчина, шмыгнув носом.

Артур отчаянно хотел выбраться из этого проклятого места. Он начал неистово молиться, сжав кулаки. Кровь снова засочилась из пальцев. Вера в то, что сейчас их вытащат, не давала ему окончательно пасть духом.

«Вот-вот и двери раскроются, зайдут пожарные и заберут нас», – крутилось у него в голове. Опустившись на пол, Артур сцепил окоченевшие пальцы на коленях и принялся раскачиваться, словно маятник отчаянной надежды. В этом мерном движении и тихом самогипнозе таилась хрупкая надежда на счастливый исход. Только Богу было известно, что творилось в душе этого несчастного. Время превратилось в мучительную вечность, где секунды были минутами, минуты – часами, а часы – годами. Человеческий разум метался, словно бабочка, попавшая в стеклянную банку. Воспоминания, обрывки фраз, лица, тревога, холод, агония. Боль… Бо-о-оль… Сладкая боль…

Мир распадался и менялся, как стеклышки в калейдоскопе. Это была не жизнь, а сюрреалистический кошмар безумца, одетого в смирительную рубашку. Артур пытался зацепиться за островок разума в океане пустоты. Страх парализовал его волю, лишив возможности действовать. И тут адвокат внезапно услышал слова своего лечащего врача:

– Когда вас охватывает сильнейшая тревога, сделайте вдох. Представьте себя в Осеннем лесу, где царит тишина и покой. Вдохните полной грудью кристально чистый, прохладный воздух. Пусть он проникает в каждую клеточку тела, неся с собой умиротворение. Почувствуйте, как спокойствие мягко окутывает вас, словно шерстяной плед. Душа и разум освобождаются от гнетущих пут тревоги, обретая ясность. Мир вокруг затихает, теряя свои острые углы и пугающую суетливость. В этот миг не существует ничего, кроме вас и завораживающего Осеннего леса. Вы здесь и сейчас. И это «сейчас» – прекрасно.

Артур попытался представить этот лес. Закрыв глаза, он из одной пустоты перешёл в другую. Мелкий озноб усилился. Теперь адвокат сидел не в черноте лифта, а в парке на влажном мягком покрове из листьев. Золотой свет пробивался сквозь кроны пожелтевших деревьев, окрашивая всё вокруг в сладкие медовые тона. Ни крики птиц, ни дуновение ветерка не тревожили этот старый, усталый лес.

Взяв листья, мужчина поднёс их к носу и вдохнул прелый запах. Он напоминал о быстротечности времени, о неизбежности перемен, о красоте увядания, заставляющей остановиться и насладиться ускользающим моментом. По щеке скатилась горячая слеза. Артур опустил руки и встал, направившись к дорожке из жёлтого кирпича, проходившей неподалёку. Под ногами слышалось лёгкое шуршание листвы.

Солнце ласково согревало бренное тело, а ветерок ласкал лицо. В глубине леса журчала речушка. Услышав её, мужчина ощутил неутолимую жажду. Подойдя к воде и наклонившись, мужчина заметил в кристально чистой воде форель. В голове сразу заиграла песня Die Forelle[4] Франца Шуберта со старой виниловой пластинки, где приятный баритон пел о судьбе несчастной рыбки, парившей в прозрачном безмолвии.

Адвокат опустился на колени, ощутив прохладу влажной земли. Сложив руки лодочкой, мужчина зачерпнул воду. Она была обжигающе холодной, но в то же время освежающей. Наслаждаясь каждым глотком, адвокат жадно пил. В чистейшей воде отражалось голубое небо, маленькие солнечные зайчики играли на поверхности воды.

Странные ощущения. Никаких эмоций, одно лишь спокойствие и умиротворение. Видение поглотило разум бедного человека. Вдруг музыка резко оборвалась, и певец замолчал.

Артур оказался около поля созревшей ржи. Невдалеке виднелся ветхий деревянный дом с закрытыми выцветшими, потрескавшимися от времени ставнями. Откуда-то послышалось рычание автомобилей и перезвон детских голосов. Кто-то громко звал его. Ему захотелось подойти поближе к дому и открыть ставни, но ноги окаменели. Только сердце монотонно билось, качая кровь по венам…

Удар.

– Арти, что с тобой?

Ещё один удар, потом ещё и ещё.

– Артур, открой глаза! – голос перешёл в крик.

– Тише, тише, – пробормотал адвокат, – не стоит кричать, голова и так раскалывается.

– Ты начал что-то бормотать, я позвал тебя, но ты не ответил, бубня про какой-то осенний лес. Подумал, что с тобой что-то приключилось и ты стал сходить с ума.

Повисло молчание. Роберт прислонился к стенке и замер.

Адвокат снова закрыл глаза. Ему казалось, что он опять сидит в своём офисе, листая документы, попивая горячий кофе из чёрной кружки, которую приносила миловидная белокурая секретарша. И ради этого Арчи учился и проводил всё своё время за учебниками? Зачем? Оно того стоило? На это ушли его лучшие годы?.. Но новенький Dodge Viper и отличная квартира в престижном районе говорят обратное: не зря всё это было. Правда, недосыпы, эмоциональные срывы, ненависть ко всему и вся… А может…

Глаза стали слипаться, и он забылся сном.

Часть 2

Ощути ледяное прикосновение ветра, его порывы, словно шёпот древних духов. Почувствуй сердце Осеннего леса. Здесь царит безмолвие, покой, в котором рождается тишина. Место, где рушатся оковы материи и иллюзии и живёт первозданная свобода. Опустись на ковёр пожелтевших листьев, расстели на них свою душу. Дай волю эмоциям. Кричи, взывая к тишине, рыдай, танцуй в вихре чувств, пой, как птица, освобождённая из клетки. Здесь только ты и лес, вечный хранитель твоих тайн. Он скроет всё от посторонних глаз, укроет тебя в своём жёлтом лоне. Окунись в его глубину, и тогда, быть может, душа твоя очистится, словно родник, освобождённый от камней и ила. Вдохни полной грудью. Это запах ушедшего лета, застывший в каплях росы. Найди лесное озеро. Пусть его ледяная вода смоет с тебя печали, обиды, боль, страдания. Всё, что тяготит твоё сердце и душу, мешая расправить крылья. Родись заново. Почувствуй Осенний лес. Он – ты.

Адвокат проснулся и застонал, оторвавшись от стены. Мужчина обхватил голову руками. Посидев так с минуту, заложник лифта начал медленно массировать виски и глубоко дышать.

– Роберт, ты где? – спросил Артур.

Ответа не последовало.

– Роберт! РОБЕРТ!!! – крик, переходящий в зловещий хохот, растворялся в шахте лифта, заманившего брата в пучину невольной западни.

Шатаясь, мужчина поднялся на ноги и, словно слепой, ощупал холодные стены. Но от брата не осталось и следа.

«Может быть, мне показалось?» – подумал он. Вдруг за его спиной что-то щёлкнуло. Резко обернувшись, Артур увидел пламя зажигалки, а потом злобный оскал Роберта.

– Куда ты исчез?

– Я всё время был тут, – отозвался Роберт.

Затем он неторопливо достал из кармана серебряный портсигар и положил его на коленку. На его зеркальной поверхности играли отблески огня. Лёгким щелчком откинув крышку, молодой человек мужчина извлёк оттуда белоснежную сигарету без фильтра и закурил.

Помещение наполнилось дымом. Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом.

– Вот это я понимаю… Не зря говорят, что жизнь хороша. Скажу так: с гаванскими сигаретами она просто великолепна, – сделав ещё одну затяжку, произнёс Роберт. – Запомни, братишка, hominis est errare[5].

– Ты же обещал мне, что бросишь курить. Клялся здоровьем матери, что не притронешься больше ни к одной сигарете! А что я вижу… Опять затягиваешься, – злобно фыркнул Артур.

Роб заулыбался и бросил дымящуюся сигарету на пол, затушив её мыском ботинка.

– Так это и была последняя, – в кабине раздался нервный смешок, больше похожий на клокотание ворона, чем на человеческий смех.

– Вот она, твоя вечная червоточина, – в голосе брата слышалось отчаяние. – В этом и есть твоя проблема. Ты привык бросать слова на ветер. Зачем обещать то, чего и не планируешь выполнять? Где твоя совесть? Где порядочность? Тебе самому не противен этот фарс?

Лицо Роберта, утратившее всякое человеческое подобие, исказилось гримасой ярости.

– Ну извините, пожалуйста, ваше высочество, – фыркнул он. – Ты же всегда обо мне заботился. Делал вид, помню. И все же… НЕ ПОМОГ, когда я так нуждался в понимании и поддержке. Дрянной братишка.

– Что?! Я сделал всё, чтобы вытащить тебя. Пытался… Я… – голос Артура задрожал.

– Да и ладно. Я тебя не виню ни в чём. Такова, значит, моя судьба, – улыбнулся юноша и похлопал брата по плечу. – Ты себя только не кори. Мы ведь родные люди, а родня должна держаться друг за друга, что бы ни случилось. Разве не так?

В лифте опять повисла тишина, густая и липкая. Адвокат не мигая смотрел на огонь, застывший в странной неподвижности. Пламя вроде бы горело, но не жило. «Странно… почему оно не движется?» – мелькнула мысль, но тут же потонула в надвигающемся ощущении нереальности и оборвалась.

– Давай забудем всё. Хорошо? – Роберт протянул руку.

Они пожали друг другу руки.

– Держи зажигалку ровно, не урони, – оглядев в который раз кабинку лифта, попросил адвокат. – Я попытаюсь вытащить нас отсюда.

Целый час Артур провозился с дверью, но все попытки были тщетны. Обессиленный, мужчина рухнул на пол. «Чёрт, ничего не выходит, – промелькнуло у него в голове. – Но я должен… я обязан спасти брата. Хотя бы в этот раз. Но как?» Внезапно его словно озарило яркой вспышкой молнии. Взглянув наверх, он подумал: «А что, если?..»

Поднявшись, адвокат принялся подпрыгивать, стараясь дотянуться до люка лифта, но тщетно.

– Арти, перестань мучить себя. Давай просто посидим. Тебе уже за тридцать, а ты скачешь, словно кролик. – Роб достал из-за пазухи фотоальбом с корабликом на лицевой стороне обложки.

– Где ты всё это время прятал альбом? – удивился Артур.

