Агата Ежова
Протокол её сердца

Глава 1

«Я не саркастичный. Просто у меня дар говорить правду в такой форме, от которой у людей сводит скулы».

– Русская зима – козёл, – говорит Бес, потирая замёрзшие руки.

До настоящей зимы ещё месяц, начало ноября, а снега уже по щиколотку. За окном минус двадцать. Врубаю печку в машине на полную мощность и сую ему в руки стаканчик горячего кофе.

– Ну что там? – скорее требую, чем спрашиваю.

– Яська – кремень. Щипцами не вытащишь.

– Так ты не щипцами, Бес. Любовью, нежностью… Другой прибор вместо щипцов используй, – фыркаю я. – Всему тебя учить надо.

Я пытаюсь хоть что-то выведать о Саше. Её подруга Есения и по совместительству новая муза Максима моё единственное связующее звено.

Бес бьёт меня кулаком в плечо, отчего кофе чуть не расплёскивается.

– Ну, а что там с твоим переводом? Как дела?

– Пока затягивается. Пока все бумажки напишут, мне уже полтос стукнет.

– Скажи спасибо, что Петрович за тебя вообще вписался.

А поводов вписаться у Ивана Петровича было до крыши.

И так, по итогу спасения моей Сашки мне в праздничной обертке с бантом больше моей башки вручили:

Нарушение кодекса оперативного работника. А именно – утрата объективности. Типа, я слишком эмоционально вовлёкся в дело. И в подозреваемую. Отрицать не буду. Вовлекся по полной.

Сокрытие информации и самоуправство. Прямое нарушение всех инструкций по задержанию вооружённого и опасного преступника. Вертеть хотел я эти инструкции.

И вишенка на торте, из-за которой и завертелся весь этот пиздец – несоблюдение процедуры допроса -эмоциональный срыв во время допроса Веклина, ну и ,естественно, Царькова. Пусть скажут спасибо, что по стенке не размазал.

Этот срыв не был спонтанным. Это был щелчок, звук снимаемой с предохранителя кнопки. А мой предохранитель сломан еще в детстве. Говорят, характер – это следствие воспитания. А что формирует человека, которого с самого начала не «воспитывали», а попросту выбросили?

Мои родители избавились от меня с легкостью, с какой выбрасывают щенка, оказавшегося не того окраса. Меня, спеленатого в чужое одеяло, подкинули на крыльцо районной больницы. Своего рода «акция дарения», только обратного возврата товар не предусматривал.

Уже в детском доме во мне проснулся некий внутренний дозиметр справедливости, который зашкаливал при виде любой несправедливости. Если у кого-то отбирали вещи или били – я был живым, не особо разборчивым инструментом возмездия. Мой метод был прост, как удар кувалдой: вписаться с размаху и лупить до достижения желаемого эффекта. Бил я с недетским упорством и жесткостью. Воспитатели, видимо, решили, что такую неуправляемую энергию лучше держать в узде, иначе из меня вырастет либо уголовник, либо моя биография закончится строчкой «погиб в уличной драке» в семнадцать лет.

Так я оказался на ковре секции самбо, где моим гуру стал бывший офицер «Вымпела» с выправкой скалы и взглядом, просверливающим тебя насквозь.

– Ну что ты, Артем, лупишь-то как из автомата на одиночном режиме? – говорил он, с невозмутимым спокойствием уворачиваясь от моих яростных атак. – Голова нужна не только для носки волос! Охлади голову. Подходи с умом: разведка, дистанция, выбор приема и только потом применение силы.

Именно Андрей Викторович подарил мне мою новую фамилию – Калашников. «Простота, надежность и высокая пробивная сила при минимальных затратах, – хмыкал он. – Прямо как ты. Только вот заклинивать не надо».

Андрей Викторович стал для меня в последующем не просто наставником в спорте, а ключевой фигурой в жизни, воплощением определенной системы и ценностей. Он научил меня не гасить агрессию, а трансформировать ее в холодную, расчетливую мощь. Он был тем самым стабилизатором, который не давал моему внутреннему реактору пойти в разнос. Благодаря ему я нашел свою профессию, где моя «импульсивность» была переквалифицирована в «высокую скорость принятия решений в условиях стресса». Он обрисовал мне универсальный алгоритм: «Думай. Действуй. Добивай. Всё просто, как три патрона в магазине».

А ситуация с Сашей будто сорвала все годами отточенные правила самодисциплины. В тот момент я снова стал тем самым мальчишкой из детдома, у которого отобрали единственную и дорогую игрушку. И я знал лишь один, проверенный годами, способ ее вернуть – с помощью грубой силы, порождаемой дикой, звериной яростью. Все правила были забыты. Оставался только чистый, неконтролируемый выброс адреналина.

По сути, я сейчас должен либо в кутузке сидеть, либо быть вышвырнутым с работы с волчьим билетом. Но мужики из отдела вписались за меня. И вот, благодаря моему замечательному послужному списку и личному вмешательству Петровича, меня не вышвыривают, а просто… переводят. На другое рабочее место. А конкретно – в посёлок городского типа.

В качестве ссылки я его не зря выбрал. Там, где-то сейчас живёт моя Сашка. Моя заноза под кожей, что не даёт спать и дышать. Пока не выдерну – с ума сойду.

Выяснил, что там есть свой отдел, но свободна только вакансия участкового. Ну ничего себе какой карьерный рост! С опера до участкового – не так больно падать. Особенно если в награду достанется моя Печенька. Я не против.

Вот только она сбежала от меня. Даже не попрощавшись.

Сказать, что я просто прихерел, обнаружив пустую палату и не менее пустую квартиру, – значит не сказать ничего. Это был пиздец. Полный и абсолютный.

Меня грызла не только совесть. Грызло осознание, что из-за моего косяка она оказалась в мясорубке, что эта тварь Царьков дотронулся до нее. Но если бы дело было только в чувстве вины – я бы, наверное, объелся сладкого или сломал кому-то челюсть. И успокоился.

Но нет. Мой мозг, предательская сволочь, упрямо и назойливо возвращался к тому поцелую. К её губам. К тому, как она вздрогнула от моего прикосновения, а потом ответила… так, что у меня до сих пор поджилки трясутся. Ни одна девушка, ни один поцелуй в моей жизни не вызывал такого рая внутри. Не бурю даже – торнадо, которое выносило всё дерьмо, оставляя только дикое, животное желание повторить.

И вот, гонимый этим торнадо, я жаждал её увидеть. Не для галочки, не для отчёта. Для себя. Чтобы доказать… Чёрт, даже не знаю, что. Себе? Ей? Что этот поцелуй не был случайностью.

А ещё в мозгу навеки врезалась другая картинка: тот вечер, когда я вёз её в больницу. Её поломанное тело, кровь на моих руках и на сиденье машины. Эти кадры в голове проигрывались каждую ночь, не давая покоя, как заевшая пластинка.

Из-за разборок на работе вырывался я поздно, подъезжал к больнице – а там уже «въезд воспрещён, часы приёма окончены». Хоть в окно лезь, сука.

На четвертый день я взял штурмом пост медсестёр, которые почему-то уплетали моё печенье для Саши. В палате – пусто. В урне валялось миленькое утешение от Петровича – «благодарственное письмо» за косяк нашего отдела. Ну спасибо, порадовал.

А потом завертелась бюрократическая машина, перемалывая мой «послужной список». Ну ничего. Теперь у меня времени – вагон. Я своего ещё не отпускал. Так что, Сашенька, я тебя найду. На этот раз мы поговорим по-нормальному. И не только поговорим.

Глава 2

«Всегда доверяй своему чутью. Если же оно молчит, доверься инстинкту бегства».

Солнце сегодня яркое, слепящее. Лежа на боку, я наблюдаю, как за окном плавно, словно не спеша, кружат в воздухе и опускаются на землю крупные, пушистые хлопья снега. Середина ноября в этом году решила не церемониться и сразу вступила в свои законные зимние права.

Сегодня у меня выходной, но залеживаться в постели не приходится – у меня в гостях Алиса, моя племянница. Это чудо-ребенок с румяными, пухлыми щечками и очень заразительным смехом. Поскольку у Василисы теперь по мужу фамилия Хлебникова, я с уверенностью заявляю: хлебобулочные изделия у них с Тимофеем получаются на славу. Так что почетное право называться «булочкой» от моей машины теперь официально переходит к Алисе.

Маленькая «булочка» пока сладко спит, но в доме становится по-настоящему холодно. Приходится подниматься, чтобы включить отопление на полную мощность.