– Давай без глупых вопросов, хорошо? – усевшись на пол, попросил Роберт. – Нас обязательно найдут, я обещаю. В твоей конторе наверняка хватились тебя. Ну или твой клиент, к которому ты так спешил, точно уже достал звонками твою секретаршу… Давай-ка лучше вспомним наше детство. Ты же ещё его не забыл, господин главный юрист компании? Я прав? – съехидничал юноша.

– Ладно, ладно, – нехотя согласился мужчина.

Примостившись рядом с братом, он взял в руки альбом с фотографиями. Кораблик на лицевой стороне напомнил о детстве, а голубоватый цвет обложки – о море и спокойствии.

«Как эта ветхая реликвия уцелела? Обтрёпанные края, листы, держащиеся, казалось, на честном слове… А ведь когда-то этот альбом был вратами в мир беззаботного счастья, звенящего смеха и беспечных дней, где мы гуляли часами, играли в различные игры, а по выходным собирались всей семьёй и пили вкусный чай с бабушкиными пирогами. А приключения, а холодный сок, разлитый в компании верных друзей… Где же они теперь? Куда канули?» – думал Артур.

Открыв первую страницу, он замер. Со старой фотографии на него смотрело лицо молодой женщины с ребёнком на руках. Мама. На следующем фото та же женщина, рядом с ней – подросший малыш лет пяти, и на руках у неё аккуратный свёрток – его брат. В памяти всплыл образ матери так отчётливо, словно они расстались только вчера. Мужчина до сих пор слышал её голос: «Арти, оберегай своего брата. Вы должны быть друг для друга опорой. Помни, родные люди – это навсегда. Только семья примет тебя любым и будет ценить просто за то, что ты есть».

Перелистывая альбом, он словно проживал жизнь заново. Вот у них выпадают первые молочные зубы, вот они робко переступают порог школы. Первый неуклюжий самолётик, первые друзья, шум моря, брызги смеха. Каждая фотография отзывалась теплом в груди, воскрешая в памяти давно забытые ощущения. Артур словно вернулся в детство, где солнце светило ярче, а мир был полон чудес. Эти пожелтевшие страницы были не просто снимками, а маленькой историей больших жизней.

На глаза ему попалась фотография с озером, где белел песок. Она ему показалась очень знакомой. Мужчина взял её в руки, и… вдруг всё потемнело. Пропала кабина лифта, исчез альбом и фотография в руке. Но самое страшное, пропал его брат.

Поднявшись, адвокат медленно двинулся вперёд. Сделав пару шагов в непроглядную темноту, он уловил едва различимый щелчок. Неожиданно над ним вспыхнула лампа, а потом вторая, третья. Последняя тускло осветила металлическую дверь в конце коридора. Адвокат, ведомый странным чувством, медленно направился к ней. Каждый его шаг, словно отсчитывая секунды до неизбежного, отдавался гулким эхом в пустом незнакомом пространстве. Подойдя вплотную к двери, он обхватил холодную ручку и толкнул дверь плечом, и… его взору предстал песчаный пляж, омываемый тихими водами. Спокойная гладь озера была настолько прозрачной, что можно было разглядеть в мельчайших подробностях подводный мир со множеством снующих рыб.

Артур встал как вкопанный, пытаясь понять, где он. Обрывки мыслей метались в голове. И тут неизвестно откуда перед ним раскинулся океан – бескрайний, суровый. Подойдя к кромке воды, мужчина увидел человека, восседавшего на большом камне, обточенном волнами. Тот что-то писал палочкой на песке. Он был одет в майку с надписью Heavenly Paradise[6] и светлые брюки. Когда адвокат подошёл к нему, незнакомец обернулся и произнёс:

– Дорогой друг, ни о чём не спрашивай. Я понимаю тебя. У тебя столько вопросов ко мне… Прости, я не представился. Меня зовут Микаэль. Мне надо показать тебе кое-что, иди за мной.

Поднявшись, Микаэль двинулся в сторону океана и, не обращая внимания на прибой, пошёл по его глади, словно по земной тверди. Артур замер, потрясённый, а затем, не веря своим глазам, осторожно последовал за ним. Пройдя около сотни метров, они остановились посреди безбрежного океана.

Микаэль повернулся к нему. Его выбритое лицо с небесно-голубыми глазами озарялось улыбкой, а кудрявые волосы развевались на ветру. Протянув руку к ошеломлённому адвокату, он воскликнул:

– Вспомни! – а затем резко ударил того в грудь.

И вдруг бездна разверзлась под ногами, и через секунду над его головой сомкнулась вода. «Scheiße»[7], – это единственное, о чём успел подумать Артур. Он барахтался в воде, пытаясь выбраться на поверхность, но внезапно уловил слабый звук: кто-то звал его из глубины, моля о помощи. Мужчина опустил голову и заметил призрачный силуэт, медленно уходящий вниз. Адвокат не раздумывая бросился следом. Несколько отчаянных гребков – и он достиг незнакомца. Схватив его за плечо, Арчи развернул мужчину лицом к себе и… узнал лицо брата.

Темнота. Артур снова сидел в лифте, а перед ним стоял брат, одетый в поло и шорты, с которых стекала вода. Роб смотрел на старшего брата и мрачно улыбался.

– Неужели ты так ничего и не понял? Я твоё воображение, всего лишь ВООБРАЖЕНИЕ, живущее у тебя в голове. Знаешь, почему ты меня видишь?

– Нет, почему же? – Артур с удивлением уставился на призрака.

Хлёсткая пощёчина обожгла ему щеку, а следом в живот вонзился удар, лишая дыхания.

– Потому, что ты считаешь себя виноватым в моей смерти. Но я сам это сделал. САМ! Тебе всё равно не удалось остановить меня. Это моя жизнь, и только я в ответе за неё. Ты должен простить себя и… отпустить меня.

Новый удар обрушился внезапно, за ним последовал ещё один, и ещё. Адвокат свернулся калачиком от боли и уже не пытался защищаться. Но когда лицо адвоката захлестнула кровавая волна от новых ударов, то он не выдержал и в отчаянном рывке обхватил руками шею мучителя. Его пальцы вцепились в плоть, сжимая, лишая кислорода. Хватка становилась всё сильнее, беспощаднее.

– Ты должен, ты обязан простить себя. Ты не виноват, – повторял младший, продолжая наносить удары.

– Нет, я не могу. Я виноват во всём, – стонал адвокат.

– Ты должен, скажи это. Освободи нас! – прохрипел Роберт.

– Я… я не виноват… – наконец-то сдался адвокат и потерял сознание.

– Артур, Артур. Очнитесь. Вы слышите меня?

– Да, – с трудом произнёс мужчина.

Чьи-то руки приподняли его голову и поднесли бутылку воды к губам.

– Выпейте воды… Как вы себя чувствуете?

– Что… произошло? – Артур попытался вспомнить, что с ним приключилось. – Где я?

– Лифт сорвался. Вам повезло, что уцелели. Никто и не надеялся найти вас живым.

Искалеченного Артура осторожно вынесли на руках сквозь покорёженные двери лифта в коридор, где толпа зевак затаив дыхание глазела на выжившего человека. По сторонам стояли зеваки и смотрели во все глаза на потерпевшего. Мужчину бережно положили в машину скорой помощи и сделали обезболивающий укол.

– Куда вы везёте меня?

– Вам нужно в больницу. Похоже, у вас сотрясение и перелом обеих ног.

Глядя на бригаду врачей, мужчина сосредоточенно думал о том, что же сейчас произошло. Вдруг внезапная мысль пронзила его. «Где мой кейс?» – приподняв голову, он немного успокоился, почувствовав, как рука сжимает кожаную ручку портфеля.

«Окунувшись в прохладу Осеннего леса, словно пеленой смываешь с души бремя мирской суеты. Здесь нет места ядовитой и жалящей злобе, нет страданий и разъедающей зависти. Тут стираются грани между богатыми и нищими, между властителем и простым людом. Возрождается таинственная связь с природой, напоминая, что мы – малая часть её дивного чрева. Часть чего-то непостижимого, несказанного, дарованного нам её щедрыми руками. Существуют жизнь, добро, всепрощение и безбрежное счастье. Каждый миг ценен и дарует новую надежду. Друзья верны слову, а любят тебя не за богатство и славу, а за то, что ты – Человек. Человек со своим миром, со своими взглядами, мечтами и тараканами в голове. Ценят твою искренность, способность сопереживать и быть рядом, когда об этом молчаливо просит душа».

Открываешь глаза.

Темнота.

## Копьё небес (Новелла)

> Пусть же мои слова станут эпитафией угасающей тьме и колыбельной песней рождающемуся рассвету!

Пролог

Ясная, немая ночь. Серебряная вуаль призрачного света окутывала город Гелиополь и древние пески Египта. Река Нил, преображённая лунным оком, струилась живой лентой, на ней появлялись и исчезали седые блики. Легкие и изящные фелуки[8], будто тени, скользили по зеркальной глади, оставляя за собой едва заметный след. На борту каждой царило сонное спокойствие, нарушаемое слабым плеском волн о борта.

Пирамиды, освящённые благословенным оком Исиды, возвышались вдали, тая в себе загадки небожителей-фараонов. Яркий свет смягчал острые углы каменных глыб. Чёткие геометрические формы, вдохновлённые богами и воздвигнутые руками смертных, в тени Нефтиды[9] виделись неотъемлемой частью ландшафта. Они, нубийские стражи, охраняли вечный покой тех, кто лежал в глубоких мастабах[10].

В сердце всего этого великолепия, в потайных катакомбах храма, что возвышался неподалёку, собралось тайное общество.

Тут находились жрецы, чьё величие и непостижимые знания не поддавались разуму простых смертных. Облачённые в жёлтые льняные плащи, двойные схенти[11] и сандалии, они носили на шее золотую змею, кусающую себя за хвост, – знак вечности и божественного круговорота. Поодаль от них, в тени колонн, расположились меджаи[12] c хопешами[13]. Их преданность была выкована в горниле битв и скреплена кровью, словно клятвенной печатью.

Двери, сокрытые в сумраке изваяния Сета, отворились, впуская главу тайного общества в святилище. Все повернулись в его сторону и встали на колени, подняв руки в знак уважения. Он приблизился к алтарю из обсидиана. На отполированной поверхности мерцали отблески огней, горящих в чашах-светильниках.

На алтаре покоился жезл Уас из слоновой кости, увенчанный золотой головой животного воплощения бога Сета с драгоценными камнями вместо глаз, а его нижняя часть завершалась раздвоенным хвостом, намекающим на коварство и обман.

– Братья, – начал речь главный жрец. Его голос эхом разнёсся по залу, украшенному колоннами и рисунками на них. – Мы, хранители знаний и силы фараонов, собираемся здесь, чтобы подтвердить нашу верность Анх Ба[14].

Он взял в руки жезл и высоко поднял его.

– Готовы ли вы вновь принести эту клятву?

– Готовы! – раздался громогласный хор.

Присутствующие жрецы в едином порыве двинулись к алтарю, их ладони прильнули к холодной гладкой поверхности камня.

В наступившей тишине раскатился густой громоподобный голос главного жреца:

– Во имя Ра, чьи руки перемешивают песок времени, перед ликом Осириса, стража рождения и смерти. Мы, наречённые слуги, клянёмся скрывать деяния наши от взоров непосвящённых. Да не услышат о наших шёпотах уши недостойных. Клянёмся почитать и хранить знания древних, как смертные поклоняются мудрому Тоту[15]. Клянёмся помогать братьям и сёстрам, которые нуждаются в защите и справедливости. Клянёмся соблюдать и передавать традиции Анх Ба, как фараоны соблюдают законы Маат[16]. Клянёмся хранить и применять силу лишь во благо. Если мы нарушим эту клятву, да постигнет нас гнев Сехмет[17] и превратятся наши тела в прах. Ankh wedja seneb![18] Да будем мы жить во славу Анх Ба!

– Да будем мы жить во славу Анх Ба!

1

1 сентября 2009 года

Сидящая справа от меня девушка лет восемнадцати приподняла шторку иллюминатора. Тут же косые лучи заходящего солнца больно ударили в глаза. Поморщившись, я потёр их и сладко потянулся. В салоне царило спокойствие и умиротворение. Монотонный гул двигателей и комфортная температура располагали к отдыху. Многие пассажиры, измотанные одиннадцатичасовым перелётом, дремали в своих креслах, погрузившись в объятия Морфея.

В проходе возникла миловидная стюардесса со стальным взглядом, но лёгкой улыбкой на губах. Безупречно сшитая форма, которая успела слегка помяться, подчёркивала стать девушки. Каштановые волосы уложены в строгую ракушку, подчёркивая строгий образ.

– Простите, мисс, не подскажете, когда мы приземлимся? – поинтересовался я.

– Примерно через час с четвертью. Вам что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо. В меню этого блюда нет.

Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором читалось то ли лёгкое осуждение, то ли любопытство, но тут же рассмеялась и зашагала к кабине пилотов.

Я же откинулся на спинку кресла и через иллюминатор стал разглядывать расстилающийся внизу пейзаж. Под железными крыльями самолёта виднелись огни дорог и небольших городков, а между ними темнели извилистые русла пересохших рек и широких озёр.

Через некоторое время на информационной табличке вспыхнул символ «пристегнуть ремни». По шумящему громкоговорителю раздался голос стюардессы:

– Уважаемые пассажиры, мы приближаемся к аэропорту Турина имени Сандро Пертини. На время посадки обслуживание прекращается. Просим вас застегнуть ремни безопасности, привести спинки кресел в вертикальное положение и убрать столики. Благодарю за внимание.

Под брюхом самолёта раздался щелчок, и из его чернеющего чрева выдвинулись шасси. А ещё через мгновение, вздрогнув всем корпусом, самолёт дёрнул крыльями, выпустив посадочные закрылки и готовясь к приземлению.

Спустя томительные минуты ожидания авиалайнер, развернувшись перед заходом на посадку, стал снижаться. Лёгкое покачивание, и вот шасси уже коснулись земли. Крылатая машина, припав к взлётной полосе, завершала свой путь.

Я застыл, прильнув лбом к иллюминатору. Передо мной открылась панорама высоких гор, покрытых снегом. Сквозь преграду в виде акрилового пластика до меня донеслось их морозное дыхание с кристально чистым воздухом. Они будто сошли с глянцевой подарочной открытки. Масштаб поражал воображение. А последние лучи солнца, касаясь вершин, окрашивали их в багровые оттенки.

Миновав паспортный контроль и забрав багаж, я прошёл в зону прилёта. Тут, как всегда, стояли толпы встречающих. Среди всего этого моря лиц пестрели букеты цветов, реяли разноцветные воздушные шары и дрожали большие самодельные плакаты с надписями на итальянском языке.

Пройдя через толпу, я, услышав оклик, обернулся и увидел человека в скромной клетчатой рубашке, чёрных джинсах и того же цвета мокасинах.

– Синьор, вы, должно быть, Томас Морган? Я ведь не ошибаюсь?

Я кивнул.

– Да, это я. А вы, должны быть, Никколо?

– Si! Меня прислал синьор Антонио. Он велел встретить вас и доставить к нему. Позвольте ваши вещи.

Помощник доктора проворно подхватил мою сумку с вещами и небольшой туристический рюкзак, зашагав в сторону своего автомобиля.

Я уселся в новенький «фиат», пахнущий свежей кожей и заводской смазкой. Кое-где на дверях ещё виднелась несорванная защитная плёнка. Никколо включил радио, и салон наполнился лёгкой воодушевляющей итальянской мелодией. Уставший и полусонный, я стал наблюдать, как за окном мелькают автомобили, многоэтажные дома, раскидистые деревья, улицы и пестрящие рекламные щиты.

Вскоре машина замерла у подножия музея, чей вход стерегли две застывшие каменные караульные – богини Сехмет. Они по-прежнему хранили сакральные тайны и незыблемый покой, но уже совсем в другом мире и месте.

Никколо повернулся и с довольной улыбкой проговорил:

– Мы приехали, Томми. Хорошего тебе дня и удачи!

Я вышел из машины и тут же ощутил, как липкая жара обволакивает меня. Закинув сумку и рюкзак на плечо, я поглядел на большие старинные дубовые двери.

– Значит, здесь папаша вкалывал, – присвистнул я, поднимаясь по лестнице.

* * *

Туринский музей египтологии – один из старейших и значительных в Европе. Его коллекция насчитывает более тридцати тысяч артефактов и уступает лишь сокровищницам Каирского национального музея. Здесь перед посетителями возвышаются статуи фараонов, саркофаги, покрытые росписью иероглифов, сияющие древние ювелирные изделия и хрупкие, ветхие папирусы. Сам музей своим архитектурным великолепием повторяет грандиозность древней цивилизации, напоминая о важности истории.

Ощутив величие этого места, я подошёл к информационной стойке недалеко от входа. Навстречу мне потянуло приятной прохладой из кондиционера. Я сбросил с плеча сумку и рюкзак, а затем нажал на кнопку вызова. Звонок отозвался звонкой трелью, и из подсобки появилась итальянка лет тридцати, одетая в строгий офисный костюм. Приветливая улыбка, игравшая на её лице, сменилась испугом. Зелёные глаза женщины расширились, став похожими на чайные блюдца, она замерла, не отрывая взгляд от меня.

– Роджер? – неуверенно прошептала женщина.

– Нет, Роджер – это мой отец. Я Том, его сын.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, будто пытаясь удержать вырвавшийся секрет.

– Том, простите меня. Роджер никогда не рассказывал, что у него есть сын. Вы не представляете, как вы похожи. Просто одно лицо.

– Спасибо, сочту за комплимент.

– Мне очень жаль, что ваш отец ушёл. Я хорошо знала его.

– Видимо, не очень хорошо, – едко отозвался я, стирая со лба капли пота.

– И всё же… он был светлым и добрым человеком. Наш музей будет скучать по нему. Вы сюда надолго приехали?

– Нет, я сам только узнал о его смерти. Мне сообщил… как же его…

Я нетерпеливо забарабанил пальцами по лакированной поверхности ресепшена, выбивая военный марш When Johnny Comes Marching Home.

– Ах да, доктор Росси… Так вот, этот доктор попросил меня зачем-то приехать сюда.

– Антонио? – удивилась женщина. – Директор нашего музея? Ну хорошо. Сейчас я ему сообщу о вашем приезде. – Администратор взяла телефонную трубку и нажала на клавишу быстрого набора.

– Доктор Росси, здесь к вам молодой человек, Томас. Он ожидает вас.

Она бросила на меня мимолётный взгляд, после чего уставилась на монитор и положила трубку.

– Господин Росси попросил вас подождать. Директор сейчас лично спустится за вами.

– Меня зовут Бьянка, – представилась она после секундной заминки, одаривая меня лучезарной улыбкой.

– А я всё ещё Том, – ответил я, проведя пятернёй по волосам.

– Удивительно, что Роджер не рассказывал о таком видном молодом человеке, – протянула Бьянка, кокетливо накручивая локон на палец. – А не хотел бы ты…

– Дорогая моя, не стоит строить глазки первому встречному, – властный голос директора музея раздался за моей спиной, оборвав её фразу на полуслове.

Я обернулся. За спиной стоял пожилой мужчина с учтивой улыбкой, в белой рубашке и коричневых брюках. Оглядев меня с головы до пят, он протянул руку:

– Рад наконец-то лично познакомиться, Томас. Я доктор Росси, но для тебя просто Антонио.

– Мне тоже приятно.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

– Так-с. – Директор окинул меня внимательным взглядом. – Вещи можешь оставить здесь. Бьянка присмотрит. Прошу следовать за мной. Вы не откажетесь от холодного просекко, я полагаю? – сказал Антонио и, взяв меня по-дружески под локоть, увёл с собой.

Сквозь витражное окно кабинета доктора Росси проникал жёлтый свет фонарей. В святилище учёного витал запах кофе и вековых фолиантов. Чудилось, что дверь – это настоящие врата в древний мир или даже в иное, неизведанное измерение.

Стены, выкрашенные в приглушённый песочный оттенок, служили фоном для гравюр с загадочными иероглифами, карт древнего Египта, блеклых репродукций фресок из гробниц. В самом сердце кабинета располагался лакированный дубовый стол, заваленный документами и книгами. И всё же в этом хаосе учёный видел свою собственную систему, поэтому не позволял никому к ним прикасаться.