Дом, однако, прогревается мучительно долго. Мама по телефону, сделав профессиональный «диагноз», сообщила, что виной всему – какие-то «тэны», которые надо срочно менять. Но я никак не решусь впустить в свое убежище незнакомого мужчину с паяльником и набором гаечных ключей. Поэтому мы с мамой заключили стратегический союз: как только Вася приедет за дочкой, я немедленно вызываю местного электрика. С моральной поддержкой зятя даже ремонт выглядит не таким пугающим.

В этот дом мама бежала с нами тремя детьми от алкоголизма и жестокости отца. Судьба, впрочем, сыграла с нами злую шутку: через месяц после нашего побега он умер в белой горячке. Известие стало для нас шоком и конечно же горем несмотря на то, что мы с сестрой еще несколько лет после его смерти вздрагивали, заслышав поворот ключа в двери. Это был необъяснимый, впитанный кожей рефлекс. Ванька же, к счастью, был в то время совсем мал и не запомнил тех ужасов, что навсегда врезались в нашу память.

Мы остались жить в нашем маленьком, уютном убежище, не решившись вернуться туда, откуда бежали. Зачем? Там не осталось ничего, кроме призраков и обрывков страшных воспоминаний.

Вскоре Васька вышла замуж, и на свет появилось наше главное сокровище – Алиса. Ванька этим летом женился на своей одногруппнице, и, кажется, я ещё не видела его таким счастливым. Но самый главный сюрприз преподнесла мама – она наконец-то встретила мужчину своей мечты.

Дмитрий Евгеньевич с первого же дня вызвал у нас стойкую симпатию. Солидный, надежный, с рукопожатием, от которого хочется проверить, на месте ли кости. Смотрит на маму так, будто она не женщина за пятьдесят, а редкий артефакт, который вот-вот упадет и разобьется. Мы с сестрой, конечно, тут же устроили ему допрос с пристрастием. Выдержал. Значит, свой. Мы были искренне счастливы видеть, как мама расцветает, наконец-то познав, что такое настоящая любовь и крепкое мужское плечо.

И вот, когда мама переехала к Дмитрию, я снова поселилась в нашем старом доме, который снова приобрел для меня роль убежища, сбежав сюда сразу после больницы.

Обычной в выходной день я иду в бассейн, чтобы разрабатывать руку. Но раз у меня в гостях Алиска, позволяю себе маленькую слабость. Рука уже почти не напоминает о себе болью, но расслабляться нельзя – нужны постоянные занятия. А с конца ноября я планирую записаться в местный спорткомплекс на курсы самообороны. Надо учиться постоять за себя, причём не только морально.

Времени у меня теперь предостаточно. Во-первых, сельская школа, куда я устроилась с сентября, находится в пешей доступности. Во- вторых, детей в классах мало и все занятия проходят в первую смену. Зарплата, конечно, не столичная, но зато и нагрузка не такая, чтобы падать с ног. Именно такая работа и стала моим спасением, тихой гаванью, где я смогла постепенно прийти в себя и восстановиться физически после всех тех ужасных событий.

В свободное время занимаюсь рассадой цветов – местные жители с удовольствием их раскупают. Летом и вовсе планирую расширить нашу теплицу и экспериментировать с хвойными растениями. Я осваиваю всё новое, что только попадается под руку, – лишь бы занять голову, перебороть старые страхи. И, конечно, чтобы больше не думать об Артёме. Наверное, у меня это получилось бы куда быстрее, если бы не Яська, которая периодически сообщает, что он снова интересовался, как я. И какой, спрашивается, во всем этом смысл?

Потягиваюсь, делаю лёгкую разминку. За окном хлопья снега разбушевались не на шутку и теперь стоят практически белой непроглядной стеной. Но сквозь эту плотную завесу я всё-таки разглядела, как к дому напротив подъехала грузовая машина, из которой выгружают что-то, похожее на мебель. Видимо, заселяются новые жильцы. Наконец-то ещё один дом на нашей улице перестанет пустовать.

Вообще, по правую сторону расположены так называемые административные дома – их предоставляют приезжим специалистам: учителям, врачам, участковым и даже тренерам для нашего нового спортивного комплекса. Поговаривают, что к нам должен прибыть новый участковый. Что ж, возможно, это как раз он.