В левом углу притаился приземистый железный стеллаж, который доверху был завален бумажными стопками. На нём громоздились комментарии к Книге Мёртвых, трактаты по расшифровке иероглифов и покрытые пылью диссертации. На противоположной стороне, за стеклом витрины, находились артефакты, пробуждавшие в Антонио воспоминания о юности. Осколок алебастровой вазы, клочок папируса с тайным заклинанием, бронзовые и золотые скарабеи.

Сам доктор Росси был невысоким жилистым стариком с уставшим взглядом и острыми чертами лица, исчерченного морщинами. Его седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, подчёркивали вид умудрённого опытом учёного, а очки в тонкой металлической оправе, восседавшие на переносице, придавали сосредоточенности и, пожалуй, даже некоторой отстранённости.

Когда мы расположились в старинных кожаных креслах и отпили глоток холодного вина, он наконец перешёл к сути дела.

– Томас, – директор начал разговор, протягивая мне большую картонную коробку. – Здесь лежат личные вещи твоего отца. Более того, если у тебя будет желание, то можешь завтра утром приехать и просмотреть его бумаги. Так сказать, погрузиться в мир, в котором жил твой отец.

– Спасибо, я так и сделаю.

– Вот и отлично, жду тебя в двенадцать. Ты, наверно, ужасно устал! Не смею тебя больше задерживать. – Антонио вдруг осёкся. – Вот я старый растяпа! Совсем вылетело из головы.

Из заднего кармана своих брюк он извлёк связку с тремя ключами.

– Это ключ от квартиры на Виа Милано, двадцать четыре. Второй – от машины твоего отца, припаркованной на нашей стоянке, а последний от его кабинета. Машину можешь забрать в любое удобное для тебя время. И постарайся ничего не терять, хорошо?

– Спасибо, док, – отозвался я, вставая. Взяв увесистую коробку, я двинулся к выходу. – Без адреса меня бы звали не Америго, а Италия Веспуччи.

Он добродушно расхохотался, провожая меня к выходу.

– Наслаждайся, Томми. Вечерний Турин – это ожившая мечта любого туриста! – посоветовал директор на прощание и, сославшись на неотложные дела, исчез, оставив меня наедине с вещами покойного отца.

Город утопал в чёрном вельвете, расшитом горящими драгоценными камнями. Дворцы и соборы, освещённые лучами холодных прожекторов, господствовали в ночном пейзаже. Их строгие силуэты чётко очерчены на фоне ночных светил. Дневная суета с её обыденным шумом уступила место хрустальному звону бокалов и лёгким мелодиям, льющимся из баров и ресторанов. Вечерние улицы превратились в кулисы для робких признаний, а парки манили прохладой и шелестом листвы. Набережные реки По, как шеи знатных дам, украшенные ожерельями из жемчуга, были окаймлены нитью фонарей. Река отражала в своих тёмных водах дрожащие отблески городской иллюминации.

Я брёл, словно измождённый верблюд по древнему Шёлковому пути, навьюченный неподъёмными тюками. Массивная коробка тянула меня вниз, как большой чёрный якорь, за спиной – увесистый рюкзак, а сумка предательски сползала с плеча, норовя подставить подножку.

Добравшись до нужной улицы (как мне показалось), я с глубоким вздохом облегчения опустил коробку на парапет и, выудив из кармана карту, купленную у выхода из музея, бросил на неё взгляд.

– Да чтоб тебя черти драли! – прошипел я, разглядывая её.

«Ан нет, вот она! Виа Милано, я на месте. Хвала Создателю!» – пронеслось у меня в голове.

Подъезд дома слабо освещался уличным светом. Взяв коробку, я нырнул в сумрачное нутро здания. Поднимаясь по полуосвещённой каменной лестнице, я бормотал под нос все проклятия, которые мог вспомнить. Подойдя к двери, я ещё две минуты шарил в поисках замочной скважины.

Наконец дверь с жалобным скрипом поддалась. Я толкнул дверь ногой и вошёл в квартиру. Щелчок щеколды отрезал меня от внешнего мира. Сбросив рюкзак и поставив коробку на пол, я снял ботинки и липнущую к телу мокрую майку, после чего, не зажигая света, как лунатик, побрёл в гостиную. Найдя в темноте очертания дивана, я рухнул на него, словно измученный путник, добредший до оазиса и мгновенно провалился в сон.

2

Солнце нагло и неумолимо вторгалось сквозь незашторенные окна, осыпая всё вокруг золотом танцующих пылинок. Один луч, назойливый, как мелкая муха, скользнул по моему лицу. Я попытался спрятаться в тень, но тщетно. Яркое итальянское солнце не знало пощады, напомнив мне о другом часовом поясе и об обжигающей жаре.

Я присел на край старого дивана, сладко зевнул и машинально потёр переносицу, прогоняя последние сонные нотки. В небольшом жилище царил холостяцкий хаос. Запах нафталина смешивался с ароматом пыли.

В углу, заваленном стопками пожелтевшей макулатуры, примостился старый чемодан, обитый потёртой кожей. Его латунные застёжки поблёскивали в ярких лучах. Рядом на полу валялась раскрытая книга с загнутыми страницами. На обложке едва различимо виднелось название: «Воспоминания о поездке в Константинополь, Каир и Иерусалим в 1887 году».

Кухонный и журнальный столы утопали в книгах по Египту вперемешку с пустыми тарелками и бутылками из-под вина. На полу небрежно валялись рубашки и носки, сброшенные, вероятно, после лишней порции алкоголя.

Откуда-то издалека донёсся приглушенный звук колоколов. Мелодичный перезвон проникал сквозь закрытые окна и толстые стены, наполняя комнату лёгким эхом.

– Да-а-а, – процедил я сквозь зубы, поднимаясь с мягких подушек дивана, стараясь ничего не уронить, – аккуратист был папаша, ничего не скажешь.

Босые ноги приятно холодила коричневая керамическая плитка. Я прошёл в крохотную кухню, едва ли не вросшую в гостевую комнату, и принялся изучать запасы холодильника, надеясь найти хоть что-то съестное.

– Надо же, ничего нет! – проворчал я с растущим раздражением, ощутив полнейшую пустоту. – Неужели ты питался одним святым духом? Да чтоб тебя черти драли!

Я со злостью захлопнул дверь холодильника. Вдруг мой взгляд заметил неприметную дверь, ведущую, по всей видимости, на балкон. Шагнув к ней, я распахнул её, выпуская наружу накопившуюся пыль.

Балкон выходил на узкую улочку, вымощенную древним булыжником, где жизнь била ключом. Яростный звон клаксонов автомобилей, стоящих в пробке, благоухание свежеиспечённого хлеба и крепкого кофе перемешивались с запахом цветков чубушника, шедшим из горшка на соседней веранде. Солнце стояло высоко, щедро заливая маленькую улочку теплом и обжигающим светом.

Подняв руку, я взглянул на ручные часы: половина двенадцатого.

– Чёрт, мне пора, – пробормотал я, – иначе не успею. Надеюсь, что-нибудь перехвачу по дороге.

Порывшись в сумке, я извлёк оттуда слегка мятую белую рубашку.

Я не слишком привередливый. Сойдёт. Все равно искать утюг в этом беспорядке будет нелегко.

Облачившись в рубашку, каштанового цвета брюки и начищенные до блеска ботинки в тон, я вышел из квартиры и тщательно запер дверь.

Спускаясь по хорошо освещённой солнечным светом лестнице, я увидел зеленеющее патио. Среди сочной зелени прятался скромный фонтан, что-то ласково нашёптывающий. Его мелодия заглушала городскую суету. Рядом стояла деревянная скамья, спинка которой была обвита изумрудными нитями дикого винограда, а в самом центре этого миниатюрного мира драгоценными самоцветами пылала яркая клумба. Пьянящий аромат цветов смешивался с тихим дыханием ветра, наполняя лёгкие дурманящим ароматом.

Миновав фонтан, а затем и витрину книжного магазина, где на стекле были наклеены изображения Марио и Луиджи – итальянских героев-сантехников, на углу я заметил вывеску кофейни.

– Надо же: The Coffee, – присвистнул я, – как будто название придумал пятилетний ребёнок.

Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Посетителей почти не было, но сейчас это казалось неважным. В воздухе разливался дурманящий, терпкий аромат свежемолотого кофе. Закрыв глаза, я жадно вдыхал этот божественный нектар: насыщенный, глубокий, обволакивающий.

Взяв лишь американо, маффинов, к моему сожалению, не оказалось, я сокрушённо пробормотал:

– Ну как можно пить кофе без маффина? Это же совсем не кофе!

Молодой парнишка лет двадцати с фиолетовыми волосами, эмоционально жестикулируя, проговорил по-итальянски:

– Знаете, у нас тут и так хватает проблем с конкуренцией. Если мы начнём продавать маффины, нас просто засудят за попытку отравить население.

Выйдя из кофе-шопа, я отпил из стакана, но, поморщившись, с презрительным фырканьем отправил его в мусорное ведро. Кофе был настолько ужасен, что заставил меня задуматься о налогах. И это не комплимент ни кофе, ни налоговой системе!

Переступив порог музея, я услышал звуки приятной музыки и женское сопрано. Посередине зала располагалась небольшая сцена, на которой стояла девушка в невесомом платье, оголявшем линию плеч, на которые ниспадали волнистые пряди чёрных волос. Рядом с ней сидел пожилой гитарист. Голос певицы, бархатистый и нежный, с лёгкой хрипотцой, заполнял всё пространство. Лёгкие аккорды гитары рождались под пальцами музыканта, и мелодия проникала в душу, завораживая и лаская слух. Околдованный, точно ночная бабочка светом фонаря, я приблизился, заворожённый её обликом. Заметив это, певица одарила меня загадочной улыбкой, и в тот же миг её тело задвигалось в волнующем танце. Я мог бы вечно слушать это ангельское пение, но, словно гром среди ясного неба, в павильоне раздался голос доктора Росси, грубо разрушив чары:

– Томми, я уже думал, ты не почтишь нас своим присутствием!

Я обернулся. Директор музея, одетый в клетчатый пиджак, улыбаясь, спускался по лестнице. Поприветствовав друг друга, мы продолжили разговор.

– Вижу, что ты тоже попал под чары Софи, – усмехнулся Антонио.

– Ну что вы! Я наслаждался вашей плиткой, она такая гладкая, – съехидничал я в ответ.

– Ну что же. Полагаю, что мы достаточно насладились пением этой юной особы. А теперь приступим к делам, – буркнул доктор Росси, бросив сердитый взгляд на девушку.

Распахнув дверь в кабинет отца, я попал в иной мир, где время тянулось медленно, как смола, сползающая по сосновой коре.

Комната на первый взгляд показалась мне исполинских размеров из-за обилия вещей и книг, заполнявших её до отказа. От самого пола и до потолка тянулись книжные полки с пожелтевшими рукописями и потрёпанными научными журналами.

У окна располагался письменный стол, а на нём, словно на страже знаний, возвышалась метровая керамическая статуэтка древнеегипетского бога Сета.

– Как по мне, слишком чистая комната, – усмехнулся я, оглядываясь по сторонам.

– Да, твой отец всегда был аккуратистом, всё всегда на своих местах, не то что я. А ты разве не знал об этом?

– Грязь, как известно, – это та же чистота, только поинтереснее и с приключениями.

– Да уж… – озадачился Антонио, недоуменно уставившись на меня сквозь очки. – У него, кстати, неплохо получалось работать с глиной. Можешь забрать эту скульптуру, если хочешь. Думаю, что за неё можно получить немного монет.

– Да, спасибо за любезность. С глиной – да. Неплохо. Доводить до ума детей… у него получалось хуже. Это идеальный подарок для того, кого вы не очень любите. Как белый слон. Вроде бы и голодом не уморишь, даритель обидится, но такой подарок и даром не нужен.

– Молодой человек, я попросил бы! – в голосе Антонио прорезались стальные нотки.

– Прошу прощения за резкость. Мы с отцом редко говорили по душам. Каждый жил в своём мире.

– В любом случае, прощаюсь с тобой, Том. Дела, дела… Ах, чуть не забыл… Проклятая забывчивость! – Он извлёк из внутреннего кармана пиджака белый конверт. – Это предсмертное письмо твоего отца. Я нашёл его на рабочем столе, рядом с телом… Возможно, ты захочешь навестить его могилу на Старом кладбище, оно тут одно. Смотритель подскажет, где её найти.

– Спасибо, доктор Росси, за информацию.

Взяв письмо и убрав его в карман, я подошёл к статуэтке и приподнял её.

– Jesus Christ! Holy Shit![19] – выругался я. – Теперь можно спать спокойно, не опасаясь воров. Даже если захотят, то не унесут.

Солнце било в глаза и нагревало голову. Я шёл, покачиваясь под непосильной ношей, подобно атланту, взвалившему на плечи мир. Руки горели огнём, плечи ныли от тяжести, а солёный пот застилал глаза. Наконец, достигнув спасительной тени под раскидистой кроной дерева, я опустил глиняную громадину на гранитную плитку.

– Да в пекло это всё! – Вцепившись мёртвой хваткой в ноги статуи, я напряг мышцы, готовясь поднять её, как вдруг за спиной послышался женский голос.

– Ciao, ragazzo![20] Может, тебе помочь? – слова прозвучали с лёгким акцентом.

– Спасибо, но я предпочитаю путь самурая: у меня нет цели, только просветление через осознанное разрушение…

– Хм, путь самурая идеально подходит тому, кто любит бесцельно блуждать по миру и чувствовать себя при этом потерянным.

Я не выдержал, резко обернувшись, готовый обрушить на дерзкую незнакомку весь свой гнев. Но увидев Софи, чьё ангельское сопрано ещё час назад наполняло залы музея, осёкся. Её насмешливый взгляд, холодный и пронзительный, словно кинжал, вонзался прямо в меня.

– Ты так внимательно рассматривал меня… в музее, – начала она, подмигнув мне, – что я подумала, а не угостишь ли ты меня чашечкой кофе или, может быть, ещё и чем-нибудь?

От подобной наглости я потерял дар речи.

– Послушай, дорогая, – начал было я, но её тонкий пальчик коснулся моих губ, заставив замолчать.

– Тише, Томми. Раз ты так горишь желанием, то можешь пригласить вечером на ужин. – Софи кокетливо захлопала ресницами. – А где ты живёшь?

– Милано, двадцать четыре, – машинально произнёс я.

– Какое совпадение! Я живу напротив, на другой стороне улицы! – Софи рассмеялась. – Тогда жду тебя в половине седьмого. И не опаздывай, терпеть этого не могу.

Её рука коснулась моей щеки, а в уголках губ появилась лукавая улыбка.

– До вечера, Томми! – проговорила она и пошла вдоль улицы, унося за собой аромат пьянящих духов.

Я провожал её взглядом, пытаясь понять, what the hell is going on?[21]

После лёгкого ступора я всё же сумел дотащить статую до отцовской квартиры и, кое-как поместив её в прихожей, упал на диван.

«Дежавю какое-то», – промелькнуло в голове, прежде чем я вновь оказался в плену Морфея.

Проснувшись спустя пару часов, я встал с сильной головной болью. Виски сдавила пульсирующая боль. Доковыляв до рюкзака, я нащупал в нем таблетки от головы. Проглотив их и вернувшись на диван, я стал терпеливо ожидать, когда боль немного утихнет. Но тут я заметил краешек конверта, выглядывающий из кармана брюк. Вынув его из кармана, я нехотя открыл его. Внутри лежали два больших сложенных листа. Взяв один из них, я развернул бумагу и пробежался по ней глазами.

> «Дорогой сын.

> Пишу тебе это письмо с твёрдой уверенностью, что могу довериться тебе. Собственно, ты единственный, кому я могу доверять в этом мире.

> Я чувствую, что моё время подходит к концу и, если ты читаешь это письмо, значит, они добрались до меня. Я был глупцом, когда поверил им и достал то, о чём они меня просили. От всего сердца прошу, береги себя, сын мой, и никому не верь. Особенно ЕМУ!

> Следующее письмо даст тебе ключ, который подскажет, что делать дальше. Путь, который тебе предстоит преодолеть, будет опасным. Тебе придётся быть сильным и мудрым.

> Я следил за тобой и за твоими успехами. Теперь ты знаешь Египет так же хорошо, как я в твоём возрасте, а может, и лучше. Знай, сын мой, от твоего успеха зависят судьбы людей и их будущее.

> Я всегда буду рядом с тобой. Прости, что так и не стал для тебя опорой.

> C любовью,

> твой отец».

– Судя по всему, папаша просто любил нюхать свежескошенную траву. Слишком много свежескошенной травы, – хихикнул я, сворачивая письмо и открывая следующее. Но таинственные слова в нём окончательно поставили меня в тупик.

> «Солнце захлёбывалось чёрной кровью, когда я впервые вдохнул обжигающий воздух. День умирал, уступая место приходящей ночи, и в этом предвестии перемен заключилась вся моя судьба.

> Брат… нет, он скорее препятствие, кость в горле судьбы. Другом его назвать – ложь. Враг? Возможно. Трон, украшенный лживыми обещаниями и вымощенный предательством, был моей целью. Я достиг её, оставив за собой лишь пепел обмана.

> Мой зверь – не порождение знакомых земель. Его облик – собранные осколки ночного страха и сотканные обрывки темноты. Хвост раздвоен, как змеиный язык, шепчущий зло, а уши улавливают голоса, недоступные смертным. Я – дитя пустыни, где песчаные вихри кружат в безумном танце, а солнце выжигает любую жизнь. Во мне живут два начала – свет и тьма, созидание и разрушение. Они сплетены в тугой узел, который невозможно развязать.

> Тело брата… Хотя не тело, а дерево, где тело лежит, покоится под водами Нила. Торжество было мимолётным, как мираж в пустыне. Бессилие сковало меня.

> Я – шёпот ветра, разносящий по миру историю падения и возвышения. Я – отражение в мутной воде. Я – то, в кого вы страшитесь превратиться. Я есть имя, внушающее ужас.

> Кто я?»

– И что мне теперь со всем этим делать? – пробормотал я, бросив взгляд на часы. – Пора собираться на свидание… Зачем я вообще согласился? Чем вообще думал? Хотя и так понятно чем.

Почувствовав тяжёлый аромат немытого тела, исходящий от моих кожи и волос, я брезгливо поморщился. Заскочив в душевую кабинку и ополоснувшись, я принялся искать в рюкзаке тёмно-синие брюки и сорочку сероватого цвета. Время неумолимо уходило, и до встречи оставались считаные минуты. В спешке натягивая одежду, я метнулся к входной двери. Забыв о внушительной статуе в прихожей, я случайно задел её ногой. Потеряв равновесие, она рухнула на пол, разлетевшись на десятки осколков.

– Плакали мои денежки, – раздосадованно вздохнул я.

А это что такое?

Из живота Сета показался краешек какого-то листа. Взяв его в руки, я торопливо разорвал желтоватую оболочку конверта. Внутри оказались две сложенные карты, начерченные от руки. Одна из них гладкая, белая и новая. Другая – потемневшая и потрёпанная, с частично выцветшими чернилами.

Кто бы мог подумать! Кажется, это карты сокровищ. А дело-то принимает интересный оборот.

– Так… – протянул я, разглядывая карты. – Куда мне нужно? Куда? Да нет! В Пентедаттило и Гелиополь? Вы, должно быть, издеваетесь! Мать вашу!

3

Солнце, похожее на зрелый персик, склонялось к горизонту, касаясь острых альпийских вершин розовато-рыжим поцелуем заката. Архаичный и спесивый Турин, уставший от дневного зноя, провожал ускользающий день сонными очами окон. В одном из таких проёмов лениво наблюдал и потягивался домашний кот. Толстый и пушистый, он давно позабыл о мышиной охоте и с мудрым видом наблюдал за людьми, спешившими домой. Над Пьяцца Кастелло нависло душное серое марево.

Проворные тени крались по широким проспектам, улицам и улочкам. Они превращали их в причудливую шахматную доску из света и темноты. Трамваи и автобусы, скрипя железными суставами, утомлённо шли в депо, наслаждаясь заслуженным отдыхом после долгого дня.

Город готовился к вечернему променаду. Из распахнутых окон доносились обрывки бесед, звонкий смех детей, а порой и переливы музыкальных инструментов. На Виа Рома, близ бутиков и модных галерей, собиралась искушённая публика. Она неспешно прогуливалась, обменивалась мыслями, смакуя последние сплетни и новости уходящего дня.