Переделываем с Алиской невероятную кучу дел. А именно едим манную кашу и разукрашиваем раскраски. За окном очень заманчиво кружит снег, и мы бежим с Алисой на улицу. Ноябрь, конечно, мастер обмана. Снег липкий, мокрый, пахнет оттепелью – не зима, а ее черновой набросок. Но для нас с Алисой это идеальные условия. Лепим снеговика и то и дело перекидываемся снежками, из-за чего Алиса очень заразительно смеется. Падаем на сугроб делаем ангелов, махая руками и ногами, а потом просто лежим молча наблюдая, как белые хлопья танцуют в сером небе. Ловим снежинки языком и хихикаем.

Идиллию нарушает звук подъезжающей машины. – Мама! Папа! – визг, способный разбить стекло, и маленькая молния помчалась к машине. – Что так рано? – спросила я, пытаясь стряхнуть с себя ореол невинности и снег с волос. – День рождения у сестры Тимофея, – бросила Вася, уже загружая дочь в машину. – Не задерживаемся. – Ясно. Значит, мой роман с местным электриком снова откладывается, – вздохнула я.

Провожаю отъезжающую машину с глупой улыбкой, пока краем глаза не замечаю фигуру, направляющуюся в мою сторону. Новый сосед. И чем ближе он подходил, тем быстрее тает моя улыбка. Дыхание перехватывает. Пресвятые блинчики с повидлом.

Ко мне идет Артём.

Мой мозг, выдает единственную логичную команду: срываюсь с места, бегу к дому как ошпаренная, с грохотом захлопываю ворота, прислоняюсь к ним спиной, медленно сползая на землю.

Очень по-взрослому ….

Глава 3

«То ли носки скользят, то ли Вселенная сопротивляется».

Сегодня все козни Вселенной идут мимо – настроение у меня космическое, заряжен на все двести процентов. Чем ближе я к Саше, тем теплее становится на душе. А сегодня я эту дистанцию сокращу почти до нуля.

Вот уже с пятницы в моём кармане болтаются ключи от служебной квартиры в посёлке Берёзово. Название, конечно, загадочное. Ни одной берёзы в радиусе километра – сплошь сосны да ели. Видимо, основатели были большими шутниками. А вот за посёлком начинается тайга. Непроглядная, дикая и невероятно манящая. Впрочем, и сам «посёлок» – понятие условное. Это, скорее, монстр городского типа, порожденный сном лесного гиганта.

«Работы у тебя тут, Калашников, – весело предупредил меня начальник, вручая ключи, – выше крыши. Так что шапочку в охапочку и в понедельник, чтобы я тебя на посту видел, бодрого и пушистого».

Территория делится на сектора, и нас, участковых, целых четыре счастливчика. Мне в наследство досталось шесть улиц, включая школу и спортивный комплекс. Сразу же вычисляю, что Саша числиться сотрудником этой школы. Кайф. Совпадение? Не думаю. Это сама судьба подмигивает мне из-за угла школьного спортзала. От одной этой мысли начинаю мурлыкать, как сытый кот на тёплой батарее.

Разведку боем я провёл в тот же день. Проехался, посмотрел. Место, в целом, милое, если не считать парочки колдобин, способных проглотить «Ладу» целиком, и пары местных жителей, смотрящих на тебя так, будто ты инопланетянин на танке.

В субботу на подмогу прискакал Бес, прихватив газельку у какого-то своего знакомого. Завозим с ним все необходимые вещи, включая мебель. Потому что служебная квартира или так сказать дом, полностью пустая.

Но самый интересный сюрприз подкатил по дороге. Макс, огорошил меня новостью: он взял внезапный отпуск и временно сливает из города. Пытаюсь выяснить в чем же причина. Смутно догадываюсь что готовит побег от Яси. И не потому, что не любит, а как раз наоборот втрескался похоже по самые уши. И каким-то образом ее оберегает, когда спросил от чего. Сказал от себя.

У Макса за спиной – целый ворох теней из прошлого, в которые я не имел права лезть без приглашения. Поэтому я просто хлопнул его по плечу.

– Ладно. Значит, так надо. Но если что – ты знаешь, где я. В Берёзовом, в посёлке без берёз.

Вещи мы сваливаем пока в просторную главную комнату. Стучатся ящики, скрипит паркет, а в голове у меня тем временем строится операция «Саша». С холодной расчётливостью стратега, который знает, что счастье не берут в лобовой атаке, принимаю решение расставить всю мебель и вещи, обустроив жилье. А уже завтра – выйти на охоту. В смысле, на поиски её дома. Тонко, дипломатично, без маньячества. Ну почти.