Официанты из кафетериев и ресторанов распахивали окна на веранду, где уже стояли аккуратные столики и стулья, ожидая гостей.

Вдалеке, за спокойной рекой По, зажигались первые огни Гран Мадре ди Дио. А с холма Суперга, где возвышалась величественная базилика, доносился благостный колокольный перезвон, эхом отзывающийся в городе.

Туринский этюд в миноре завершался, доигрывая последние аккорды, предвещая ночную серенаду любовников и влюблённых. Всё дышало и открывало глаза навстречу темноте, но башня Моле-Антонеллиана, одна из немногих, смиренно ожидала рассвета.

Я вышел из подъезда и сразу заметил Софи с маленьким клатчем в руке, прислонившуюся спиной к шершавой стене дома. Её платье из чёрного шёлка элегантно струилось, подобно спускающейся ночи, повторяя изгибы фигуры. Высокий разрез обнажал точёную ногу, а глубокое декольте открывало взору безупречную линию плеч.

Озорная улыбка расцвела на лице девушки, когда она увидела меня.

– Ciao, Томми! Ты почти не опоздал, – поприветствовала меня Софи, грациозно приближаясь ко мне.

– Прости, Софи. У меня случилась небольшая заминка, но сейчас все в порядке.

Девушка взяла меня под руку, прижавшись так близко, что можно было ощутить тепло её тела.

– Можем присесть где-нибудь. Не люблю шумные клубы и их суету. Я знаю один тихий ресторанчик.

– Буду только рад! Я же тут гость, – немного виновато произнёс я. – Так что буду признателен.

Город погружался в объятия ночи. Тонкий лунный свет, сотканный из ледяного шелка, пробивался через рваные края туч и окутывал вуалью город. Скромные мощёные улочки, черепичные крыши домов, сочная листва деревьев, мощные рукава реки – ничто не ускользало от внимательного взгляда одинокой сестры Земли.

Я шёл рядом с Софи, очарованный её природной красотой. В ней ощущались изящество и пластика. Казалось, она создана из солнечного света, дыхания ветра и прочной итальянской истории. Её лицо было шедевром самой природы. Овал, мягкий и плавный, вторил очертаниям тосканских холмов, а римский нос придавал облику аристократичность. Кожа цвета старой меди будто светилась изнутри тёплым, приглушенным светом. Тёмные аккуратные брови удачно оттеняли глаза цвета Тихого океана – глубокого и величественного. В их глубине таилась страсть, нежность и лёгкая меланхолия. А волосы спадали на плечи крутыми волнами, развеваясь под слабым дуновением ветра.

Каждый раз, когда платье Софи попадало в свет фонаря или озарялось фарами проезжающих машин, ткань вспыхивала, переливаясь в ночи миллионами искр. Она чувствовала мой взгляд, и её улыбка, без того яркая, от этого становилась ещё ослепительнее.

Я вдыхал цветочный аромат её духов, чувствуя, как тонкие пальчики обвиваются вокруг моей руки, подобно виноградной лозе.

– Тебе нравится ночной Турин? – спросила она, слегка наклонив голову. Её глаза в свете фонарей казались ещё больше.

– Пока не успел понять, но с тобой мир вокруг становится ярче.

Она рассмеялась, легонько толкнув меня плечом. Её смех утопал в вечернем гуле. Мы шли не спеша, наслаждаясь этим моментом, будто смакуя дорогое вино.

Наконец мы вышли на набережную реки По. Вдали виднелись мерцающие огни ресторана, танцующие в тёмной глади водного зеркала. Лёгкий бриз доносил обрывки живой музыки и людских голосов.

– Том, давай живее! Не ползи как улитка! – внезапно проговорила она, ускоряя шаг.

Администратор, одетый в строгий костюм с иголочки, встретил нас с учтивой улыбкой и жестом пригласил следовать за ним. Я бережно отодвинул стул, помогая девушке сесть.

– Спасибо, Томми. Ты настоящий джентльмен, – улыбнулась Софи, грациозно усаживаясь на стул.

Столик был укрыт белой хлопчатобумажной скатертью, чей цвет подчёркивал благородную текстуру тёмного дерева. В хрустальных бокалах искрилось и танцевало отражение свечей, а начищенные приборы аккуратно лежали на тканевой салфетке. Завершала эту композицию лазурная вазочка с белоснежными орхидеями.

Ресторан La Tavola d`Oro, застывший на берегу реки По, купался в мягком янтарном свете. Сквозь распахнутые панорамные окна открывался чарующий вид на утопающий в огнях город. Внутри царили уют и изысканная утончённость.

Стены, облицованные светлым мрамором, украшали полотна с видами старого Пьемонта, запечатлевшие ускользнувшую красоту минувших лет. Горящие свечи в кованых подсвечниках рассеивали тёплый играющий свет, добавляя романтики атмосфере. Вечерний воздух был пропитан тонкими ароматами вин, пряного томатного соуса и разогретого натурального воска.

Сердцем ресторана была скромная сцена, на которой расположился музыкальный ансамбль. Саксофон, контрабас и гитара сплетали свои голоса в классические итальянские мелодии, создавая непередаваемую атмосферу заведения.

Молодой официант протянул нам меню. С удивлением отметив для себя, что обложка была выполнена из мягкой, безупречно выделанной кожи, я открыл его.

Шеф-повар предлагал богатый выбор пьемонтской кухни, где каждый ингредиент был родом из местных садов и полей. Ароматная паста с вонголе, приготовленная с пикантным чесночным соусом, соседствовала с сочными запечёнными куриными окорочками, которые томились на вулканических каменных плитах из самого Везувия, даря блюду неповторимый вкус. Это была не просто еда, но само искусство, достойное резца Микеланджело и кисти Леонардо да Винчи. Тщательно подобранная винная карта открывала двери в мир лучших итальянских вин, щедро представляя творения местных виноделов. Завершающим аккордом этой кулинарной симфонии стали десерты: в них сладость мёда переплеталась с кисло-сладкими нотками лесных ягод, а воздушный крем маскарпоне таял на языке, подобно тонким снежинкам.

– Я наивно ожидал, как буду хрустеть картошкой фри. Но, видимо, сегодня день здорового питания и грустных мыслей, – язвительно заметил я.

– Томми, не будь таким саркастичным. Тебе не идёт этот образ.

Официант принял заказ и растворился в наполненном зале. Вскоре перед нами искрилось вино, а Софи, дирижируя бокалом, рассказывала об Италии – об её истории, о сокровенных уголках, хранящих тайны, и о людях, чьи сердца всегда открыты для добра.

После чего она в красках описала свой родной город Рим. Как он неторопливо встречает первые лучи солнца, ласкающие фасады зданий, превращая их в полотна, залитые мягкими золотыми цветами. И где воздух густеет от пьянящего шума жизни, а весной узкие улочки утопают в ароматах цветущих апельсиновых деревьев.

Окончив повествование, девушка поднесла бокал ко рту, и я, заворожённый, не мог оторвать взгляд от её губ, накрашенных алой помадой.

– Ну а ты? Как и где ты живёшь? – немного помолчав, поинтересовалась она.

– А у меня всё стандартно. Никакой романтики, – отмахнулся я от вопроса. – Учился, работаю.

– И всё же. Может, поделишься своими мыслями?

– А ты этого хочешь?

Вместо ответа спутница одарила меня кокетливой улыбкой.

Свечи плясали, отбрасывая причудливые тени, и Софи, с глазами, полными огня, медленно, но верно пленяла меня. Я ощущал незримую петлю, стягивающуюся на шее. И эта мысль выжигала меня изнутри сладостным необъяснимым страхом.

Вдруг её голос затих, и, бросив на меня загадочный взгляд, она медленно поднялась из-за стола. Сердце стало выпрыгивать из груди, а мысли путались. Я тщетно пытался разгадать её намерения.

Словно пантера, моя спутница грациозно скользнула вокруг стола, обвила мою шею своими тёплыми и нежными руками и прошептала, наклонившись вплотную:

– Эта песня для тебя, мой милый.

Софи скользнула к музыкантам, и шёпот затерялся в звуках ресторана. Они обменялись понимающими улыбками, одобрительно кивнув.

В воздухе сгустились тучи ожидания. Что же грядёт? Я замер в неведении, уставившись на сцену.

И тогда она запела… Её сладкий, медовый голос обволакивал и убаюкивал томящуюся душу.

По коже пробежала приятная дрожь.

Ах, Париж, небеса твои были так голубы,
Ах, Париж, подарил ты однажды мне встречу судьбы.
Так твой взгляд был горяч, столько страсти в глазах…
Oh, mon cher, я в твоих растворяюсь руках.

Oh, amour, mon amour, твоя песня сладка,
Без ума влюблены, наша страсть велика.
Oh, amour, mon amour, бьётся сердце моё,
Мне с тобой хорошо, безопасно вдвоём.

И слова, что ты шепчешь с утра и в ночи,
И нежны, словно шёлк, как огонь, горячи.
Я растаю от страсти, от нас не тая,
Что люблю я тебя, я навеки твоя.

Oh, amour, mon amour, твоя песня сладка,
Без ума влюблены, наша страсть велика.
Oh, amour, mon amour, бьётся сердце моё,
Мне с тобой хорошо, безопасно вдвоём.

Каждый день с тобой рядом любовью согрет,
Это счастье простое, веришь ты или нет.
От улыбки твоей – расцветает моя.
Потому что ты мой, я – навеки твоя.

Oh, amour, mon amour, твоя песня сладка,
Без ума влюблены, наша страсть велика.
Oh, amour, mon amour, бьётся сердце моё,
Мне с тобой хорошо, безопасно вдвоём.

Моп amour, mon amour.
Pour toujours.
Pour tojours[22].

Голос Софи, поющий на французском языке, мягкий и тёплый, дурманил разум. Не понимая слов, я ощущал, что она пела о чём-то светлом, чистом и непорочном. Так могут петь лишь ангелы, спустившиеся на землю.

Её взгляд, пронзительный и страстный, был прикован ко мне.

Когда последний аккорд гитары растаял в воздухе, притихший было зал разразился овациями. Но певица не отводила от меня взгляда, и мне было видно, как часто вздымается её грудь.