Но похоже, сегодня я на особом счету у волшебника на голубом вертолёте, который на меня сбрасывает миллион эскимо. Потому что, провожая Беса, застываю как вкопанный перед прекраснейшей картиной в мире.

Моя Печенька резвится в сугробе с незнакомым ребёнком. Они смеются так заразительно, что мне, кажется, даже вьюга на секунду стихла, чтобы послушать. Ну вот и искать ее адрес не надо, сама вселенная дарит мне её. Сашин румянец и улыбка – зрелище, от которого перехватывает дыхание. Я не решаюсь пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Моих математических способностей хватает, чтобы понять, что ребёнок не может быть её. Поэтому просто стою и пью её смех ушами и глазами, как редкий, драгоценный эликсир.

Потом они падают в сугроб, лежат, ловят снежинки на язык. Хочу быть одной из них – той, что растает на её тёплом языке, на её губах. И желательно медленно.

Бес уезжает, к Саше подъезжает другая машина. За рулём – её сестра, кажется. Ребёнок с визгом, от которого закладывает уши даже у меня, бежит к ней. И как только машина скрывается за поворотом, мои ноги начинают действовать сами. Они несут меня к Саше, будто земля под ними наклонена только в её сторону.

Она замечает меня и замирает. Глаза становятся огромными, а улыбка сползает с лица. Упс, плохой знак. Очень плохой. Потом она срывается с места и бежит к своему двору, а я пускаюсь вдогонку. Да, как маньяк, спасибо, знаю. Но я хотя бы не дышал ей в ухо – уже прогресс.

Успеваю отдернуть руки в последний момент – она с такой силой захлопывает ворота, что я на секунду проверил, на месте ли мои пальцы. Слышу её частое дыхание за створками. Прислоняюсь лбом к холодному железу. Сердце колошматит как отбойный молоток.

Вижу через щель в подворотне, как она садится на землю, прижавшись спиной к воротам. Близко. Так близко, что, кажется, слышу стук её сердца в ответ. Повторяю ее движения, чтобы наши голоса были на одном уровне.

– Саша? – тихо стучу костяшками пальцев. – Саш…

– Никого нет дома, – доносится глухой, сдавленный голос.

– Я вижу твои ноги, Печенька.

– Сам ты печенька! Уходи! Видишь табличку: «Осторожно, злая собака».

– И кто у тебя в роли злой собаки?

– Я! – раздаётся яростное, почти рычание. – Я теперь и есть злая собака!

– Саша, открывай. Ну что ты как маленькая? Давай поговорим.

В ответ – тишина. А я в этот момент хочу сорвать эти ворота с петель, ворваться и прижать её к стене. Не для разговора. Чтобы врезаться в её губы, как в единственный порт после шторма. Схватить и не отпускать, пока пальцы не онемеют. Я так долго этого ждал.

– Саша, прости. Я не могу вот так. Дай объяснить.

– Ты меня преследуешь?

– Что? Нет… Я просто…

– Зачем ты сюда приехал?

– Я теперь тут живу. Работаю.

– И снова мой сосед? – в её голосе столько сарказма, что им можно резать лёд. Ай. Больно.

– Может, это судьба? – рискую предположить, а сам просовываю в щель шоколадку «Алёнка». Мирный жест. Белый флаг. – А, Печенька?

– А может, я снова подозреваемая? И ты снова бросишь меня на растерзание очередному маньяку? – в её голосе дрожь, но не от страха. От боли. Горькой.

Судя по шагам, она уходит. Её слова режут остро. Грудь сдавливает в тиски.

Я вскакиваю с колен.

– Саша, погоди! Прости! Дай всё объяснить!

Шаги замирают. Возвращается. Надежда вспыхивает во мне, как спичка. Но она подошла лишь для того, чтобы швырнуть мне ту самую «Алёнку» уже через верх ворот. Точный бросок. Попадает в грудь. Символично.

Всё понял. Принял. Косяк есть. Будем его исправлять. Уничтожать. До последней крошки.

И поворачиваюсь, чтобы уйти. Не потому, что сдаюсь. А потому что даже стены – и те нужно брать осадой. И у меня теперь есть всё воскресенье, чтобы придумать, как это сделать.