* * *

Река По лениво несла свои зеркальные воды сквозь ночной Турин, храня, как и прежде, тайны тех, кто жил вдоль её берегов. Уличные фонари роняли рассеянные столбы жёлтого света. Мы сидели на деревянной скамейке с коваными ножками. Прохладный бриз овевал наши тела, принося с собой едва уловимый аромат пресной воды.

Молчание между нами было странным: неловким и напряжённым, но в то же время умиротворённым и каким-то домашним. Мы словно купались в ночной тишине, нам виделись мерцающие силуэты города, расстилающиеся среди чернеющих крон деревьев.

Неожиданно руки Софи обвились вокруг моей шеи, и она прижалась ко мне робко и доверчиво. Обнимая девушку за талию, я ощущал тепло её тела и трепет дыхания. Наши сердца отбивали единый ритм страсти.

Её губы легко, нерешительно коснулись моих. Я ответил на поцелуй. Мои чувства прорвались наружу клокочущим потоком, сметая всё разумное с пути. Вкус её губ пьянил сильнее вина, выпитого ранее в ресторане. Время замерло для нас двоих, оставив лишь тихую реку и бесконечный поцелуй, утонувший в лунном свете.


Когда мы оторвались друг от друга, Софи посмотрела на меня, и я заметил, что в глубине её глаз заплясали отражения звёзд. Она взяла меня за руку, прильнула головой к плечу, и мы снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим – полным смирения и тихой радости. Мы наслаждались ускользающим мгновением, запечатлевая его в памяти навсегда.

Ночь продолжала укрывать Турин своим покрывалом, а мы, подобно Робинзону и Пятнице, нашли друг друга в этом огромном мире. И я знал, что эта ночь останется в моей памяти навсегда, как символ начала чего-то прекрасного и неизведанного.

Уже близилась полночь, когда мы брели в лабиринте узких улочек. Наши шаги эхом отдавались в наступившем безмолвии. Я проводил Софи до самого порога. Перед аркой, ведущей в патио, она остановилась, повернувшись ко мне. В её глазах мерцала нежность и страсть, едва уловимая в полумраке.

Она поправила непослушную прядь, выбившуюся из причёски, и с губ сорвался почти неслышный шёпот:

– Этот вечер был волшебным. Я так рада, что мы встретились.

– Действительно волшебным, – отозвался я, улыбаясь в ответ.

Она сделала шаг вперёд, слегка прижавшись ко мне.

– Sai…[23] – начала она, собравшись с духом. – Я чувствую, что могу тебе довериться. Такое со мной впервые.

Признание застало меня врасплох, вызвав лёгкое замешательство. Софи, взяв мою руку, прижала к своей груди, а затем, потянув на себя, нежно поцеловала.

– Vuoi salire?[24] – с лёгкостью спросила она.

В этот момент меня осенило: во-первых, вопрос был риторическим – глупо было даже допускать иное, а во-вторых, откуда я знаю итальянский?

Я кивнул, принимая неожиданное предложение.

Квартира девушки оказалась настоящим музеем. Высокие потолки, огромные окна, выходившие на умиротворённый дворик. Из них дул прохладный ветерок. Старинные книги с пожелтевшими страницами, картины в тяжёлых позолоченных рамах, древние японские и китайские вазы. Всё это говорило о незримом богатстве, спрятанном в стенах этого дома.

«Странно… Откуда у неё это всё?» – подумал я, разглядывая гостиную.

– Присаживайся, – улыбнулась она, указывая на светлый диван. – Чувствуй себя как дома.

Я присел на диван, утопая в мягких подушках, пахнущих цветочными духами. Софи скользнула в соседнюю комнату, оставив меня наедине с мыслями. Мой взгляд блуждал по деталям интерьера, пытаясь понять и разгадать загадку хозяйки этой квартиры.

Девушка вернулась в лёгком шёлковом халате, на котором были изображены сакура и летящие журавли.

– Знаешь, а что, если нам вдвоём отправиться на поиски сокровищ? – предложил я, разглядывая её новый наряд.

– Сокровища? Ты сейчас серьёзно?

– Совершенно. Ты будешь моим гидом и лучшим навигатором, ведь ты здесь родилась и знаешь итальянский, как никто другой.

В её глазах вспыхнул огонь.

– Это безумие… Но я согласна!

Продолжая беседу как ни в чём не бывало, Софи увлечённо поведала мне о своих любимых художниках, о путешествиях, раскрашивая жизнь яркими красками, а я делился воспоминаниями о детстве, которое, казалось, было совсем недавно.

Постепенно наши голоса стихли, растворяясь в надвигающейся тишине. И когда над нами повисла звенящая пустота, девушка, поднявшись с дивана, скользнула к выключателю. Мгновение… и комната погрузилась в полумрак.

Лунное сияние наполнило комнату, просачиваясь серебристым ручьём сквозь неплотно сомкнутые шторы.

Я замер, затаив дыхание. Софи обернулась, после чего медленно приблизилась. Шёлк скользнул по телу, и халат, подобно водопаду, упал на пол, обнажая её тело, словно выточенное из мрамора. Оно напоминало античную статую: гладкое, хрупкое и ослепительно белое в бледном свете луны.

– Этот вечер наш, Том… И ты… только мой.

4

Софи уверенно вела зелёный «ягуар» девяносто второго года, принадлежавший моему отцу, по извилистым дорогам Италии. Я, утонув в мягком кожаном кресле, отдался во власть ускользающих пейзажей за окном. Стать владельцем такой машины было одним отдельным удовольствием. Мощная и утончённая в каждом изгибе машина. Не зря автомобиль назвали в честь прекрасного зверя.

Элегантные дома и уютные кафе Турина сменились изумрудной зеленью Пьемонта. Холмы, поросшие густыми лесами, уступали место лоскутным полям. Тракторы вспахивали землю, над которой кружили и недовольно каркали чёрные как смоль грачи, пытавшиеся поживиться червяками.

Чем дальше мы уезжали от города, тем круче становились склоны. Величественные итальянские Альпы, увенчанные вечными снегами, искрились и сияли под лучами ажурного солнца. Мы скользили по мостам и виадукам, ныряли в чёрные и длинные туннели.

Вскоре дорога начала извиваться серпантином, поднимаясь всё выше и выше. «Ягуар» резво взбирался в гору, как заправский альпинист, преодолевая крутые повороты. Воздух становился всё чище и прохладнее, теперь уже не чувствовалась удушающая жара Турина. Здесь лёгкие наполнялись бодрящей свежестью.

Наконец дорога вывела автомобиль на смотровую площадку, даруя путникам неописуемый вид. Бескрайнее море гор простиралось до самого горизонта, а среди них и лежал заветный город Пентедаттило.

Заброшенный город застыл в ожидании жизни, которое давно уступило место медленному, неумолимому приближению смерти. Он жил надеждой и всё-таки в глубине души понимал тщетность желаний. В церкви, зияющей провалами черепичной крыши и осыпающимися стенами, едва угадывались лики святых на полуразрушенных статуях. Колокольня, изъеденная временем и погодой, лишилась верного спутника – колокола. Он, словно надгробный камень, лежал в забвении у главного входа в дом Божий, подпирая врата.

Над пустыми призрачными домами нависала гора Монте-Кальварио. Пять скалистых вершин, подобных руке дьявола со скрученными пальцами, уродливые и острые, грозили погрузить в беспросветную пучину боли и страданий. Ветер, вечный отшельник, завывал, как пёс, почуявший мертвеца. Его протяжный и утробный вой пробирал до костей. А сверху ему вторили вороны, кружившиеся над бывшим оплотом человечества.

– Красота-то какая, – восхитилась Софи. – Ну что… вперёд за приключениями?

Мы брели по крутым и извилистым улочкам, вымощенным старой кладкой. Даже с картой, которая была у меня под рукой, это был непроходимый лабиринт, тянувшийся, как мне казалось, не один километр. Дома, воздвигнутые из грубо отёсанного камня, давно потеряли свои крыши и двери. Их окна, тёмные и пустые, зияли пустотой, как глаза мертвеца, бросая тяжёлый, леденящий душу взгляд. Гнетущее предчувствие опасности сжимало сердце, усиливая и так жуткое ощущение неминуемого.

Остановившись на площади, где стояла разрушенная церковь, я растерянно крутил карту в руках, тщетно пытаясь понять, куда идти дальше.

– Нет, Том! Погоди.

Девушка выхватила её у меня из рук и, пробежавшись по ней взглядом, указала пальцем на древнюю крипту под церковью.

– Нам туда. – Софи ткнула пальцем на сияющую бездну, уходившую под здание. – Хорошо, что у твоего отца был фонарик в машине.

Она небрежно подбросила рюкзак на плече и зашагала в сторону входа.

– Это как раз то, что мне нужно, чтобы осознать всю радость жизни в светлом, безопасном месте, – с сарказмом заметил я.

– О, Мадонна! – Она закатила глаза. – Потрясающе! Ты боишься привидений.

– Я боюсь не призраков. Я боюсь, что эти катакомбы станут нашей могилой.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское! – усмехнулась девушка и юркнула в зияющую дыру.

– Ага, а потом после этих всех рисков пьёт чай с ромашкой, и то через соломинку.

Сердце бешено билось в груди. Едва слышимые шаги эхом отдавались от древних каменных плит. Мы медленно шли сквозь непроглядный мрак, пронзаемый лишь слабым лучом фонаря. В крипте стоял густой затхлый воздух, смешавшийся с пылью, деревянными гробами, некоторые из которых уже превратились в труху, и костями, что покоились рядом.

– Ты точно уверена, что это хорошая идея? – прошептал я, сжимая фонарь и карту.

– Тш-ш-ш. Удача любит храбрых и сильных людей.

Склеп был огромен. Лабиринты проходов, зияющих обвалов и пустых тупиков извивались вглубь земли, подобно корням дерева, выросшего в самом сердце мира.

Луч фонаря уткнулся в шершавую стену.

– Не может быть! – вырвалось у меня из груди. – Здесь должны быть сокровища!

– Не паникуй, дай взглянуть. – Девушка выхватила карту и фонарь из моих рук и склонилась над бумагой. – Так… если я правильно понимаю… А ну-ка, жеребец, ударь как следует в эту стену!

– Да ты спятила, Софи! – воскликнул я, не веря своим ушам.

– Томми, милый, сделай это для меня, – с игривой улыбкой попросила девушка и, подойдя ко мне вплотную, с нежностью поцеловала.

Я обречённо вздохнул, помассировав переносицу, словно оттягивая неизбежное, и с разбега обрушился плечом на каменную кладку. Глухой удар сотряс воздух, стена поддалась, осыпая меня градом камней.

– Чёрт бы побрал того, кто её установил тут! – вскрикнул я, закашлявшись из-за поднявшейся пыли.

Вырвавшийся из проёма воздух обдал нас жаром. На мгновение мы замерли, не зная, что предпринять дальше. Но потом решили всё-таки обследовать таинственное пространство, раз всё равно уже взломали стену.

– Почему тут так жарко? – недоуменно спросила Софи, заходя в потайную комнату.

– Сейчас доктор наук Томми тебе всё пояснит! – недовольно фыркнул я, потирая ушибленное плечо. – У меня же учёная степень по комнатологии!

Луч фонарика медленно полз по стенам и замер на современном железном сундуке. Его металлические бока сверкнули под прямым ярким светом.

– Что это? – изумлённо спросила девушка, подбегая к нему. – Сокровища? Это именно то, что мы ищем?

Приблизившись к сундуку, я откинул крышку. На ложе из песка покоился древний жезл Уас. Мгновенно его изумрудные глаза вспыхнули ярким пульсирующим зелёным сиянием, затопившим комнату волшебным светом.

– Не может быть… Значит, это правда! Уас существует! – Софи вскрикнула, поражённая увиденным. Луч фонаря задрожал в такт бешено стучащему сердцу.

– Ты о чём? Что-то я не совсем понимаю тебя… Откуда ты о нём знаешь? – обернувшись, недоверчиво процедил я, удивлённо уставившись на спутницу.

Вместо ответа она наставила на меня пистолет, непонятно откуда появившийся. «Беретта» блеснула в скудном свете фонаря.

– А теперь, Томми, живо возьми его и принеси сюда. И давай без глупостей, – скомандовала девушка не терпящим возражений голосом.

– Ты сошла с ума? Что на тебя нашло? – вырвалось у меня, пока я растерянно стоял и хлопал глазами.

– Прости, милый, ты, конечно, прелесть, но мне пообещали целое состояние за эту вещицу, которого хватит на безбедную жизнь до конца моих дней. Знаешь, я не из тех, кто может вставать в семь утра, потом топать в душный офис и сидеть там до вечера. Нет, я люблю пляжи, рестораны, дорогие машины, шопинг, бутики. Жизнь офисного планктона не для меня.

– Это того стоит? – спросил я, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации и не получить пулю в лоб.

– Ты наивный человек, Том. Возможно, ты когда-нибудь поймёшь, что деньги управляют миром, – сухо ответила Софи. – А теперь возьми эту чёртову погремушку и неси сюда. Но только медленно. Я могу запаниковать и случайно нажать на спусковой крючок.

Я повернулся к сундуку, от которого шёл обжигающий воздух, и коснулся рукояти из слоновой кости. Изумрудно-зелёный свет, исходящий из глаз жезла, запульсировал в такт моему сердцу. И в тот же миг мир вокруг погрузился в кромешную тьму.

* * *

Ложь – тень страха и правды, любовь – двойственный свет, а деньги – это пули, которые убивают всё и всех на своём пути. Прощение – хрупкий мост, рождённый из надежды и сожаления, время – скульптор, безжалостно шлифующий души и рубцы порезов. А жизнь – танец, что приводит праведника к триумфу, а грешника – к вечному падению. Но кто есть праведник, а кто грешник? Именно в моменты наибольшей уязвимости мы сталкиваемся с испытанием своей человечности. Способны ли мы протянуть руку помощи тому, кто нас предал? Позволим ли горькой обиде и жажде мести ожесточить наше сердце? Можно ли продать душу в обмен на сытость? Никто не даст ответ. Никто не решит за тебя. Но помни, что не всегда то, что кажется белым в начале, остаётся таковым в конце.

5

Невидимые руки вытащили меня из тьмы, швырнув на каменный пол огромной комнаты. Всего секунду назад я был на мушке у человека, чьё предательство пронзило моё сердце. А сейчас лежу на ледяном полу и мечтаю лишь об одном: проснуться от ночного кошмара.

Голые стены, лишённые окон, были выкрашены в золотистый цвет. Температура создавала комфорт, но не дарила уюта. Равномерный свет струился с потолка без каких-либо ламп и люстр. Посреди комнаты на небольшом постаменте возвышались два кресла с обивкой из белой кожи.

В одном из них уже восседала фигура.

– Сет? – прозвучал мой голос, дрожащий от страха и смятения.

Я безошибочно узнал в нём древнее божество хаоса и войны. Высокий, со звериной головой, с телом, отливающим чёрным глянцем, бог разрушения и хаоса испокон веков внушал людям ужас. Они трепетали перед ним. Они и преклонялись. Однако, взглянув на него, я с удивлением обнаружил, что он вовсе не такое уж и чудовище. Его взгляд был полон не ярости, а доброты.

– Роджер! Как я рад нашей встрече! – дружелюбно воскликнул Сет, поднимаясь с кресла и протягивая руку. – Наконец-то ты вернулся, давно тебя не было видно. У меня есть новая история, которой ты просто обязан поделиться со смертными!

«Меня назвали именем отца? Безумие какое-то!» – подумалось мне.

Сет сделал несколько шагов ко мне, а я, подобно зверю, отпрянул к стене.

– Роджер, что случилось? Ты меня боишься? И… Почему ты так молод? – прозвучал его голос. – На земле изобрели эликсир молодости?

И тут… началось невероятное. Фигура бога хаоса стала уменьшаться в размерах, теряя грозную сущность. Высокий, мощный силуэт стал худощавым и стройным, а роскошные горящие одеяния, растворившись на теле, уступили место простому серому шерстяному костюму. Теперь передо мной стоял пожилой человек лет шестидесяти. Серебро волос обрамляло его лицо, а аккуратная бородка придавала облику интеллигентности. В этом строгом, хорошо сидящем костюме он напоминал аристократа, приехавшего из старой доброй чопорной Англии.

– Прости, старый друг, – пробормотал он, машинально зачёсывая волосы назад, – привычка… забыл, что вы, смертные, трепещете перед моим истинным ликом.

– Вы… ошибаетесь. Я не Роджер. Меня зовут Том. Мой отец недавно умер. – Я с трудом выдавливал из себя слова.

– Не Роджер? – Старик удивлённо окинул меня взглядом, гладя свою бородку.

Он сделал шаг ко мне, и его взгляд, пронзительный и изучающий, как у учёного, обнаружившего неизвестный вид, впился в моё лицо. В глубине глаз мелькнула тень грусти и сожаления.

– Ну что ж… – глухо промолвил Сет, отступая и тяжело опускаясь в кресло. – Да, теперь я вижу. Ты не Роджер.

– Присаживайся, смертный, – приказал египетский бог после минутного молчания, указав жестом на соседнее место.

Я приблизился к креслу и медленно опустился на мягкую подушку. В тот же миг прямо передо мной возник резной столик из светлого дерева, появившийся из ниоткуда. На нём стоял египетский сосуд из обожжённой глины, на котором были выведены загадочные иероглифы. Рядом стояли две чаши, сделанные из отполированного до сияния хесбета[25].

– Это хек[26], – объяснил Сет, указывая на сосуд. – Древний напиток, который пьют боги.

Старик бережно взял кувшин и начал разливать его содержимое по чашам. Напиток искрился золотом, будто в нем были заключены солнечные лучи, и одновременно с этим он переливался лёгким фиолетовым оттенком, отражая цвет ночного неба. От него исходил тонкий аромат трав со слабыми нотками аниса, чуть щекочущий нос.

# Сноски

1

Что же тебя настолько разрушило? (нем.).

2

Проклятье (нем.).

3

Всё хорошо (нем.).

4

Форель (нем.).

5

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

6

Рай небесный (англ.).

7

Вот чёрт! (нем.).

8

Традиционная египетская парусная лодка, которая использовалась в Египте ещё со времён фараонов.

9

Нефтида, или Небетхет, – богиня рождения и смерти в древнеегипетской мифологии.

10

Гробницы в Древнем Египте периодов Раннего и Древнего царств, имеют форму усечённой пирамиды с подземной погребальной камерой и несколькими помещениями внутри.

11

Набедренная повязка (передник) в Древнем Египте. Представляла собой неширокую полосу ткани, которую обёртывали вокруг бёдер и укрепляли на талии поясом. Средняя часть схенти имела трапециевидную, треугольную или веерообразную форму, собиралась в складки и прикладывалась к корпусу спереди.

12

Элитная военизированная полиция в Древнем Египте, служившая также разведчиками и пограничниками на южных рубежах.

13

Хопеш – разновидность холодного оружия, применявшаяся в Древнем Египте. Слово «хопеш» на древнеегипетском языке означало переднюю ногу животного.

14

Анх Ба – вечная или мудрая душа (др. – египетск.).

15

Тот – древнеегипетский бог мудрости, знаний, луны, покровитель библиотек, учёных, чиновников, государственного и мирового порядка. Один из самых ранних египетских богов. Изображался с головой ибиса.

16

Маат – древнеегипетская богиня истины, справедливости, закона и миропорядка, которая руководит звёздами, временами года, восходами и закатами солнца. Имя переводится как «правда» или «справедливость».

17

Сехмет, Сахмет, Сохмет – в египетской мифологии богиня войны, палящего солнца и яростной мести; богиня-покровительница Мемфиса, супруга Птаха. Изображалась женщиной с головой львицы.

18

Анх веджа сенеб – египетская фраза, которая часто встречается после имён фараонов, в упоминаниях об их домочадцах или в конце писем. Формула состоит из трёх египетских иероглифов без указания произношения, что затрудняет восстановление её точной грамматической формы. Это можно выразить словами «жизнь, процветание и здоровье».

19

Боже правый! Вот дерьмо! (англ.).

20

Привет, красавчик! (итал.).

21

Что, чёрт подери, происходит? (англ.).

22

Моя любовь, моя любовь. Навсегда. Навсегда (фр.).

23

Послушай (итал.).

24

Хочешь подняться? (итал.).

25

Так древние египтяне называли лазурит.

26

Пиво в Древнем Египте. Готовилось из ячменя, пшеницы или фиников.